Хмелевская Иоанна

Кун Ирена Барбара

Бесконечная шайка. Стечение обстоятельств.

Иронический детектив Иоанны Хмелевской

Том 5.

Бесконечная шайка. Стечение обстоятельств.

БЕСКОНЕЧНАЯ ШАЙКА

* * *

У этой истории было как минимум три начала, если не больше. Первое — социально-политическое, можно сказать, историческое. Второе — частного порядка, складывающееся из нескольких источников. И наконец, третье — мое личное, в хронологическом плане самое позднее.

С него и начну. И тут для меня исходной точкой послужила Гатя.

На самом деле Гатю звали Агата. Уменьшительное имя она придумала себе сама в раннем детстве, когда только училась говорить. Прелестное имечко как-то сразу намертво приклеилось к ней, и все последующие попытки уже в сознательном возрасте избавиться от него ни к чему не привели. Как ни старалась Агата, ничего не получалось. Среди ее знакомых обязательно находился кто-нибудь, кто знал ее в детстве, и стоило ему лишь раз произнести пресловутое gacie[1], как словечком тут же с поразительной легкостью заражались сразу все окружающие.

Известие о том, что Гатя уезжает в загранкомандировку в Касабланку, пало на меня как гром среди ясного неба.

— Повторите, пожалуйста, пан Казимеж, — слабым голосом попросила я кипящего от гнева Казика. — Повторите, я не поняла, что вы сказали.

— Чего тут не понять, и ежу ясно, что я должен не понимать! — бушевал Казик. — На черта сдалась мне в Касабланке эта Гатя? Что она умеет делать? Ничего не умеет! На кой черт она мне со своей узкой специализацией?

Как ни была я потрясена, чувство справедливости заставило меня возразить:

— Ну, вы несколько преувеличиваете, она не так уж мало чего умеет. Вам не надо будет с ней ничего делать, сама перестроится. Но ведь не в этом дело...

— Для меня именно в этом! — выходил из себя Казик.

— А для меня — нет! Для меня главное — знать, в самом ли деле она уезжает с вами, а уж что там будет делать — неважно, пусть хоть в носу ковыряет, хоть танец живота отплясывает...

— Может, на пару со мной? — совсем озверел Казик.

С интересом слушавшая наш разговор Алиция весело рассмеялась. Кто-то из сотрудников заметил — танец живота исполняют соло. Другой сотрудник принялся размышлять вслух, будет ли от Казика какая польза в гареме. Мне же было не до шуточек.

— И когда вы отправляетесь? — перекрикивая веселый шум, поинтересовалась я у Казика.

— В субботу, — был ответ. — Улетаем в шесть утра.

— И Гатя тоже?

— Разумеется. Вся наша группа по контракту.

— Какой кошмар! И только сейчас говорите об этом?!

— Откуда мне знать, что это вас так близко касается? О выезде нашей группы на работу по контракту в Марокко уже полгода на всех улицах трубят, странно, что вы не слышали.

— Слышала, но не знала, что Гатя тоже едет. Езус-Мария, меня кондрашка хватит, зараза проклятая, такую свинью мне подложить, чтоб ей ни дна ни покрышки...

Конечно же, я знала, что Казик во главе нашей группы архитекторов-проектировщиков отправляется по контракту в служебную командировку на несколько лет в Марокко строить там гигантский жилищно-туристический комплекс, но мне и в голову не пришло, что вместе с ними может уехать и Гатя. И не только в Касабланку, Гатя не имела никакого права вообще никуда уезжать, она обязана была сиднем сидеть за своей чертежной доской и делать то, что уже давно должна была для меня сделать — всю технологию больницы! Договорились, что работа будет готова к сроку, срок истекал через две недели, Гатя же еще и половины не сделала, А без ее технологии у меня все рухнет, инвестор не мог ждать. Подлая гангрена, ведь ни словечка мне не пискнула о своем выезде!

Я бросилась к телефону. Гати, разумеется, не было ни на работе, ни дома. Ее мамуля радостно подтвердила информацию о Касабланке, а коллеги по работе — мои наихудшие опасения о том, что технологией больницы занималась только Гатя. Одна из наших общих подруг сообщила, что Гатю сейчас нигде не поймать, в дикой спешке мотается она по магазинам и учреждениям, оформляя недостающие документы. Последними словами кляла я эту Гатю.

Поймать ее удалось поздним вечером, когда эта зараза приползла наконец домой. Я ждала в ее комнате у чертежной доски, на которой был приколот второй этаж моей больницы.

— Какого черта ты мне не сказала о своем отъезде? — набросилась я на Гатю, не дав ей раздеться.

— Дура я, что ли? — воинственно отозвалась Гатя. — И без того света белого из-за тебя не вижу, а тогда ты бы и вовсе не дала мне передохнуть. А кроме того, боялась сглазить, знаешь ведь, какая я невезучая.

— Так вот, слушай, дорогая, — произнесла я. — Христом-Богом клянусь, если не кончишь для меня технологию к пятнице, никуда не уедешь! Из самолета выволоку за задние ноги!

— Да ты никак спятила! К пятнице! Знаешь, сколько там еще работы! А мне ведь столько надо сделать перед отъездом...

— Больницу тебе надо сделать, кретинка! Ты что, не понимаешь? У меня срок истекает через две недели, такой заказ летит к чертовой матери! Вся группа вкалывает, из-за тебя пропадать? Хочешь, плати неустойку...

— Сразу и неустойку! Обойдетесь как-нибудь. От ярости у меня потемнело в глазах.

— Ну так вот, дорогуша, — уже прохрипела я, — повторяю: только через мой труп! Клянусь всем святым, не сойти мне с этого места, если ты уедешь за границу! Ведь ты меня знаешь.

Гатя решила пойти на уступки:

— Да ладно тебе, на заводись, Анджей закончит...

— Анджей не имеет представления об этой работе!

— Ничего, втянется, Да успокойся, говорят тебе, сделаю что успею. Ты думаешь, мне эта Ка-сабланка с неба свалилась? Уже целый год я из кожи вон лезу, чтобы организовать себе эту командировку, а ты...

— Надо было сказать, предупредить по-честному.

— Боялась сглазить. А если по-честному, так сама признай — со мной у тебя проблем не было.

С этим я должна была согласиться, Гатя работала быстро и четко, именно поэтому я и поручила ей проект технологии. Уверена, хоть она и задерживала чертежи, наверняка успела бы к сроку. Если бы вот теперь не эта проклятая загранкомандировка! Анджей тоже неплохой проектант, к тому же, в отличие от Гати, и человек симпатичный, но введение его в курс дела требовало времени, а его-то у нас как раз и не было.

Ну и в результате мне самой пришлось заканчивать технологию на пару с Гатей. Та пыталась протестовать, устраивала скандалы, всячески превозносила деловые качества Анджея — я оставалась глуха к ее уговорам. Согласилась лишь на то, чтобы Анджей составил записку к ее технологии и выступил на защите проекта, ведь к тому времени Гатя уже будет в Марокко. Но пока она здесь...

И началось! Я буквально поселилась в Гатиной квартире на оставшиеся три дня, позабыла о вежливости и правилах хорошего тона, которым меня с детства обучали в семье, задушила в сердце сострадание и милосердие, осталась глухой к протестам Гатиной мамули. Зареванная Гатя вынуждена была работать рядом со мной на своей чертежной доске, страдальческим голосом давая мне указания. Мне Гатя могла предоставить доску меньшего формата, такой же большой, как у нее, у Гати в доме не нашлось. Я договорилась у себя на работе, Гатя у себя, и дни напролет мы проводили согнувшись над проектами больницы. Гатя горячо желала мне сквозь землю провалиться или хотя бы сломать ногу, чтобы у нее осталось еще время на сборы.

— Автоклавы размести рядом с операционной, — говорила она. — В жизни тебе этого не прощу, какая же ты язва! У меня ведь еще чемоданы не уложены...

Не обращая внимания на ворчание Гати, я усиленно работала над чертежами. Дополнительные трудности доставлял уменьшенный формат чертежной доски, пришлось транспаранты разрезать на части. А тут еще жуткий Гатин почерк, я с трудом разбирала ее иероглифы на эскизах.

— Ты что, уже учишься писать по-арабски? — ворчала я в свою очередь. — Надо же, как раз на моем проекте! Скажи на милость, что тут накорябано этими арабскими червячками!

— Где? А, отстойник, ясно написано, не придирайся. Слушай, может, мне взять те красные туфли?

— Поезжай босиком, там тепло.

— Какая же ты вредина!

Пятница была на исходе, а у нас еще остались последние чертежи. Гатя категорически отказалась их делать, ее мамуля стояла надо мной с дамокловым мечом в руках. Ладно, последний чертеж, так и быть, сделаю сама, но тут возникло осложнение: чертеж был наколот на доску, под калькой с большим трудом мы уложили на нужных местах Гатины эскизы, откалывать их — невозможно. Поскольку завтра утром Гатя отправлялась в свой зарубежный вояж, надо было иметь совесть и покинуть, наконец, ее квартиру, дать ей возможность уложиться, как-никак отправлялась на три года. Пока же собранные вещи громоздились кучей на полу у стены, сама же Гатя была совершенно невменяемой.

— Одевайся, — сказала я Гате. — Наконец избавишься от меня. Я заберу последний чертеж вместе с твоей доской и сама закончу его дома.

— Там совсем не осталось работы, быстренько закончишь! — оживилась Гатя. — Поезжай, конечно. А мне зачем одеваться? Я ведь никуда не собираюсь выходить.

— Еще как собираешься! Отвезешь меня домой на своей машине. Идет дождь, намочит доску с чертежом.

— Еле-еле моросит, — попыталась увильнуть Гатя.

— Ну и что! Как я буду с этой доской тащиться через весь город? А еще торба с другими материалами!

— Такси...

— Ладно, поищу такси. Но тогда мне придется просидеть у тебя до одиннадцати.

Гатя наконец сообразила, что я и в самом деле в эту пору не поймаю такси, все попрятались, ждут одиннадцати, когда начинает действовать ночной тариф. Желание избавиться от меня и заняться своими делами придало ей новые силы. Набросив на халат пальто, из-под которого торчало с полметра цветастого атласа, она скинула с ног тапки, влезла в первые попавшиеся туфли и была готова к выходу. Я успела обернуть драгоценную доску несколькими «Трибунами Люду» и крепко сжала ее в объятиях. Остальные вещи — папку с материалами и торбу с чертежными принадлежностями — г — несла Гатя. Под мышку мне она сунула большой рулон с готовыми чертежами. Когда отпирала свою машину, руки у нее тряслись, кое-что попадало в грязь, но это уже мелочи.

До моего дома мы доехали в рекордное время. Гатя помогла мне добраться До двери квартиры, а я все-таки нашла в себе силы позабыть неприятности и пожелать ей счастливого пути.

— Кажется, мне наконец-то повезло в жизни! — в упоении произнесла Гатя.

— Впрочем, тьфу, тьфу, тьфу! Не поверю, пока не взлетит самолет.

Я понимала — ей действительно крупно повезло. У нас тогда женщин очень редко оформляли на работы за границу по контрактам, а уж особенно в арабские страны. Это все равно что слепой курице найти зерно...

* * *

Пана Северина я встретила на улице случайно, у магазина хозтоваров. Задирая голову, он заглядывал в окна жилых домов и для этого даже сошел с тротуара на мостовую, прямо под колеса моей машины. Буквально в последний момент мне удалось затормозить.

Оба мы чрезвычайно обрадовались встрече.

— Вы совсем не изменились! — радостно восклицал пан Северин. — Время над пани не властно! Все такая же молодая! Все такая же красивая!

Дело вкуса, известно ведь — не то красиво, что действительно красиво, а то, что нравится. А пан Северин всегда был со странностями.

— Зачем вы так? — ласково упрекнула я его. — Зачем под машину лезть?

— А! — грустно выдохнул пан Северин и безнадежно махнул рукой. — А! У меня такие неприятности, такие неприятности!

Очень, очень интересно! Несколько лет мне довелось проработать с паном Северином в одной комнате, и я знала, что с ним вечно происходят очень забавные вещи. Человек ангельской доброты, он с детской доверчивостью относился ко всему, что его окружало, а его главной чертой была рассеянность. Он был столь рассеян, что запросто мог забыть и свой адрес, и свое имя. Если собирался в кино или театр, никогда не мог запомнить сразу три момента: день, начало спектакля или сеанса и номер места. Если чудом и попадал в нужный театр и вовремя, оказывалось, билеты были на другой день, и наоборот. Наученная горьким опытом, жена пана Северина отнимала билеты и сама следила за всем. Впрочем, жену пан Северин обожал и во всем ей подчинялся, вот только жизнь у бедной женщины не была легкой. Ее можно понять. Вряд ли кого обрадует, если муж отдает всю получку первым встреченным на улице проходимцам, которые уверяют его, что в условленное время обязательно привезут ему уголь для отопления, только пусть он вот сейчас заплатит им авансом. Напрасно по приказу жены он искал их потом по всем забегаловкам Мокотова...

О приключениях этого большого ребенка можно было бы рассказывать бесконечно. Много денег вылетало в трубу, но пан Северин не унывал. Чтобы покрывать эти непредвиденные расходы, он нашел себе занятие, приносящее неплохой доход. Пан Северин рисовал портреты. Не с натуры, избави Бог, для этого не хватило бы способностей и таланта.

Пан Северин рисовал портреты по фотографиям для земляков, покинувших родину, отправлял их потом за границу, в основном в США, и за каждый портрет брал по двести американских долларов. Сходство, следует признать, достигалось отменное, что же касается художественного мастерства... Впрочем, клиенты были в восторге и у пана Северина никогда не было недостатка в заказах.

— Так какие же у вас неприятности? — поинтересовалась я.

— А! Глупая история. Рисовал я сразу два портрета и, кажется, перепутал фотографии...

— И что же?

— А! Сам не знаю. Ищу теперь заказчика.

— Здесь, на улице ищете?

— Должен быть где-то здесь. А может, и в другом месте...

— Расскажите, как все произошло.

Пан Северин опять безнадежно махнул рукой.

— А! Получил я заказы на портреты. Сразу два. Нарисовал я два портрета, один должны были забрать сразу же, за другим обещались приехать через несколько месяцев. Первый клиент сразу и забрал, ничего не сказал и ушел, а вот теперь приехал второй и утверждает, что это не его портрет...

— Как же так? А первый не говорил, что не его?

— Не говорил. Вообще ничего не говорил. Ох, сколько хлопот мне с клиентами, если бы вы знали! Самое же плохое то, что первого я нарисовал на доске второго...

Я ничего не поняла и попросила объяснить подробнее. Пан Северин объяснил в подробностях. Пришел, значит, к нему клиент из Америки, заказал портрет, оставил фотографию, сказал, что явится за портретом через несколько месяцев, и уехал. Потом пришел второй заказчик. Этот принес не только фотографию, но и доску. Какую? Обыкновенную доску, уже покрытую грунтовкой, на которой пожелал иметь портрет. Да, не на картоне, а на доске. Слово клиента для художника закон. На доске, говорит, крепче будет. Пан Северин не возражал, взялся за работу, и только потом до него дошло, что перепутал: портрет американского клиента нарисовал на доске здешнего заказчика, а портрет здешнего, который должен был сделать на дереве, нарисовал на обычном картоне. Тот клиент, что хотел быть увековеченным на дереве, пришел и забрал свою доску с изображением американского клиента. Ничего не сказал, взял и пошел! А вот теперь прилетел американский клиент и не хочет брать свой портрет, говорит, на нем изображен другой человек, такие претензии! Вот теперь пан Северин и ищет местного заказчика, чтобы обменять портреты. Где живет клиент, он не знает, адрес забыл. Вот и ищет.

— Раз ему хотелось иметь портрет на доске, он не захочет меняться, — предположила я.

— Так ведь это не его портрет, а того американца!

— Интересно, как же он этого не заметил?

— А! Может, просто не посмотрел. А теперь вот найди его!

— Как же вы ищете, пан Северин, если адреса не помните?

— А! Не помню, факт. Только помню — когда тот называл адрес, у меня осталось в памяти — Иерусалимские Аллеи. Вот только не помню, или возле Главного вокзала, или на пересечении с Маршалковской, или на пересечении с Новым Святом...

— ...или напротив Дворца Культуры, — в тон ему добавила я.

— Может быть, — покорно согласился пан Северин. — Вот я и ищу... Мне стало плохо.

— Как же вы думаете найти? Я видела — вы сходили с тротуара на мостовую и заглядывали в окна. Вы что, думаете, он свой портрет выставил в окне, как выставляют иконы на праздник Тела Господня? Или будет сидеть и выглядывать в окно, пока вы его не узнаете?

— Не знаю. А вдруг как раз выглядывает?

— И вы узнаете его в лицо?

— Нет, лица я не узнаю, а вот по волосам... Ах, какие чудесные волосы, белокурые, локоны до плеч, проборчик посередине, ну вылитая мадонна!

Пан Северин с таким восторгом описывал своего заказчика, что я просто остолбенела.

— Что с вами, пан Северин? Всегда были нормальным мужчиной, и вот теперь увлеклись парнем с лицом мадонны?!

— Каким парнем? — не понял пан Северин.

— Ну, тем самым, с локонами до плеч. Пан Северин попытался вежливо вывести меня из заблуждения: — А! Какой же он парень? Это женщина! Прелестная женщина!

— Господи Боже мой, вконец меня запутали. Так это женщина заявилась к вам с доской?

— А? Нет, не женщина... Хотя, кто знает... Женщина тоже была. Вместе они были у меня. Портреты заказывали вроде бы мужчины, но я запомнил женщину.

— Она как-то связана с этими портретами?

— Не знаю. Но была при этом...

— Тогда где же логика? Ищете мужчину, лица которого не помните, а надеетесь увидеть женщину, которая с мужчиной может быть никак и не связана?

— А может, связана! — с такой отчаянной надеждой выкрикнул пан Северин, что я растерялась, но все-таки дала совет — вместо безнадежных поисков просто-напросто еще раз нарисовать портрет. Насколько я помнила, времени для этого требовалось немного, если, конечно, сохранилась фотография заказчика!

— Подумать только! — обрадовался пан Северин. — Прекрасная идея. Нарисую его еще раз, а сам скажу — нашелся портрет! Прекрасная идея!

Мы распрощались, и я уехала с приятным сознанием того, что мне удалось спасти человеку жизнь. Перестанет искать заказчика — перестанет топтаться на мостовой и не попадет под машину...

* * *

Однажды вечером, когда я только что вернулась домой, старший сын сказал мне:

— Послушай, мать, я, конечно, молчу, но этот балбес потерял ключи.

Я сразу поняла, что он говорит о брате, моем младшем сыне. Сообщение встревожило меня, и я сразу же поспешила в комнату сыновей.

Младший так прилежно занимался математичкой, что это уже само по себе казалось весьма подозрительным.

— Так что там с ключами? — накинулась я на него.

— А ничего, — ответил младший.

— Как ничего? Ты их не терял?

— Что я не терял?

— Да ключи же!

— Какие ключи?

— Не строй из себя идиота. Потерял так потерял, дело житейское, но я должна знать, где и как это произошло. Ведь не исключено, что придется менять замки.

— Их у него украли, — отозвался у меня за спиной старший.

— Дурак! — огрызнулся младший. — Никто их у меня не крал.

— Так где же они?

— Пропали.

— Где пропали?

Младший не сразу ответил, преодолевая внутреннее сопротивление. Наконец сказал:

— В дискотеке.

— Или ты немедленно толком расскажешь, как все произошло, или завтра утром отправишься покупать новые замки. За собственные деньги, — пригрозила я. — Решайся.

Младший раздумывать не стал.

— Они были в кармане куртки, куртку я сдал на вешалку, а когда пришел домой и стал шарить в карманах, их не оказалось. Выходит, ключи я потерял в дискотеке или по дороге.

— Или их кто-то у тебя вытащил, — сказал старший.

— Зачем их кому-то вытаскивать?

— Чтобы нас обокрасть.

— Ты спятил? Обокрасть сейчас, зимой?! Самыми ценными вещами в нашем доме была дубленка старшего сына и моя шуба. Уходя из дому зимой, мы, как правило, эти драгоценности надевали на себя. Еще имело какой-то смысл обокрасть нашу квартиру летом, зимой же — ни малейшего. Старший подумал и согласился со мной.

Младший упорно занимался математикой. Решать проблему приходилось, конечно, мне.

— Что это были за ключи? — отвлекла я младшего от математики.

Тот дал исчерпывающий ответ:

— От замка в дверях. От погреба. От калитки на участке. От лифта. И еще ключик от почтового ящика, только не нашего, а моего приятеля.

— С приятелем разберешься сам. Что же касается остального...

Я колебалась, не зная, на что решиться. Старший сын проявил больше благоразумия.

— Мать, этим не шутят. Ключи мог вытянуть из куртки человек, который знает наш адрес. Заявится в квартиру, чтобы обокрасть, увидит, что красть нечего, и в сердцах все здесь порушит. Нужно принять меры.

Я неохотно согласилась с сыном. Менять все замки очень не хотелось, но тут я сообразила, что ведь, в сущности, речь идет лишь об одном, во входной двери, на который и запиралась квартира. Подумав, пошли на компромисс. Во входной двери, было два замка, но мы уже давно пользовались лишь одним верхним. Теперь решили перестать пользоваться им, а запирать дверь на нижний, переставив их местами. Нижний был переставлен на место верхнего, а верхний пошел вниз. Правда, теперь от действующего замка у нас оказалось только два ключа, куда подевался третий — никто не помнил, уже давно потерялся. Нам же все равно требовалось четыре ключа — один для домработницы, — так что все равно придется заказывать дополнительные. На том и порешили. Два дня, пока делались ключи, кто-то из нас обязательно сидел дома, чтобы другим не пришлось ждать на лестнице. На третий день ключи были сделаны, и о происшествии забыли.

А вскоре после этого в нашей квартире стали происходить непонятные вещи.

Как-то, вернувшись из города, я обнаружила в своей комнате разбросанные на полу марки. Не так уж много было у меня марок, да и ценности они особой не представляли, и все же хранила я их в порядке, по комнате они у меня никогда не валялись. Сыновья тоже были приучены относиться к маркам с уважением. А главное — после моего ухода утром сыновей и дома не было. Утром же я сама оставила марки сохнуть, положив на табуретке. Точнее, оставила я их в таком виде: на табурет положила чертежную доску, на ней лежали марки, размещенные в нескольких слоях «Трибун Люду», на них в виде груза толстый Атлас мира, телефонная книга и старый каталог марок Гиббонса. Груз остался на месте, часть марок осталась в газетах, каким образом остальные оказались на полу — уму непостижимо. Может, кто из сыновей все-таки в течение дня заходил домой?

Гарпией накидывалась я на каждого из них, когда вечером они один за другим появлялись в дверях квартиры.

— Опомнись, мать, — пожал плечами старший. — Ведь я же семичасовым поездом отправился в Лодзь, вот только сейчас вернулся.

— А я так и вовсе не мог попасть домой, — обиделся младший, — потому как оставил дома ключи. Специально ждал, когда кто-нибудь из вас будет дома, до вечера просидел у приятеля.

Я обернулась — действительно, на кухонном буфете лежали его ключи. Уборщица сегодня не приходила, да и не оставила бы она беспорядка на полу.

Так мы и не поняли, что же такое случилось с марками.

А потом таинственные силы занялись и вторым моим хобби. Уже давно приволакиваю я в квартиру целые охапки всевозможных сухих трав, веток, цветов, которые в виде букетов и икебан совершенно заполонили все свободное пространство. А началось все с батареи центрального отопления, которая самым безобразным образом торчала у меня перед глазами за письменным столом, и, садясь за машинку, я каждый раз упиралась взглядом в это жуткое уродство. Ну о каком творческом настроении можно говорить в таких условиях? Чувствуя, что впадаю в депрессию, я решила принять меры. Из своих загородных поездок я принялась охапками привозить всевозможные декоративные сорняки и прочие разноцветные тростники, ветки, сучья и вообще все, из чего можно было составить изысканные букеты. Батарею я буквально оплела сухими травами, и она вдруг приобрела такой вид, что редкий гость при виде нее мог удержать крики восторга. Успех придал мне новые силы, батарей уже не хватало, пришлось перейти на другие формы внутреннего убранства, и в скором времени сеном, украшавшим интерьер моей квартиры, можно было с успехом прокормить двух коров за зиму.

Так вот, опять как-то вечером вернувшись в пустую квартиру, я с недоумением застыла над крупнейшим из моих букетов, который теперь в самом жалком виде валялся на полу. Не понимая, что случилось, я перевела взгляд на собственную тахту, и мне стало совсем плохо: вся она была завалена искрошенными сухими цветами, ветками и камышинами, из которых повылезала та напоминающая вату сухая масса, которая с такой легкостью разносится по всей квартире. Выходит, рухнула икебана, стоявшая в изголовье тахты в декоративной вазе, которую я в свое время намертво приклеила к стеклу на комоде патентованным клеем. Само свалиться такое сооружение никак не могло, а уж во всяком случае ваза никак не могла сама вернуться на место.

Затаив дыхание, чтобы ненароком не дунуть, собирала я с тахты камышовую вату и ломала голову над случившимся. Никого из сыновей весь день дома не было. Старший на целый день уехал в Мйланувек, младший по просьбе тетки чинил тачку у нее на даче, и вырваться от нее раньше вечера у парня не было никаких шансов.

А потом старший сын принес как-то мне фиолетовый шарфик. Он держал его брезгливо двумя пальцами и категорически возражал против того, чтобы ему подбрасывали такие гадости. Шарфик он обнаружил в ящике с инструментами, которыми редко пользовался. А сейчас они ему понадобились, и, пожалуйста, вдруг там с самого верху лежит посторонняя мерзость. Мы внимательно осмотрели шарфик и стали ломать голову, чей же он может быть. Опросили всех знакомых, бывавших в нашем доме — никто не признался. А вскоре шарфик исчез столь же таинственным образом, как и появился.

И тогда мы задумались над непонятными явлениями, которые просто случайностью уже трудно было объяснить. Старший сын сказал:

— Кто-то шастает по нашей квартире, это факт. А все он, ключи потерял!

— Мы же сменили замок.

— Ну и что, от него тоже один ключ был потерян.

— Откуда ты знаешь, что потерян?

— Потому что замки продаются с тремя ключами, а у нас было только два. И теперь вор без труда может зайти в квартиру. А все он!

Младший решил обидеться.

— Какое там «без труда», свободно! Ведь ты, мать, выходишь из дому и возвращаешься в самое разное время. «Без труда» вор может действовать, когда люди ходят нормально на работу, а не у нас!

Правду говорил сын. В последние годы я забросила проектное бюро и переключилась на творческий труд с ненормированным рабочим днем. у старшего сына в его институте тоже было весьма свободное посещение. Какой кретин при таких условиях полезет в квартиру, в которой нечего украсть?

Я отправилась в город по делам, но поднявшийся вдруг страшный ветер заставил меня поспешить домой, ибо беспокоили оставленные открытыми окна. Зима уже перешла в весну, стало тепло, и батареи топили по-страшному, приходилось день и ночь держать окна открытыми. Я боялась, что сыновья оставили открытой и балконную дверь в своей комнате, сквозняком при таком ветре могло побить все стекла. Вот я и поспешила домой, в надежде хоть половину сохранить.

Войдя в квартиру, я не заметила никакого ущерба, может, потому, что сыновья закрыли за собой дверь в свою комнату, так что сквозняка не получилось. Вот молодцы! Пройдя в комнату, я услышала жуткий визг. Ага, значит, оставили у себя открытой балконную дверь, от чего и визжит щель под дверью между нашими комнатами. Придется закрыть балконную дверь.

Открыв дверь в комнату мальчиков, я так и замерла на пороге, не входя в нее и не веря своим глазам.

На полу у шкафа лежал незнакомый человек. Лежал лицом ко мне, с закрытыми глазами и разбитым лбом, из которого сочилась кровь. Балконная дверь и в самом деле была открыта, на полу по всей комнате разбросаны вещи.

Я не стала наводить порядок, я не стала закрывать балконную дверь. До того ли? Ведь передо мной мертвый человек. Труп, так сказать. Посторонний мертвец в комнате моих сыновей! Кто это и как здесь оказался? А может, он еще жив? Надо бы пощупать... Нет, ни за что! Хорошо, что телефон в моей комнате. Кому звонить — в «Скорую» или в милицию?

Повернувшись, я закрыла дверь, на подкашивающихся ногах подошла к телефону и тяжело плюхнулась в кресло. Так куда же звонить? Победила милиция. Я рассуждала так: если человек действительно мертв, «Скорая» оставит его там, где он помер, а милиция обязательно заберет. А мне самым важным казалось избавиться от неожиданного гостя, независимо от того, жив он или нет. Не желаю, чтобы всякие валялись в моей квартире!

Дежурная в милиции мое сообщение восприняла спокойно. Она велела мне сообщить свою фамилию и адрес, не входить в помещение, где лежит потерпевший, ни к чему не прикасаться и спокойно ждать. Сейчас приедут.

Я стала ждать, может, не совсем спокойно. Щель под дверью продолжала визжать и посвистывать с разной интенсивностью. Во дворе рабочие с грохотом сбрасывали трубы с грузовика. У кого-то не заводилась машина, двигатель ревел натужно и гас на медленных оборотах. Оставленное в кухне включенное радио передавало бравурные марши.

Вдруг в прихожей что-то грохнуло с такой силой, что заглушило весь этот шум. Оторвавшись от окна, куда, скрашивая ожидание, бессмысленно пялилась, я бросилась в прихожую, рванув дверь с силой и, не исключено, со сдавленным криком.

— Прости, мамочка, — сказал старший сын. — Не хватило рук, так и знал, что торба наконец не выдержит.

Молча смотрела я на валявшуюся на полу пластмассовую сумку с оторвавшейся ручкой и раскатившиеся по всей прихожей банки сгущенки. У ног сына лежал большой пакет, сквозь прорвавшуюся бумажную упаковку было видно, что это какой-то деревянный ящик.

Приняв мое молчание за осуждение, сын счел нужным оправдаться:

— Ты же сама велела купить сгущенку про запас, когда попадется, вот я и купил. А это инструменты, я давно за ними охотился. Надеюсь, не поломались? Ящик я держал под мышкой, от сквозняка дверь захлопнулась, вот все и разлетелось.

Я взяла себя в руки и принялась собирать с пола банки сгущенки.

— Давай быстрее наведем порядок! В квартире беспорядка и без твоего достаточно. Сейчас приедет милиция.

— Милиция? — удивился сын. — Зачем?

— Я их вызвала. Помоги мне собрать сгущенку. Сын на сообщение о милиции прореагировал неожиданно:

— От милиции я скорее прятал бы инструменты, а не сгущенку. Ее я купил официально, а их — из-под прилавка.

— Не входи! — заорала я диким голосом, потому что он кинулся с инструментами к себе в комнату и уже взялся за ручку двери.

Сын, как ошпаренный, отскочил от нее.

— Почему? Что случилось?

Я постаралась ответить как можно спокойнее:

— Потому что там лежит какой-то человек.

— Это как лежит? Пьяный, что ли?

— Не знаю, может, и пьяный. Но скорее всего мертвый. Именно потому я и вызвала милицию. Велели не входить.

Сын бросился в ванную, сунул ящик с драгоценными инструментами на самое дно ящика с грязным бельем и вернулся в прихожую.

— Мать, повтори еще раз, что ты сказала. Что за человек? Почему лежит у нас? Кто-то из знакомых?

— Нет, незнакомый, во всяком случае, я его никогда не видела.

— Может, тот самый приятель Роберта?

— Не думаю, возраст не тот.

— Давай-ка я тоже посмотрю, — сказал сын и, прежде чем я успела ему помешать, открыл дверь в свою комнату. Открыл и замер на пороге. Я заглянула ему через плечо. Комната была пуста. Мертвец исчез. Балконная дверь была открыта по-прежнему, ветер гулял по комнате.

Мне стало плохо. Вспомнила — сейчас приедет милиция, и мне стало еще хуже.

Сын переступил порог и вошел в комнату. Осторожно вошел, стараясь делать шаги как можно больше, чтобы меньше наследить.

— Куда ты? Ведь просили же не входить.

— Видишь же, я осторожно. Хочу посмотреть, не валяется ли он под балконом.

Выглянув на улицу, сын вернулся ко мне:

— Нигде его не видно. Ишь как наследил в комнате. Видишь же, я старался не ступать на его следы.

Следы? Только теперь я заметила на беспорядочно разбросанных по полу вещах, на свалившейся со шкафа прямоугольной мраморной плитке, на некоторых паркетинах пятна, очень похожие на кровь.

— Знаешь, мать, кажется, я его только что видел, — вдруг сказал сын.

— То есть как видел? Где?

— В подворотне. Сейчас, когда шел домой. Я еще подумал — пьяный. Опирался о стенку и шатался. Да мне ни к чему, не стал я его рассматривать. А он, наверное, не был мертвый, только без сознания, потом пришел в себя и сбежал. Вот не понимаю только, как ты могла не заметить, когда он выходил из квартиры?

Я тоже пришла в себя. Пожав плечами, я кивнула на окно, за которым все еще взревывал мотор машины, никак не желая заводиться.

— А еще разгружали трубы с грузовика, — пояснила я. — И по радио передавали марши. А я стояла лицом к окну, спиной к комнате. Свободно мог выйти, даже не стараясь соблюдать тишину.

— Как же ты тогда услышала меня?

— Ну, ты так грохнул дверью и сгущенкой, что дом задрожал.

Приехала милиция. Я рассказала о том, что произошло, и принялась извиняться. Они не очень даже сердились, как-то сразу мне поверили. Старший наряда, поручик, сказал:

— Похоже, все так и было. Злоумышленник проник в квартиру, искал, что бы тут украсть, и вот эти вещи свалились ему на голову. Видите следы крови на мраморной плитке? Интересно, откуда она свалилась.

— Со шкафа, — ответил, сержант, который успел уже осмотреть комнату.

— У вас было что-нибудь на шкафу? — спросил поручик.

«Что-нибудь» — не то слово. Пришлось рассказать, что на шкаф с давних времен складывали все, что нам некуда было девать, и вещи оттуда сваливались уже неоднократно. Сержанта заявление мое заинтересовало, он подставил табуретку и заглянул на шкаф.

— Эге, да тут наклонная поверхность. Ясно, наклонная, какой же ей быть, если первым делом на шкаф мы засунули мою чертежную доску, наклонную по природе своей? Тысячу раз просила я старшего сына, самого высокого из нас, переложить эту доску наоборот, задом наперед, тогда наваливаемые на нее предметы падали бы за шкаф, не причиняя нам вреда. Так нет, все только обещал, руки никак не доходили, вот теперь все и свалилось на голову этому невезучему домушнику.

Выяснив, каким образом он получил травму, милиция перешла к выяснению другой проблемы.

— Как же он вошел? — ломали головы специалисты, осматривая замки нашей входной двери. — Такой замок трудно открыть отмычкой. Подделал ключ? У вас ключи не пропадали?

Переглянувшись с сыном, я поняла, что придется рассказать и о ключах. Рассказала о том, как их вытащили на дискотеке из кармана куртки младшего сына, как мы приняли профилактические меры — переставили замки так, что бывший верхний стал нижним, а запирать дверь мы стали на бывший нижний, который стал верхним. Кажется, я и сама запуталась в показаниях, не только милицию запутала. Во всяком случае, они отцепились от замков, велели мне проверить, не исчезло ли что из вещей, не поверили мне не слово, что красть нечего, пришлось проверять.

Потом составили протокол, заставили подписаться и, уходя, посоветовали на всякий случай сменить замки в двери и запирать ее на оба замка.

— Прелестно! — расстраивалась я. — Куплю новый замок, вставлю, и опять кто-нибудь потеряет ключ?

— Давайте сразу сделаем запасные, на всякий случай! — предложил младший сын, объявившийся сразу по уходе милиции. Все время ее визита он просидел на ступеньках лестницы, ведущей на чердак, на всякий случай не заходя домой.

— Интересно, кто сделает? — поинтересовалась я.

— Могу и я, — вызвался младший, — у моего приятеля в мастерской.

Старшего больше беспокоил сам прецедент.

— Интересно, в чем тут все-таки дело? — вслух рассуждал он, — Сначала крушили твои икебаны, потом подбрасывали шарфики. Это еще пережить можно. А вот когда стали подбрасывать покойников...

— ...да еще таких шустрых, — подхватил младший.

— ...это уже серьезно, —закончил старший. — Признавайся, мать, во что ты вляпалась на этот раз?

С чистой совестью я могла ответить — ни во что не вляпалась! Я как раз переживала такой период, когда возле меня не оказалось ни одного из тех роковых мужчин, которые неоднократно становились причиной переживаемых мною потрясений. Правда, один маячил, но очень далеко на горизонте...

Жизнь я вела спокойную, размеренную, так что причина странных явлений была совершенно непонятна.

Купила я новый замок, вставила и принялась ждать дальнейшего развития событий.

* * *

— Мать, одолжи мне свою чертежную доску, — попросил младший сын. Я удивилась.

— Ты ведь и так все время пользуешься моей чертежной доской.

— Да нет, теперь мне нужна доска побольше, такая средняя, на роликах и с рейсшиной. И еще я хочу просить тебя отвезти меня с этой доской к приятелю.

Я задумалась. Моя средняя чертежная доска уже целые столетия лежала на шкафу, мы сваливали на нее все что ни попадя, и это валилось нам на голову. Да, об этом я уже говорила. Но на той доске роликов не было, ролики я отвинтила и привинтила к большой доске, которой пользовалась. Есть у меня еще одна доска, вон, стоит за креслом, с роликами и рейсшиной, но она маленькая.

— Мне бы подошла та, что стоит за твоим письменным столом, — сказал сын.

— А! Так это не моя доска, Гати.

— А при чем тут подштанники? — удивился сын.

— Подштанники действительно ни при чем, просто так зовут мою приятельницу, у которой я взяла эту доску. Надо бы отдать.

— Хорошее имечко у твоей приятельницы, — похвалил сын. — А обязательно сейчас ей отдавать?

Я опять задумалась. Гатя до сих пор находилась в Африке, уже шестой год торчала там в своей служебной командировке, как-то удавалось ей продлевать контракт. Наверняка ей там доска не нужна. Да и в конце концов, чертежная доска, даже на роликах и с рейсшиной, не Бог весть какая ценность, в случае чего всегда можно купить другую взамен. И все-таки, не решаясь без спросу распоряжаться Гатиным имуществом, я решила позвонить ее матери.

Трубку поднял Матеуш. Я обрадовалась, он был мне всегда симпатичен. Я попросила к телефону Гатину мамашу и узнала, что она сейчас находится в больнице, на обследовании, что-то с давлением. И он, Матеуш, очень рад, что я звоню, может, посоветую ему, стоит ли вызвать Гатю.

— А что говорят врачи?

— Врачи ничего определенного не говорят, вот я и не знаю, что делать. А ты чего звонишь?

Я сказала о доске, но Матеуш ничего конкретного посоветовать не мог, только вякал и мякал в трубку.

— Ну, видишь ли... Мы с тобой хорошо знаем Гатю. Если ты уверена, что в случае чего сможешь ей достать точно такую же...

— Да достану, перестань канючить! Просто я хотела спросить ее мать, вдруг она ей самой нужна, или Гатя уже возвращается. И вообще, чтобы не думала, что я забыла ее вернуть.

— Ну что ж, — сказал осмотрительный Матеуш, — поступай как знаешь, а моя хата с краю.

Потом мы поговорили о Гате и ее матери и пришли к выводу, что Матеуш сообщит Гате о здоровье матери в обычном письме, а возвращаться ли ей по этому поводу или нет, пусть решает сама.

Наличие Матеуша в Гатином доме меня не удивило, он с молодых лет был связан с их семьей. Еще в детстве приходил к Гатиному отцу, которому приходился дальним родственником, знал и мать Гати, и ее брата, а с самой Гатей их связывали отношения, вызывающие живейший интерес у всех друзей и знакомых. Никто не мог с уверенностью сказать, была ли это любовная связь или нет. У Гати случались время от времени женихи, у Матеуша даже была жена, с которой он, впрочем, скоро развелся. Даже самые близкие Гатины подруги не могли решить, любовь у нее с Матеушем или просто дружба. В конце концов, все отчаялись разрешить загадку и махнули на них рукой. Внешне же они совсем не подходили друг другу. Матеуш был очень красив, а Гатя совсем наоборот.

После отъезда Гати Матеуш заботился о ее матери, помогал по дому, вечно что-то для нее делал, и его можно было чаще застать в Гатиной квартире, чем в его собственной. Не в каждой семье так заботятся о старших.

— Хорошо, я дам тебе эту доску, — сказала я сыну, — только ты на всякий случай купи запасные ролики. При случае, дело не срочное. И рейсшину тоже купи.

— Хорошо, при случае куплю, но у нас как раз дело срочное, поэтому очень прошу — отвези меня к приятелю поскорее, лучше всего сегодня же.

Я отвезла, и выяснилось, что его приятель живет в том же доме, что и Тадеуш с Эвой, даже на одном этаже, можно сказать, дверь в дверь. Поскольку же их дома не было, уехали к морю, я не стала звонить в их квартиру, просто оставила сына с доской у дверей квартиры приятеля и уехала домой.

Отпуск я провела у моря. Возвратившись домой, еще от дверей услышала звонок телефона. Звонил Матеуш.

— Слушай, ты с Гатей в последнее время не общалась

— -спросил он встревоженно.

— Нет, а что, ты тоже?

— Да, связь нарушилась, а тут... Такое дело... Гатя не приехала на похороны.

— Чьи похороны?

— Своей матери. Она умерла.

— Езус-Мария, от чего?

— Инсульт, скончалась скоропостижно. Я телеграфировал Гате, оттягивал похороны, сколько мог. От Гати ни слуху ни духу. Не знаю, что и делать. Квартира их на мне, тут их вещи.

Я вспомнила, что вместе с Гатей выехал и Казик. Могу написать ему, узнать, что там с Гатей. Матеуш обрадовался и попросил скорее написать. Я успокоила его: если бы что с Гатей случилось, родных бы официально известили. Не померла же она там.

Матеуш что-то пробормотал, я не расслышала и попросила повторить.

— Я говорю — помереть-то, может, и не померла, а вот с кем-нибудь познакомиться могла...

Понятно. Я знала, что самой горячей, самой заветной мечтой Гати было выйти замуж. Уже больше десяти лет она из кожи лезла вон, лишь бы осуществить свою мечту, и все напрасно. Неудачи преследовали беднягу. Увлекающаяся и влюбчивая, она часто меняла предмет своих чувств и опять связывала с ним все надежды и устремления. Подруги не только успели повыходить замуж и завести детей, но и развестись, а у нее все не получалось. Мы с Матеушем понимали, что знакомство с человеком, сулящее брак, могло привести к самым непредвиденным последствиям. Может, она куда-нибудь уехала с этим человеком, может, вконец потеряла способность соображать. Да, надо написать Казику.

Месяца через два мы с Матеушем почти одновременно получили по письму. Казик, который тоже продлил свой контракт, сообщал, что Гатя действительно уезжала, но уже вернулась, о матери знает и сама объявится. Гатя в письме к Матеушу сообщала, что была в Австралии, сейчас приехать в Варшаву не может, да теперь и незачем, приедет, когда выйдет срок, а пока просит Матеуша пользоваться их квартирой, собрав в одну комнату их вещи.

— А в Сидней она ездила повидаться с братом, — пояснил Матеуш.

О Гатином брате Матеуш говорил неохотно, оно и понятно. С молодым человеком произошла очень неприятная история, и долгое время в Гати-ной семье избегали вообще упоминать об этом позорном пятне на фамильной чести. Окончив юридический институт и получив диплом, он самым подлым образом, подложив свинью своему старому профессору и старику-отцу, известному варшавскому адвокату, смылся за границу, никого не предупредив. Постранствовав по свету, он наконец осел в Австралии, и все удивлялись, что он может там делать со своим дипломом юриста, полученным в Польше. Правда, английский молодой человек знал отлично.

Впрочем, до Гатиного брата мне не было никакого дела, я индифферентно восприняла информацию Матеуша и сочла вопрос выясненным.

Прошло еще несколько месяцев, и тут Гатя объявилась собственной персоной, позвонив мне по телефону.

— Я приехала всего на неделю, —сказала она, —и у меня чертовски мало времени.

— Ну, как там? — поинтересовалась я.

— Ничего. Но Казику легче.

— Почему?

— Потому что он мужчина. Да нет, я не жалуюсь, арабы немного ко мне привыкли и перестали притворяться, что не слышат, когда я к ним обращаюсь.

— А раньше притворялись?

— А как ты думаешь? Исполнять поручения женщины — какой стыд для араба! Но я привыкла, все остальное прекрасно, словно в раю живешь. Слушай, я позвонила, чтобы спросить — не видела ли ты у меня «Цыганки»?

— Какой цыганки? О чем ты? Я могла с ней встретиться в твоей квартире?

— Да нет, не живой, портрет цыганки. Не встречался ли он тебе?

Я задумалась, честно пытаясь вспомнить. Квартира Гати была битком набита всевозможными предметами искусства — картинами, предметами старины, зеркалами в декоративных рамах, множеством фотографий.

Была ли среди них «Цыганка»?

— Алло, ты там не померла? — встревожилась Гатя. — Чего молчишь? У меня времени в обрез. Отвечай!

— Не торопи, я пытаюсь вспомнить.

— Вспомни, мое золотце, вспомни, прошу тебя! Мне так нужен этот портрет. Небольшой формат, масло.

— Небольшой?

— Да, немного больше A3.

— Нет, — отвечала я, подумав. — Ничего похожего мне на глаза не попадалось. А если даже и был, я не обратила внимания.

— И не слышала об этом портрете? Может, мама что-нибудь говорила?

— С твоей матерью я не общалась со времени твоего отъезда. У меня создалось впечатление, что я не очень ей нравилась.

— Ясное дело, не нравилась, — подтвердила Гатя с похвальной искренностью. — Но «Цыганку» ты могла видеть.

— Может, и могла, но не видела. А что, она пропала?

— Пропала, нигде не могу найти. Ну да ладно, ничего страшного. Мне очень некогда. Прощай!

— Постой! — спохватилась я, но Гатя уже повесила трубку, а я не успела сказать ей о ее чертежной доске.

Я тут же перезвонила Гате, но ее телефон был занят. А на следующий день телефон уже не отвечал, сколько я ни названивала. Куда-то ее черти понесли, эту Гатю! На третий день я разозлилась и перестала звонить, подумав — если доска понадобится, она сама мне позвонит. Впрочем, вряд ли она повезет ее в Касабланку, раз возвращается туда.

Недели через две позвонил Матеуш.

— Послушай, — задумчиво протянул он, — ты ничего не слышала о «Цыганке»?

— И ты туда же? — раздраженно отозвалась я, — Больше вам нечем заняться? Сначала Гатя, теперь ты... Куда она подевалась?

— Кто «она»?

— Не цыганка же! Гатя!

— Наверное, в Касабланке. Недели две как уехала. Да, точно две недели, в субботу улетела.

Я быстренько подсчитала, и у меня получилось, что Гатя улетела на следующее утро после разговора со мной. Выходит, звонила мне в последний момент! Значит, я все равно не смогла бы ее спросить о доске. Прекрасно, совесть моя чиста.

Матеуш вернул меня к предмету разговора:

— Так я спрашиваю о «Цыганке». Ты, не видела такой портрет у Гати? Масло. Или что-нибудь слышала о нем...

— Нет, не видела и не слышала. Гатя меня уже о нем спрашивала. Ни о какой цыганке понятия не имею. А в чем дело?

Матеуш помолчал, потом решился:

— Знаешь что, нам, пожалуй, стоит увидеться. Зайди ко мне, то есть зайди в Гатину квартиру, я теперь живу здесь. Кое-что покажу тебе.

— Ладно, когда зайти?

— Можешь завтра? Часов в шесть?

— Хорошо.

Любопытство подгоняло меня, и в Гатину квартиру я явилась пунктуально в шесть. Последний раз я была здесь в ту злополучную пятницу, несколько лет назад, накануне первого отъезда Гати за границу, когда мы с ней заканчивали нашу работу. Мне запомнился жуткий беспорядок в квартире. Еще бы, Гатя из-за меня не смогла толком упаковать вещи, набросала их как попало в углу, уже только после моего ухода смогла собрать свои чемоданы.

Матеуш впустил меня в квартиру, и я буквально остолбенела. Тогдашний беспорядок в Гатиной квартире мог показаться идеальным порядком по сравнению с разгромом, который царил сейчас.

— Что здесь произошло? — спросила я, осторожно переступая через наваленные на полу всевозможные вещи, чтобы выйти наконец из передней. — Ураган бушевал?

— Нет, — меланхолически ответил Матеуш, — Гатя! Я потому и пригласил тебя, хотел, чтобы ты увидела все это собственными глазами, иначе не получишь должного представления о случившемся. И заметь, я тут немного уже прибрался.

— Да что же она тут делала?

— Искала «Цыганку». Сядь, видишь, я расчистил столик и два кресла, сейчас принесу кофе, поговорим спокойно.

Похоже, место для нас Матеуш расчистил самым примитивным способом, просто смахнул на пол вещи со столика и кресел. Сев в одно из них, я продолжала изумленно оглядываться. Вся комната была завалена всевозможными вещами, главным образом книгами. Они грудами покрывали весь пол. Громадный довоенный книжный шкаф Гатиного покойного отца был не только опорожнен, но и разобран на части, вперемежку с книгами валялись полки и дверцы. Подушки с дивана сняли, перевернули на другую сторону и даже надорвали, видно, интересовались, нет ли чего внутри. Из массивного письменного стола были вытянуты все ящики, их содержимым засыпали книги, уже до того вываленные на пол. А главное — со стен содрали драгоценные картины, предмет фамильной гордости Гатиного семейства. Теперь они самым жалким образом валялись на полу.

Пришел Матеуш с кофе, и я потребовала объяснений.

— В остальных комнатах то же самое, — информировал он. — И в кухне. Слушай, ты и в самом деле не видела «Цыганки»?

— Провалиться мне на этом месте! Да рассказывай же, в чем дело?

Матеуш поудобнее уселся во втором свободном кресле и разлил кофе.

— Тебе что-нибудь известно о планах Гати?

— Нет. А должно быть известно?

— Не обязательно. Так вот — Гатя не намерена возвращаться.

Не скажу, что это известие сразило меня, я была к нему готова. В Польше у Гати никого из близких родственников не осталось, а за границей был родной брат. Что ж, ничего удивительного. Матеуш продолжал:

— Теперь она выехала окончательно, сказала, что не вернется. Продала все, что могла, в том числе и машину, квартиру перевела на меня. С собой забрала очень немного вещей. И говоря по правде, больше всего она ценила свою «Цыганку».

— Расскажи о ней.

— Портрет, масло, размер пятьдесят на сорок сантиметров. Гатя назвала мне размер, чтобы я знал, где искать, где такая вещь может поместиться. Видела бы ты, как она ее искала, эту «Цыганку»! Как ненормальная, честное слово! Все прочее ее не интересовало, только этот портрет. Видишь, подушки с дивана и то прокалывала спицей, нет ли внутри дерева...

— А портрет на дереве?

— Да, на деревянной доске. Гатя мне не сразу сказала, что она так ищет, сначала надеялась найти без моей помощи, три дня искала самостоятельно, потом поняла, времени ей не хватит, и обратилась ко мне. Квартира, сама знаешь, огромная, три комнаты, забиты вещами под потолок, везде множество встроенных шкафов, в прихожей тоже. На Гатю страшно было смотреть! Пот с бедняги лился ручьем, в глазах безумие. В кухне она даже плитку пооббивала со стен, линолеум сорвала. Мы с ней простукали все стены и полы, нет ли какого тайника. Гатя голову ломала, куда портрет мог задеваться, думала, мамуся кому подарила. Так она обзвонила всех мамусиных приятельниц, всех знакомых...

— И мне звонила. А ты сам когда-нибудь видел эту «Цыганку»?

— Никогда не видел. И вообще первый раз услышал вот теперь, от Гати, когда привлекла меня себе в помощь. «Цыганку» она во что бы то ни стало хотела забрать с собой за границу.

— Почему? Семейная реликвия или произведение искусства?

— Настолько я знаю Гатю, скорее второе...

— А, ну так хорошо, что не вывезла за границу национальное произведение искусства!

— Я тоже так считаю.

— А что сам намерен делать, если «Цыганка» найдется? Какое распоряжение она тебе оставила?

— В том-то и дело, что никакого. Я удивилась:

— Как, Гатя не оставила тебе никакого распоряжения?

— Ну, распоряжений она надавала множество, я должен тысячу дел переделать, а вот насчет «Цыганки» — ни словечка не проронила. Я даже ее сам спросил, что мне делать с ней, если попадется, так Гатя в ответ мне такое... Как бы тебе сказать... Ну, вроде не поняла, о чем я ее спрашиваю, вроде она и не искала по всему дому этот портрет, вроде я все сам придумал.

— Да, такое трудно придумать, — заметила я, оглядывая разгром в комнате.

— Разреши напомнить, что по специальности я искусствовед, — продолжал Матеуш. — Так что пресловутая «Цыганка» интересует меня и чисто профессионально. Тем более что нарисована маслом не на полотне, а на дереве. На деревянной доске.

Матеуш замолчал и отхлебнул кофе. Я тоже молчала, не понимая, к чему он клонит. А он вдруг спросил:

— Если не ошибаюсь, тогда по телефону, ты спрашивала меня о какой-то Гатиной доске? Я сначала не поняла, потом вспомнила:

— Да, но речь шла о доске чертежной.

Матеуш попросил меня подробней рассказать о ней, и я удовлетворила его просьбу. Рассказала о доске и обстоятельствах, при которых вынесла ее из Гатиной квартиры вместе с прикрепленными эскизами. Матеуш внимательно выслушал меня и заявил:

— Не хочу тебя огорчать, но мне кажется, это единственная возможность... Какого размера была доска?

— А1. Шестьдесят на восемьдесят четыре сантиметра, ну, может, плюс с каждой стороны еще по два сантиметра. Доска как доска...

— А ты ее внимательно осмотрела? Я уже собиралась ответить утвердительно, когда вдруг сообразила — совсем нет! Совсем я ее не рассматривала. Работала за ней, факт, но она вся закрыта была эскизами, калькой, бристолем, а что под всем этим — я не видела. Хотя вряд ли я не почувствовала бы, если под чертежом оказалась картина, нарисованная масляными красками. Матеуш добил меня:

— А обратную сторону доски ты осматривала?

Я огрызнулась:

— Спятил? На кой мне рассматривать обратную сторону чертежной доски?

— Ну вот, видишь...

— Ничего я не вижу! С обратной стороны у нее ножки.

— Какие еще ножки?

Я огляделась — где-то здесь должна была находиться большая чертежная доска Гати, вдвое больше той, что я забрала. Спросила у Матеуша, не видел ли он ее.

— Выходит, мне опять придется искать доску, — вздохнул Матеуш. — С ума сойду от всего этого. Хотя погоди, кажется, что-то похожее мне тут попадалось...

Доску мы нашли в соседней комнате, за дверью. Я показала Матеушу то, что назвала ногами — деревянные чурочки, вставленные на верхнем и нижнем концах, одни повыше, другие пониже. Благодаря им доске придавался нужный наклон.

Матеуш измерил расстояние между чурочками и сказал:

— Знаешь, моя версия подтверждается. Если та доска была вдвое меньше, значит, подпорки оказались бы здесь и вот здесь... Между ними как раз хватит места на «Цыганку». Вспомни, откуда Гатя достала ту свою доску?

Мы вернулись к столику с кофе, и я стала вспоминать:

— На той доске Гатя не работала, по размеру чертежей ей подходила только большая доска. А когда нам пришлось засесть за работу вдвоем, возникла необходимость во второй доске. Сейчас, сейчас... Откуда же она ее достала? Кажется, из-за шкафа извлекла, вся в пыли, но у нас не было времени менять бристоль. Доска была с рейсшиной, помню.

— А допустим, если бы кто-то в ту доску вмонтировал другую, снизу, причем портретом внутрь, ты бы это заметила?

— Наверное, не заметила бы, — ответила я, подумав. — Если бы не стала специально разглядывать.

— Но ты ведь не разглядывала? А технически это было вполне осуществимо.

Я с сомнением покачала головой:

— Может, и осуществимо, но сложное дело. И кому это нужно?

— Если бы ты видела Гатю, когда она искала портрет, не спрашивала бы.

— Гатя не способна вмонтировать портрет в чертежную доску.

— А я разве сказал, что это сделала Гатя? Она лишь хотела его найти. После того, как виделась с братом...

Гатин брат был способен на все, но тогда...

— Где логика? — возразила я. — Если это сделал брат и послал ее за портретом, он бы ей сказал, что портрет в чертежной доске, и Гатя первым делом принялась бы искать свою доску, а не крушить мебель в квартире.

Матеуш не согласился со мной.

— Ведь мы же не знаем наверняка, кто спрятал «Цыганку». Могла это сделать мамуля, мог еще кто-то. Пока же я знаю лишь то, что «Цыганка» была и исчезла. Ты вынесла отсюда доску. Может, идея моя гроша ломаного не стоит, но проверить же можно? Где эта доска?

Пришлось признаться, что доску я одолжила приятелю сына и даже сама отвезла его с ней на машине к дому приятеля. Матеуш схватился за голову.

— Ну что ты так переживаешь? Ведь нет же никакой уверенности, что «Цыганка» именно в той доске.

— Даже если нет уверенности, забери доску у того приятеля. Если бы ты видела, как Гатя искала свою «Цыганку», ты бы тоже переживала.

Его волнение передалось мне. Матеуш прав. Из-за пустяка Гатя не стала бы разорять квартиру. Только вот не находилось никакого объяснения, кому понадобилось пойти на такие ухищрения, чтобы спрятать портрет. Может, он и в самом деле представляет немалую художественную ценность, и тогда Матеуш просто по долгу службы обязан его разыскать.

И тут на меня снизошло озарение. Я вдруг вспомнила все непонятные вещи, которые года два назад происходили в моей квартире после того, как я принесла домой проклятую доску. Вскрикнув «Езус-Мария», я взмахнула руками и уронила коробок спичек в свою чашку с кофе.

Матеуш по-своему воспринял мой отчаянный жест.

— Не расстраивайся, у меня есть еще кофе. И когда я, не в силах вымолвить слова, лишь покачала головой, поспешил заверить, что и спички у него тоже есть.

— Да нет же, погоди! Ты прав, дело в доске! Это не Гатя! — бессвязно выкрикивала я.

Зная мой темперамент, Матеуш дал время мне прийти в себя. Выловив коробок спичек, он принес мне свежий кофе, новый коробок спичек, поставил все это на столик передо мной и только тогда потребовал объяснений.

Я рассказала ему обо всех непонятных, загадочных событиях в моей квартире, и теперь, в свете последних данных, многое стало мне понятным. Кто-то видел, как я покидала Гатину квартиру, держа в объятиях доску. Кто-то принялся шарить в моей квартире — не сразу, года через четыре после отъезда Гати, наверное, раньше мой младший сын больше внимания уделял ключам, и этого таинственного незнакомца интересовали доски, ну конечно же, только теперь я это поняла! Марки лежали на табуретке — на доске! За моей икебаной на стене висела толстая древесностружечная плита! На шкафу лежала большая чертежная доска!

Матеуш с огромным вниманием выслушал мой рассказ. Особый интерес он проявил к взломщику, на которого свалилась со шкафа мраморная плитка.

— Ты уверена, что никогда раньше не видела этого человека?

— Совершенно уверена. Ни раньше, ни после. Матеуш подумал и спросил:

— Ас Мундей ты была знакома?

— С каким Мундей?

— С Гатиным братом.

— Нет, он уже успел сбежать.

— И тот человек не похож ни на одного из Га-тиных приятелей? Ведь ты же бывала в ее доме. А у них с Мундей приятели, как правило, были общие.

— Да нет же, говорю, не встречала я его. Матеуш подошел к куче фотографий, вывалившихся из ящиков письменного стола, и принес мне целую охапку. Мы стали их рассматривать. Наконец на одной из них Матеуш нашел Мундю, Гатиного брата. На фотографии он был снят в большой компании, за столом, на террасе загородного дома.

— Вот это Мундя, — ткнул Матеуш в одного из них.

Я потребовала лупу и, когда после долгих поисков Матеуш разыскал и принес ее мне, внимательно рассмотрела Мундю.

— Знаешь, и лицом он мне тоже не нравится, — заявила я. — Нет, это не тот взломщик.

— А других ты рассмотрела? С помощью лупы я рассмотрела всех присутствующих на террасе.

— Нет, моего недобитка здесь нет.

— Знаешь что, — вдруг очень серьезным голосом предложил мне Матеуш, — возьми-ка ты себе эту фотографию. Кто знает, может, один из них и встретится на твоем жизненном пути.

— Так ведь все эти люди теперь, как минимум, стали старше на десять лет.

— Ничего, может, они не очень изменились. Что же касается доски, думаю, ты сама понимаешь, вокруг нее все вертится, и тебе обязательно надо ее получить обратно...

* * *

Если бы я знала, сколько мне придется намучиться с этой проклятой доской, ни за что бы с ней не связывалась!

Неприятности начались с самого начала. Оказалось, что приятель моего сына, некий Клекот, съехал с квартиры, а куда — неизвестно. А поскольку он и с работы уволился, сын не мог его найти. На прежней квартире он не был прописан, о чем я лично узнала, когда явилась в администрацию за новым адресом бывшего жильца. Прописана там была сестра Клекота с мужем и ребенком. Их новый адрес мне дали.

Поехала я к ним на Урсынов. Никогда не была в этом районе Варшавы, с трудом нашла дом. И говорить с сестрой Клекота было очень трудно. Нет, молодая женщина была общительна и словоохотлива, но ее трехлетний сынишка не переставая дул в свою новую жестяную трубу, что весьма затрудняло общение с его мамой. С трудом мы докричались друг до друга. Выяснилось, что ее брат здесь с ними не живет, отсюда ему далеко до его новой работы. Где живет, сестра не знала, и где работает, не знала тоже. Кажется, на комбинате «Варшава», а может, «Жерань» или еще где.

— Убью тебя, — в отчаянии пригрозила я сыну. — В конце концов, кто у меня выпросил эту доску? Делай что хочешь, но разыщи своего Клекота!

— Не могу я все время отпрашиваться с работы! — возмутился ребенок. — Придется побегать по отделам кадров. А отпуск на розыски Клекота мне не дадут. Я уже расспрашивал парней, никто не знает. У меня палец болит, столько кручу телефон! Позвони ты.

Я открыла было рот, чтобы дать достойный ответ этому паршивцу, но вовремя вспомнила, что родители должны расплачиваться за недостатки в воспитании детей.

По телефону узнать ничего не удалось, пришлось съездить и на комбинат «Варшава», и в «Жерань». Клекот там нигде не фигурировал. Посовещавшись с сыном, мы наметили другие родственные предприятия, и в отделе кадров одного из них мне наконец посчастливилось.

Среди дамского персонала в отделе кадров этого завода выделялся, как единственный орешек в булке, сотрудник мужского пола, чрезвычайно услужливый и разговорчивый. Услышав, о ком я спрашиваю завкадрами, он сорвался со своего места и бросился к нам с криком:

— Клекот! Я его знаю! Он работает у нас! А вы его родственница?

На всякий случай я ответила уклончиво, давая понять, что почти родственница.

— Ах, как мне неприятно! — выкрикивал неугомонный кадровик. — Ах, как пани не повезло! Только умоляю вас — пожалуйста, не волнуйтесь.

Я испугалась:

— Езус-Мария! Он умер?

— Да нет, нет, говорят, ему уже лучше! Попал под грузовик, но выкарабкается, верьте мне, выкарабкается.

Узнав, что пострадавший Клекот находится в отделении травматической хирургии в больнице на Белянах, я немедленно отправилась туда. Больница мне знакомая, и у, меня даже давно был разработан метод, как проникать к больным, не дожидаясь дня посещений. Сын, с которым я созвонилась, ждал меня у входа.

Нужную нам палату на четвертом этаже мы нашли легко. Кадровик сказал — Клекот лежит у самого окна, справа. Надо же, какие бывают кадровики!

Палата оказалась на шесть человек, все койки были заняты. Мы с сыном робко прошли через всю палату к окну и, обескураженные, остановились у койки справа.

— Это он? — шепотом спросила я.

— А мне откуда знать? — обиженно шепнул в ответ сын. — Я ведь не Святой Дух!

И в самом деле, вряд ли родная мать могла бы узнать сына в лежащей на кровати фигуре. Нога на вытяжке — это еще мелочи. Ногу как раз можно было различить, все же остальное было так замотано бинтами, что представляло один большой снежный монолит.

Возможно, для дыхания где-то в районе носа оставлена дырка. И все. Как тут определить, что это за человек и что он сейчас делает? Может, как раз спит?

Толкнув сына в бок, я прошептала:

— Скажи ему что-нибудь! Спроси, это он?

— Эй, привет! — неуверенно произнес сын. — Ты Клекот?

Белая глыба вроде немного пошевелилась. Оказывается, для рта тоже оставлено отверстие, потому что оттуда прошуршало с явным любопытством:

— Привет, а кто там?

— Я, — ответил сын. — Скажи, ты Клекот или нет, а то тебя не узнаешь.

— Ясно, Клекот, — возмущенно отозвалась глыба, — а что?

— Это же надо, как тебя угораздило! — посочувствовал сын. — А где ты сейчас живешь?

— На Коженевского. Слушай, а ты кто? Что-то я никак не признаю.

— Роберт я.

— Какой Роберт? Не знаю я никакого Роберта.

— Да ты что, память отшибло? Роберт я, ты меня знаешь.

— Чтоб мне лопнуть... А откуда я тебя знаю?

— Нешто я помню? — возмутился сын. — Со школы еще. А потом, года два назад, мы с тобой еще вместе халтуру делали. Ну, вспомнил?

Глыба долго молча вспоминала, потом прошуршала:

— Первый раз слышу. Что за халтура?

— Ну, для ресторана в мотеле, мы с тобой оба там вкалывали. Вспомнил?

Глыба опять посомневалась, потом решительно заявила:

— В жизни никогда такого не делал!

— Совсем память потерял! — разозлился сын. — Слушай, а может, это не ты? Ты Клекот?

— Да Клекот я!

По фамилии Марцысяк? А зовут тебя Анджей?

— Какой Марцысяк? — уже громким голосом произнес больной. — Фамилия моя Клекот, а никакого Анджея Марцысяка я не знаю!

— Да нет же! — настаивал сын. — Ты Клекот Марцысяк, а зовут тебя Анджей!

— А пошел ты! — совсем разозлился больной. — Я лучше тебя знаю, как меня зовут!

В полном молчании и с большим интересом слушали этот захватывающий диалог остальные пятеро пострадавших. Я тронула Роберта за плечо.

— Извините нас, проше пана, — громко обратилась я к белой глыбе. — Произошла ошибка, мы приняли вас за другого. Разрешите пожелать вам скорейшего выздоровления и...

— А это кто там еще? — рассвирепела глыба. — Что за холера, какие-то посторонние повадились ходить...

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я повернулась и выбежала из палаты. Роберт догнал меня на лестнице.

— Мать, это не он, — открыл сын Америку.

— Нет, я все-таки тебя убью! — только и могла я произнести. — Так как же зовут твоего Клекота?

— Какого Клекота?

— Боже, дай мне терпения! Не этого же, а того, твоего! Которого мы ищем!

— А, того. Ты ведь слышала — Марцысяк.

— А я бегаю по учреждениям и спрашиваю про Клекота! Чтоб тебе лопнуть!

— Я думал, ты знаешь, Клекот — это прозвище.

— Откуда мне знать? Только и слышу — Клекот, Клекот, я решила, что это фамилия. Откуда вообще взялось такое прозвище — Клекот?

— А я знаю? Так его с детства прозвали. Да ты не сердись, я думал, ты знаешь. А ты, значит, спрашивала его в кадрах как Клекота?

Никогда в жизни я не была так близка к тому, чтобы стать убийцей собственного сына. А Роберт вечером рассказал все старшему брату, чтобы и он порадовался, и я слышала, как оба моих сына в своей комнате покатывались от смеха.

Пришлось еще раз нанести визит сестре нашего Клекота, и я заставила Роберта сопровождать меня.

На сей раз милое дитя бегало по квартире с машинкой на палочке. Машинка издавала из себя звуки, которым жестяная дудочка и в подметки не годилась. Тут уж всякий разговор с мамой ребенка исключался. Грохот на мгновения стихал, когда дитя убегало в прихожую, но эти мгновения были слишком краткими, мне удалось лишь выяснить, что сестра Клекота что-то слышала о чертежной доске и что с этой доской что-то случилось. В голове не только вертелись, но и крепли преступные мысли относительно того, что некоторых сыновей таки следует убивать.

И вдруг воцарилась тишина. Мы обе судорожно дернулись и поспешили в прихожую. Мой сын что-то делал с Машинкой, а сын сестры Клекота, разинув рот от любопытства, не сводил глаз с его рук.

— Теперь я все поняла, — с горечью сказала сестра Клекота. — Эти игрушки мальчику дарит моя подружка, у которой нет своих детей. Она хотела выйти замуж за моего мужа. Мне ее жаль, и я решила — вынесу все!

— Но у ребенка от этого может испортиться слух, — посочувствовала я.

— Вы так думаете?

— Тут и думать нечего, такие децибелы даром не проходят.

— Не знаю, что и делать, — засомневалась сестра Клекота.

На меня снизошло вдохновение:

— Сделайте так. Громогласные игрушки отберите у ребенка и спрячьте. Давайте ему играть только тогда, когда ваша приятельница приходит в гости.

Сестра Клекота просияла, идея пришлась ей по душе.

— Ну, в таком случае я вам признаюсь, — сказала она. — Доска у меня в кухне. Правда, я не уверена, что ваша или брата, но на ней исключительно удобно раскатывать тесто. Не хотелось бы с ней расставаться, но раз она вам так нужна...

Я полностью разделяла мнение женщины относительно пригодности доски в этой новой функции, заверив ее, что и сама неоднократно использовала ее не по назначению и не высказала претензий. Ободренная моей реакцией, сестра Клекота провела меня в кухню. Доска как раз использовалась в ее новой функции, и я с ходу определила — это не та. На всякий случай я все же осмотрела ее снизу, но никаких следов переделки не обнаружила.

— Это доска вашего брата, — сказала я. — Но, может, вы вспомните, что стало с моей?

Оба наших сына по уши были заняты раскручиванием машинки, разговору ничто не мешало. Сестра Клекота нежно погладила доску.

— А я уже испугалась, что вы ее у меня заберете. Знаю, конечно. Когда мы собирались переезжать, много было хлопот с перевозом вещей. И когда обнаружилось, что у брата две чертежные доски, мы решили, одна лишняя. Эту я взяла, брата как раз не было дома, пришлось самой паковаться, ну я и отдала вторую соседу, тому, что жил с нами на одной лестничной площадке.

— А кто он?

— Вроде инженер. Нет, архитектор, вспомнила! Еще помогал мне паковать вещи. Я спросила, не нужна ли ему доска. Сказал — возьму, пригодится. Вы не подумайте, я знала, что она чужая, и предупредила соседа, если хозяин объявится — придется отдать. Человек он порядочный, отдаст обязательно. Хотите, я ему записку напишу?

От записки я отказалась, Тадеуш мне и так отдаст, если доска у него. Я. поспешила убраться из квартиры сестры Клекота, ибо вдруг опять возобновился адский шум игрушечной машинки.

Нагнав меня на лестнице, Роберт поделился впечатлениями:

— Знаешь, мать, если бы у нас настоящие машины делали так добротно, как игрушечные, автосервис остался бы без работы. Сколько я намучился, пытаясь испортить это свинство, ты не представляешь! И все без толку, сама видишь. Теперь куда?

К Тадеушу мы добрались без приключений и застали его дома.

— Да, доска у меня, — сразу признался он. — Меня предупредили, что чужая. Выходит, твоя?

— Нет, Гатина.

— И она только теперь о ней вспомнила? А где сейчас вообще эта Гатя?

— В Африке. Но возможно, уже и в другом месте.

— И что же, решила вернуться?

— Нет, похоже, вообще не собирается возвращаться.

— Родину предала, — осудил Гатю Тадеуш. — Такая недостойна доски. Не знаю, стоит ли ее отдавать...

— Ты что, ставишь меня с Гатей на одну доску? — возмутилась я. — Ведь ты ее мне отдаешь, не Гате, а я ничего не предавала.

— А, ты — другое дело. Просто я протестую против экспорта досок, в последнее время их невозможно стало достать. Хорошо, пошли, посмотрим, что у меня на ней приколото.

Вместе с Тадеушем мы осмотрели доску. В глаза бросилась привинченная сбоку бирка с надписью:

«Проектное бюро министерства здравоохранения». Точно, это Гатина доска.

Тадеуш тоже обратил внимание на бирку и сделал правильный вывод:

— Выходит, доску Гатя свистнула с места работы. На твоем месте я бы не стал афишировать этого обстоятельства.

Я заверила его, что не собираюсь афишировать, и попросила позволения позвонить.

— Слушай, Матеуш, — взволнованно сказала я в трубку, — хорошо, что застала тебя дома. Доска у меня. Я ее нашла! Сейчас привезу.

Матеуш как-то вяло прореагировал на сенсационное сообщение, бормотал что-то маловразумительное, пытался отговорить меня от немедленного приезда к нему, выклянчил отсрочку хотя бы в полчаса, а когда я набросилась на него с бранью, только простонал:

— Надо же иметь хоть чуточку такта! Будь человеком!

Проявляя тактичность, мне пришлось поколесить с доской по городу, приехала я к Матеушу только через час. Вместе с ним мы внимательно изучили доску и ничего необычного в ней не обнаружили. Доска как доска, немного подержанная, но обычная, чертежная. Камень свалился у меня с сердца.

— Теперь можешь успокоиться, —заявила я, отбирая у Матеуша лупу. — Видишь бирку — «Проектное бюро министерства здравоохранения»? Гатя как раз там работала перед отъездом, оттуда и стибрила доску. И моя совесть теперь чиста, раз доска государственная, я имею на нее такое же право, что и Гатя, и забираю ее себе. Хотя нет, пускай остается у тебя, на всякий случай...

Тяжело вздохнув, Матеуш прислонил доску к стене.

— Выходит, «Цыганка» пропала. А из-за этой чертовой доски ты мне такую девушку спугнула...

* * *

Следующие четыре года моей жизни прошли спокойно. Спокойно, разумеется, лишь в том, что касается отношений с Гатей. На самом же деле на меня валились тысячи всевозможных проблем, про Гатю с ее проблемами я начисто забыла. С Матеушем виделись редко, каждый был занят собой, к тому же не совпадало наше пребывание в стране, то он выезжал за границу, то я. И когда после длительного перерыва опять услышала его голос по телефону, немало удивилась. При этом сердце мое не екнуло в злом предчувствии, я просто обрадовалась, что слышу его.

— Я переезжаю, — объявил Матеуш. — На новую квартиру. Так что у тебя последняя возможность побывать в Гатиных апартаментах.

— А что, надо побывать? — осторожно поинтересовалась я.

— Приглашаю тебя. И советую воспользоваться приглашением, не пожалеешь.

Я подумала — наверное, устраивает отвальную, а таких сборищ я не любила и на всякий случай спросила, на сколько персон планируется прием.

— На две, — был ответ. — Только ты и я. Очень советую приехать.

Это было уже интересно.

— И когда же мне приехать?

— Лучше всего немедленно.

Квартира Гати опять выглядела необычно, но по-другому. Свалка была устроена только в одной комнате, все же остальные поражали пустотой. В них сиротливо жались к стенам лишь несколько отдельных предметов меблировки. Видимо, я застала конечную фазу переезда.

— Ну? — от порога бросила я.

Взяв меня за руку, Матеуш провел в коридорчик перед кухней. В коридорчике у раскрытого встроенного шкафа стоял стул.

— Влезай на него, —приказал Матеуш. Я послушно влезла.

— Что видишь? — спросил Матеуш.

—Пустой шкаф, —ответила я.

— А что нужно увидеть?

Матеуш немного растерялся, потом стукнул себя по лбу.

— Ну конечно же, я забыл, что ты ниже меня ростом! Подожди минутку.

Он кинулся в комнату, я крикнула ему вслед:

— А мне так и стоять на стуле?

— Нет, если хочешь, пока можешь слезть. Из комнаты Матеуш принес три толстых тома энциклопедии, смерил меня внимательным взглядом и два положил на стул один на другой.

— Ну, теперь снова влезай!

— Ты что, спятил? — возмутилась я. — Стул и без того шатается, а тут еще книжки разъезжаются. Ты пригласил меня для того, чтобы я сломала себе ногу? Или руку?

— Ничего с тобой не случится, я подержу стул.

Да влезай же!

Пришлось взобраться на два тома энциклопедии. Они вроде не разъезжались, но на всякий случай я схватилась рукой за полку в шкафу.

— Ну, что теперь видишь? — взволнованно допытывался Матеуш.

— То же самое — пустой шкаф. А что я должна увидеть? Скелет или нечто сверхъестественное?

— Не остри, отвечай, что видишь. Ведь должна же ты что-то там увидеть!

Прямо на уровне моих глаз я видела полку, покрытую клеенкой. Верхнюю полку шкафа, совершенно пустую.

— Вижу пустую полку, — доложила я. — Покрытую клеенкой. Может, это памятник старины? Я имею в виду клеенку. Довоенная, должно быть.

— Все правильно, — радовался внизу Матеуш. — И полка, и клеенка. А теперь присмотрись к ним внимательней.

Я выполнила приказ и только теперь заметила утолщение посередине полки. Вроде она посередине была немного толще.

— Слушай, на полке что-то есть!

Матеуш не отозвался, но в его молчании чувствовался триумф. Недолго думая, я оторвала клеенку, приколотую кнопками, нащупала под ней какую-то доску и извлекла ее. Вроде обычная доска. Повернула ее другой стороной и остолбенела на своем стуле.

Долго так стояла я на двух томах энциклопедии, не в силах отвести взгляда от портрета цыганки в красном платке на голове. Матеуш молчал рядом.

— Ты думаешь, она была там все это время? — спросила я, решившись наконец сойти со стула.

— Уверен. И мне очень интересно знать, кто же ее там спрятал.

— Не Гатя, факт. И вряд ли ее мать.

— Как же тебе удалось ее обнаружить?

— Исключительно из-за лени. Шкаф надо было опорожнить, не хотелось тащить из комнаты стремянку, а надо было убедиться, что на верхних полках ничего не осталось. Я подставил стул и, поскольку мои глаза оказались как раз на уровне верхней полки, заметил утолщение под клеенкой. А если бы я стоял на стремянке, глядел бы на полку сверху и ничего не заметил.

Я понимающе кивнула. Довоенная клеенка была слишком толстой, чтобы простым прощупыванием можно было под ней что-то обнаружить, ведь доска с «Цыганкой» была не толще полутора сантиметров.

Доску мы отнесли в кухню и положили на стол, над которым свешивалась яркая лампа.

— А теперь рассмотри ее внимательно, — приказал Матеуш. — Я уже рассматривал, на полку спрятал специально для тебя, чтобы не объяснять, каким образом нашел.

Я самым внимательнейшим образом изучила столь долго разыскиваемый предмет искусства. Цыганка как цыганка, старое лицо, все в морщинах, резкие, характерные черты. На голове красный платок, на шее несколько ниток бус. За цыганкой вдалеке просматривались горные вершины. Картина не показалась мне выдающимся шедевром, но я не специалист, могла и ошибиться, поэтому осторожно поинтересовалась:

— И что, ты считаешь это выдающимся произведением искусства?

Матеуш, как всегда, был осторожен в оценках:

— Может, я чего-то не понял, но шедевром живописи портрет не назовешь. Ничего особенного я в нем не вижу.

— Ты же специалист!

— Вот именно, и должен бы распознать выдающееся произведение искусства, а вот не распознаю. Ума не приложу, чем он так дорог Гате. Самый заурядный портрет, даже, я бы сказал, ниже среднего уровня.

— В таком случае остается две версии, — предположила я. — Либо на портрете изображена одна из основательниц рода Гати, либо это их фамильная реликвия. Может, портрет написал собственноручно Гатин папа или Гатина мама.

— А может, сама Гатя?

— Ну нет, для Гати это было бы слишком хорошо. У нее никогда не было таланта к рисованию. Я с ней училась вместе четыре года, мне ли не знать? Рисунок еще так Сяк, а вот масло ей решительно не давалось. К тому же здесь голова, с головами же у Гати были самые большие трудности, они у нее не получались, какой бы техникой она ни пользовалась. Да нет же, это не Гатя писала. И не стала бы с таким остервенением искать реликвию, ею же созданную!

— Ну так я тебе скажу, что ни Гатин папа, ни Гатина мама кисти в руках не держали. Впрочем, Гатя не из тех, кто вообще ценит фамильные реликвии. Тут что-то другое.

Мы посмотрели друг на друга, потом на цыганку, потом опять друг на друга. Потом я вытащила из сумки свою лупу, Матеуш принес свою, и мы долго молча сопели над портретом, изредка сталкиваясь головами.

— Посмотри, — сказал Матеуш. — Кажется, это подпись художника. Мне совершенно незнакома.

Оттолкнув Матеуша, я нацелила свою лупу на маленькую закорючку в самом углу портрета и долго смотрела на нее. Где-то, когда-то вроде я видела эту закорючку...

— Теперь спать не буду, — раздраженно произнесла я, — стану ломать голову, где же такое видела.

— Успокойся, вряд ли это имеет значение. Мы оба понимаем, что картина особой ценности не представляет, значит, придется поговорить с экспертами, может, под портретом есть другая картина.

— Дерево выглядит совсем новым, — заметила я, осторожно оторвав тонкую рамку и заглянув под нее.

— Мошенники идут на разные ухищрения, — возразил Матеуш. — Могут сделать новую рамку, а внутри старинная картина. Впрочем, сначала посоветуюсь с экспертами.

Матеуш пригласил знакомого специалиста, и тот оценил картину как кич среднего класса. Мы с Матеушем решили отдать картину на рентген, а расходы поделить пополам. И вот тут окончательно растерялись: рентген неопровержимо доказал, что на портрете ничего, кроме цыганки, не было. Никакого следа более старой картины! Доска тоже новая, современная, ее никогда не меняли, никуда не вмонтировали. Выходит, Гатя потеряла голову и разгромила собственную квартиру для того лишь, чтобы разыскать халтурное произведение живописи, неизвестно зачем и кому нужное.

— Сдаюсь, — сказал Матеуш. — С меня достаточно. И вообще, я женюсь. Нутром чую — тут какая-то тайна, но раскрыть ее я не в силах.

— Я тоже, — подхватила я. — Но буду мучиться из-за подписи автора, это точно. Может, еще подумаем над этой «Цыганкой»?

Матеуш был непреклонен:

— Забирай себе портрет и думай над ним сколько пожелаешь. Но без меня.

Долго уговаривала я его, но агитация не помогла. Пришлось забрать «Цыганку» домой. Там я ее сунула в угол, какое-то время раздумывала над всем этим, но так ничего и не придумала...

* * *

Прием по случаю первого причастия дочери моего кузена организовали в доме крестной матери. Крёстной матери я вообще не знала, дочь кузена видела еще в четырехлетнем возрасте, а от торжества меня отделяла порядочная дистанция, ибо проходило оно в Гамильтоне, в Канаде. О торжестве я узнала лишь потому, что тетка показала мне фотографии — большие, цветные, очень хорошо сделанные.

Я довольно равнодушно рассматривала фотографии, пока на одной из них вдруг не увидела своей цыганки. Не мою, конечно, а Гатину. Или Матеуша. Одолжив у тетки фотографию, я дома с помощью лупы сравнила портрет на стене неизвестного мне дома в далекой Канаде и свою «Цыганку» — идентичны!

Пришлось потребовать у тетки объяснений, но она мало что могла сказать. С крестной дочери моего кузена знакома не была, как и я.

— Знаю только, — говорила тетка, — что эти Доманевские эмигрировали в Канаду еще перед первой мировой войной. Здесь у них никакой родни не осталось, поэтому они в Польшу не приезжают. Эльжбета с ними больше знакома, они ей какая-то родня.

— Люцина, срочно пиши Эльжбете, я же напишу Тересе, она тоже была на торжестве, должна знать.

— А что мне писать Эльжбете?

— Пусть сообщит, откуда у Доманевских картина, давно ли, кто ее писал. Попроси ее хорошенько осмотреть портрет, нет ли там в уголке такой маленькой закорючки вместо подписи художника. Пусть сделает фотографию закорючки и пришлет, вон какие у них отличные фотографии! Ну, быстренько, садись и пиши!

— Ладно, а зачем тебе?

— Долгая история. Когда прояснится, я тебе расскажу. Пока же лишь еще больше запутывается.

Ответ я получила через три месяца. Моя канадская тетка Тереса отругала меня за то, что я заставила ее опять идти в дом к этим незнакомым людям, которые угощают черт знает чем, у нее, Тересы, до сих пор изжога. А закорючка на портрете есть, как же. Она попросила кузена перерисовать ее, вот она, приложена на отдельной бумажке, обойдусь без фотографии, очень хорошо перерисовал, в увеличенном виде.

Эльжбета тоже ответила Люпине, присылая фотографию закорючки. Из ее письма мы узнали, что цыганка была прабабкой хозяйки дома, портрет нарисован по фотографии в Польше лет десять назад, и стоило это двести американских долларов, а канадских больше. Рисовал кто-то из польских художников, с одним знакомым переслали в Польшу фотографию, тот знакомый портрет и привез. А больше они ничего не знают. Пожалуйста, вот на всякий случай закорючка с фотографии.

Ну и вот, все сошлось, как в швейцарском банке. Закорючка в письме, закорючка на фотографии, закорючка на моем портрете были идентичны, хотя мне уже этого доказательства и не требовалось. Портрет, сделанный по фотографии за двести долларов, и закорючки говорили сами за себя.

Схватив портрет, я помчалась к пану Северину. Свое произведение тот узнал с первого взгляда и очень растрогался при виде него. Еще большее удовольствие доставила художнику фотография второго экземпляра.

— А! Как я тогда напереживался! — восклицал пан Северин. — Никогда не забуду. Да ведь вы, проше пани, сами к этому, так сказать, приложили руку. Помните?

Я встревожилась и потребовала объяснений.

— Ну как же! — радостно хлопотал вокруг меня пан Северин, не зная, куда усадить, чем угостить. — Коньячок? Шампанское?

Я согласилась на коньячок, лишь бы хозяин скорее объяснил интересующие меня подробности.

— Так я же еще тогда рассказал! И это вы посоветовали мне написать второй портрет.

— Будьте добры, пан Северин, поподробнее. Тогда вы мне сказали, что один клиент принес вам доску, на которой надо было написать портрет, а другой — фотографию. Теперь знаю — цыганки. Мне бы хотелось знать, кто принес доску. Вы еще тогда разыскивали этого человека.

— А! Все было гораздо хуже. Не везло мне с этим портретом. Того человека я так и не нашел.

— Погодите, пан Северин. Вот у меня тут есть фотография. Может, кого узнаете?

И я предъявила художнику для опознания снимок людей на террасе загородного дома. Профессиональная зрительная память не подвела художника.

Едва взглянув на фото, он тут же воскликнул:

— А! Вот она!

— Езус-Мария, какая еще «она»?

— Ну, та самая женщина! Я говорил вам — прямо Мадонна!

Женщины на снимке меня до сих пор не интересовали. Теперь же я вырвала фотографию из рук пана Северина и набросилась на нее с лупой. Как я могла проглядеть Мадонну?

И в самом деле, несколько в стороне сидела, откинувшись в плетеном кресле, красивая блондинка с распущенными волосами до плеч. Жаль, я тогда не спросила Матеуша, кто она такая.

— Да вы на мужчин поглядите, — потребовала я у пана Северина. — Не знаком ли вам кто-нибудь из них?

С трудом оторвавшись от Мадонны, он послушно оглядел лица мужчин на фотографии и покачал головой.

— Нет, их я не видел. Незнакомые мне люди.

— Но ведь не Мадонна же пришла к вам с заказом! Вы говорили, что доску принес мужчина.

И для убедительности я постучала по доске с «Цыганкой».

Пан Северин опять впал в панику.

— Да, не она. И совсем не эту доску.

— Как не эту? Какую же?

— Другую, первую. Но Мадонна при этом была! У меня голова пошла кругом от всех этих сложностей.

— Пан Северин, Бог с этой Мадонной, оставим ее пока в покое. Вы мне сначала о доске расскажите. Вам что же, принесли две доски?

Художник замахал руками, будто отгоняя пчел.

— Да нет, одну.

— Тогда откуда же взялась вторая?

— А! Столько неприятностей с этими портретами, говорю я вам! Вторая была моя собственная, вот эта, на которой написан портрет. Потому что первая испортилась.

— Как доска могла испортиться?

— Ну, не сама собой, я немного ее... того. Грунтовка легла плохо, размазалась, я попытался ее смыть, не получилось А! Говорю вам, столько хлопот!

После долгих усилий мне удалось-таки из эмоциональных восклицаний художника выделить рациональное зерно. Как правило, свои портреты он писал акварелью, иногда пастелью, масляных красок не любил, пользовался ими редко, и первая попытка увековечить цыганку не удалась. Художник попытался смыть неудачный портрет, но использовал, по всей видимости, не тот растворитель, смыть не удалось. Снова загрунтовать и написать по новой не решился, уж слишком толстым получался живописный слой. Тогда художник нашел похожую доску приблизительно такой же толщины, загрунтовал и написал наконец злополучную «Цыганку», на сей раз нормально. Клиенту о замене доски пан Северин не сказал.

Уже в середине рассказа о творческих муках с «Цыганкой» меня стало бросать то в жар, то в холод.

— А где та доска, что принес клиент? — не выдержала я. — Что вы сделали с той, испорченной?

— Ничего не сделал, сунул куда-то, она ни на что не годилась.

Я изъявила горячее желание увидеть ту доску. Пан Северин немного удивился, огорчился, попытался протестовать, но я закусила удила. Художник наконец понял, что не отделается от меня, если не даст мне доску. Поселюсь навеки в его квартире, и дело с концом! Подчинившись грубому нажиму, он грустно поплелся в темную комнату, громко называемую им своим ателье. Я нахально поперлась за ним и удивилась, какой образцовый порядок царил в этом ателье. Молодец у него жена! В одном из шкафов он нашел нужную доску, и мы вышли на свет. Я с жадностью принялась разглядывать полустертое изображение «Цыганки», все в подтеках и пятнах.

— Или вы это мне немедленно подарите, или я у вас ее куплю, — сказала я тоном, не терпящим возражения. — Хотите, принесу чистую взамен? Выбирайте.

Пан Северин удивился, но выбрал сразу:

— А, прошу бардзо, можете ее забирать, мне она не нужна. Знали бы вы, как я не люблю писать маслом!

Без малейшего зазрения совести воспользовалась я великодушием этого благородного человека и удалилась с двумя досками. Меня очень интересовала реакция Матеуша.

Увы, увидеться с Матеушем мне не удалось. Оказалось, сразу после женитьбы он с женой уехал в Испанию, в служебную командировку. Мне сказали — года на два, а там, кто знает.

И я осталась с тайной один на один.

* * *

В нише над батареей парового отопления в моей комнате было сделано несколько полок. На одной из них я и поместила принесенную от пана Северина доску, чтобы она была на виду и опять не потерялась.

Батарея грела отчаянно. Ничего удивительного, наступила чудесная золотая осень, температура днем поднималась до двадцати градусов.

Доска стояла на самом виду, чтобы постоянно попадалась на глаза. Это заставило чуть ли не каждый день ломать голову над решением загадки.

Вот и теперь, сидя на тахте, я уставилась на загадочную доску и размышляла. Что мы знали наверняка? Что в истории с «Цыганкой» замешан брат Гати или кто-то из его знакомых. Блондинка прочно увязывалась в сознании пана Северина с заказчиком портрета. На снимке заказчика не было, но это еще ничего не доказывало, блондинка ведь была! А заказчик, возможно, как раз фотографировал всю компанию. Гатя встречалась с братом в Австралии и после этого приехала разыскивать «Цыганку». В портрете мы не обнаружили ничего только потому, что пан Северин подменил доску.

Так, так, до сих пор рассуждаю вроде бы логично, что же дальше? А дальше логично предположить, что нечто, нам неизвестное, могло быть спрятано вот в этой доске!

Встав с тахты, я достала с полки доску и обнаружила, что за время стояния она вроде бы расслоилась. Может, помогла батарея, а может, процесс расслоения начался и раньше. Так или иначе, взяв в руки доску, я обнаружила, что от нее отстает, вместе с грунтовкой, что-то похожее на лист плотной бумаги, облепленной какой-то непонятной субстанцией. Попробовала смыть водой — смывалось прекрасно. Лопнуть мне на этом месте, если это не обычный канцелярский клей!

Клей крошился под руками и смывался водой, вот уже можно было целиком оторвать лист, приклеенный канцелярским клеем к полудюймовой доске. Что же это такое?

Трясущимися руками я попыталась расчистить уголок листа, соскребла с него краску. Какая-то прозрачная пленка, похоже на целлулоид. Может, и астролон, по крошечному кусочку миллиметра в три трудно было определить эластичность материала, к которому прочно пристала грунтовка с толстым слоем масляной краски. Расчистив еще немного, я вытащила лупу и с ее помощью принялась рассматривать прозрачный лист, кем-то приклеенный с обратной стороны картины. Нет, надо смыть хотя бы масляную краску. Растворитель у меня был, и спустя час я уже могла определить, что в руках у меня какая-то карта. Странная карта, густо покрытая сплошной сетью микроскопических названий каких-то населенных пунктов, рек, горушек, железных и шоссейных дорог и прочих условных обозначений, по краям безжалостно обрезанная, так что ясно было, что это часть большой карты. И часть, явно уменьшенная, целая была большого формата, а этот кусок требовалось поместить на маленькую доску. И еще у меня создалось впечатление, что карта очень старая, в некоторых местах совсем вытертая, и эти вытертые места в виде пятен или лепешек неправильной формы усеяли всю карту. Вместо карты на лепешках виднелись тоже микроскопические крестики, двух видов — прямые и иксоватые. Приглядевшись внимательнее, я выделила четыре вида крестиков: прямой крестик, прямой икс и икс двойной, причем раз в таком двойном иксе один наклонен вправо, а раз — влево. Лепешки так густо усеяли карту, что трудно было определить, какая часть света была на ней представлена.

Долго билась я над таинственной картой. На следующий день с помощью очков, двух луп, яркого солнечного света и сверхчеловеческих усилий мне удалось расшифровать кусочек одной надписи: RESLA. Судя по всему, это была середина какого-то условного обозначения, начала и конца не хватало. Да, невозможно привязать карту к местности, когда она представляет собой вырезанный из целого кусок, впрочем, может, это специальное выражение обозначает что-то другое, но мне очень хотелось знать, что за местность здесь изображена. Правда, в верхней части карты вроде намечалась какая-то граница — маленькое полукруглое углубление и тоненькая черточка, далее почти прямая линия, теряющаяся в очередной лепешке. Очень похоже на морской берег с заливом и вытянутым полуостровом. Вытащив мой знаменитый Атлас мира, я по алфавитному указателю попыталась вычислить эту РЕСЛЮ, предположив, что в начале названия не хватает только одной буквы. Мартышкин труд! Добравшись до «С», я сообразила, что занимаюсь безнадежным делом, ведь не знаю даже, на каком языке составлена карта.

Отложив карту, я села, закурила и принялась дедуцировать. Что мне известно о карте, что можно принять за доказанный факт? Итак, известно, что это карта. Факт. Карта неизвестно чего, неизвестно каким способом напечатанная на неизвестной прозрачной пленке, неизвестно для чего подготовленная к вывозу за границу под прикрытием «Цыганки». Впрочем, нет, не «Цыганки», пан Северин перепутал фотографии, но тому, кто заказывал у него портрет, было без разницы, что именно изображено на портрете, и он без возражения примирился с «Цыганкой». Вывод — кому-то очень дорога была эта карта, Не нужно быть гением, чтобы прийти к такому выводу. Додедуцировалась... Что мне это дает? Определить, какая местность изображена на карте — не могу, масштаба карты не знаю, а лепешки делают совершенно невозможным сравнение ее с нормальными картами. Лепешки... Вот интересно, эти пустые места образовались от старости на первоначальной карте, с которой переснималась в уменьшенном виде моя, или на моей сделаны специально для того, чтобы посторонний не мог опознать местность? А может, лепешки с расшифровкой хранятся где-то в другом месте, и когда их наложишь на мою карту, все станет ясно?

Прозрачную пленку покрыли слоем грунта, несомненно легко смываемого, просто пан Северин взял не тот растворитель, поэтому у него к грунтовке примешивалась еще и масляная краска. Масляную краску я смыла, грунтовка осталась. Через нее без труда просматривается карта, но, похоже, и грунтовка без труда смывается. Вот только я ее до конца смывать не стану, ведь мой растворитель смывает только масляную краску.

Последующие выводы напрашивались сами собой. Не только не буду смывать грунтовку, но и вообще ничего не стану делать. Не могу же я поселиться в Географическом Институте, чтобы там день и ночь прикладывать мой кусочек карты ко всем равнинам и плоскогорьям мира, не зная к тому же, во сколько раз предварительно следует увеличить этот кусочек! От рассматривания через лупы написанных микроскопическим шрифтом условных обозначений у меня уже и сейчас болели глаза. Да и на кой мне эта карта с крестиками? Может, это просто кладбища.

И я опять поставила «Цыганку» с картой на полку над батареей центрального отопления.

* * *

Хотя время моего приезда к Алиции было с нею согласовано, дома ее я не застала. Впрочем, мы согласовали только день, а не час, зная по опыту, что самолеты постоянно опаздывают. По многолетнему опыту знаю — не было случая, чтобы прилетел по расписанию. А тут вдруг произошло чудо, самолет прибыл пунктуально, и я оказалась у Алиции за час до приблизительно оговоренного нами времени.

Не было ни Алиции, ни ее машины. Значит, поехала за покупками. Обойдя дом, не нашла ни одного открытого окна. Странно, обычно в теплое время года окна всегда оставляют открытыми. Оставив свой чемодан на террасе со стороны садика, я вернулась в первый дворик и уселась за стол под открытым небом. С деревьев нападали груши, подняв несколько с земли, я съела и принялась просматривать список дел, которые следовало переделать в Дании.

За спиной хлопнула калитка, но это оказалась не Алиция, а незнакомый человек. Подойдя ко мне, он задал по-датски какой-то вопрос, из которого я разобрала лишь фамилию Алиции. Наверное, спрашивает, здесь ли живет фру Хансен. Здесь, конечно, и я кивнула утвердительно. Нет, кажется, он спросил о чем-то другом, вон как уставился на меня. А впрочем, какое мне дело до того, пусть приходит, когда Алиция вернется. Мужчина вытащил из кармана большой конверт и протянул мне. Рот у меня был забит грушами, да по-датски я все равно не сумела бы ему ничего сказать, поэтому жестом показала — положи на столе. Не отрывая от меня взгляда, он исполнил приказание и нерешительно произнес по-датски: «До свидания». Проглотив грушу, я вежливо ответила ему. «До свидания» я за эти годы научилась произносить почти без акцента.

И подумать только, что такая малость впоследствии самым существенным образом повлияла на развитие событий...

* * *

— Откуда у тебя эта свинья? — возмущенно воскликнула Алиция.

Я вздрогнула-так неслышно она подкралась, когда я всецело была занята моим списком, предварительно выгрузив все из сумки, чтобы его разыскать.

Непонятное что-то было у Алиции со зрением, и, хотя мы знали друг друга с ранней молодости, я так и не знала — каким образом при своей сильной близорукости она умудряется без очков замечать предметы размером с маковое зернышко. Чтобы разглядеть что-то очень маленькое, она всегда снимала очки. Вот и теперь мгновенно выхватила взглядом лицо на фотографии, которую я вместе с остальным хламом извлекла из сумки, когда разыскивала список запланированных на Данию дел. Правда, данную мне Матеушем фотографию я увеличила, но ей все равно далеко было до размеров плаката.

— Какая свинья? — удивилась я. Алиция схватила фотографию в руки и ткнула пальцем:

— Какая же еще? Мундя разумеется, Гатин брат.

Я удивилась:

— А ты, разве знала Мундю?

— Конечно. Ты что, не знала об этом?

— Просто не было разговора.

— И Гатю тоже я знала.

— Ну, это мне известно. Мы тогда вместе с ней познакомились, еще когда учились.

— Мундю я узнала раньше. Откуда у тебя этот снимок?

Сейчас, при нашей первой встрече после долгой разлуки, не стоило, пожалуй, сразу углубляться в запутанную историю, связанную с фотографией, и я пообещала Алиции все рассказать в другое время. Но Алиция вцепилась в мою фотографию, как репей в собачий хвост.

— Погоди, я тут вижу еще знакомых. Вот эта женщина, что сидит в сторонке — Галина. Это, похоже, флориан... А где же Михалек?

— Какой Михалек?

— Хахаль Галины. В то время они были неразлучны. Господи, сколько лет пролетело с тех пор! Какие они были молодые!

— Не так уж много лет. И они молодые, и мы с тобой, — поучающе заметила я. — Думаю, что названный тобою джентльмен как раз фотографировал всю компанию. Езус-Мария, как мне хотелось когда-то видеть его изображение!

— А теперь уже не хочется?

— Хочется. Не люблю неразгаданные тайны. И очень хотела бы показать его портрет пану Северину.

— А кто такой пан Северин?

— Один очень рассеянный человек. Ты со своей рассеянностью перед ним просто ничто.

— Скажи пожалуйста! — удивилась Алиция. — А я-то считала-в этой области мне нет равных. Что же касается Михалека, я могу исполнить твое желание.

— Ты не шутишь? — вскочила я с места. — У тебя и в самом деле есть его фотография?

Мы наконец вошли в дом, и Алиция сразу направилась к стеллажу, где хранились ее фотографии. Порывшись в одном из ящиков, она вдруг обратилась ко мне с неожиданным вопросом:

— Скажи, а ты порядочный человек?

— Ну, знаешь! — возмущенно воскликнула я. Лучшая подруга сочла нужным пояснить смысл своего вопроса:

— Не возмущайся, я не думала подозревать тебя в непорядочности, просто я хотела знать, есть ли что-нибудь у тебя дома, где поддерживается какой-никакой порядок?

— Есть, моя коллекция марок. Знаешь какой там порядок! С закрытыми глазами мгновенно найду нужную марку.

— У меня то же самое в фотографиях. Хочешь держать цари, что Михалек окажется вот в этом ящике?

Как же, разбежалась! Я знала о хобби Алиции, которое она пронесла через всю жизнь. И о том, что свои фотографии и негативы содержит просто в идеальном порядке. Вытащив длинный узкий ящик, Алиция уселась в кресло и принялась перебирать фотографии.

— Пожалуйста, вот он. Тот, что держит модель. Снимала я модель, а не Михалека, но не отрезать же его! Тогда на модели остались бы его руки.

Я взяла фотографию, на которой была представлена какая-то огромная шарообразная модель неизвестно чего, человек, который сгибался под тяжестью этой модели» и на втором плане какие-то люди, не в фокусе.

Схватив лупу, я разглядела в нее лицо Михалека и замерла. Нет, не может 5ыть! По всей видимости, модель была очень тяжелая, и человек под ее тяжестью аж присел, откинувшись назад и прикрыв глаза. Я узнала его с первого взгляда!

Алиции надоело мое молчание, и она вырвала снимок у меня из рук.

— Что, наглядеться не можешь? Никого красивее в жизни не встречала?

— Да нет, — медленно ответила я, приходя в себя. — Просто этот человек лежал у меня на полу. Более пятнадцати лет...

— Ну вот, о какой порядочности может идти речь! Столько лет не заметать пол!

— Да нет же, я хотела сказать — более пятнадцати лет назад. А сколько он там пролежал — не знаю, может, с четверть часа всего.

— Ну, тогда еще ничего, пятнадцать минут можно и не позаметать. А почему он там лежал? Пьяный был? Или искал чего?

Нелегко было ответить. Во-первых, я не знала, пьян ли был тот домушник, не исключено, что и хватил малость для храбрости, во-вторых, коротко не ответишь. Впрочем, Алиция и не стала дожидаться ответа.

— А это что такое? — вскричала она, схватив фотографию, сделанную на приеме по случаю первого причастия дочери моего канадского кузена. — Откуда она у тебя?

Нет, стоит все-таки время от времени наводить порядок в сумке, а не возить с собой кучу ненужного барахла по всему свету. Опять пришлось отвлекаться.

— Пир по случаю первого причастия вот этой девочки. Сейчас она уже взрослая барышня. И вообще, тут сплошь мои родственники, хоть и дальние, твоих нет. Они тебе тоже не понравились?

Пропустив мимо ушей колкость, Алиция ответила сдавленным от волнения голосом:

— Часы! Видишь эти часы на заднем плане? Откуда они там появились? Где снималась фотография?

— Если не ошибаюсь, в Канаде, в Гамильтоне. Фамильное торжество десятилетней давности. Да, ты права. Действительно, часы.

За спинами канадских родственников на полочке под «Цыганкой» и в самом деле стояли старинные часы, кажется сделанные в стиле «рококо». Очень красивые часы! Наверняка ходили, хоть и старинные.

Неестественно вежливым, каким-то даже зловещим голосом Алиция поинтересовалась:

— Будь любезна, поясни, каким образом часы моей покойной тетки могли оказаться у твоих родственников в Канаде?

На всякий случай я поспешила отвести грозу от своих родственников:

— Это не их квартира, а в доме крестной матери, ее семьи я не знаю. Фамилия их Доманевские, Те-реса сообщила. А откуда у них часы — понятия не имею. И вообще я на часы не обратила внимания, меня интересовал портрет, видишь цыганку на стене?

— Лично меня интересуют часы, — холодно возразила Алиция.

— Почему, можешь сказать? Не отвечая, Алиция через лупу рассматривала часы, бормоча себе под нос:

— Вот если бы еще обратную сторону увидеть... Хотя и без того я уверена-те самые.

И вдруг спохватившись, вспомнила об обязанностях хозяйки дома, принимающей заграничного гостя:

— Погоди, сейчас Кофе приготовлю. А ты можешь пока умыться с дороги.

— Ну, может, теперь расскажешь, почему часы произвели на тебя такое впечатление

— -спросила я Алицию, усаживаясь за стол в ее кухне. — Первый раз на моей памяти часы производят такое впечатление на человека.

— Расскажу, я уже успокоилась, — ответила Алиция, откладывая в сторону принесенный незнакомым человеком конверт, из которого выглядывали рекламные проспекты. — Конечно, расскажу, никакого секрета тут нет. А может, есть? — опять задумалась она.

— Если даже и есть, никому не скажу, ты ведь меня знаешь, — успокоила я ее.

Алиция вынула из пачки сигарету, сломала ее пополам, закурила одну половинку и начала:

— Это часы моей тетки. Заметь, я не говорю — были, потому что вещи украденные владельцев не меняют. Запомнила я эти часы с детства, все ими любовались, а тетя обещала подарить, когда мне исполнится восемнадцать лет. Часы антикварные, восемнадцатый век. В сорок третьем немцы вышвырнули тетку из квартиры, как и всех жильцов из их дома. Тетя переселилась к нам, на улицу Нарбутта, с одним чемоданчиком пришла, больше ей ничего не разрешили захватить из собственного дома. А мы еще в начале войны самые ценные вещи в ее квартиру снесли, думали, там безопаснее... Так что все теткины антикварные коллекции достались немецкому полковнику, барону фон... какому-то там. И часы тоже. Я еще маленькая была, а моя старшая сестра все переживала за наши вещи, все ходила на теткину квартиру. В отсутствие полковника даже познакомилась с его ординарцем, тот был из силезских немцев...

И Алиция, и ее сестра выросли в семье, где немецкий язык был вторым родным наравне с польским, так что общаться Алициной сестре с немецким ординарцем было просто. А может, они общались по-польски? Силезские немцы ведь совсем ополячились. Алиция продолжала:

— От ординарца сестра узнала, что барон уезжает. Уехал он перед самым восстанием. Я там была.

— Где?!

— В теткиной квартире. Представляешь, этот шкоп даже замков в дверях не счел нужным менять, мы с теткиными ключами запросто проникли в квартиру. С сестрой пошли, помню, это было перед самым восстанием...

— Ты уже говорила.

— Ну так вот, вошли мы с сестрой в квартиру, а она совсем пустая!

— Что ты говоришь! Совсем?

— Ну, не то чтобы уж совсем, немного мебели осталось, самый негодящей, и в кухне кое-что из посуды — старые кастрюли и разбитые тарелки, Все остальное господин полковник вывез. Очистил квартиру!

От ординарца сестра узнала, что полковнику предстояло отправляться на фронт, но перед этим он получил недельный отпуск, вот он и воспользовался им. Подогнал грузовик, погрузил теткино имущество и отвез в свое поместье, в Хоэнвальде.

— Это где?

— За Гожовом Великопольским. Теперь этот городок, кажется, называется Высокий. Только поместье не в самом городке, а в окрестностях. Ординарец рассказывал-из Варшавы господин барон приехал на грузовике, а на фронт отправился с небольшим чемоданчиком. Сомневаюсь я, что в этом чемоданчике были теткины часы.

— Наверное, правильно сомневаешься. А откуда ты все это знаешь?

— От ординарца. Сначала с ним общалась моя сестра, а потом она влюбилась в теперешнего моего зятя и уже не интересовалась имуществом, так что я от нее приняла эстафету. Разыскала того самого ординарца, когда он уже был военнопленным и вместе с другими пленными работал на расчистке развалин в Варшаве. Он мне и рассказал, что было дальше.

— Что же?

— Сначала барон фон какой-то велел своей семье твердо сидеть в поместье и верить в силу немецкого оружия, а когда увидел, что дело плохо, послал за ними транспорт, чтобы вывезти семью в Рейх. Вместе с транспортом послал своего ординарца. Транспорт по дороге разбомбили, ординарец спасся и мечтал сдаться в плен. Как-то не получалось, ординарец пешком добрался до поместья своего полковника, и там наконец настигли его русские. Но еще до прихода русских в доме уже не оказалось, по его словам, ни серебра, ни фарфора, ни картин, ни прочих антикварных ценностей, хотя местное население еще до полковничьего имущества не добралось. И он, ординарец, ломал голову, куда же все подевалось. Немцы не могли всего вывезти, для этого им понадобился бы товарный вагон, а то и два, семья же полковника бежала на легковом автомобиле, который бросили в полутора километрах от дома, с разбитым капотом. Чемоданы так и остались в машине, видимо, шкопы бежали налегке, прихватив лишь деньги и драгоценности. Все же остальное имущество, считает ординарец, они спрятали где-то в своем поместье. Закопали или замуровали в стене. Ну, а его самого наконец русские взяли в плен и направили на расчистку Варшавы. Мы обе помолчали.

— Из всего этого следует, —осторожно начала я, —что если твои часы находятся в Гамильтоне...

— ...то их кто-то откопал. Интересно, кто и когда? Ведь если поместье не разграбили сразу, то потом уже было труднее, тем более что в большом доме русские устроили госпиталь и посторонним вообще трудно было проникнуть в дом.

У меня в голове зароились какие-то туманные соображения, но пока что очень расплывчатые и почти неуловимые. Рано было делиться ими с подругой.

— Знаешь, — сказала Алиция, — мне бы очень хотелось получить доказательство, что на фотографии действительно наши часы. У них на задней стенке была монограмма выгравирована, инициалы первой владелицы, не тетки, а еще ее прабабки. Я сейчас тебе нарисую. Смотри, вот как это выглядело..

Вытащив из принесенного утром конверта один из рекламных проспектов, Алиция на его широких полях ловко изобразила сложную переплетающуюся монограмму из двух букв.

Я грустно констатировала:

— Злой рок связал меня веревочкой с этими Доманевскими. Уже один раз мне пришлось писать в Канаду, чтобы проверить их портрет. Теперь ты наверняка потребуешь подтверждения, что на часах выгравирована такая монограмма.

— А что, ты не сможешь этого сделать? — огорчилась Алиция. — О, вот такая монограмма, я хорошо ее запомнила, она у тетки была на нескольких антикварных вещах.

Осмотрев внимательно изысканную вязь монограммы, я вырезала ее из проспекта маленькими ножничками, достав их из косметички.

— Ладно, так и быть, позвоню им. Писать больше не хочется.

Разница во времени между Данией и Канадой заставляла выждать несколько часов. Мы с Али-цией провели их в разговорах, нам многое надо было рассказать друг другу. В числе прочего я поведала и о событиях, в силу которых Михалек валялся на полу моей квартиры. Алиция слушала меня с необычным вниманием, без комментариев, что само по себе было чрезвычайно удивительно. Весьма заинтересовали ее и перипетии с портретами пана Северина, она заставила вспомнить мельчайшие подробности. И опять воздержалась от обычных саркастических комментариев.

— Погоди, — сказала она, неожиданно вставая, — в таком случае я тебе сейчас кое-что покажу. Только найти надо...

Зная Алицию, я не удивилась, что поиски несколько затянулись. Поискав в комнатах, она переместилась в мастерскую и там продолжила поиски. Я не могла ей помочь, ибо, в свою очередь, была занята поисками телефона Эльжбеты, чтобы позвонить ей в Канаду.

Нашла и сразу после полуночи позвонила ей. Экономя деньги Алиции, приступила к делу сразу, сократив, по мере возможности, приветственные выкрики.

— У Доманевских на полке, как раз под «Цыганкой», стоят часы. Старинные, — отчетливо произнося слова, начала я.

Эльжбета не дала мне договорить:

— Теперь они стоят у нас, — сказала она. — Знаю, о каких часах ты говоришь. Такие затейливые... Они подарили их моей дочке по окончании школы.

Я обрадовалась — задача упрощалась.

— В таком случае посмотри, пожалуйста, есть ли у них с обратной стороны такой хитрый значок... Эльжбета опять перебила меня:

— Про значок ты меня уже однажды спрашивала, я тебе даже нарисовала... или сфотографировала, не помню...

— Это другой значок! Тот был на портрете, теперь же посмотри на задней стенке часов, там должен быть замысловатый вензель, и поскорее, время идет, датские кроны капают...

Отложив телефонную трубку, Эльжбета бросилась за часами, притащила их к телефону и сказала запыхавшись:

— Минутку, как бы их не уронить... Да, и в самом деле, есть тут что-то, выгравирован значок, похожий на монограмму. А что?

Я потребовала уточнить место, где стоит значок, и его подробное описание, держа перед глазами Алицин рисунок на полях проспекта. Все совпадало. Пообещав Эльжбете в скором времени написать письмо, передав приветы всем родичам, я поблагодарила ее и положила трубку.

Алиция вернулась из мастерской с большой картонной папкой в руках. Я передала ей полученные из Гамильтона сведения. Не вызывало сомнения — канадские часы были те самые, их фамильные. Трудно допустить, чтобы нашлись еще точно такие же и с такой же монограммой. На всякий случай я все-таки решила в обещанном Эльжбете письме отправить нарисованную Алицией монограмму, пусть еще раз проверит.

Положив папку на стол, Алиция раскрыла ее и принялась перебирать находящиеся в ней бумаги. Наконец нашла нужную.

— Погляди-ка, — протянула она ее мне. — Это тебе ничего не напоминает?

Я взглянула, и у меня перехватило дыхание. Это была карта, точно такая же, как и на «Цыганке», только в несколько увеличенном виде. Точно так же на ней виднелись пустые места в виде белых лепешек, на которых стояли крестики!

— Езус-Мария, откуда это у тебя?

— А что, похожа?

— Тютелька в тютельку! Только немного покрупнее моей.

Пояснив, в чем сходство, я схватила карту и убедилась, что даже крестики здесь тоже четырех видов. Правда, сделана она была на другом материале, на обычной фотобумаге, причем сфотографирована довольно небрежно, как будто фотографировали не прямо, а немного сбоку.

Я потребовала от Алиции объяснений. Очень довольная произведенным впечатлением, та сказала:

— Я ее сама сфотографировала. А снимок отпечатала уже через несколько лет, обнаружив у себя негатив. Интересно было узнать, что на негативе.

— А почему оставила на негативе, не отпечатала сразу вместе с другими снимками?

— Во-первых, не считала это снимком, а во-вторых, карта связана с Мундей, мне просто противно было заниматься этим.

— Почему с Мундей? Когда же ты ее сфотографировала и зачем? Да рассказывай же!

— Вкратце или с подробностями?

— С подробностями разумеется, глупый вопрос!

Тогда Алиция извлекла из папки еще одну бумагу и развернула ее. Это была сложенная в восемь раз карта-старая, выцветшая, но тем не менее можно было определить — немецкая штабная карта.

— А это еще что такое? — удивилась я. — Зачем?

— Еще не знаю, но ты пожелала с подробностями, так что придется начать издалека. И не торопи меня, буду вспоминать подробности.

— Значит, тебе придется обратиться к записям в календариках, я правильно понимаю?

— Правильно, и я даже помню, где у меня эти календарики лежат. Что, приступим прямо сейчас? Может, все-таки отложим до завтра?

Я взглянула на часы — полвторого ночи. Взглянула на Алицину карту — она побольше моей, свою драгоценную лупу я оставила на родине, может, на такой крупной можно разобрать условные обозначения и без помощи лупы? При солнечном свете?

— Хорошо, оставим на завтра. Только не убирай ничего со стола, пусть так и останется.

Утром весь хлам мы перенесли на стол в гостиной — надо же было позавтракать. После завтрака я с нетерпением стала ждать, когда же Алиция разыщет свои календарики. Всю жизнь, начиная с ранней молодости, она делала записи в календариках, один календарик на один год. Нечто вроде дневника, но не дневник. Просто под конкретной датой записывались события, случившиеся в этот день. Записывались сокращенно, по только ей понятной системе, и как она разбиралась в своих записях — уму непостижимо.

Поиски затягивались, ждать, ничего не делая, я больше не могла, поэтому вынесла фотографию карты на стол в садик и попыталась ее расшифровать. Сделать это без лупы, однако, не, удалось, а Алицина лупа была явно слабовата.

Из дома вышла Алиция.

— Нашла календари, — заявила она. — И принесла тебе вторую лупу, попробуй с двумя.

— Зом... мер... фельд, — с трудом разобрала я надпись на карте. — Посмотри ты, может, лучше прочитаешь.

Алиция наклонилась над картой;

— Когда-то я умела пользоваться двумя лупами... Вот так. Ага, правильно — Зоммерфельд.

— Что это значит?

— А я знаю? Летнее поле по-немецки. Погляди, вот тут что-то покрупнее написано, правда, не все слово, часть отрезана.

Мы принялись расшифровывать полустертую надпись какого-то более крупного населенного пункта. Оканчивается на «бург» или «берг». Тоже мне открытие! Сколько таких названий в немецком языке!

— Вторая буква в названии точно «р», —бормотала Алиция. — Впереди не хватает одной буквы.

Труднее всего было расшифровать середину слова, посередине протекала какая-то речка, буквы были размыты, чуть просматривались. Я выписала весь немецкий алфавит и принялась вычеркивать из него буквы, которые точно не подходили. Приемлемыми остались только «б», «о» и «у».

Хорошо знавшая немецкий, Алиция решительно произнесла:

— «Оэрг» и «У эрг» исключаются, остается только «берг». «Ор»... «Гр»... Грюнберг! — радостно вскричала она. Грюнберг, Зелена Гура!

— Думаешь?

Я дорисовала до слова недостающие буквочки, все подходило. Алиция смеялась от радости.

— Вспомнила, недалеко от Зеленой Гуры действительно есть Зоммерфельд. Принеси атлас, проверим.

Атлас подтвердил ее правоту. Атлас у Алипии был старый, довоенный, когда все эти земли еще принадлежали Германии. Естественно, все обозначения в атласе на этих землях сделаны были по-немецки.

— Выходит, наши карты представляют кусок Возвращенных Земель, отошедших к Польше после войны. Тогда моя РЕСЛА означает БРЕСЛАУ, наш Вроцлав! Надо же, а я уже собиралась искать в Африке и на Карибах! Возвращенные Земли...

Мы с Алицией замолчали и уставились друг на друга.

— И что? — спросила Алиция. — Есть идея?

— Столько идей, что не знаю, как с ними разобраться.

— Тогда подожди, давай еще почитаем — мои записи, относящиеся к сороковым — пятидесятым годам. Куда же я положила свои календарики? Опять потерялись!

Общими усилиями отыскали календарики, и Алиция принялась расшифровывать свои записи. В виде вступления сообщила мне, что в те годы была очень молода. Это сообщение не показалось мне сенсационным. Зато следующее очень смахивало на сенсацию. А именно — оказалось, Мундя был знаком с баронским ординарцем!

— Откуда я об этом узнала — не помню, — рассказывала Алиция, — но факт этот тут у меня зафиксирован. Я тебе уже говорила, ординарец полковника был из силезских немцев, под конец войны попал в плен, но его быстро освободили, еще когда он работал по расчистке завалов разрушенной Варшавы. Уже тогда парень научился неплохо говорить по-польски, и после освобождения не захотел уезжать.

Алиция достала самый старый из календариков, но он оказался за пятьдесят шестой год, пришлось восстанавливать по памяти то, что происходило раньше, — знакомство с ординарцем, первую поездку в сорок восьмом году в поместье барона. В ка-лендарике за пятьдесят восьмой год она отыскала надписи, напомнившие ей о встрече с одним немцем.

Алиция рассказала, что этот немец искал в тех краях могилу матери, специально после войны для этого приехал на бывшие немецкие земли. Али-цию послали на Возвращенные Земли для какой-то инвентаризации, а поскольку она хорошо знала немецкий язык, попросили быть переводчицей. Немец, вспоминала Алиция, разыскивал могилу матери по просьбе отца, и это показалось Алиции странным, ибо, во-первых, из его рассказов она поняла, —семья немца никогда не жила в тех краях, сам он был из-под Штутгарта, где его отец имел скорняжную мастерскую, а теперь куда-то эмигрировал. А во-вторых, мать не воевала, не могла она там погибнуть во время военных действий. Отец же немца, который якобы послал его разыскивать могилу своей матери совсем в чужих местах, — не в Штутгарте, а почему-то под Зеленой Гурой, так вот, этот отец эмигрировал куда-то, то ли в Америку, то ли в Австралию, а сына отправил искать могилу матери в Польшу.

— Отец был на войне, — рассказывала Алиция, заглядывая в свои записи, — и вроде он и похоронил мать в тех краях. Почему так получилось — не записано, а я не помню. Может, она какой санитаркой была на войне? А теперь пожелал поставить памятник на ее могиле, и для этого прислал сына аж с Канады... О, вспомнила! В Канаду эмигрировал!

— А Мундя здесь при чем?

— Я с ним тогда же познакомилась, через друзей по институту. С Гатей позже. И сдается мне, что уже тогда Мундя заинтересовался тем немцем, сыном скорняка. И еще от кого-то я узнала, что он разыскивает людей, вывезенных на расчистку развалин Варшавы, и интересуется немецкими картами.

— Это все у тебя записано?

— Нет, записано только про теткины часы, остальное вспомнилось, потому что меня тоже интересовали военнопленные, расчищавшие Варшаву, я ведь разыскивала ординарца полковника. О, вот запись про макет!

— Наконец-то что-то конкретное, — вздохнула я. — Читай.

— Если я буду читать, ты ничего не поймешь, — возразила Алиция. — Записано у меня так... отрывками, ассоциации понятны лишь мне.

— А ты попробуй, — настаивала я.

— Ботинки отдала в починку, — послушно прочла Алиция. — В четырнадцать староста. Жуткие заросли крапивы.

— Что все это значит? — не поняла я. Алиция принялась толковать записанное:

— У меня была лишь одна пара ботинок, которые я отдала в починку, поэтому не могла пройти с тем немцем по лесу, грязно было, в четырнадцать часов мы разговаривали со старостой о могиле матери немца, потом отправились на кладбище, где я и увидела потрясающую крапиву...

— Да, ну и ассоциации у тебя... Ладно, не зачитывай, а по-человечески изложи то, что напомнили тебе твои давние записи. Так что с макетом?

— Был тогда у меня знакомый фотограф, — принялась рассказывать Алиция. — фотоателье у него оборудовано было по последнему тогдашнему слову техники. Ты знаешь, фотография всегда была моим хобби, я с ним подружилась и часто пользовалась его оборудованием. У него же в ателье и макет свой сфотографировала. Помню, тогда фотограф устроил небольшую вечеринку у себя в ателье, возможно, я тоже немного выпила...

— Похоже на то! — осуждающе заметила я.

— ...и принялась снимать что попало. Михале-ка, согнувшегося под непомерной тяжестью макета, там еще Мундя сфотографирован, еще какие-то незнакомые люди. Именно на этой пленке я и обнаружила вот это.

И Алиция постучала пальцем по карте. Отрывочные сведения стали постепенно складываться в логическое целое. Стало ясно, что и Михалек, и Мундя каким-то боком причастны к «Цыганке», но многое еще оставалось покрытым мраком.

— Рассказывай дальше, — теребила я подругу. — Постарайся придерживаться хронологии.

— Хронологически... Как раз в то время я несколько месяцев вынуждена была работать переводчицей, — вспоминала Алиция. — И вообще хваталась за всякую работу. Рисунки и фотографии для газет, например. Надо же, только теперь поняла, какая напряженная у меня была тогда жизнь. И благодаря своим многочисленным занятиям познакомилась со множеством людей. Мундя все то время сшивался поблизости. Тогда я не придавала этому значения, теперь придаю. И опять же только теперь понимаю, что его интересовали прежде всего немцы и журналисты... А это о чем же? Ага, вспомнила. Был такой случай. Какой-то парень принес в редакцию для Мунди карты. Одну я украла. Вот эту.

И она показала на немецкую штабную карту.

— Почему именно эту? — поинтересовалась я. — И зачем вообще крала?

— На этой карте находится Хоэнвальде. Поместье полковника, помнишь? Мен'я это интересовало из-за фамильных часов.

Если я стану потом утверждать, что в этом месте Алициного рассказа какое-то предчувствие кольнуло мне в сердце — не верьте. Ничего меня не кольнуло.

Я спокойно встала, подошла к столу, развернула упомянутую карту и спросила:

— Где же твое Хоэнвальде?

— Где-то там, в верхней половине. Я внимательно вгляделась в надписи.

— Нет здесь ничего похожего.

— Слепая команда! — рассердилась Алиция и, бросив календарик, подошла ко мне. — Сейчас сама покажу.

Подойдя к столу, Алиция склонилась над картой и минут пять разыскивала название городка, потом сконфуженно поглядела на меня.

— Ты права, его тут нет. Не могло же оно само сойти с карты!

— Кто его знает! Может, надоело ему там торчать...

— Ничего не понимаю! — сокрушалась Алиция.

— А что тут понимать? Ты по своей рассеянности просто-напросто перепутала карты и украла другую. Когда ты последний раз рассматривала ее?

— Последний раз? Да тогда и рассматривала, когда крала.

— И все эти годы ее в глаза не видела?

— Да нет, видела, когда уезжала в Данию, паковала все вещи. Но не разглядывала и даже не разворачивала. Ведь она мне без надобности, украла я ее просто так, на память... А все прочие остались лежать в редакции, восемь штук их было.

— И куда они делись?

— Мундя пришел, когда меня не было, и забрал их.

— А что вообще этот Мундя делал в редакции?

— Просто околачивался. Алиция огляделась, нашла половинку сигареты, закурила и продолжила рассказ.

— Я уже тебе сказала, Мундя старался подружиться с журналистами, ведь они самые квалифицированные люди, а он тогда явно что-то искал. Крут знакомых у него был очень широкий, и он знакомился все с новыми людьми. Достаточно ему было познакомиться с кем-то одним в редакции, газете, конторе, как он уже нахально втирался в коллектив и чувствовал себя там как дома. И в нашу редакцию приперся без приглашения, и карты забрал с моего стола. Я хотела сказать ему, что из восьми карт одну взяла себе, совсем не собиралась присваивать ее тайком, но меня разозлило, что он остальные взял без спросу, и ничего не стала ему говорить.

— А не могло получиться так, —спросила я Алицию, —что, наоборот, ты по своей рассеянности стащила семь карт, а Мунде оставила лишь одну? Или кто другой забрал остальные, а не Мундя? А Мундя до сих пор считает, что карты у тебя?

— Какое мне дело до того, как считает Мундя? — совсем разгневалась Алиция. — Плевать мне на Мундю и его мнение! Не знаю, где он, что с ним, и знать не желаю! А ты желаешь знать, что было дальше, или мне не стоит рассказывать?

Я быстренько оставила Мундю в покое, чтобы не злить Алицию, и заверила ее, что горю желанием услышать продолжение. Продолжение оказалось на удивление кратким.

— А потом один человек рассказал мне множество интересного и умер, — сказала Алиция и надолго замолчала, продолжая изучать календарик.

Я долго ждала, не перебивая и даже не дыша, потом не выдержала:

— Боюсь, ты изложила события в излишне сжатой форме. Нельзя ли немножко подробнее?

Алиция заглянула в свою чашку:

— Как, я уже выпила весь кофе? Надо еще заварить, сейчас я приступлю к самому важному.

В те годы судьба свела Алицию с одним старым и очень больным человеком. Совсем посторонним, незнакомым. Жил он в соседнем доме, Алиция узнала о нем от приходящей уборщицы и не была бы Алицией, если бы немедленно не занялась им. Известно ведь — если кто-то болен, одинок, несчастен и к тому же беден — забота Алиции ему гарантирована. Она сама бы разболелась, если бы не оказала помощи такому человеку. Ей бы в больнице работать... Так вот, тот больной старичок сначала лишь стонал, потом стал проявлять признательность, а потом в знак признательности попытался открыть Алиции какую-то тайну.

— Когда малость окреп, стал рассказывать мне историю своей незадавшейся жизни, —говорила Алиция.

— По его словам выходило, что он знал какую-то тайну;, и вынужден был ее продать, так как заболел и не смог работать. Рассказывал по кусочку, был уже очень слаб. Иногда заговаривался, вроде как бредил, так что впечатление от его откровенностей и тогда у меня было сумбурное, а сейчас и вовсе многое позабыла. Вот что записано в календарике: «Возвращенные Земли. Немцы преступники и грабители. Не все. Карты. Одна продана. Важный документ. Шайка мошенников. Один важный тип. Меха».

— И что дальше? — спросила я, потому что на «мехах» Алиция замолчала и не собиралась продолжать.

— Ничего. Этот человек умер.

— И ты не пыталась его получше расспросить, чтобы все узнать?

— Не пыталась, наоборот, велела ему замолчать, так как говорил он с трудом. Это был умирающий, а ты — «порасспросить»! Но уже в предсмертном бреду несколько раз повторял — «важный тип», и при этом всегда «меха», «меха».

— Выходит, скорняк?

— Теперь выходит — скорняк. Тогда у меня вообще ничего не выходило, да и не придавала я значения его словам, считала, просто бредит человек.

— Нет, оказывается, вовсе не бредил, смотри, очень даже логично выглядит все вместе взятое, только по-прежнему не разобраться. Посмотри в своих записях, может, там еще что есть?

Раскрыв очередной календарик, Алиция принялась его просматривать, бормоча себе что-то под нос. Я сидела молча, вопросов не задавала, чтобы ее не отвлекать. Вот Алиция добралась до середины календарика и заявила с торжеством:

— И тут Мундя сбежал за границу. Вот тебе и раз! Я была разочарована.

— А почему же тогда ты его обозвала свиньей? — высказала я претензию. — До сих пор ничего особо свинского он не совершал.

— А вот тут как раз это и записано! Свинью он подложил не мне, а другому человеку, но все равно. Уехал за границу учиться по рекомендации своего профессора и не вернулся. Знаешь, какими последствиями оборачивалось в те годы такое? Профессора освободили от занимаемой должности, он стал невыездным, ну и прочее. Сначала Мундя осел в Вене и, по слухам, занялся распродажей нелегально вывезенных из Польши предметов нашего искусства, ты как раз это очень любишь...

— Ну, и теперь ты меня окончательно запутала, — недовольно сказала я, вставая из-за стола. — А уж казалось, поняла, в чем дело. Мундя заполучил карту с Хоэнвальде, по ней определил, где зарыты награбленные фон бароном сокровища, откопал твои часы и вывез их за границу. И конец загадки. Теперь же вижу-никакой не конец, только начало. Может, попробуем все разложить по полочкам, вместе поломаем головы?

— Попробуем. А раз уж ты встала, сделай кофе. Во рту пересохло.

Канвой для рассуждений мы избрали исповедь умирающего человека, ибо она могла служить основой для всех происшествий и была настолько неопределенна, что к ней можно было приладить абсолютно все.

Все известные нам события набросали мы в хронологическом порядке на эту канву, и вот что у нас получилось.

Итак, события разворачивались на вполне определенной почве — на Возвращенных Землях. Это их фрагмент изображен на карте с лепешками, обнаруженной в родном доме Мунди. На этих землях Мундя мог встретиться с умирающим человеком, и тот мог раскрыть Мунде свою тайну. Далее в записях Алиции стояло: «Немцы преступники и грабители. Не все». Как первая, так и вторая часть этой исторической записи не вызвали у нас ни сомнений, ни дискуссии. Далее шло — «Карты». И тут все совпадало. Судя по всему; Мундя разыскивал и присваивал карты, карты с самого начала, можно сказать, сами лезли в руки. А что означает «Одна продана»?

— Может, продана та самая карта, которая составляла тайну умирающего человека? — предположила Алиция.

— Он продал ее, чтобы не умереть с голоду, когда заболел.

— И ты считаешь, продал ее Мунде?

— Не думаю. Прямо тот человек ничего не сказал, но у меня осталось в памяти — не Мунде. Почему, лучше не спрашивай, я и сама не знаю.

— Жаль, что этого ты не записала.

— Теперь ничего не сделаешь. Что там в нашей канве дальше идет?

— «Важный документ».

Важный документ так и повис в воздухе, во всей дальнейшей истории не оказалось ничего, что можно было бы подвести под эту рубрику. Да и вообще, все следующие за важным документом пункты нашей канвы не удалось ни к чему привязать. Сплошные вопросы. Особенно много вопросов вызвал скорняк, автоматически вытекающий из «мехов».

— Скорняка ты бы могла и лучше запомнить, раз уж с ним столкнулась лично, — упрекнула я Алицию. — А он в нашей истории путается по ходу событий почти так же настырно, как и Мундя.

— Сын скорняка, —поправила меня Алиция. — Я лично встречалась только с сыном скорняка. Помню, был молодой и не противный. И не придирайся, я и так много запомнила.

— Могла бы как-то по-хитрому разузнать, что именно искал сын скорняка.

— Я же тебе говорила-могилу матери.

— Не смеши меня!

Мне удалось убедить Алицию, что могила матери была лишь предлогом, искал он, конечно, сокровища, спрятанные бароном, и вполне мог быть тем самым «одним важным типом», фигурировавшим в Алициных памятных записках. Что же касается шайки мошенников, тут у Алиции не было сомнений. В ее составе обязательно был Мундя.. Рассуждала она примерно так:

— Если существовала шайка мошенников, Мундя обязательно был ее членом. А если Мундя был членом какой-нибудь шайки, это непременно была шайка мошенников. Разве непонятно? Единственный не вызывающий сомнений факт.

Я возразила-не вызывающих сомнения фактов у нас несколько. Например — у нас две идентичные карты, одна из них принадлежала Мунде, видимо, и вторую он тоже перефотографировал.

— Или это сделал Михалек, они уже тогда были друзьями.

— Могли быть в сговоре. И судя по блондинке, именно Михалек отнес доску с наклеенной картой пану Северину, и в конечном итоге она обнаружена была в доме Мунди. Выходит, все-таки он... Все это настолько расплывчато, что, пытаясь уточнить их роль в шайке, мы с тобой занимаемся чистым искусством ради искусства, — сказала я Алиции. — Хотя стародавние тайны тоже интересно разгадывать...

— Ты считаешь, стародавние?

— А ты их отнесла бы к актуальным?

— Мои часы продолжают ходить. И мне очень интересно, какой они прошли путь. Мундя сбежал в пятьдесят девятом году. Ты что же, думаешь, с тех пор шайка прекратила свою деятельность, никто ничего больше не разыскивал и ничего не украл?

— Пожалуйста, не сбивай меня, — рассердилась я. — Ты говоришь о продолжении, я же хочу восстановить самое начало. И сдается мне, идя по пути твоих часов, мы бы могли до кое-чего добраться. Путь их начался с Хоэнвальде, это точно. Знать бы, куда подевалась твоя карта! Ты уверена, что у тебя ее нет?

Алиция выразительно пожала плечами. Ничего не поделаешь...

— Ну, ладно, придется дедуцировать без карты, — обреченно согласилась я. — Выходит, какие-то неизвестные нам пока лица, пользуясь неизвестными нам пока сведениями, принялись разыскивать награбленное немцами во время войны имущество. Кое-кто делал это планомерно, ибо располагал даже картами...

— Кто, например?

— Мундя и компания, скажешь, нет?

— Мне кажется, что компаний, то бишь шаек, было как минимум две, — возразила Алиция.

— Почему ты так считаешь?

— Сама подумай, ведь не может быть, что те люди, которые запрятали сокровища, махнули на них рукой? Отступились, не пытались заполучить обратно? А в этой шайке Мундя не мог состоять, ведь он во время войны, да и сразу после нее был еще сопляком. Сведения о награбленном немцами имуществе он принялся собирать несколько лет спустя после войны, а раз принялся собирать сведения, значит, ими не располагал, значит, к той, грабительской, шайке не принадлежал. Выходит, шаек, как минимум, было две и разного возраста.

Я вынуждена была согласиться, хотя и с оговорками.

— Может, ты и права, а может, и нет. Не исключено, что первоначальные грабители действовали индивидуально, а не коллективно. Мундя мог их индивидуально отлавливать и индивидуально же доить...

— Да нет же, как раз Мундя не мог действовать индивидуально, мы же знаем, что на вторичном этапе уже действовала шайка.

— И кто же в нее входил, кроме Мунди? — поинтересовалась Алиция.

— Ну, во-первых, Михалек...

— Глупости! — коротко отрезала Алиция.

— Почему глупости?

— Потому что Михалек лежал на полу у твоего шкафа.

Она права! Пришлось на ходу менять концепцию. Цыганку Гатя разыскивала по указаний) брата. Я забрала у Гати чертежную доску, Гатя об этом знала, она не дура и не забывчивая рохля, и, если бы Михалек был с ними в сговоре, знала бы, что я выношу из ее квартиры. Да и не стала бы Гатя прятать драгоценный портрет в казенной доске. А Михалек разыскивал именно доску, так что, возможно, представлял конкурирующую фирму, то бишь шайку.

— Так и быть, с конкурентами я, пожалуй, соглашусь, — снизошла Алиция, — хотя и не знаю, что нам это даст. Ладно, выходит, было две шайки и еще конкуренты. И что дальше?

— Пока точно не знаю. Обрати внимание, они делали упор на карты. Я имею в виду Мундю и компанию. Не мог он действовать один, ты согласна? Пока мы не знаем, кто входил в его шайку, но работа была поставлена на широкую ногу. Собирали сведения, разыскивали старые немецкие штабные карты, переснимали их, не знаю, что еще. Очень меня заинтриговали эти карты. И на одной, и на другой в определенных местах вместо местности пустые лепешки. На лепешках крестики наверняка не случайно проставлены, наверняка что-то значат... Ох, хотела бы я сравнить лепешки с крестиками — на одной карте и на другой.

— Возьми мою и сравни, кто тебе не дает?

— Может, и возьму... Хотя... Аааа!

— Ты что?

— Осенило меня, — ответила я, раскупоривая очередную бутылку пива. — Все время ломала голову — почему Мундя сразу не забрал с собой «Цыганку»? Судя по нервному поведению Гати, она ему нужна была безумно, он сделал все, чтобы с удобствами вывезти ее за границу: перефотографировал, уменьшил формат, ведь карта в натуральную величину представляла бы с полтонны макулатуры, скрыл карту в портрете и не вывез?

— Побоялся таможенного контроля, — спокойно пояснила Алиция. — В те годы таможенники просто свирепствовали, вот он и велел сделать портрет, тем более что у него была фотография оригинала...

— Да в том-то и дело, не было у него фотографии. Фотография была у канадских Доманевских...

И тут мы поняли, что зашли в тупик со своими рассуждениями. Выяснили, правда, причину, по которой цыганка осталась в Варшаве, но с другой стороны, если Мундя и в самом деле состоял в шайке, у них операция сорвалась. Без карты с лепешками они ничего не смогли бы отыскать. А тут еще Алицины часы оказались за океаном...

— Скорняк тоже пребывал в Канаде, — напомнила Алиция. — Тебе это ни о чем не говорит?

За пивом мне пришлось совершить несколько рейсов в садик, где его держали по случаю жары. Лепешки на карте давили на психику, не давали покоя. А может, это просто белые пятна на карте, может, Мунде просто не удалось раздобыть карт этих мест? Неимоверно интриговала потерявшаяся штабная карта с Хоэнвальде, ведь этот факт свидетельствовал о принадлежности к шайке также скорняка и ординарца...

— Две шайки, — задумчиво рассуждала Алиция, прихлебывая пиво. — Ты не думаешь, что они специально сделали такие карты, на которых ничего нельзя разобрать? Ты, кажется, упоминала, что твоя сделана на каком-то прозрачном листе?

— Да, моя прозрачная. А что?

— Не могут эти две карты составлять две половины одной? Их требуется сопоставить, может, наложить одну на другую, чтобы получилась целая... Может так быть?

Идея мне понравилась.

— Очень может быть! Специально сделали карты так, чтобы компаньоны не могли обмануть друг друга, чтобы действовали вместе. Выходит, одна половина была у Михалека и он вламывался в мою квартиру в поисках второй половины?

— Не обязательно Михалек. Вторая половина могла быть у кого-то из второй шайки.

— Возможно. А Михалек пытался разыскать первую, тогда бы без него до сокровищ не добрались. Собака на сене... Смотри, хитро придумали, все провернули и ничего у них не получилось.

— Почему ты так думаешь?

— Если бы получилось, карта в «Цыганке» не находилась бы сейчас в моем доме. Предлагаю подумать над тем, что именно у них не получилось.

— Наверняка могу сказать лишь одно, — ехидно рассмеялась Алиция, —не могли они завладеть вот этой картой, которая здесь лежит. Зато часами моими завладели, — вздохнула она.

— Минутку, не сбивай меня своими часами, — попросила я и продолжила список неудач шайки: — Не могли они вывезти «Цыганки» с картой, а это наверняка являлось главным номером их программы. Надеюсь, не удалось им и всеми сокровищами завладеть. Что еще?

— А из каких соображений нам необходимо составить перечень их неудач? Для морального удовлетворения? — поинтересовалась Алиция.

— Не только. Нам необходимо знать, чего они еще не успели сделать и, следовательно, что намерены делать.

Алиция задумалась. В задумчивости принесла чайник с кипятком, в задумчивости расставила чашки, в задумчивости раскрыла банку с кофе. И только после всего этого заявила:

— По-моему, ты рассуждаешь логично. Я тебя целиком поддерживаю, и мне тоже хотелось бы проникнуть в планы шайки. И думаю, у них и в самом деле что-то сорвалось с этими картами. Вот, одна лежит у меня, вторая у тебя, карту с Хоэнвальде я совершенно точно у них в свое время свистнула, только она куда-то затерялась... Какие у них достижения, кроме моих часов?

Алйцины часы с каждым шагом нашего расследования набирали все больше веса, и их загадка вырастала до неразрешимой проблемы. А тут еще ее карта с Хоэнвальде. Ее тайна и вовсе впивалась в меня, прямо как хищная пиранья...

— Вряд ли преступники ограничились только часами, —раздраженно ответила я.

— Может, припомнишь все-таки, какие еще редкости принадлежали твоей тетке?

— Зачем? Чтобы меня и вовсе кондрашка хватила?

— Нет, чтобы у нас еще появился какой-то след. Устремив невидящий взгляд в окно, Алиция нащупала на столе мою зажигалку, закурила и принялась напряженно вспоминать.

— Знаю! — радостно вскричала она после продолжительного раздумья. Ваза — эпохи Минг.

— Спятила? — не поверила я.

— Сама ты спятила! Сейчас принесу фотографию, убедишься. Возьми только лупу. И еще у тетки были предметы мейсенского и севрского фарфора, ранней эпохи!

На фотографии были представлены гости, сидящие за изысканно сервированным столом в богатой квартире. Вооружившись лупой, я принялась тщательно изучать сервировку.

— Балда!-разозлилась Алиция.

— Ты куда смотришь? На стены смотри! Я все-таки не из королевского семейства, драгоценных сервизов у нас не было, только отдельные предметы, и мы ими не пользовались. Видишь на заднем плане сервант?

— Вижу, толстый дядька заслоняет.

— Не придирайся, не весь заслоняет. На серванте очень хорошо просматривается та самая ваза, потом вот, видишь, соусник, а это кусочек чайника. Ваза эпохи Минг, соусник севрский, а чайник мейсенского фарфора.

Я перестала придираться и с помощью двух луп даже разглядела на чайнике какой-то узор. Очень понравился мне соусник — хитрой формы, неимоверно изысканной, и тоже чем-то расписанный. О чайничке ничего сказать не могу, его почти целиком закрывала голова одного из гостей.

— Увеличить надо было, — недовольно сказала я.

— Что за прелестный соусник! Очень редкой формы, ранний Севр, тогда они еще не занимались массовым производством. Жаль, чайника не разглядишь. Если в доме тетки было много подобных ценностей, я не удивляюсь, что немецкий полковник вывез целый грузовик.

— Было! — с горечью подтвердила Алиция. — В том числе и наши вещи, я же тебе рассказывала. Например, моя мать получила в приданое старинный секретер, ровесник часов. И столовое серебро, я уж о нем и не говорю! Всего не упомню, впрочем, тогда я не особенно интересовалась этим по малолетству, уже потом мне старшие рассказали. И мать, и тетка никак не могли примириться с потерей, все вспоминали.

— А вот моя мать не выносила антиквариат, — со вздохом призналась я, —и в детстве я тоже не интересовалась всем этим, увлеклась уже в сознательном возрасте. Так что, увеличим?

— Здесь? В Дании? Здесь же жутко дорого.

— Могу забрать с собой в ПНР. Там у меня знакомые, сделают.

— А зачем нам это?

— Примемся разыскивать где только возможно и сравнивать. Вернувшись в Варшаву, просмотрю все фамильные фотографии, присланные из Канады, может, где что и обнаружится. Часы добрались до Канады, почему не могут добраться и другие вещи? О Господи, как все запутано! Канада выдвигает на первый план скорняка, карта с Хоэнвальде — Мундю, ведь наверняка он ее забрал. Ничего не понимаю!

— О поместье в Хоэнвальде знал и ординарец, — напомнила Алиция, — О нем я говорю не для того, чтобы бросить на человека подозрения, просто как честная девушка. А ординарец мне тогда даже понравился.

— Ты его хоть немножко помнишь?

— Помню. Мне он казался порядочным человеком, на грабителя не походил.

— И остался в Польше после войны... А как его звали, помнишь?

— Нет, забыла, но знала. Может, где и записала, только не в календарике, там нет его фамилии, я все просмотрела.

Я лишь вздохнула. Если записано не в календарике — дохлый номер, ни за что не найти, уж я-то знала. Алиция немного смутилась.

— Ты считаешь, нам надо знать его фамилию? Я только плечами пожала. Идиотский вопрос!

— Ну ладно, поищу, — сказала Алиция. — Потом поищу, когда будет время. И если найду, напишу тебе. А для чего нужна его фамилия?

— Пока точно не знаю, но, чтобы разобраться во всех этих шайках и махинациях, необходимо прояснить два элемента: карту с Хоэнвальде и ординарца. Других путей нет. Не могу же я начать с розысков Михалека! Что ты могла сделать с той картой? Ну вспомни, , пожалуйста. Может, просто сунула в корзину для бумаг?

— Не было у нас там никакой корзины для бумаг!

— Обязательно должна была быть!

— Отцепись от корзины! — разозлилась Алиция, — Я прекрасно помню, как сложила карту и отложила в сторону. Во всяком случае, она могла просто свалиться на пол...

Еще долго мы с Алицией обсуждали на все лады злополучную карту и оставившего хорошее впечатление немецкого ординарца, абсолютно не пытаясь решить, к чему нам вообще разгадывать загадки, оставленные войной. Впрочем, тайны всегда привлекают своей загадочностью и чем-то нереальным, таинственным. Правда, в данном случае все началось с совершенно реальных фамильных часов Алиции.

— А грабеж имущества мирных граждан можно отнести к военным преступлениям? — спросила, подумав, Алиция. — Насколько мне известно, военные преступления не имеют срока давности.

Я с сомнением покачала головой:

— Боюсь, в нашем случае речь идет о возвращении похищенных произведений искусства, которые по закону должны быть возвращены по принадлежности. Так что твой Мейсенский фарфор, возможно, следует вернуть в ГДР...

— Протестую! — воскликнула Алиция. — Мой фарфор следует вернуть мне!

— Тогда эти предметы лучше всего выкрасть, — посоветовала я. — У их теперешнего владельца. Хотя не исключено, что этот человек ни в чем не виноват, просто приобрел их честно, за большие деньги.

— А если украл?

— Тогда нет проблем, ты у такого крадешь с чистой совестью. Но что касается Доманевских, у которых стояли твои часы, так они в Канаде живут с незапамятных времен, в Польшу никогда не приезжали, их обижать не стоит. Надо найти того, что украл и продал им, украсть у него нужную сумму, потом подкинуть эту сумму Доманевским и украсть у них свои часы. Единственный реальный выход.

— Ты серьезно считаешь такой выход реальным? — поинтересовалась Алиция.

— А другого вообще не вижу. Так можно взять фотографию?

— Если не потеряешь... Возьми, конечно; когда увеличишь — вернешь мне оригинал. И штабную карту можешь взять, сложи аккуратно и сразу забирай, а то потом забудешь.

Поскольку Алиция, как хозяйка дома, решила наконец проявить заботу о гостье и приготовить что-то вроде обеда, мы сделали перерыв в исторических изысканиях. Алиция отправилась в магазин за продуктами и пивом, я оказалась предоставленной самой себе. Попробовала заняться делом — ничего не получилось, проклятые карты не шли из головы. Я опять вытащила только что убранную немецкую штабную карту, вооружилась двумя лупами и с этим хозяйством разместилась за столом на террасе с задней стороны дома, где еще было солнце.

На карте я без труда различила такие элементы, как дороги, строения, рельеф местности, колодцы и прочее. Не удивлял меня тот факт, что горушки были пронумерованы, а дороги обозначались буквами и цифрами. Все обозначения на первоначальной карте были понятны, сомнения вызывали те, что были явно нанесены от руки впоследствии.

Поскольку картой пользовались в немецком штабе, все эти кружочки, треугольнички и прочие закорючки могли обозначать расположение различных частей, разных родов войск, укрепленных пунктов, минных полей и тысячи еще тому подобных вещей. Вот это похоже на окопы, а эта линия могла обозначать линию фронта. Стрелками, вероятнее всего, обозначались направления боевых ударов или отступлений на заранее подготовленные позиции. Стрелки были большие, жирные, разноцветные, одно удовольствие на такие смотреть. Совсем другое дело названия населенных пунктов. С двумя лупами не разберешь, до того мелко. С трудом удалось разобрать то, что было напечатано буквочками покрупнее. Ворм... и дальше не разберешь. На это место приходился изгиб карты, и окончание стерлось от времени. Сбегала в комнату, разыскала атлас, притащила на террасу и отыскала там в алфавитном указателе географическое название, начинающееся на Ворм. Оказалось — Вормдитт, правильно, на штабной карте сохранилось последнее «т». Я опять бросилась в дом, на этот раз в кухню к Алиции и потребовала у нее карты современной Польши (атлас был еще довоенный), лучше всего автомобильные.

Занятая мытьем салата, Алиция махнула листиком в направлении своей комнаты.

— Поищи сама. Должна быть на полке, знаешь, там, где стоят карты городов.

На полке оказалось несколько польских карт, в том числе и одна автомобильная. Я вернулась с ней на террасу, разыскала бывшую Восточную Пруссию и определила, что теперь городок называется Орнета.

Когда Алиция закончила наконец готовить обед и пришла ко мне на террасу, я уже не сомневалась в том, что сделала открытие.

— Как раз собиралась позвать тебя. Слушай внимательно. Всю карту я поделила на квадратные сантиметры и изучила каждый сантиметр. И нашла только одну вещь, которая не относится к военным действиям и которой не было на первоначальной типографской карте. Вот тут, смотри! Через две лупы смотри, а еще лучше — через четыре.

— Нет у меня четырех, — сказала Алиция и наклонилась над картой.

Костел просматривался четко, за ним почти вплотную — кладбище. Обозначенное, как обычно, крестиками. Кладбище смыкалось с лесом, отдельные деревья росли на кладбище, наверное, было старое. Недаром я столько лет сидела над чертежами, глаз у меня был наметанный, и я сразу заметила разницу. Все крестики были одинаковы: с вытянутой вниз вертикальной чертой, и только один отличался — все пересекающиеся черточки были одинаковы. Стоял он на самом краю кладбища, почти в лесу. Крестик не был напечатан типографским способом, как остальные крестики кладбища, он был нарисован от руки! Тоненькой черной тушью кто-то старался сделать его неотличимым от типографских.

Выпрямившись, Алиция со стоном растерла поясницу.

— Сочувствую тебе, если, разгадывая загадку, ты провела несколько часов в такой позиции. Я-то думала, что для разгадывания загадок нужен только ум, а оказывается, физические упражнения тоже.

— Теперь можно пройти в дом, — разрешила я. — А мне без солнца было не обойтись.

— Где находится этот крестик?

— В Орнете.

— А это где?

— На Мазурах.

— И ты уверена, что этот крестик не напечатан в типографии?

— Потому я и просила тебя посмотреть внимательно, ведь ты в чертежах сидела дольше моего.

— А может, относится к военным обозначениям?

— Нет, уверена на все сто процентов.

— Почему же ты так уверена?

— Потому что военные обозначения наносились размашисто, четко, не до красивостей им было. А этот, видишь? Тонюсенький, ровнюсенький. И как ты думаешь, что этот крестив обозначает?

— Еще одну могилу.

— Но крестик не такой, как другие на кладбище.

— Кладбище протестантское, а этот крестик может обозначать, например, могилу католика.

— Слушай, — сказала я, стараясь не выходить из себя. — Ведь тебя же не заставляют ехать туда и копать! Я только высказываю предположение, что в этом месте может быть что-то припрятано. Ты согласна со мной?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это единичный случай. Вот если бы ты привела мне несколько таких примеров... Пусть даже и на разных картах. И если бы еще в одном из таких мест что-нибудь нашли...

— Пива хочу! — сказала я. — Надо чем-то поддержать себя, иначе спятишь с тобой.

— Но ведь эти твои рассуждения, эти твои предположения из пальца высосаны! Кто тебе сказал, что они так обозначали?

— Никто, но ведь должны же они были как-то обозначать! Вот, представь, что ты грабишь и награбила уже для себя множество ценных вещей на всем пространстве от Одера до Волги...

— На Одере тогда еще не крали!

— Ну хорошо, от Вислы до Волги, от Балтики до Балкан. Награбила, говорю, и не хочешь, чтобы твои дружки об этом узнали. Что ты для этого предпримешь?

— Не могу представить, чтобы я что-то подобное могла сделать.

— Ну хорошо, не ты, а эти бандюги. Награбили и куда девают награбленное добро? Прячут где-нибудь! Прячут!

— Ничего подобного! Отсылают в Фатерланд — мамочке, папочке, женушке.

— По почте? Не всегда была почта, не всегда были возможности переслать, не всегда хотелось, чтобы знали об этих посылках. Да и много ли в посылках отправишь? Вот и прятали в укромном месте свои сокровища, обозначая на карте, чтобы потом можно было отыскать.

— Рискованно обозначать на казенной штабной карте.

— Так ведь незаметно!

— Безопасней просто запомнить место.

— Не всегда клад был спрятан только в одном месте. И потом, грабитель не был уверен, что сам явится за награбленным, мог сказать о нем близкому человеку. Ты права только в одном — жаль, что нам попался только один такой крестик. Надо было тебе тогда все карты забрать!

Алиция вдруг разозлилась:

— Да что ты пристала ко мне с этими картами! Если они тебе так нужны, отправляйся сама к Роману и спроси его, не он ли их взял.

— К какому еще Роману?

— Ромек Настермах, мы тогда работали с ним в одной комнате, вернее, в его комнате, он взял меня на работу. В той комнате я и прихватила карту.

— А как мне разыскать этого Ромека?

— Вот уж не знаю. С той поры я его не видела. Раз как-то прислал мне поздравительную открытку из Греции. Но уже давно.

— Очень ты мне помогла, спасибо. Но предупреждаю — я этого Ромека постараюсь разыскать! Карты он мог и не брать, но вдруг помнит, кто в те годы мог рыться в ваших бумагах. Ты сказала, взял тебя на работу? В газету? Ты хоть название газеты помнишь?

* * *

— Ну, знаешь! — обиженно отозвался в телефоне Матеуш, когда по приезде я ему позвонила. — Названиваю тебе и названиваю, а тебя все нет!

— Не было, час назад я вернулась из Дании. А сколько до этого я тебе звонила! И все попусту. Наверное, мы как-то не совпадаем в Варшаве. «Цыганку» помнишь?

— Еще бы! Такие вещи не забываются.

— Вот по этому поводу нам и надо встретиться. Мое предложение как будто смутило Матеуша.

— Понимаешь, у меня очень мало времени. Столько дел, я же приехал всего на две недели. Ты знаешь, я сейчас торчу в Испании...

— Даже если бы ты торчал в Гонконге или еще в каком Синг-Синге! Встретиться нам нужно обязательно, причем тебе придется приехать ко мне, слишком многое надо тебе показать, всего не притащу. И лучше прямо сейчас.

Матеуш смутился еще больше, но я не отставала, в результате чего он нанес-таки мне визит. Правда, в десять вечера и очень недовольный, но и донельзя заинтригованный.

Я не стала тратить драгоценное время на гостеприимство, угощение свела к минеральной воде и сразу приступила к делу. Необходимые для беседы материалы были заранее разложены на столах.

Выслушав мой подробный отчет о последних находках, Матеуш мрачно заметил:

— Если бы собственными глазами не увидел всего этого, решил бы, что ты все придумала.

— Потому и не стала по телефону говорить, — парировала я. — Вот лупа, можешь и Алицин фарфор осмотреть.

Через мою большую лупу очень хорошо просматривался сервант за спинами гостей в довоенной квартире Алициной тетки.

Матеуш послушно осмотрел антиквариат, потом опять вернулся к разложенной на столе документации, и на его лице все явственней проступала паника, переходящая в отчаяние.

— Нет, самое лучшее было бы — немедленно тебя придушить. Свидетелей нет, и никто не докажет, что я это видел. Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что я не имею права не заняться этим?

Отчет я себе прекрасно отдавала, именно потому и заставила его явиться ко мне, пока опять не уехал в свою Испанию. Интересно было знать, что он намерен делать. Потом, пока же боролся с раздражением, ведь на него свалилось новое хлопотное дело.

— Переварил? — доброжелательно поинтересовалась я. — Теперь, может, какую идею выдвинешь?

— Это ужасно! — запричитал Матеуш. — Уж лучше бы получить — доказательства — все пропало, и успокоиться на этом. Ничего не поделаешь, дескать, судьба... А так... Послушай, вдруг они уже не занимаются этим, давно отказались, а?

—Холера их знает, может, и отказались, ведь прошло столько лет. Кстати, ты не знаешь, где Гатя?

Матеуш нервно вздрогнул и укоризненно взглянул на меня:

— Мало тебе этих проблем, еще с Гатей ко мне пристаешь? Не знаю, с тех пор с ней не общался, контракт в Касабланке она порвала и уехала в неизвестном направлении. И только через третьих лиц я узнал, где она сейчас. Ну отгадай, где?

— В Австралии?

— В Канаде, причем с той стороны, где-то на Тихом океане. Вроде бы открыла там какую-то большую контору на паях еще с кем-то...

Теперь я в свою очередь укоризненно посмотрела на Матеуша:

— И ты только что сказал — успокоиться надо? Дескать, судьба? Ничего не поделаешь?

— Не придирайся, ты же заметила, я говорил это неуверенно, заранее огорчаясь из-за новых проблем, свалившихся на меня.

— Так что же будем делать?

Обстоятельный Матеуш ответил не сразу. Напился минеральной воды, еще раз уткнулся в карты, еще раз осмотрел через лупу часы и глубоко задумался. Я терпеливо ждала.

— У меня теперь ведь и личная жизнь есть. Сообщение как-то меня не очень поразило. Дело житейское, личная жизнь у многих есть. Я молча ждала. Наконец Матеуш душераздирающе вздохнул и высказался по существу:

— Вся эта история, безусловно, компрометирует меня. И как искусствоведа и как гражданина. Надо было сразу же, как только нашлась «Цыганка», что-то предпринять, а я проигнорировал. Надо приниматься за дело теперь, пока не поздно, иначе совсем потеряю к себе уважение. А у меня личная жизнь... И работа в Испании, которой я очень дорожу. Туда я просто обязан вернуться. И жена там...

— Не упрекай себя, — попыталась я успокоить Матеуша. — Все равно ведь пришлось бы ждать первого причастия ребенка моего канадского кузена, пока фото не придет. Да и вообще можешь все на меня свалить, мне не жалко... Испания не помешает, ты вовсе не обязан бросить все дела, личную жизнь и жену и с головой погрузиться в розыски награбленного имущества. Пока от тебя требуются идеи и ценные советы, в конце концов, ты был знаком с Мундей и его окружением, и вообще знаешь больше меня.

— В данный момент именно ты знаешь больше кого бы то ни было, — справедливо заметил Матеуш. — По крайней мере, с этой стороны. А вот как с той... Кое-что придется проверить, подожди до утра, ладно?

Подождать я согласилась с готовностью, тем более что у меня было дело — разыскать Настермаха. Задача чрезвычайно сложная, ведь газеты давно не существовало, ее сотрудников разметало по всему свету. В телефонной книге фамилия Настермах не значилась. Поэтому я решила позвонить Зосе. Она не только была нашей с Алицией подругой с молодых лет, но и долгое время занималась журналистикой.

— Настермах, Настермах, —вспоминала Зося. — Знаешь, слышала я эту фамилию, был такой!

— И без тебя знаю, что был. Мне бы хотелось знать, где он сейчас.

— Понятия не имею. Подожди немного, пороюсь в старых записных книжках.

Долгое время в телефонной трубке слышался лишь шелест страниц да нечленораздельное бормотание Зоей. Ну, наконец нашла!

— Знаешь, он умер, — извиняющимся голосом произнесла Зося.

— С чего ты взяла?

— Нашла в записной книжке, фамилия вычеркнута, а рядом написано — умер. Лет десять назад, если не больше. Честно говоря, мы с ним никогда близко знакомы не были, даже не знаю, почему у меня записаны и его служебный телефон, и домашний. Наверное, было какое-то к нему дело, но не помню какое.

— Домашний телефон! — обрадовалась я. — У него были жена, дети?

— Говорю же тебе — не знаю. Может, и были. Запиши, номер и сама узнай.

Позвонить не успела, ибо пришел Матеуш и, по своему обыкновению, принялся стенать:

— И зачем я с тобой связался! Правду говорят — ты опасна для окружающих! Столько лет не могли по телефону созвониться, так надо же — созвонились! В недобрый час встретил тебя на своем жизненном пути!

— Да полно тебе, хватит ныть! Ведь ничего страшного не происходит.

— Как же, «не происходит»! Ха-ха! По опыту зная, что ему надо выплакаться, я терпеливо слушала, не перебивая. Выпив кофе, он наконец немного успокоился, вздохнул последний раз и приступил к делу.

— Не у тебя одной пунктик на почве вывоза из страны предметов старины. Я сам занимался этой проблемой и вот сейчас поговорил с людьми, специалистами. Так вот, они говорят — худо дело. За границей всплывают такие предметы искусства, которые ни у кого не были украдены. Нельзя сказать, что они совсем неизвестны. До войны были известны, потом на долгое время скрылись с горизонта и теперь... как бы поточнее выразиться... всплывают из небытия. Не буду в подробностях описывать мои беседы со специалистами, постараюсь изложить покороче. Они вывели меня на такого человека... ну, просто маньяк по части разграбления нашего национального достояния. Так этот маньяк составил перечень всего, что похищено в Польше во время последней войны, причем не только из государственных музеев. Потратил на это много лет, ездил по стране, переговорил со множеством людей и составил перечень. Слушай, — забеспокоился вдруг Матеуш, — мне он рассказал по-дружески, там затронуты многие люди на больших должностях даже теперь, так что...

— Успокойся, — возмутилась я. — Ты меня знаешь.

— Но предупреждаю: обо всем — молчок. Так вот, этот человек особое внимание обратил на Западные Земли, Возвращенные. У него по ним такая документация, с ума сойдешь! фамилии, номера воинских частей, описание военных действий, поместий, богатых семейств, средств передвижения, жертв нацистских лагерей — всего не перечислишь. И на основании всех материалов и рассказов очевидцев составил предположительный перечень того, что может храниться в земле так называемых Возвращенных Земель!

— И что?

— И вот они вместе с такими же ман... энтузиастами хотят организовать поисковую экспедицию, на широкую ногу. Вернее, хотели.

— А теперь расхотели?

— Да нет, по-прежнему хотят, но это не такое простое дело. Сразу возникла такая куча проблем, столько сложностей... Требуется получить официальное разрешение целого ряда организаций и министерств, оформить воз документов, выбить средства и еще многое тому подобное. Уже несколько лет тянется административная волокита.

У меня потемнело в глазах. Голосом, который мог бы превратить в лед окрестности экватора, я попросила:

— Не говори мне о нашей бюрократической волоките, не хуже тебя знаю, что это такое. Давай лучше переходи к делу.

Почему-то мою застарелую ненависть к отечественной бюрократии Матеуш принял на свой счет и счел нужным обидеться:

— Прими к сведению, я лично не административный работник. — И, помолчав, добавил: — Впрочем, будь я на соответствующей должности, тоже не дал бы им разрешения.

— Почему, позвольте спросить? Ты тоже такая же дубина, как и все прочие?

— Насчет дубины не мне судить, но для разрешения надо получить подпись министра.

— И так тебе далеко дойти до него? Всего-то полкоридора!

— Полтора, — поправил меня Матеуш. — Причем на другом этаже. Эх, да ты не знаешь нашего министра, так лучше бы молчала! До него дальше, чем теперь до Гати.

— Ладно, — прошипела я, стараясь сохранить остатки спокойствия, — оставим в покое эти тернистые стежки-дорожки и вернемся к теме. Еще что-нибудь ты узнал?

— Узнал. Эти люди сказали — еще кто-то интересуется награбленными сокровищами и тоже на широкую ногу. Кое-что им удалось отыскать и за такие миллионы продать за границей — голова кругом идет!

— Оставь миллионы в покое, скажи, что известно о конкурентах.

— Мои специалисты не знают ничего определенного, но дело у тех поставлено серьезно, настолько серьезно, что мои специалисты еще из-за них не торопятся начинать свои раскопки. Вот если бы кто-нибудь из посторонних начал втихомолку заниматься награбленными сокровищами, кто-нибудь, о ком эти конкуренты понятия не имеют...

Совсем сникнув, Матеуш для бодрости еще напился кофе и неохотно докончил:

— Они говорят — им бы это очень помогло. И если бы кто-то мог раздобыть вторую такую же карту...

— тут он указал на мою целлулоидную с лепешками, которую с помощью самого Матеуша удалось обнаружить на обратной стороне «Цыганки».

— Открыли Америку! — фыркнул я. — И без них понятно, что недостающая карта составляет неотъемлемую вторую часть единой карты, на которой обозначены припрятанные сокровища. Вот если бы они хоть посоветовали, где ее искать!

— Карту надо найти во что бы то ни стало! — совсем уже похоронным тоном заключил Матеуш.

— А я не могу сказать, что моя хата с краю. И выходит, как честный человек, я должен уйти в отставку, махнуть рукой на Испанию, о которой мечтал всю жизнь, остаться тут и приняться .за поиски. Вот если бы я ничего не знал, тогда... А так...

— А что ты знаешь?

— Я знаю, что ты знаешь. И эти мои специалисты тоже кое-что мне рассказали. Это во-первых. А во-вторых, если бы дело получило огласку и выяснилось, что я был к нему причастен и ничего не стал делать, то мне, как честному человеку, оставалось бы только пустить себе пулю в лоб! Мое спасение только в тебе!

— Не понимаю.

— Пока я должен уехать, но вместо меня будешь действовать ты. Пока. И это даже лучше. Меня знают как специалиста, тебя же никто не знает. Для наших друзей ты будешь действовать от моего имени и с моими полномочиями, для всех остальных — как частное лицо, совсем посторонний человек. Но учти, — тем же гробовым голосом докончил Матеуш, — берешься ты за дело опасное. Успокаивает меня лишь тот факт, что о тебе никто из конкурентов не знает. И если ты не совершишь какой-нибудь глупой выходки...

— ...если не буду трепаться направо и налево, хотел ты сказать? — подхватила я.

— Да, только мне хотелось выразиться покуль-турнее. Меня замучают угрызения совести...

— Так ведь и без твоего поручения с головой бы влезла в это дело, — успокоила я его. — А теперь говори, что надо делать.

Мы просидели до полуночи, разрабатывая план. Я пожалела, что нет моих сыновей, оба находились за границей. Ведь Михалек проник в квартиру только благодаря тому, что Роберт тогда потерял ключи. Можно было бы порасспросить Роберта о его друзьях той поры, вдруг через кого-нибудь из них и удалось бы выйти на Михалека. Ни по телефону, ни в письмах обо всем не расспросишь.

— Умоляю тебя, будь осторожна, — в сотый раз сказал Матеуш. — И не предпринимай никаких идиотских инициатив. Боже, кому я это говорю! Пока ограничься только розыском и расспросами людей, вот это ты умеешь делать мастерски. Если же почувствуешь опасность, обратись вот к этому человеку. — И он назвал фамилию и телефон. — Работает в милиции, очень порядочный человек, обязательно поможет. Я его предупредил.

— А твои специалисты из министерства?

— Они для тебя не существуют. Еще раз повторяю — о тебе никто не знает и не должен знать, лишь в этом твой шанс на успех. Да ты слушаешь меня?

* * *

Дело с Настермахом я все-таки довела до конца. Два дня звонила не переставая, телефон не отвечал. На третий день дозвонилась. Какая-то женщина сказала мне, что в этой квартире действительно когда-то проживал Настермах, но уже давно не живет. Я пояснила, что мне известно о смерти пана Настермаха, но, может, здесь проживает кто-то из его родственников? Оказалось, совершенно посторонние люди. А не знает ли уважаемая пани, есть ли у пана Настермаха родственники? Женщина оказалась отзывчивой и даже любезной, согласилась подумать, вспомнила, что был у пана Настермаха племянник по фамилии Козловский и даже по моей настоятельной просьбе разыскала и дала телефон упомянутого Козловского. Он оставил его на всякий случай, когда женщина въезжала более десяти лет назад в опустевшую квартиру.

Позвонив пану Козловскому, я заявила, что нанесу ему визит. Зачем — Козловский не понял, но, наверное от неожиданности, не придумал вежливой отговорки и оторопело-согласился. На следующий день я к нему приехала.

Жил Козловский на Секерках и звали его то ли Альфред, то ли Фредерик, потому что жена называла его Фредей. Начало визита протекало в довольно напряженной обстановке, потом мне удалось несколько снять напряжение. Вежливо извинившись за непрошенный визит, я сказала:

— Прежде чем начну вам морочить голову, два вопроса. Вопрос первый: у пана Настермаха были жена и дети?

— Детей не было, — с ходу ответил Фредя. — А жен целых две. С первой он развелся, вторая умерла.

— Тогда второй вопрос: вы были ближайшими родственниками пана Настермаха? И вы занялись после смерти пана Настермаха его квартирой?

Фредя переглянулся с женой и на сей раз ответил не сразу, с запинкой.

— Да, мы были его ближайшими родственниками и даже унаследовали квартиру. Но позвольте узнать, почему это вас интересует?

— Видите ли, дело в том, что лет двадцать назад... что я говорю, не менее двадцати пяти лет назад, в общем, очень давно моя ближайшая подруга работала вместе с паном Настермахом в одной газете. Подругу зовут Алиция Хансен...

— Пани Алиция! — вскричал громким голосом Фредя. — Пани Алиция!

— Да, Алиция. А что, вы ее знали?

— Конечно знал! Я бывал в редакции у дяди. И хотя был тогда еще совсем маленький, очень хорошо помню пани Алицию. Как она, что с ней?

От первоначальной натянутости и следа не осталось. Имя Алиции открыло мне сердца Фреди и Мариолы, через минуту мы были уже друзьями. Я обрадовалась, что пока ничего не надо придумывать, и чистосердечно рассказала об Алиции все, что знала, такой горячий интерес к ее судьбе проявили эти милые люди. Фредя до сих пор сохранил к Алиции теплые чувства и просто горел желанием сделать ей что-нибудь приятное. Это и подтолкнуло мою фантазию. Не было необходимости рассказывать о том, какая Алиция рассеянная. Этим она отличалась с малолетства, и Фредя отлично знал эту Алицину черту. Теперь же он узнал от меня, что Алиция в те стародавние времена по рассеянности потеряла в редакции какие-то бумаги: то ли планы, то ли карты. До сих пор ее мучает совесть, а тут еще недавно встретила человека, которому те бумаги принадлежали. И хотя тот человек не очень настаивает на их возвращении, вы же знаете Алицию! Она считает долгом чести разыскать их и вернуть владельцу. Поскольку же Алиция много лет проживает в Дании, вот и попросила меня, свою ближайшую подругу, попытаться эти бумаги разыскать. Походить, порасспрашивать людей, начать с пана Настермаха... Вот я и расспрашиваю, что мне стоит?

Не очень хорошо вот так, без разрешения Алиции, делать из нее кретинку, но, может, не оторвет мне голову, как-никак не для себя стараюсь...

Фредя выслушал меня сочувственно и с огорчением признался, что, хотя после дяди осталось множество бумаг, они не все сохранились. Не могу ли я уточнить, что именно за бумаги? Я уточнила — наверняка старые. И очень возможно, что карты. Карт у Фреди сохранилось порядочно, целая громадная папка. Карты из атласа или отдельные? Какого формата? И как я узнаю, те ли это, которые ищет Алиция? Может, у Алиции сохранились фотографии разыскиваемых карт, потому как тогда при газете была своя фотомастерская и они делали множество фотографий. Если есть фотография...

Услышав несколько раз «фотография», я наконец прикусила язык. Похоже, этот Фредя не так прост, и больше он узнает от меня, чем я от него. Нет, фотографии у меня нет, Алиция подробно описала карту, я должна ее так узнать. Не будет ли он столь любезен...

Фредя проявил чрезвычайную любезность и бумагами, вытянутыми из антресолей, завалил всю прихожую. Мариола ломала руки: надо было сначала стереть пыль с этой макулатуры. Много там было интересных материалов — довоенный план города Варшавы, архивные снимки, туристические карты, вот, похоже, штабная немецкая карта. Я взглянула на нее внимательнее — в верхней ее половине во всей красе виднелось Хоэнвальде!

Нет, я не бросилась на нее с горящими глазами, не накинулась на нее, как хищник на добычу. Если уж я представляла Алицию идиоткой, представлю и себя, оно даже порядочнее... На карты я смотрела равнодушно, штабную карту обозвала планом, скрывая свои познания, сказала, будто что-то в этом роде, но, кажется, не то, и потребовала предъявить мне что-нибудь еще. Огорченный Фредя признался, что больше ничего нет. Все, что осталось из дядюшкиных бумаг, они держали вот тут, на антресолях, больше там ничего нет. Я взобралась на табуретку, чтобы убедиться собственными глазами — действительно, больше нет. Остались еще книги, сказал Фредя, но они стоят на полке в комнате. Нет, книги Алицию не интересовали, сказала я, ее интересовали только старые планы.

Я решила — без карты отсюда не уйду, но уж очень подозрительным стало казаться мне поведение Фреди. Как-то излишне пристально он на меня смотрел, как-то нехорошо расспрашивал... Поэтому я с большой неохотой согласилась взять карту, «на всякий случай», а то совсем неудобно — столько хлопот доставила совсем незнакомым людям. Да, вот еще, не помнит ли Фредя каких-нибудь сотрудников дяди, может, у них найдется нужная карта? Да нет, вроде не помнит. А такого Михала Латая, Алиция предполагает, у Михалека могут быть планы... Фредя надолго задумался, вспоминал. Мариола смотрела на него тупым взглядом. Наконец Фредя сказал, что такого не помнит. А как дядя умер? От инфаркта, в редакции. На этом я закончила свой визит и покинула дом Фреди, унося драгоценный трофей.

В природе ничто бесследно не пропадает. Даже редакция газеты. Во всяком случае, газеты же должны остаться!

Весь день провела я в Национальной Библиотеке за подшивками старых газет, выписывая фамилии авторов фельетонов и других материалов. Большинство этих людей переселилось уже в мир иной, ведь известно, что редкий журналист доживает до глубокой старости. Некоторые рассеялись по свету, и разыскать мне удалось только одного, зато он оказался совершенно бесценным коллекционером, из тех, которые никогда ни одной бумажонки не выбросили. Не прошло и пяти минут, как он разыскал для меня список сотрудников редакции, работавших вместе с Настермахом. И среди них наконец-то мелькнула знакомая фамилия!

Я позвонила старому другу, с которым не общалась уже добрый десяток лет, и спросила без предисловий:

— Мачек, у тебя есть брат? Что значит тридцатилетнее знакомство! Нисколько не удивившись, Мачек ответил:

— Даже два. Правда, второй двоюродный.

— И один из них журналист?

— Да, как раз этот двоюродный. А что?

— А то, что мне необходимо с ним встретиться. Поговорить надо. Отведешь меня к нему?

— Пожалуйста. А я могу присутствовать при разговоре?

— Можешь.

Брат Мачека, похоже, был наслышан обо мне и не скрывал любопытства. Я не стала томить человека и сразу сказала, что хочу поговорить с ним о Настермахе. Это чрезвычайно взволновало брата. Он не рылся в памяти, с трудом вспоминая Романа Настермаха. Нет, он помнил его прекрасно, и не только потому, что долгое время работал с ним.

— Ведь я один был с ним в его смертный час! — несколько патетически воскликнул брат Мачека. — Он при мне умер, такого не забыть! Но это случилось уже не тогда и совсем в другом месте!

Возможно, брат Мачека был наслышан о моих феноменальных умственных способностях, не знаю уж, но я заявила, что такая оценка сильно преувеличена и попросила говорить со мной, как с самой бестолковой курицей. Во всяком случае, не столь кратко и по возможности с подробностями.

Брат Мачека исполнил мое пожелание. Оказалось, он хорошо знал Настермаха, начинал работать с ним сразу после войны и работал долгие годы. Тот помог ему, начинающему журналисту, потом брат Мачека работал в другой газете, потом они опять работали в одной редакции. И вот именно тогда, когда вдвоем остались работать в ночную смену, с Настермахом и случился инфаркт. Во всем здании они были одни, коммутатор был отключен, брат Мачека не мог вызвать «скорую помощь» и не знал, что ему делать — остаться с Настермахом или бежать звонить по автомату. Побежал, ближайший автомат, разумеется, оказался сломан. И он, брат Мачека, до сих пор упрекает себя за то, что не смог помочь другу, что Настермах умер из-за него, так как помощь пришла слишком поздно. Вот почему он так запомнил все связанное с Настермахом и не забудет до самой смерти! А что именно меня интересует?

Я сказала — две вещи: характер Настермаха, вернее, его общая характеристика, и вещи Настермаха.

Что касается характера, ответ был дан с ходу: кристальной души человек. Он, брат Мачека, больше таких людей не встречал. А что касается вещей, то теперь он просит пояснить, что именно я имею в виду, не столь кратко, пожалуйста...

Я пояснила: имеются в виду бумаги. Дело в том, что когда-то моя подруга Алиция, которая тоже работала с Настермахом в одной редакции, оставила на столе Настермаха комплект карт, и они пропали. Ей, Алиции, очень бы хотелось их разыскать, хотя она и понимает, что через столько лет это равнялось бы чуду...

— Считайте, что чудо произошло, — спокойно заявил брат Мачека. — Случайно это не были немецкие штабные карты?

Я не верила собственным ушам, а этот чудесный человек как ни в чем не бывало продолжал:

— На стол Настермаха клали свои бумаги все, кому не лень, в том числе и я. Так что приходилось вечно там копаться в поисках нужных материалов, и как-то мне попались немецкие штабные карты. Я был, почитай, еще мальчишкой, мне не довелось повоевать, даже в восстании толком не участвовал, но, как каждого послевоенного мальчишку, меня интересовало все, связанное с войной. Особенно с восстанием, я собирал все относящиеся к нему материалы. Карты к восстанию не относились, но меня очень заинтересовали. Еще бы, немецкие штабные карты! Как сейчас помню, шесть штук их было.

— А не восемь?

— Нет, точно шесть, прекрасно помню. Из дальнейшего разговора выяснилось, карт могло быть и восемьдесят, но когда брат Мачека на них наткнулся, осталось только шесть. Лежали аккуратной стопкой. Кто и когда их принес — неизвестно.

— И что с ними стало?

— Я их украл. И до самого последнего времени они были у меня.

— Что?! Поподробнее, пожалуйста. И брат Мачека рассказал о том, что же произошло в редакции газеты лет сорок назад. Только он нацелился на карты, как в редакцию явились какие-то два типа, из которых он одного уже встречал, схватили эти карты и принялись их перефотографировать. Фотографировали в мастерской, была в редакции такая специальная фотомастерская, очень хорошо оборудованная. Ему, молодому парню, показалось подозрительным, что делали они это как-то лихорадочно, в спешке, выбрали время, когда никого из сотрудников не было в редакции, на него же, сопляка, внимания не обратили. И он подглядывал, как они фотографировали, метались, принося и относя карты, потом кое-как побросали их опять на стол Настермаха, а с фотографиями смылись. А он взял и присвоил карты. Потом, правда, спросил Настермаха, совесть его мучила, но Настермах о картах ничего не знал.

— Вы сказали, что до самого последнего времени они были у вас. Почему так выразились, в прошедшем времени? Теперь уже нет их у вас?

— Небось, этот паршивец Хенек? — вмешался в наш разговор Мачек.

— Какой еще Хенек? — недовольно спросила я. Что-то слишком разрастался крут лиц, причастных к картам.

Мачек пояснил:

— Наш общий друг, тоже с той поры. Потом, уже лет пятнадцать будет, как в Канаду эмигрировал.

— Не Хенек, а его сын, — сокрушенно признался брат Мачека.

Стоп, сделаем перерыв в дознании, надо переварить услышанное. Итак, Настермах в качестве похитителя карт отпадает, кристальной души человек не мог якшаться с преступниками. Зато всплыл теперь паршивец Хенек с сыном. Высыпав на стол содержимое своей сумки, я разыскала обе фотографии — группу за столом на террасе и Михалека с макетом Алиции.

— Этого я знаю, — сказал брат Мачека, ткнув в Мундю. — Вечно сшивался у нас в редакции. А вот этот...

Он через лупу принялся изучать лицо Михалека.

— А вот этот очень похож на одного из тех, что перефотографировали карты. Готов поклясться, хотя он тогда и был моложе, чем тут, на снимке.

Любопытный Мачек отобрал у брата фотографии, взглянул на них и взволнованно воскликнул:

— Надо же! О, холера!

И этот туда же! Хватит с меня сенсаций, и без него трудно переварить.

— Ну, выкладывай! — пришлось сказать ему. — И с подробностями.

— Вот слушал я вас, сопоставил кое-какие факты, и очень мне это не нравится. Тут такая история... Этого типа я тоже знал, — он ткнул в Мундю, — только забыл, как его зовут.

— Мундя Таларский. Рассказывай!

— Давно это было, я еще в школу ходил, а вечерами подрабатывал в частной мастерской, которую содержал приятель моего отца. Просто гений в своей области. Ты не представляешь, какие вещи он мог сделать! Специализировался в области микрофотографии, так вот, однажды он на обороте почтовой марки напечатал целую выставку плакатов! До сих пор у меня эта марка хранится. Марка как марка, даже с зубчиками, а на обороте перефотографированы в уменьшенном виде девяносто шесть плакатов. Качество — пальчики оближешь! Даже надписи можно прочитать, если увеличить...

— Слушай, ты у меня дождешься! — пригрозила я. — Слезь с плакатов, давай ближе к делу.

— Хорошо. Хозяин мастерской пожаловался как-то, что этот подонок... опять забыл, как его...

— Мундя!

— ...этот подонок Мундя подкатывался к нему с гнусным предложением. Зная, что хозяин — мастер по микрофотографии, уговаривал его переснять ему немецкие штабные карты на фотопленку, в уменьшенном виде, обещая золотые горы. При мне хозяин вышвырнул за дверь этого...

—Мундю!

— ...этого Мундю и потом долго ворчал, что он честный человек и не намерен связываться со всякими мошенниками. А еще до того... Или после? Нет, до того. В общем, перед самым отъездом Хенек советовался со мной по одному такому делу... Я не очень-то понял, о чем он говорил...

— А почему? Он говорил по-японски? Или, может, гекзаметром?

— Да нет, нормально, только крутил и темнил. А общий смысл такой. Кому-то там, в ФРГ, — сначала Хенек намеревался осесть в ФРГ, — так вот, кому-то там требовалось, чтобы Хенек разыскал и привез какие-то материалы. У меня осталось в памяти, что эти материалы как-то связаны с военными преступниками, я не вникал. А Хенек просил помочь, говорил, что без них ему на Западе делать нечего, хотя он и сам против. А к нему уже тут обратились и предлагают то ли эти материалы, то ли сведения о них. Как бы я поступил на его месте? Я и посоветовал — сведения взять, а там, в ФРГ, никому не говорить. Сказать, что не удалось найти. Похоже, он так и сделал.

— А ты почему так думаешь?

— С Хенеком мы дружили с детства, кореши можно сказать. Доверяли друг другу. И потом переписывались. Вот он мне об этом в письме и написал. Не прямо, но так, чтобы я понял. И еще потом, через несколько лет, меня разыскал по поручению Хенека турист. Я с ним немного повозился, поводил по музеям и забегаловкам. И на прощание он мне передал поручение Хенека: если мне когда-нибудь доведется услышать о какой-нибудь неполной карте, «некомплектной карте», выразился он, так чтобы я тут же о ней забыл. Два раза повторил! Я ничего не понял и до сих пор не понимаю, но слова его запомнил.

— Слепая курица, под своим носом не видит, — пробурчала я.

— Не понял! — удивился Мачек.

— Да нет, это я так... комплименты делаю. И что дальше?

— А дальше я и сам не знаю что. Вот теперь узнаю, что сын Хенека приехал и забрал карты, и очень боюсь, как бы Хенек не влип в какое грязное дело.

— Знаешь ли ты, мой дорогой, что ничего в мире я так не жажду, как разыскать некомплектную карту! — со злостью сказала я. — Опиши мне того кретина, который велел тебе забыть о ней!

— Что ты говоришь! — удивился Мачек. — А в чем дело?

— Может, потом и скажу. Так кем был тот твой турист?

— Если бы я помнил! Смутно помнится, у него где-то на Западе была мастерская, но вот какая... То ли сапожная, то ли шорная... Как-то с кожей связано, с выделкой кож...

— Скорняк?!

— А что, у тебя есть знакомый скорняк? Сколько эмоций может вынести человек за один раз? У меня создалось впечатление, что я алчно пожирала, в жуткой спешке, нечто смачное, чтобы не успело сбежать. Теперь, заглотав, могу передохнуть. Переваривать пищу надо спокойно...

— О скорняке приходилось слышать, — небрежно информировала я обоих братцев. — Некомплектная же карта представляет собой государственную тайну, поэтому о ней не будем. Скажу лишь, что тайна не военная, но очень опасно держать такую карту у себя, все равно что гремучую змею...

Вспомнив, что у меня дома лежит кусок гремучей змеи, я вскочила с места, заявив оторопевшим хозяевам:

— Не знаю почему, но все наиболее важные и самые замечательные идеи приходят мне в голову именно тогда, когда я общаюсь с людьми. Мне надо немедленно возвращаться! И учтите, мне ничего не известно ни о какой некомплектной карте, первый раз слышу о такой. И вообще, у меня склероз...

* * *

Подумав, я решила привлечь Мачека к делу. Знала его давно, доверяла во всем, а он к тому же знал Хенека. Правда, по зрелом размышлении я вспомнила, что видела этого Хенека, когда в давние годы он как-то раз пришел ко мне с Мачеком. И с большой эльзасской овчаркой. Из-за нее я совсем не запомнила Хенека, зато ее прямо как сейчас вижу. Из-за такого нечеткого воспоминания экспертом по Хенеку оставался Мачек. В конце концов, надо же мне с кем-то говорить, а разговоры с Алицией были слишком накладны.

В ходе бесед с Мачеком мы наметили важнейшие фигуры среди охотников за сокровищами. А авангарде, наголову опередив остальных мошенников, прочно утвердились Михалек и Мундя, ноздря в ноздрю с ними шел скорняк. Совершенно ничего не известно нам о человеке, который вместе с Михалеком перефотографировал карты, разве что одно — по возрасту он был старше остальных. Кстати, их поведение в тот момент свидетельствовало о желании сохранить факт перефотографирования карт в тайне, видимо от Мунди, так что они могли представлять интересы конкурирующей шайки. Темной лошадкой оставался и сын Хенека, взявший карты у брата Мачека.

Вскоре я с торжеством известила Алицию по телефону, что в Высоком Лесу (решила не называть по-немецки Хоэнвальде) обнаружилось дополнительное дерево с точкой на стволе, выросшее на сторожке у въезда в парк. В ответ Алиция сказала, что фамилию слуги сообщит в письменном виде. Интересный разговорчик, если бы компетентные органы подслушали, наверняка бы заинтересовались нами. Прямо шифр!

Поскольку и Алиция со своей стороны заверила меня в кристальной честности Настермаха, которого лично знала, я отбросила подозрения против этого человека, но тогда как объяснить, что в руках Фреди оказалась нужная нам штабная карта?

— Выходит, Мундя стащил только одну карту, — рассуждал Мачек. — Остальные прихватили Алиция и мой брат. Если бы штабная карта с Хоэнвальде исчезла вместе с Мундей, все было бы ясно, но она оказалась у Фреди.

— О Хоэнвальде знал еще и ординарец, — напомнила я. — Неплохо было бы раздобыть его фамилию и адрес. Имя обещала сообщить Алиция. Эх, если бы знать, каким образом у Фреди оказалась карта!

— Повтори еще раз весь разговор с ним. Я повторила слово в слово, и он очень не понравился Мачеку.

— С чего вдруг он спросил про фотографию карты? Постороннему человеку такой вопрос просто не пришел бы в голову. Наверняка он что-то знает, а карту тебе показал как приманку...

— Да что он может знать! Он намного моложе остальных и в те годы просто не мог принимать участия в махинациях, — возразила я.

— Сколько же ему, по-твоему, могло быть тогда лет?

— Да не больше шести.

— Ив этом возрасте он интересовался фотографией, пропадал в дядюшкиной фотолаборатории? И так хорошо запомнил твою Алицию?

— Насчет Алиции ты не прав, кто раз ее увидел, запомнит на всю жизнь. А вот все остальное... Наверное, наврал мне. Сказал, карта ему досталась от Настермаха.

— Не верю.

— Я тоже. Но если бы сказал, правду, если бы все это время карта провалялась у него, тогда самым подозреваемым оказывается ординарец. Только он один смог бы обойтись без этой карты. Впрочем, Мундя знал ординарца, они могли действовать вместе. А что касается Фреди... Тогда он действительно был слишком мал, но потом мог что-то услышать о богатствах, запрятанных немцами, и картах. Может, заинтересовался этим, сам принялся разнюхивать, может, связался с другой шайкой, из подросшей молодежи...

— Да, теперь молодежь пошла шустрая, — согласился Мачек.

Долго, на все лады обсуждали мы загадку. Слишком мало фактов, слишком много неясностей. Ясно одно: начатая много лет назад преступная деятельность не прекратилась до сих пор, продолжается и в наше время. И Матеуш был такого же мнения.

Наверняка исчезновение «Цыганки» нанесло шайке большой ущерб, не исключено, тот, у кого находилась другая половинка карты, пытался разыскать первую. Отсюда такой горячий интерес к картам. Возможно, на штабные карты наносили новые крестики уже позже, получив новые данные. Оказавшийся в распоряжении Алиции фрагмент карты не подходил к остальным по своему масштабу, да и вообще составлял едва одну пятнадцатую общей карты. Нам с Мачеком удалось путем длительного сравнения с картами атласа определить, какую именно часть бывшей Германии он обозначает, но это нам ничего не дало.

— Прежде чем мы отправимся разыскивать ординарца...

— начал Мачек.

— Как это — отправимся? — удивилась я. — Ты тоже намерен разыскивать?

— А ты что думала! Меня тоже вся эта история чрезвычайно заинтересовала, к тому же твоя миссия может оказаться опасной, двоих как-никак трудней пристукнуть, чем одного.

Я очень обрадовалась.

— Прекрасно, дождемся письма от Алиции и отправимся.

— Нет, — возразил Мачек. — Я считаю, сначала надо разобраться с Фредей.

— Ты прав, — согласилась я. — И даже знаю, как к нему подступиться. В доме напротив живет один мой хороший знакомый. Удивится, конечно, что я вспомнила о нем через столько лет, но пусть удивляется.

* * *

Когда я со всей серьезностью объявила Балтазару, что влюбилась в его соседа, который живет вот в том доме, как раз напротив, тот долго хохотал, шлепая себя по ляжкам, а потом счел нужным проинформировать меня — тот человек женат и ему, Балтазару, жена того человека кажется намного меня моложе. Грустным голосом я согласилась с этим бестактным замечанием. Да, я знаю, на взаимность мне рассчитывать нечего, я и не рассчитываю, с меня достаточно хотя бы говорить о предмете моей любви, узнавать о нем, как он живет, как раньше жил, чем занимается. Это хотя бы мысленно приблизит меня к любимому, хоть как-то успокоит изболевшееся сердце.

Балтазар ржал, как целое стадо жеребцов, а закончил громоподобным зовом:

— Дарееееек!

На лестнице послышался громкий топот, и в дверях показался сын Балтазара Дариуш, которого я до этого видела в возрасте четырех лет. Теперь мальчику было девятнадцать.

— Когда отец включает сирену — надо поспешить, — значит, предстоит что-то интересное, — сказал он мне в радостном — ожидании. Ты чего, тато?

Особой деликатностью Балтазар никогда не отличался и сейчас тоже без околичностей сообщил сынуле об «очередном бзике» этой старой бабы. Я не обиделась, знала, на что шла. Только при чем тут Дарек?

— А что я говорил! — еще больше обрадовался Дарек.

— С удовольствием помогу этой симпатичной пани. Видишь, второй раз пригодятся мои фотографии.

Какой милый мальчик, хорошо, что не в папу пошел. Я выжидающе смотрела на него, и мне пояснили, в чем дело.

Оказывается, когда Дареку стукнуло шесть лет, отец подарил ему на день рождения бинокль. Финансовые возможности пана Балтазара позволяли ему подарить сыну целый телескоп или даже обсерваторию, но пока папаша ограничился биноклем. На Рождество ребенок получил микроскоп, а на следующий день рождения — фотоаппарат с телеобъективом и прочими насадками. Сын с малолетства проявлял интерес к оптическим приборам.

Как правило, семилетние мальчики ночной жизни не ведут, их рано загоняют спать. Что вовсе не значит, что они послушно спят. Мальчишка потихоньку выбирался из постели — чудесные игрушки непреодолимо манили к себе, отгоняли сон. В тишине и спокойствии он без помех наслаждался волшебными приборами, практикуясь на том, что оказалось под рукой, а именно — доме соседа.

Вот таким образом передо мной как на ладони предстала вся подноготная о Фреде за последние пятнадцать лет. Правда, в последние два года Дарек несколько охладел к своей страсти, отвлекали девушки, зато накопленное с годами мастерство проявлялось в отличном качестве пусть и редких снимков. Ясное дело, Фредя сам по себе Дарека не интересовал, на Фредю Дареку было наплевать, он просто был предметом многочисленных экспериментов. На Фреде Дарек испробовал все новинки науки и техники последнего десятилетия, и прежде всего в области ночных съемок с помощью приборов ноктовидения и прочих премудростей вроде съемок в инфракрасных лучах, о чем я не имею ни малейшего понятия, потому и попросила этого поразительного юношу в разговоре со мной обойтись, по возможности, без технических и научных подробностей, а сразу перейти к делу, учитывая мою неграмотность.

И тут с самого начала подтвердились мои наихудшие опасения. Фредя лгал мне как сивый мерин. Уже на одном из первых снимков я увидела, как в темноте из его дома выходил Михалек собственной персоной! А этот паршивец Фредя так долго думал, когда я спросила его, не знаком ли он с Михалеком! Думал, как половчее ответить мне... На других фотографиях я уже не встречала знакомых, хотя вот эта рожа вроде бы мне где-то попадалась... Надо бы показать Дарекову коллекцию Мачеку. Дарек не раздумывая согласился дать мне всю коробку со снимками, с возвратом конечно.

А потом пошли и вовсе потрясающие вещи. Тут мальчик упражнялся с телеобъективом. Вот два человека нагнулись над столом и рассматривают лежащие на нем предметы — бумажник, блокнот и какие-то бумаги. Умница Дарек не ограничился общим планом, сосредоточил свое внимание на бумагах, и на нескольких снимках бумаги стали главным объектом, все увеличиваясь в размерах. Вот уже на одной из них можно было прочитать запись по-немецки и фамилию — Хайнрих В. М.

— Квитанция из химчистки на кожаное пальто с гарантией, — с гордостью информировал меня Дарек. — Отец сумел перевести написанное.

А вот просто шедевральный снимок! За столом сидит мужчина. На столе чашки, сахарница. В руке у мужчины малюсенький кадр фотопленки. На следующей фотографии уже один кадр, без мужчины и сахарницы. Вот кадр крупным планом-карта! А вот снова общий план, мужчина держит в одной руке зажигалку, а в другой почти сожженный кад-рик фотопленки. Забыв о конспирации, я завыла диким голосом:

— Пленка! Нужна пленка! Раз у тебя есть фотографии, должен быть негатив! Мне нужен негатив, чтобы сделать увеличенный снимок!

Ничуть не удивившись, потрясающий юноша ответил:

— Тогда придется спуститься вниз, покажу пани на экране этот же кадр в увеличенном виде. Мне понравилось, как горит, и я переделал этот кадр в слайд.

— Сейчас пойдем, только я тут просмотрю до конца.

— Тут я уже снимал кинокамерой, но не знаю, есть ли там что для вас интересное. Зимой окна у соседей были закрыты, только летом распахнуты.

— И ты одиннадцать лет провел в беспрерывных съемках?!

— Нет, конечно, — смутился Дарек. — Снимал время от времени. А чтобы изо дня в день, так только один раз, когда сломал ногу, пришлось неподвижно сидеть дома и от нечего делать... Дни напролет проводил я тогда на балконе, ну и напрактиковался.

Очень мне понравился один цветной снимок, представляющий ногу. Точнее, не целую ногу, а только кусочек — стопа человека, пятка приподнята, носок касается земли. Обута нога в элегантный ботинок бежевого цвета, и носок тоже бежевый, но чуть темнее, а над носком виднелся край брюк песочного цвета. Очень мне понравилась цветовая гамма.

Увидев, что меня заинтересовало, Дарек покрылся в фотографиях и вытащил еще одну.

— Пани обратила внимание на очень любопытный экземпляр, — похвалил он меня. — Исчезающий объект.

— Почему исчезающий?

— Кошмарный тип! Сколько я намучился, пытаясь заловить его в объектив, вы не представляете! Появлялся и исчезал неожиданно и самым таинственным образом, так и не удалось сделать его фотографии. А я специально за ним охотился, амбиция заела! Вот только одно фото, где кое-что удалось запечатлеть, на других и того меньше.

И Дарек показал фотографию, представляющую входящего в дом Фредй мужчину. Сам мужчина был уже в темном проеме двери, хорошо получилась лишь исчезающая последней нога.

— Расскажи подробней об этом человеке, — попросила я. — Как давно ты его видел? Часто ли приходил к Фреде? Днем или под покровом ночной темноты? Долго ли сидел в доме?

— Не так давно. Долго в доме не сидел, не больше четверти часа. И приходил в разное время, то днем, то вечером, как придется. Сколько я нервов на него потратил!

— А в чем дело?

— Говорю — исчезающий объект! Пришел, я как раз сидел на балконе со своей ногой, аппарат рядом. Схватился за аппарат, гляжу в объектив, а снимать некого! Исчез, подлец! А я собственными глазами видел, как он по лестнице к двери поднимался! Ладно, думаю, будешь выходить — поймаю. Дождался, выходит. Я схватил аппарат и щелкнул, заранее все навел, так что вы думаете? Пустой кадр! Исчез, подлец! Нет его в кадре и все! Куда делся — ума не приложу. Машины там никакой у него не было, просто испарился. Ну, я разозлился и решил — все равно поймаю. Решил не отвлекаться на другие объекты, установил камеру, навел на дверь соседа, оставалось только щелкнуть. Так этот тип больше не появился, подлец! Напрасно я дежурил несколько месяцев. Да что месяцев, год, не меньше!

— А до этого он много раз приходил?

— Раз десять года за четыре.

— И камера у тебя до сих пор наведена?

— Нет, снял наблюдение год назад, из чего следует, что его не было здесь года два. И осталась у меня от него только вот эта нога.

Не знаю, почему Балтазара так рассмешило то, с каким интересом разглядывала я на экране большую карту. А ведь она представляла фрагмент уже мне знакомой карты, только белых лепешек на ней не было. Уничтожили негатив, наверное, сделали снимок... Мужчину, который сжег кадр пленки, Дарек полностью проигнорировал, крупным планом выделив лишь его руки. Удивило меня, как этот мужчина держал горящую пленку. До конца держал, ему чуть пальцы не опалило. Почему держал до конца, всякий нормальный человек просто бросил бы горящую пленку в пепельницу?

— А у него протез, — пояснил Дарек. — Я его до этого видел, бывал у них часто этот тип, как раз в то время, когда я сидел с ногой.

А Балтазар просто покатывался:

— Глядите, и в этого влюбилась! Бедняжка, вид только сзади. Слушай, сын, а вида спереди этого человека у тебя не найдется? Чтобы наша Иоанна утешилась.

— Нет, не найдется, я только сзади снимал. Я вдруг вспомнила слова юноши, сказанные в самом начале нашей встречи.

— Что значат твои слова о том, будто твои фотографии пригодятся второй раз? Уже когда-то пригодились?

— Еще как пригодились, когда года три назад кто-то пытался забраться в коттедж соседей.

— Четыре года назад, — поправил папочка.

— Может, и четыре. Пытались залезть в их дом, нагло, средь бела дня. Соседи куда-то уехали, а я по своему обыкновению сидел и фотографировал. Мне сначала в голову не пришло, что это попытка кражи со взломом. Уже потом, когда приехала милиция, я сообразил и отдал им свои фотографии. Только благодаря им и схватили голубчиков. Впрочем, кажется они не много там украли.

Представляю себе, как «обрадовала» Фредю такая неожиданная помощь. Ага, уточним еще одно обстоятельство.

— Мужчина с протезом тот самый, что приносил квитанцию из прачечной?

— Нет, другой. У того руки были нормальные.

— А ты и в Хайнриха влюбилась? — ехидно поинтересовался Балтазар.

— Я влюблена во все, что делается в доме напротив, —веско заявила я.

— А что, запрещается?

— Ненормальная, опять во что-то ввязалась! — упрекнул меня Балтазар. — И когда ты поумнеешь? Пора бы уж!

Заверив Балтазара, что никогда не поумнею, я поблагодарила за помощь, прихватила все, что дал Дарек, и поехала к Мачеку. Там рассыпала на тахте полученные фотографии, и Мачек принялся их разглядывать. И вот сенсация — Хайнрих оказался тем самым скорняком! Если, конечно, верить тому, что человек, заклинавший Мачека бояться как огня некомплектных карт, был скорняком.

* * *

Нас с Мачеком очень заинтересовало сообщение о краже со взломом в доме фреди. Через друзей в милиции мне удалось ознакомиться с закрытым делом.

Взломщиками оказались представители местного хулиганья, некий Дойда и некий Зомбек. Милиция их сразу поймала, а они сразу во всем признались, поскольку, оказывается, выполняли благородную миссию.

Один человек нанял их для того, чтобы они забрали из временно опустевшего особняка принадлежавшие этому человеку вещи, которые хозяин особняка украл у этого человека. Ничего ценного, просто фотоснимки и карты, но тот человек уже давно коллекционирует такие вещи, а мерзавец пришел в гости и украл. Через милицию в таких случаях не действуют, верно ведь? Вот тот человек и попросил Дойду и Зомбека оказать ему услугу: забраться в дом и отобрать у узурпатора его собственность.

Ничего ценного, избави Бог, не трогать, только карты и фотографии. На всякий случай принести ему все, какие найдутся в доме, он уж сам свои отберет.

Дойда и Зомбек честно выполнили свою задачу, перерыли весь дом и принесли заказчику все географическое, что под руку попалось. Возможно, небольшой беспорядок в доме и оставили, но ведь их нанимали не для того, чтобы наводить порядок. Заказчика честные жулики не знают, видели два раза в жизни — когда их нанимал и когда принимал товар за наличный расчет. Как выглядел? Лохматый и кудлатый, чистая обезьяна. Да, они тоже думают, все поддельное: и патлы, и борода, и усы. И вдобавок на носу пластырь наклеен. Нет, ни в жизнь его не опознают.

Пострадавший заявил, что у него и в самом деле из дома ничего ценного не исчезло, взяли только старые бумаги, он и сам собирался от них отделаться, так что самой крупной потерей можно считать испорченный замок во взломанной входной двери. А вообще он никогда в жизни ни у кого ничего не крал, поклеп это. Поскольку на счету у Зомбека уже было несколько взломанных ларьков, он, как рецидивист, получил три года. Дойда же на стезе взлома подвизался первый раз, прошлое его было безупречным, он отделался условным наказанием. Условное на целых четыре года. Хорошо, что его не посадили, парень был насмерть испуган случившимся и, чтобы расстаться с нехорошей компанией, решил вообще скрыться из Варшавы. Не было в нем, видимо, преступных наклонностей.

Мне хотелось побеседовать с неудачливыми взломщиками. Зомбек исключался, меня не устраивало его теперешнее окружение, а вот Дойду я попыталась разыскать. Его мать и сестра сначала в ответ на все мои расспросы только отмалчивались, но мне удалось доказать, что с преступным миром меня ничто не связывает, напротив, я как раз с этим миром борюсь, и мне нужна помощь их Леонарда. Наконец, сестра парня согласилась раскрыть место пребывания брата. Он выехал куда-то под Болеславец, во всяком случае они пишут ему до востребования на почту в Болеславце. Точного адреса они не знают, парень работает где-то в лесничестве.

От Алиции пришло письмо. Ординарца звали Бенон Гобола, тридцать лет назад проживал в Валбжихе на Вроцлавской улице. Может, он и жив, тогда был совсем молодой и здоровый, да и теперь не очень старый. Во всяком случае, еще не пенсионер.

Стало ясно, что выезда на Западные Земли мне никак не избежать.

* * *

В Валбжих мы поехали вместе с Мачеком. Ни малейшего следа Бенона Гоболы там обнаружить не удалось.

— Что делать? — размышляла я вслух, глядя на громадный жилой дом, выросший на месте того, где тридцать лет назад проживал бывший немецкий ординарец Бенон. — Пойти к районным властям и притвориться, что намерена писать историю Валбжиха, выбрав в качестве примера вот этот дом? Или сразу идти в милицию?

— Или к дворнику, — продолжал рассуждения Мачек. — Но и в милиции, и дворнику надо сказать, зачем мы его разыскиваем.

— Как зачем? Узнать о моей родственнице, пропавшей в последние дни войны. Я давно разыскиваю ее и вот узнала, что Гобола располагает какими-то сведениями о ней. А у нее дети за границей, просили меня узнать о мамочке, хотят на ее могиле памятник поставить.

Идея с памятником очень Мачеку понравилась, и мы поделили между собой учреждения, чтобы сэкономить время. Ну и выяснилось, что из всех учреждений только милиция не подвела. Правда, участковый был молод и ничего не слышал о Бе-ноне Гоболе, но дал нам хороший совет: разыскать предшественника его предшественника на многотрудном посту участкового. Тот предыдущий предшественник уже давно на пенсии и разводит у себя в деревне кроликов, но молодой участковый много слышал о нем и очень советует порасспросить его. Очень любознательный был участковый... И живет недалеко, всего сорок километров.

Мы с Мачеком поехали и не пожалели. Любознательный участковый хорошо помнил Гоболу, и не столько из-за него самого, сколько из-за доноса, который на него поступил. Лет десять назад. Дескать, к этому Гоболе приезжают иностранцы из ФРГ, наверняка шпионы. Милиция обязана была проверить, донос оказался ложным, но вот в памяти старого милиционера остался. Кто писал донос? А как же, помню, я все помню. Трудзяк писал, Чеслав Трудзяк.

Когда мы ехали обратно, Мачек сказал:

— Знаешь, доносчик может оказаться для нас полезнее самого Гоболы, ты так не считаешь?

— Чеслав Трудзяк, — с сомнением покачала я головой. — Ох, не знаю. Теперь и его будем искать?

А ты не считаешь, что количество причастных к нашему делу возрастает с устрашающей быстротой? И придется нам с тобой остаток жизни провести в Валбжихе.

Вопреки моим мрачным предположениям Трудзяк отыскался просто-таки до неприличия легко, достаточно было заглянуть в телефонный справочник города Валбжиха. И оказался самым что ни на есть типичным общественником-энтузиастом, из тех, кому некуда девать кипучую энергию. Историю с Гоболой он помнил прекрасно и до сих пор не мог простить властям, что они оставили без внимания его «сигнал».

— Жил я тогда как раз напротив Гоболы и все видел, — рассказывал Чеслав Трудзяк, довольный тем, что у него нашлись слушатели. — То и дело к нему приезжал один подозрительный тип на машине с немецкими эфергешными номерами и по целым дням шептался с Гоболой, очень подозрительно это выглядело, все старались, чтобы их никто из приличных людей не услышал, И еще один приезжал, так наоборот, не показывался Гоболе на глаза, а следил за ним. Тот едет на велосипеде, а этот приезжий следом за ним на своей машине, спрячется за углом и подсматривает, куда тот свернет. Как я намучился, выслеживая их! А еще один приезжал за какими-то бумагами, под курткой их вынес, но я все равно увидел... Они вместе работали. Фамилия его Грипель, можете записать.

Грипеля мы с Мачеком тоже разыскали. Разговор поначалу не клеился, от сказочки о родственнице и памятнике на могилке пришлось отказаться.

Сказала, что мне очень надо расспросить Гоболу об одном очень важном для меня деле. Грипель поверил мне и дал адрес Гоболы, который переехал, оказывается, в Болеславец и работает на тамошнем комбинате.

— Уехал он, потому что боялся, — признался Грипель.

— Покоя не было от всяких таких... ну, нехороших людей, издалека приезжали, у Бенека были какие-то бумаги, может документы, еще с войны остались. А Бенек человек смирный, ему бы спокойно жить да работать. Вот он и уехал куда подальше. Сначала в Легницу, а года через три в Болеславец, устроился там на комбинат.

— А что эти люди от него хотели?

— Я толком не знаю, Бенек неохотно говорил о таких делах. Знаю лишь, был у него в молодости друг, то ли землемер, то ли кто еще, я запомнил, потому что очень смешно его звали. Ох, кажется, забыл. То ли Пикус, то ли Фикус... Да, Зефусь! Этот Зефусь устроился в тех краях под Болеславцем лесничим, может, Бенек потому тоже туда сбежал. Впрочем, точно не знаю, не настолько мы были дружны, ведь Бенек намного старше меня. А с ним вы поговорите нормально, очень порядочный человек...

В Болеславец мы отправились на следующий день. За Злоторыей на шоссе какой-то мотоциклист отчаянно размахивал шлемом, прося остановиться. Съехав на бровку шоссе, я остановила машину. Мотоциклист подбежал к нам и с надеждой в голосе спросил, нет ли у меня насоса. Насос был. Мы с Мачеком вышли из машины и сочувственно наблюдали за тем, как он принялся накачивать заднее колесо старенького «Юнака».

Прошло пятнадцать минут, и взмокший светловолосый парень прекратил бесполезные усилия, вняв моим уговорам, что накачивание его дырявого баллона — это чистое искусство для искусства. На шоссе было пустынно, видно, контакты между Бо-леславцем и Злотррыей не слишком оживленны. Мы стали думать, что делать. Бросить парня без оказания помощи. Или ждать, когда он залатает баллон и надует его?

Парень умоляюще поглядел на нас:

— Очень вас прошу, подождите, я постараюсь поскорее, минут пятнадцать, ну от силы двадцать. Мотоцикл кореша, я ему до конца работы должен его во что бы то ни стало вернуть.

Я взглянула на часы — без десяти час. Успеем мы еще повидаться с Гоболой!

— Ладно, коллега, откручивай! — решился Мачек. — Чем клеить найдется?

— И поищите канаву с водой, иначе по звездам придется гадать, на каком месте заплатки ставить! — пробурчала я.

Ремонт колеса продолжался с двенадцати пятидесяти пяти до четырнадцати ноль восьми. Я следила за ним с часами в руках, о чем меня просил мотоциклист. В Болеславец мы въехали в полтретьего.

Грипель подробно рассказал нам, как найти домик, в котором снимал комнату Гобола, и мы без труда его нашли — за рекой, на отшибе. На столбике у распахнутой калитки написана фамилия владельца — Пясковский, тот самый дом. Небольшой одноэтажный домик с мансардой. В раскрытом окне мансарды трепыхалась занавеска. Входная дверь была тоже открыта. Мы вошли во двор и в нерешительности остановились.

— Не нравится мне это, — сказал Мачек нахмурившись. — Почему это все нараспашку?

Мне тоже это не понравилось, тут ведь не Дания... Поискав звонок у двери, мы позвонили, и хотя слышали, как он заливается в доме, никто не появился.

—Войдем

— -решилась я, —Только ни к чему не прикасаться. И постараемся шуметь.

— Зачем

— -удивился Мачек.

— Чтобы потом не могли сказать, что мы втихую закрались.

В доме не было ни одной живой души. Издавая возгласы типа «Эй, есть кто дома?», мы прошли кухню, прихожую, гостиную, спальню. Рукой в перчатке я поочередно открывала все двери, и везде оказывалось пусто. Из маленькой прихожей лестница вела наверх. Мы поднялись. Из двух дверей одна была приоткрыта. Мы зашли и замерли на пороге.

В комнате все было перевернуто вверх ногами. Где-то я видела подобную картину? Ах да, в квартире Гати.

— Ну, все ясно, — сказал Мачек. — Дело плохо. Смываемся!

— Надо немедленно найти Гоболу! Может, он еще на работе?

Комбинат работал до трех, мы успели под занавес. Нам сказали, что сегодня Гобола ушел с работы пораньше, ему нужно было к зубному технику, у какого-то частника делает протез.

— Лично я в милицию не пойду и тебе не советую, — сказал Мачек, когда мы остановились в растерянности, выйдя из проходной комбината.

— В милицию идти уже поздно, надо было сразу, —ответила я. — Где этот холерный Пясковский, в конце концов, это его дом!

— Поищем Гоболу по зубным врачам?

— Дохлый номер, ты же слышал, он собирался к частнику. Нет, едем обратно к его дому, там спрячем машину и подождем, когда кто-нибудь появится.

Вблизи дома спрятаться было негде, пришлось притаиться на значительном расстоянии от него, так что видно нам было замечательно, но слышать мы ничего не могли, ну вроде как в немом кино. Увидели, как к дому подошел человек. Мы решили, что это хозяин, пан Пясковский, для Гоболы он был слишком молод. Человек в растерянности постоял перед распахнутой дверью дома, потом бросился внутрь. Через три минуты он с еще большей скоростью выскочил из дома и помчался в город. Вернулся он с большой компанией, а пока не приехала милиция, успел собрать вокруг себя небольшую толпу, размахивая руками, что-то крича и суматошно бегая перед домом.

Милиция пробыла внутри дома не более полутора минут, после чего ее машина уехала, но у дома остался на посту их сотрудник. Вскоре прибыли обратно в сопровождении машины с бригадой экспертов и машины «скорой помощи».

—Идем!-мрачно произнес Мачек.

— Пообщаемся с общественностью.

Общественность уже все знала и охотно делилась своими знаниями со знакомыми и незнакомыми.

Оказывается, сегодня утром жена Пясковского поехала к сестре, где собиралась пробыть два дня. Пясковский вернулся с работы, увидел окна и двери нараспашку — а он всегда все очень тщательно запирал, — и сердце у него так и замерло! Вбежал в дом и нашел мертвым своего квартиранта, пана Гоболу...

— Пани кохана, труп, холодный труп обнаружил! — От ужаса у соседки глаза стали совсем круглые. — Сердце? Какое там сердце, убитый, страшно убитый, совсем насмерть! Горло ему перерезали...

— Не горло, голову ему разбили! — придерживалась другой версии другая соседка. — Как есть всю голову вдребезги! Страшное дело! Кто же, как не бандиты?

— Какие бандиты? Воры! Все из дома повыносили!

— Вот как раз ничего не украли, не успели! Гобола неожиданно вернулся домой раньше, чем обычно, они его и пристукнули!

— Значит, планида такая ему вышла... Труп Гоболы был обнаружен во второй комнате мансарды, единственной, куда мы не заглянули. По какой-то причине он решил зайти домой, перед тем как отправиться к зубному врачу, застал в доме взломщика, тот схватил первое, что попалось под руку, и трахнул по голове Гоболу. Говорят, видели тут человека, крутился вокруг дома, нездешний, подозрительный какой-то. Вчера тоже здесь был, мог узнать, что Пясковская уехала к сестре, сейчас милиция его ищет.

Я вернулась к машине, села, закурила. Вскоре и Мачек вернулся.

— Что это, как ты думаешь? — заговорила я после долгого молчания. — Случайность? Просто не везет нам?

— Его убили, потому что он много знал! — ответил Мачек. — Никакая не случайность.

— Знал! Он уже тридцать лет знал и был живехонек!

— Не случайно он исчез из поля зрения шайки. И вот они его разыскали и ликвидировали. Или, может, просто не хотели, чтобы мы с ним встретились?

Неужели такое возможно? Заинтересовались нами? Я почувствовала, как похолодели руки. Да нет, не может быть!

— Зачем ты меня пугаешь? — обрушилась я на Мачека. — Где-то в этих краях околачивается Дойда. Один раз он уже был взломщиком, теперь его наняли второй раз и опять велели искать карты. А Гобола застал его неожиданно...

— ...и тот от неожиданности прикончил беднягу! Не хотел стать рецидивистом, вот и убрал свидетеля? Может, нам следует поискать этого Дойду и увидеться с ним до того, как его найдет милиция.

— И что ты у него станешь спрашивать? Будешь по-дружески советовать признаться?

— Не знаю, там решим, сначала надо найти. Слушай, а нет ли тут какой связи... Дойда сбежал в лес, а тот самый... как его... Пикус... Фикус...

— Зефусь, если не ошибаюсь.

—Да, Зефусь стал лесничим...

— И Дойда приехал к нему? Возможно. Нужно его разыскать.

* * *

В Управление лесным хозяйством мы приехали поздно, рабочий день закончился, и в здании застали только уборщицу. Разговаривала с ней я, выдумав очередную сагу: приехала я сюда по просьбе сестры Дойды, которая хочет знать, как поживает братец, а главное, не связался ли с какой неподходящей бабой, парень ведь такой влюбчивый... С удовольствием отложив в сторону веник и тряпку, уборщица охотно поддержала разговор, хотя Дойду почти не знала, только слышала о нем, но зато могла сказать, в каком лесничестве тот работал и чем занимался. «Деревья считал. Сколько на выруб предназначено, сколько вырубили, сколько вывезли, сколько сгноили. Все считает. А тамошняя лесничиха мне золовкой приходится, так я расскажу, как до нее добраться».

Пока я беседовала с уборщицей, Мачек изучил висевший на стене список лесничих и лесников, кивнул в знак того, что можно закругляться, я распрощалась со словоохотливой уборщицей, и мы отправились в путь.

— Ты что так долго списки изучал? — поинтересовалась я.

— Так ведь пришлось определять по именам, — пояснил Мачек. — Было там несколько Зигмунтов, Зенонов и, представляешь, один Зефирин!

— Зефирин, уменьшительное Зефусь, подходит! Надеюсь, ты запомнил фамилию и адрес.

Поскольку в ведении Зефирина Ментальского находился наиболее отдаленный участок, почти у самой пущи, мы начали с более близкого Дойды.

Уже наступил вечер, когда я остановила машину у калитки перед домиком лесничего. На крыльце три женщины так взволнованно обсуждали какую-то проблему, что не заметили нас, пока мы не подошли к самому крыльцу. Я спросила, где можно увидеть пана Дойду.

—Смилуйся над нами, дева Мариям-вскричала самая толстая из дам, воздев руки к небесам.

— Ну и угодили же вы

— -вскричала самая тощая.

Мне стало нехорошо. И тут какое-то несчастье? Что за день! Мачек лучше меня владел собой, он смог задать вопрос:

— А что случилось?

— Вы, собственно, почему им интересуетесь? — спросил мужчина, которого мы спервоначала и не заметили среди баб.

Мачек попытался воспроизвести мою сагу о заботливой сестре, но, поскольку невнимательно слушал, когда я вешала лапшу на уши уборщицы, рассказ получился не столь гладким. Впрочем, бабы не дали ему закончить, их просто распирало желание поделиться сенсационными новостями. Самая толстая поспешила обрушить их на меня:

— Проше пани, до сегодняшнего дня я бы слова злого не сказала о парне, культурный, работящий, непьющий...

— И кто бы мог подумать! — перебила ее тощая, но толстуха не позволила оттеснить себя на задний план.

Из их эмоциональных выкриков мы поняли, что Дойда, слава Богу, жив и здоров (я боялась — опять труп), но его забрала милиция. Только что! Вот только что! Парень два дня работал на участке, едва вошел в дом, поесть не успел, как приехала милиция и забрала его! Как преступника какого! А еще обыск сделали в его комнате и сарае, где он держит свой мотоцикл. И всех расспрашивали, не может ли кто сказать, где парень сегодня был, не видел ли кто его. А никто не видел, он только что из лесу вернулся. Подумать только, вполне приличный на вид, казалось, мухи не обидит, что он такое мог натворить?

Мы с Мачеком дружным дуэтом подтвердили — парень порядочный, наверняка какая-то ошибка, разберутся, отпустят. Нас охотно приняли в теплую компанию на крылечке, и мы принялись обсуждать происшествие и превозносить моральный облик безвинной жертвы милицейского произвола.

В непринужденной беседе удалось многое выяснить. Работа у Дойды была такая, что он не бывал дома по целым суткам, особенно когда выезжал на дальние делянки, тогда там и оставался ночевать. Работал добросовестно, главное не пьяница, и с хулиганьем не задавался, держался от них на расстоянии. Боялся, видно, опять влипнуть в какую-нибудь историю. Тут недавно к нему какой-то человек приезжал, спрашивал, она, лесничиха, сказала — парень у себя, пройдите в его комнату, тот прошел и сразу спустился, никого, говорит, нет, комната заперта. А она вроде видела, как Дойда к себе поднялся. Тот человек подождал, да и уехал не солоно хлебавши. А Дойда на другой день признался, что как увидел гостя, так и сбежал, потому что это нехороший человек, только и знает, что выпивать и дебоширить, ему таких дружков не надо. И если он еще заявится, чтобы говорили — он, Дойда, надолго уехал. Лесничиха все удивлялась — а говорят еще, молодежь пошла плохая, вон у парня больше ума в голове, чем у некоторых пожилых, не будем указывать пальцем... Ведь тот мужчина тоже хочет втянуть молодого в плохое дело, хотя сам ему в отцы годится. А Дойда от него прямо-таки сбежал, по решетке из окна спустился, вот так!

Без лишних расспросов нам удалось выяснить, что подозрительный алкоголик появился приблизительно месяц назад, потом притащился второй раз, но тогда Дойди действительно не было дома. И еще один незнакомый повадился ходить к парню, но тот не тянул в кабак, так что перед тем Дойда не скрывался. И тоже намного старше парня.

На обратном пути в город мы с Мачеком обсуждали услышанное. Обсуждение продолжили уже в гостинице. Первый пункт дальнейшей программы наших действий наметили еще до того, как закипела вода на чай — как можно быстрее отыскать Зефуся. Раз уж нас так преследует судьба, не давая пообщаться ни с одним из нужных лиц, надо поспешать. А в ту глушь, куда сбежал Зефусь, разумнее явиться средь бела дня, неразумно разыскивать человека в чащах и пущах по бездорожью в темноте.

— И еще не мешает нам согласовать наше вранье, а то у меня путаются твоя родственница с сестрой, — признался Мачек. — Хотя родственница твоя, я имею право что-то и перепутать.

— Это же так просто! — удивилась я. — Родственница с памятником на могилке относится к Гоболе, сестра — к Дойде. И тоже имеешь право кое-что перепутать, потому что с сестрой общалась тоже я.

— Очень хорошо! — обрадовался Мачек. — А теперь давай разработаем план действий на завтра.

Наш прекрасный план не удалось осуществить из-за милиции. Она прихватила нас за завтраком в ресторане гостиницы.

К нашему столику подошел милиционер в звании старшего сержанта, извинился, попросил разрешения присесть за наш столик и стал задавать вопросы.

— Я, конечно, извиняюсь, не из Варшавы ли вы приехали?

Мы подтвердили — да из Варшавы.

— А когда вы приехали? Мы сказали — вчера.

— Так, значит, приехали вчера.... А в какое время?

— Могу сказать точно — в четырнадцать тридцать, —отчеканила я.

— В четырнадцать тридцать... А откуда приехали? До этого где вы были?

Сначала я подумала, что интерес милиции к нам связан с убийством Бенона Гоболы. Возможно, кто-то видел, как мы входили в дом Пясковского. Однако расспросы сержанта заставили усомниться в причине его визита, слишком уж /извилистым путем шел он к цели.

— А до этого мы были в Валбжихе, —ответил Мачек, — и сюда ехали через Злоторыю.

— Через Злоторыю! — неизвестно чему обрадовался сержант. — Прекрасная трасса! Ехали без происшествий?

— Без происшествий не бывает! — проворчала я.

— А какого рода происшествия

— -настырно добивался сержант. — И много ли их было?

— Немного, — раздраженно ответила я. — Один объезд и один кретин.

— Кретин? — удивился сержант.

— Кретин на мотоцикле, — разъяснил Мачек. — Если человек начинает накачивать дырявую камеру, кто он, по-вашему? Эйнштейн?

Похоже, кретин чрезвычайно заинтересовал милицию. Пришлось нам описать все происшествие в подробностях. Сержант слушал, стараясь ни слова не упустить.

— И вы согласны подтвердить свои показания в официальном протоколе?

— Да хоть сейчас! Тем более что у меня есть дело в вашей комендатуре, можем прямо сейчас ехать.

— Какое дело?

— Так, мелочи...

Приехали в комендатуру милиции, каждого из нас допросили по отдельности, каждый из нас подписал протокол свидетеля. Удивило меня-у них убийство, а они занимаются такими пустяками. Может, мотоцикл украли? О Дойде я пока не спрашивала, надо было покончить с одним делом, прежде чем начинать второе.

Подписала протокол своих показаний, и меня попросили пройти в соседнюю комнату. Там у стены рядком сидели трое парней. Бросилось в глаза бледное и растерянное лицо незадачливого водителя «Юнака». При виде меня это лицо вспыхнуло от радости, в глазах зажглась надежда. Нет, вряд ли мотоцикл украден...

— О, вот тот самый кре... тот самый парень, которому мы оказали помощь на шоссе! — сказала я, не дожидаясь вопросов. — Похоже, он меня тоже узнал.

— О милостивый Боже! — только и мог произнести молодой человек.

Подобную операцию провернули и с Мачеком, и он тоже без труда в одном из трех парней опознал несчастного мотоциклиста.

И тогда я обратилась к поручику, руководившему упомянутой операцией:

— Ну хорошо, проше пана, а в чем же все-таки дело? Что этот парень натворил?

— Выходит, ничего не натворил, — не стал скрывать поручик. — И вы тоже, потому что один из наших людей тоже проезжал по шоссе и видел всех вас троих, занятых его колесом. Ни один из вас троих не мог совершить преступления.

— Какого преступления?

— Убийства. Тут у нас совершено убийство, и этот Дойда был самым подозреваемым, причем по собственной вине...

Спохватившись, что сказал постороннему лицу слишком много, поручик замолчал. Наверное, вид у меня был не просто растерянный, но здорово ошарашенный, потому что смилостивился и добавил:

— Раз в это время Дойда был на шоссе, убить он никак не мог. Время убийства врач определил довольно точно.

Так этот парень Дойда?! Обязательно надо с ним переговорить. Но как? Решили подождать вблизи комендатуры милиции, ведь парня должны освободить.

Ив самом деле, ждать пришлось не очень долго. Увидели, как парень вылетел из дверей комендатуры и быстро пошел по улице. Мачек окликнул его, когда тот проходил мимо нашей машины, и пригласил внутрь. Первым делом Дойда попытался пасть на колени перед нами. Оказывается, в машине это очень трудно сделать.

— Езус милостивый, я уж и надеяться перестал, думал, вы куда дальше поехали, и кто подтвердит? — бессвязно восклицал он, еще не оправившись от переживаний последних часов. — А у меня только завтра истекает срок условного приговора, вы представляете — один день остался и тут вдруг труп!

— Знаем, — сухо отозвалась я, включая двигатель. Дойда не слышал меня, продолжая изливать душу:

—Они мне не верили, я им одно, а они не верят! Я про вас, а номера не помню, только запомнил, что ваша машина с варшавскими номерами, не станут же они по радио искать для какого-то рецидивиста! У них труп, и я к нему — ну тютелька в тютельку как раз впору, как новая челюсть миллионеру! Я уж думал — совсем каюк мне! Раз в жизни глупость сделал, так мне дали четыре года условно, а тут один день всего остался...

— Знаем! — повторила я, на сей раз веско и доходчиво.

Дошло. Парень озадаченно замолчал, а я пояснила:

— Мы все знаем, сынок. И не только о твоей глупой краже со взломом, но и многое другое. И благодари своего Езуса, что тогда, на шоссе, мы тебе подвернулись.

В глазах парня метнулись страх и отчаяние, он сразу сник. Наверняка принял нас за своих преследователей из преступной шайки и даже сделал попытку на ходу выскочить из машины. На всякий случай увеличив скорость, я успокаивающе сказала:

— Да не волнуйся так, мы не из шайки. Мачек, объясни! Хотя погоди, все равно так не поверит. Слушай, парень, я уверена, ты здесь встретил того самого кудлатого, который вас с Зомбеком подбил на ту самую кражу, за которую ты получил свои четыре года условно. Ты ведь из-за него тогда сбежал, а не из-за дурной компании. А тут вдруг ты снова на него напоролся, ну и снова намылился сбежать, теперь не иначе как в Бещады, скажешь, нет?

— Откуда пани... — попытался спросить Дойда, но голос парню не повиновался.

— Откуда я это знаю? Логическое умозаключение из известных нам фактов. Знай, парень, этим делом интересуются не только сволочи. Я верю, ты человек хороший, иначе не стала бы тратить на тебя время, а нам нужна твоя помощь. Только сразу предупреждаю: помощь окажешь, так сказать, на общественных началах, никакой награды за это не получишь. Точно так же, как не рассчитывает на награду никто из нас.

Дойда вроде малость ожил.

— Да? Серьезно?

— Как на похоронах! Мы все рискуем, а награды за это не требуем.

— Чтоб мне лопнуть... — пробормотал Дойда. — Тогда, может, и в самом деле...

— А почему тогда? — поинтересовался Мачек.

— А потому, когда обещают горы золотые, ежу понятно — дело нечисто. А на общественных началах ни один деловой человек...

— Вот и договорились. Где бы нам тут спокойно побеседовать?

— Где же, как не в лесу? Я покажу, куда ехать. На чудесной лесной полянке и состоялась наша беседа. Дойда окончательно убедился, — что мы не собираемся подговаривать его к новым преступлениям, и решил довериться нам.

— Вы правы, я этого сукина сына сразу узнал, — рассказал он. — Тогда, когда он рассчитался с Зомбеком и со мной за работу, мы ушли, Зомбек сразу двинул в пивную, а я притаился и подглядел. Дело было за городом, там, где новые виллы понастроили. Спрятался я в кустах и дождался. Едет на своей машине, а уже ни усов, ни бороды, и парика тоже нет. Я его по галстуку да по машине и узнал. Вся морда на виду, ну я и запомнил. И показалось, что он меня увидел, стало страшно, ну я и решил куда подальше смыться. От него смылся, ясно, хулиганская братия меня не пугала. Зомбеку я ничего не сказал...

Я попросила рассказать, что именно они вынесли из дома Фреди и передали кудлатому нанимателю. Дойда попытался припомнить.

— Не так чтобы очень уж много и вынесли, ведь ему нужны были только карты. Ну, два атласа, потом большая папка с картами, какие-то карты отыскали мы в ящиках письменного стола. Вроде туристические карты, старые, даже порванные. В конверте попались нам две фотографии карт, так мы их тоже прихватили.

— А этот конверт где обнаружили?

— В книгах. Ну вот, вроде и все.

— Немного, — сказал мне Мачек. — Видно, и в самом деле уничтожили...

— А на антресолях вы не искали? — спросила я Дойду.

— Нет, мы и не знали, что там есть антресоли. И без того несколько часов прокрутились, пока все книги перетряхнули...

Не смущаясь присутствием Дойды, я сказала Мачеку:

— Возможно, у него и в самом деле осталась та одна карта. И я совсем не уверена, что она у него от Настермаха.

— Я тоже, —согласился со мной Мачек.

— Показал тебе карту, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь на Хоэнвальде.

— Ну, ладно. А теперь, парень, расскажи нам о Гоболе.

Дойда опять тяжело вздохнул.

— Все было почти так, как я сейчас ментам рассказывал. Я его действительно встретил в лесу, только это уже было не первый раз. Я его и раньше знал.

— Вот об этом, сынок, и расскажи нам подробней!

— После того, как мы уже сделали работу по заказу этого кудлатого, и до того, как нас замели, укрылись мы с Зомбеком на одной малине. Там вечно колготился народ, любил Зомбек компанию, водка со стола не сходила. Я там и половины людей не знал. И вот раз приходил один, как раз никого не было, только я в углу кимарил, и еще один и храпел без задних ног. Тот спрашивает: а эти кто? Зомбек отвечает — свои ребята и пьяные в стельку. Ну они и стали говорить о картах. Опять о картах! Зомбек говорит — об этой пакости больше и слышать не хочу, а тот, оказывается, знал о нашей работе для кудлатого и пригрозил Зомбеку выдать нас. Тот было в амбицию ударился, да быстро договорились, пошептались еще о чем-то, а потом тот говорит — надо брать карты у Гоболы, живет в Лег-нице такой, за те карты много дадут. Зомбек упирался, дескать, места незнакомые, он привык промышлять здесь, в Варшаве. Сам не хочешь ехать в Легницу, говорит тот хмырь, дай верного человека. И Зомбек обещал дать. Мне все это было до лампочки, слушал я вполуха. Только потом, когда уже дал деру, подумал — стоило бы этого Гоболу предупредить...

Дойда оборвал рассказ и, помолчав, устало добавил:

— Не хочу я сидеть! Сделал глупость по молодости, с меня достаточно. Вот и решил рвать когти, бежать от всей этой кодлы куда подальше.

Мы с Мачеком всецело одобрили похвальное стремление молодого человека к честной жизни. Приободренный, он продолжал:

— Приехав в Легницу, я дня через три отправился к Гоболе. И с ходу выложил: кое-кто собирается выкрасть у тебя карты, дескать, будь готов. Тот начал крутить — какие карты, нет у меня никаких карт. Я ему и говорю — это не интересует меня, это твое дело. Но вот есть такой человек, который жутко интересуется картами, меня с дружком тоже подбивал, чтобы мы их раздобыли, мне лично все это до лампочки, только не нравится такая история. Впрочем, мое дело предупредить, а там пусть поступает как знает. Гобола вякал-мякал, что ничего не понимает, но все равно мне благодарен. На том мы и расстались, я не сказал ему, кто я, и адреса своего не оставил. А потом, уже года через два, мы встретились в лесу и разговорились. Тут уже он ко мне со всем доверием, ну, я и спросил, чего это всех интересуют карты, сокровища, что ли, ищут, на картах обозначенные? Он мне на то-молод ты и глуп, карты это немецкие, много горя с ними связано и еще много могут человеку принести, так что держись, кореш, подальше от них. А мне что, я так просто спросил. Меня тогда больше всего заботило продержаться без сучка и задоринки четыре года, я в пивную боялся зайти, не дай Бог, впутаешься еще в какую малость и получишь на всю катушку! И когда этого второго хмыря тут встретил, мне аж нехорошо стало. Гоболе я тут же о нем сказал...

Не знаю, почему Дойда так разоткровенничался с нами. То ли своим благородным поступком на шоссе и в милиции мы убедили его, что порядочные люди, то ли просто намолчался за эти четыре года и теперь надо было человеку выговориться.

— Погоди, кого ты тут встретил? Кудлатого?

— Нет, того, что приходил в малину к Зомбеку.

— Выходит, так и не нашел наемника и сам приехал, —предположил Мачек.

Я вытащила из сумки несколько фотографий и показала их Дойде.

— Вот этот! — ткнул он в мужчину на одной из них.

— Что этот?

— Вот этот самый! — взволнованно повторил парень, тыкая в Михалека с макетом.

— Только старше; То есть тут молодой, а теперь стал старше. Ну кудлатый же1 — С ума сойти

— -только и произнес Мачек. Я тоже была потрясена. Михалек в обезьяньих кудлах, вступающий в контакт с преступным миром против Фреди, в доме которого бывал!

— А второго здесь нет? — захотела убедиться я, все равно терять нечего.

Второго нанимателя Дойда не нашел, хотя все фотографии просмотрел самым внимательным образом. Весь улов составил Михалек. И то хлеб.

На этом историческая беседа на полянке закончилась. Я подвезла парня до дома и выпустила из машины. Следующим на повестке дня был Зефусь.

* * *

Лесничий Зефирин Ментальский в таком ужасе попятился при виде Мачека, словно перед ним появился выходец с того света.

— Гжегож! — прохрипел он. — Ты же помер! Свят, свят... При мне тебя смертельно ранило... Собственными руками я поставил крест на твоей могиле!

У меня мороз пошел по коже. Надо же, а я столько лет знаю Мачека, и всегда он выглядел как живой!

Мачека совсем не смутил неожиданный прием. Напротив, он расцвел, как утренняя заря, и радостно воскликнул:

— Я тоже вас узнал! Надо же, столько лет... А погиб мой старший брат Гжегож. Ведь вы Ветер, правда? Помню вас, как же! Совсем сопливый щенок, зареванный и грязный как черт, правда? Ну, вспомнили?

Лесничий с трудом приходил в себя. Внимательно оглядев Мачека и даже на всякий случай пощупав, он все не мог успокоиться.

— Надо же, такое сходство! Ты теперь старше, чем Гжегож тогда.

— А мы все были похожи друг на друга! — все так же радостно объяснил Мачек, —Четыре брата нас было, двое в партизанах погибли, и все четверо-как близнецы, только ростом и отличались. Какая встреча! Я и не знал, что настоящее имя Ветра — Зефирин. А, понимаю, зефир, потому и дали кличку Ветер. А как вы жили все эти годы?

— Сразу из партизан в армию вступил, так что последние месяцы войны воевал в рядах Войска Польского, но до Берлина не дошел — ранило меня...

Я тихонько стояла в стороне, стараясь не привлекать к себе внимания, боясь помешать встрече старых товарищей по оружию. Как хорошо, что Мачек поехал со мной! Ну что бы я сейчас плела этому Ветру-Зефирину? Да он бы меня и слушать не стал, еще бы собак науськал...

А бывшие бойцы Польского Сопротивления целиком погрузились в воспоминания, забыв обо всем на свете. Я узнала, что Зефусь и брат Мачека были такими друзьями, такими друзьями... Сколько раз спасали жизнь друг другу во время Варшавского восстания! Именно тогда сопляк Мачек и путался у них под ногами, пока старший брат за ухо не вытащил его из пекла.

Совместное боевое прошлое проложило путь в настоящее. Лесничий Ментальский принял нас как близких друзей, не было необходимости прибегать к байкам о памятнике на могилке. Я коротко изложила пану Зефирину суть наших поисков. Тот выслушал в молчании, чело его омрачилось.

— Опасное дело, —предупредил он.

— Мы знаем, — ответил Мачек. — На примере убедились.

— Каком примере?

— Гоболу убили. Вы слышали? Вздрогнув, лесничий кивнул.

— А, так вы знаете... Бедный Бенек, пусть земля ему станет пухом... Расскажите все, что знаете, а то тут столько разных слухов, не поймешь, чему верить.

Мы информировали лесничего не только о фактах, но поделились с ним и выводами, из этих фактов вытекающими. Лесничий Ментальский мрачнел прямо на глазах. Реакция его была и вовсе похоронной:

— Скажу вам все, что знаю, пока и меня не прикончили. И тогда честные люди так и не узнают то, что знает эта банда мошенников. Пошли сядем, все расскажу.

Ранили Зефуся здесь, на Возвращенных Землях, и он лежал в военном госпитале под Валбжихом.

А рядом на койке — молодой парень, ногу ему миной разворотило, бредил день и ночь. И все о сокровищах говорил, которые в этих краях немцы попрятали. Награбленное имущество припрятывали до лучших времен. Где придется — в домах, поместьях, парках, беседках, лесах и полях. Потом парень пришел в себя, но у него бзик появился на почве этих сокровищ, он ни о чем другом говорить не мог, вот мне все и выболтал. Собственными глазами видел, например, одного шкопа без знаков различия, но точно — генерал, как тот под деревом закопал какие-то вещи. Парень раненый лежал поблизости, все видел. Закопал, значит, записал что-то в книжечку, оглядываясь по сторонам, и пошел себе, явно намереваясь сдаться в плен. Сам парень только и мечтал о плене, вот и решил, что тот немец тоже. И еще до того как потом в этот лазарет попал, слышал, как какой-то наш интендант с немецким пленным шептался. У того пленного карта была, по карте показывал и говорил, что пока отдаст эту карту интенданту, тот без него все равно не найдет, а он, если живым выйдет и здоровым, сам покажет, где зарыто. Так сказал, парень сам слышал. На карте обозначены были места, где немцы зарыли свои клады-Клады Ментальского очень заинтересовали, он стал расспрашивать болтливого раненого, из какой части был интендант. И после демобилизации Ментальский принялся разыскивать интенданта. Узнал, что тот погиб под Берлином, вещи его приятель передал семье погибшего, семья в Варшаве жила. Сами знаете, какой была Варшава после войны, Ментальский семью интенданта несколько лет разыскивал. Разыскал только одного родственника, брата кажется, тот совсем при смерти был, и брат продал ему, Ментальскому, карту.

Приблизительно в это же время Ментальский познакомился с Гоболой, они подружились, и тот рассказал о своем полковнике-бароне. И о его поместье под Хоэнвальде. По словам Гоболы, много в здешних местах таких кладов зарыто, и не они одни ими интересуются. Когда он, Гобола, еще пленным работал по очистке Варшавы от развалин, уже тогда к нему всякие подкатывались. И девушка, и совсем мальчишка-подросток. Ну, девушка по другой части, свое имущество разыскивала, а тот малец пристал как пиявка. Сначала он думал, что мальчишка девушке брат, и кое-что ему рассказал, но немного. А знал много, ведь тогда его фон барон с машинами направил, четыре машины шли, бомба попала, и капут! А тот немецкий полковник уж такая сволочь последняя, машинами вывозил добро из квартир варшавян, все подчистую выметал, не успевал к себе в поместье сплавлять, там наверняка дом уже ломился от всякого добра. А что не успевал переправить, прятал где придется и на картах помечал. Потом барона тоже черти взяли, а карты Гобола спрятал в дупле дерева, в лесу под Хоэнвальде...

А когда они туда наконец поехали, оказалось, кто-то до них успел побывать. Гобола думал — тот самый мальчишка. А тут еще наткнулись они на одного такого из Канады, приехал разыскивать могилу матери. Как же, так ему и поверили! Во-первых, это был немец, отец его в Канаду только после войны эмигрировал, а во-вторых, никакую могилу не искал, а разыскивал то, что его папочка во время отступления здесь припрятал. Вернее, припрятали гестаповцы, их потом тоже бомбой накрыло, а клад остался. Вот они с этим ложным канадцем и разыскали клад, тот взял половину, а вторую половину они с Гоболой пополам поделили.

С канадцем они даже вроде как подружились, ничего был парень, будто и не фашист, может, Канада перевоспитала, он там с четырнадцати лет жил. И награбленное имущество, свою долю, передал в Красный Крест. Он и предупредил компаньонов, что действует целая шайка грабителей, разыскивает зарытые сокровища, на широкую ногу дело поставили, ни перед чем не останавливаются.

Это настоящие бандиты, для них прикончить человека — раз плюнуть, лишь бы дорваться до сокровищ. В шайке и немцы, и наши...

Потом на какое-то время пути Гоболы и Мен-тальского разошлись. Ментальского давно тянуло в лес, он закончил курсы и был направлен на работу лесничим. С Гоболой встретились только через несколько лет. Тот стал еще пугливее, сказал, что за это время расстались с жизнью многие из причастных к их тайне. А по имеющимся у него сведениями, шайка собрала много данных, нанесла на карту объекты, с этих карт сделала фотографии и так хитро разделила на две части, что одна без другой они не имеют смысла. И вдруг обе части пропали, так что они по новой принялись искать старые карты.

А у Гоболы все еще сохранялись штабные немецкие карты, которые он некогда прятал в дупле дерева, и потому Гобола боялся, что до него доберутся. А еще дошли до него слухи, что вроде одну из фотографий раздобыла какая-то баба...

Рассказывая, Зефусь смотрел на лесной пейзаж за окном, поэтому не заметил впечатления, произведенного на нас его последними словами. А он постарался вспомнить, что слышал о той бабе. Вроде живет за границей, не в Польше, но сама полька. И когда-то по работе была связана с картами, возможно, втихомолку сделала себе второй экземпляр...

Мачек сидел бесстрастный, как памятник самому себе, я же вскочила с места, не в силах сдержать волнение. Господи Боже мой, Алиция! Они узнали про Алицию! Ей грозила опасность! Что делать? Как доказать, что у нее ничего нет? Не дашь же. объявления по радио...

Мачек с Метальским выжидающе глядели на меня.

— У той бабы ничего нет! — мрачно заявила я.

— Но они могут и не знать об этом, — резонно заметил Мачек, а Ментальский посоветовал что-нибудь предпринять. Мудрый совет, я и без него понимала — надо что-то предпринять. Не наймешь же телохранителя. Впрочем, о бабе наверняка узнали не вчера, и, если ей до сих пор ничего не сделали, может, обойдется?

— А как выглядели две части карты? — спросила я лесничего.

— Я понял, что одна снята на маленькую фотографию, — ответил он. — Негатив уничтожен. А вот как выглядит вторая, не знаю. Наверняка знает канадец, он здесь бывал неоднократно, и Бенек говорил, что канадец — порядочный человек. Сокровища разыскал, а себе не взял, говорил, что они должны остаться в Польше, отдал на Красный Крест. Впрочем, наверное, не бедный человек, вроде его отец содержит за океаном большой меховой магазин. Или скорняжную мастерскую. Что-то в этом духе.

— Можете поподробнее рассказать о членах той шайки, в которой и наши, и немцы? — спросил Мачек.

— А я и сам не знаю, — честно признался лесничий. — Бенек неохотно говорил о них, и мне не хотелось выспрашивать. Знаю только, Что у ихнего шефа чего-то не хватает-не то ноги, не то глаза...

— Может, руки? — спросила я.

— Может, и руки. А фамилии я не знаю. У Бе-нека наверняка в его бумагах записано.

— В тех, что украли? Ментальский покачал головой.

— Ничего у него не украли. Бенек уже года два как не держал их в доме, боялся. Опять спрятал в дупле. Сам спрятал, я не знаю где. Только просил меня ни одного Дерева с дуплом не срубать, пока не проверю, нет ли чего в дупле. Где-то тут недалеко. Когда ходил прятать — за полчаса обернулся.

Я стала уговаривать лесничего осмотреть все дупла в округе, сейчас, немедленно! Мысль об Алиции не давала мне покоя.

И в этот момент заявилась милиция. Первый раз в жизни у меня появилось желание сбежать от народной власти. Может, я и осуществила бы свое желание, если бы милицейская машина не остановилась впритык к моей, а водитель остался сидеть на месте, когда остальные направились к дому лесничего.

— О бумагах Гоболы ни слова, — прошептала я.

— А что станем говорить? — шепотом поинтересовался Мачек. — Опять памятник на могиле тетки?

— Не тетка, дядя. Щигельский фамилия. Участвовал в восстании, партизанил, немцы схватили, и когда везли в лагерь, удалось выбросить из вагона записку. Все это в действительности было. А дальше так: Гобола что-то о нем слышал. Ты ничего не знаешь, просто сопровождаешь меня...

Тут в комнату вошли сотрудники милиции, поручик и сержант. Особого восторга при виде нас они не проявили. Поручик с Ментальским удалились в другую комнату, мы остались с сержантом.

— Не везет вам с этим покойником, — посочувствовал он нам. — Вот опять пришлось встретиться.

— Что ж тут удивительного, если мы приехали специально для того, чтобы поговорить с Гоболой. Лесничий с ним дружил, мы хотели его порасспросить.

— А о чем расспросить?

И тут я первый раз рассказала историю дядюшки. Мачек и сержант слушали внимательно.

— И что? — спросил сержант. — Погиб?

— Мы надеемся отыскать его. Тот человек, что нашел записку, принес по адресу, написанному на обратной стороне. Рукой дяди нацарапано: «Везут нас в неизвестном направлении», и на обратной стороне адрес моих родителей. Их не было дома, когда принесли записку, а соседи ни о чем не догадались расспросить.

— А Гобола при чем тут?

Я пока и сама не знала, пришлось срочно придумывать. Дошли, дескать, до нас слухи о каком-то пленном немце, который что-то знал.

— И пани только сейчас стала разыскивать этого человека?

— Да нет, разыскиваем давно, да нашли только сейчас и, видите, немного опоздали.

— А лесничий при чем тут? Он человек нелюдимый, странно, что вообще захотел с вами разговаривать.

Теперь к разговору подключился Мачек:

— Лесничий дружил с Гоболой. А с нами разговорился по той простой причине, что мы оказались старыми знакомыми. Мой брат и пан Ментальский бок о бок воевали во время восстания.

С большим интересом выслушал любознательный сержант историю из прошлого своей родины. Мачек еще не кончил, когда вернулись поручик с лесничим. Вежливо, но решительно поручик попросил нас с Мачеком отправиться с ними в комендатуру милиции, где от нас требуется дополнение к нашим прежним показаниям. И пан Ментальский тоже должен с ними ехать.

— Сержант поедет с пани! — громко распорядился поручик, и сержант, который уже успел забраться в милицейскую машину, вынужден был выйти и сесть в мою. Однако поручик передумал.

— Нет, пани поедет с нами, а сержант поведет вашу, машину... Или лучше так: вы все поедете с нами, a JB вашей машине... Или нет, поезжайте на своей машине, а пан Ментальский с нами.

Не знаю уж, почему так трудно было решить, кто р какой машине поедет, но все послушно садились и пересаживались в соответствии с очередной идеей начальства. Я ломала голову: что такого мог Ментальский сказать поручику, что тот совсем перестал соображать?

Кончилось тем, что Ментальского милиция забрала в свою машину, а мы с Мачеком на моей потащились за ними. По дороге решали, стоит ли рассказать о причинах нашего истинного интереса к Гоболе. Или опять повторим историю про тетку? Или, лучше, про дядюшку?

— А Дойду они напрасно так легко отпустили, — заметил Мачек. — Может, стоит им намекнуть, чтобы малость поприжали парня?

— Я тоже считаю, ведь Дойда чист, как слеза младенца, и мог бы им сказать о том типе. Я лично понятия не имею, кто он такой, но ведь, согласись, очень подозрительный и вполне тянет на убийцу Гоболы. Напрасно этот дурачок боится...

Мы въехали во двор комендатуры. Нас почтительно препроводили в приемную, угостили кофе и только потом разделили. Поручик появился лишь через полчаса.

— Ну и почему вы нам раньше не сказали, что знакомы с покойником? — с упреком обратился он ко мне.

—С каким покойником

— -удивилась я.

— С Гоболой.

— Да не знаю я его! Никогда в глаза не видела, ни живого, ни покойного.

— А приехали сюда специально к нему? Неувя-зочка получается.

— Никакой неувязочки, я действительно приехала сюда, чтобы встретиться с паном Гоболой и Дойдой. Не знала, что все так получится. Мне надо было узнать...

Поручик прервал меня уже на второй фразе сказочки о тетке и больше к этой теме не возвращался. Переключился на Дойду. Я охотно поведала о встрече с его сестрой, о пагубном влиянии рецидивиста Зомбека, об искреннем раскаянии Дойды. Необходимость вывести парня на светлую дорогу законности и честного труда я подчеркивала с такой настырностью, что поручик наконец вышел из себя:

— Уж не думаете ли вы, что я собираюсь столкнуть парня на другой путь? А хочет стать добропорядочным, пусть сейчас и начинает. Вы что, считаете, мы тут его с потрохами съедим?

— Я ничего не считаю, а он боится.

— Да ведь тот тип все равно не узнает, сказал Дойда о нем или нет. Мы сами заинтересованы, чтобы тот не знал. Уговорите Дойду.

— Думаю, у вас это получится лучше. Помягче с ним, парень действительно здорово напуган.

Когда я вышла из здания комендатуры, Мачек ждал меня уже у машины.

— Знаешь, какой номер выкинула твоя разлюбезная милиция? — спросил он, занимая место рядом со мной.

— Какой же?

— Микрофон в нашей машине установили.

— Скажи пожалуйста, и наша милиция пользуется достижениями цивилизации, — рассеянно отозвалась я, все внимание направив на двойной обгон.

Мачек рассердился.

— До тебя не доходит? Весь наш разговор подслушали!

— Когда установили, говори толком.

— Да когда там, у домика лесника, поручик затеял спектакль с пересаживанием из одной машины в другую. Специально нас гонял, совсем заморочил.

— А ты откуда знаешь?

— Видел, как вынимали его. И даже не очень пытались скрыть. Может, рассчитывали, я увижу и расколюсь, все равно, дескать, они узнают все наши секреты.

— Вот оно что! Теперь понимаю, почему он вдруг стал меня расспрашивать о Дойде. А больше ни о чем. Ах да, не захотел выслушивать сказку о тете. И ни словом не спросил, какие такие истинные причины нашего интереса к Гоболе. Подключить милицию к нашему частному расследованию? Тем более что особыми достижениями похвастать не можем, узнали лишь, что человек, купивший у умирающего карту, был Ментальский и что шефом шайки является мужчина без левой руки. А главное, больше ничего и сделать пока не можем. Бумаги Гоболы для нас недоступны, не станем же мы и в самом деле обыскивать все дупла деревьев в окрестностях дома Ментальского? Даже поговорить с Ментальским в ближайшее время вряд ли удастся, покажется подозрительным. А мне ни в коем случае не стоит привлекать к себе особое внимание милиции, ибо у меня в кармане не только паспорт с визой, но и билет на самолет до Монреаля.

— Ты когда едешь? — спросил Мачек.

— Одиннадцатого. Через две недели.

— В Канаду собираешься специально из-за всей этой истории?

— Что ты! История началась совсем недавно, для меня недавно, а оформляться в Канаду я начала еще год назад, надо отвезти туда мать к ее сестре. Это случайно теперь совпали и личный интерес, и общественная необходимость. Попробую с той стороны что-нибудь разнюхать. Да, не забыть бы, как вернемся, взять у тебя адрес Хенека...

* * *

Торонто тянулось в бесконечность. Мы ехали не сворачивая по одной и той же улице, казалось, долгие годы, а улице все не было конца. Вот уже номера домов стали четырехзначными.

Вез меня мой младший сын, которого я сразу же по приезде посвятила в суть моих розысков.

— С тебя все началось, так что будь любезен теперь поучаствовать, — сказала я.

— С чего ты взяла? — возмутился Роберт. — Да я вообще с этим ничего общего не имею!

— Очень даже имеешь! Ведь это у тебя, растяпы, выкрали ключи от квартиры. А еще ты не рассчитался со мной за Клекота. До конца дней моих буду помнить такое!

Ребенок радостно рассмеялся:

— Да, такие моменты не забываются! Хорошо, съездим, куда пожелаешь, я возьму на работе два дня отгулов. Вторник тебя устраивает?

— А в уик-энд ты не можешь?

— В уик-энд мы никого не застанем, не забудь, сейчас лето, только в будний день можно застать людей дома или на работе.

Информацию о том, что скорняк поселился в Торонто, я получила из двух источников — от Матеуша и от Хенека. Матеуш свою раздобыл через знакомых из Штутгарта, Хенека я же разыскала в Торонто без всяких сложностей.

Тетю Тересу, на голову которой мы с мамулей свалились, я успокоила сообщением, что у нее мы пробудем недолго, ибо намерены перебраться в Стони Крик, где обитали мои сыновья. И если Тереса до этого безуспешно пыталась высечь из себя хоть искорку родственного чувства, то теперь вдруг жутко обиделась. Излишняя, по ее мнению, наша с мамулей подвижность выводила ее из равновесия. А того не сообразила, что благодаря этому сможет остаток лета спокойно провести с Тадеушем, своим мужем, в их домике у озера, в окружении экологически чистых лесов. И хотя тетка неустанно ворчала, осуждая нашу непоседливость, уже через две недели после приезда я опять двинулась в путь. Мамуля осела в Стони Крик и с упоением занялась своей правнучкой, а я получила возможность заняться наконец делом.

Хенек не задавал лишних вопросов и не вникал в подробности. Сказал, что через знакомых отыскал скорняка Хайнриха, ибо тот часто приезжал в Европу из своей Канады. Человека, который получил карты от брата Мачека, зовут Ежи Бергель, правда, он велит называть себя на английский манер Джорджем. Он, Хенек, жалеет, что по его рекомендации брат Мачека отдал карты этому Ежи-Джорджу, ибо ничего о нем не знал, совсем чужой человек, к тому же карты забрал и вовсе еще для кого-то неизвестного. Со скорняком же Хенек виделся всего два раза в жизни. Первый — еще в давние годы, в ФРГ, а второй раз уже в Канаде, но тоже давно. Знает, что теперь у скорняка другая фамилия, какая — неизвестно, Хенек так и называет его по старой фамилии Хайнрих. Живет наверняка в Торонто, у него скорняжная мастерская, от отца досталась, улицы Хенек не помнит, а номер дома три тысячи триста с чем-то, две тройки Хенек помнит точно, а остальное забыл.

Итак, мне предстояло разыскать в Торонто скорняка, проживающего на очень длинной улице, номер дома неизвестен. Неизвестна и фамилия скорняка, а имя... То ли Вольфганг, то ли Манфред, то ли и то и другое. Хенек надеется, что имен скорняк не поменял, так что я должна его найти. Но действовать надо дипломатично, ибо неизвестно отношение скорняка к преступной шайке, да и его роль, так что общение может оказаться опасным.

Разумеется, я начала с изучения телефонного справочника города Торонто и пришла в ужас, ибо скорняков в этом городе оказалась пропасть. К счастью, из них только четверо проживали в домах с четырехзначными номерами. Адреса мастерских совпадали с домашними. Был, правда, и пятый, но я его сразу вычеркнула из списка разыскиваемых, хотя имя его и было Вольфганг.

— Вольфганг Амадей Цин Дзин Ли, — на разные лады повторял Роберт, помогавший мне разобраться с телефонной книгой. — Вряд ли немец сменил свою фамилию на такую... Тогда и глазки пришлось бы переделывать.

— Во-первых, тот должен быть Вольфгангом Манфредом, не путай с Моцартом, а во-вторых, я с тобой согласна, не он. Но на всякий случай адрес запишем.

И вот таким образом мы оказались во вторник на бесконечной Королевской улице, Кин-стрит, и все ехали и ехали в поисках дома, четырехзначный номер которого начинался с двух троек. Не первая эта была улица, которую мы изъездили с сыном. Первой была Данди-стрит, и мы заглянули даже в дом под номером 4733, ведь человеку свойственно ошибаться, и Хенек запросто мог перепутать, с какого конца эти тройки находятся, номер дома скорняка мог заканчиваться ими, а не начинаться с них. Потом несчастному сыну пришлось везти меня на другой конец города, на Шеппард-авеню, где очередной скорняк проживал в доме под номером 2313, пожалуйста, опять были тройки. И наконец дом 3993 на Малькольм-стрит. На Данди скорняжную мастерскую содержал самый настоящий турок, к тому же вместе с живым отцом, так что никак не мог быть Хайнрихом, отец которого давно умер. На Шеппард-авеню владелец мастерской, В. С. Майкл, оказался женщиной, а на Малькольм-стрит — старичком неизвестной национальности и весьма преклонного возраста, значит, тоже не мог быть Хайнрихом. Оставался лишь сомнительный Цин Дзин Ли да вот этот, на Кин-стрит.

— Две тысячи восемьсот, — сказал Роберт. — Уже недалеко.

— Ты не мог бы обогнать эту черепаху перед нами? — раздраженно спросила я. — И номеров за ней не увидишь.

— Не имеет смысла, перед ней тащатся другие черепахи, — флегматично заметил сын. — Что ты, собственно, хочешь от скорняка?

— Хочу пообщаться с человеком, непосредственно замешанным в афере. До сих пор были люди, лишь случайно столкнувшиеся с членами шайки.

— Если этот из шайки, вряд ли он тебе что-то скажет.

— Даже если не скажет, все равно, хоть что-то узнаю. А больше всего мне хочется разыскать вторую маленькую фотографию с недостающей половинкой карты. Половина у меня есть. А скорняк может знать, где она, лесничий же считает его порядочным человеком. Ну и разумеется, мне надо узнать, кто привез в Канаду Алицины часы.

— А Доманевские не знают?

— Доманевские в отпуске, куда-то уехали. Сплошные неудачи, — вздохнула я. — Столько труда и никакого толку! Изъездила весь город, одно утешение — считать это туристической поездкой. Город называется! Молох, а не город. Ты думаешь, на этой улице будет дом с номером больше трех тысяч?

— На Данди и шеститысячные есть! — с гордостью заметил сын.

— Пока же только две тысячи девятьсот восемьдесят четвертый пошел, — вздохнула я. — Можешь ехать быстрее, следующие триста домов промахнем не глядя.

— Тогда расскажи мне поподробнее о ваших поисках, — попросил сын, довольный, что не надо отвлекаться, разглядывая номера домов, и нажал на газ.

После трех тысяч трехсот мы опять снизили скорость. Здесь улица выглядела по-другому, дома не стояли сплошной стеной, а свободно раскинулись по обе стороны проезжей части, в окружении садиков. Грузовики перестали путаться под ногами, ничто не мешало разглядеть номер дома. Видимо, мы оказались в районе, застроенном виллами. В них же размещались и магазины, и всевозможные мастерские. Я перестала ворчать, район решительно мне нравился.

Дом под номером 3372 тоже оказался виллой, стоящей на небольшом возвышении на некотором расстоянии от шоссе. Все как положено — живая изгородь, участок с деревьями, газоном и цветами. От калитки вверх к дому вели ступеньки. По другую сторону улицы находился магазин со стоянкой для автомашин. Очень хорошо, там и оставим машину, ибо на всем протяжении Кин-стрит знаки предупреждали — стоянка запрещена, а с этим здесь строго.

Роберт свернул на стоянку перед зданием магазина, поставил машину в тенечке какого-то огромного дерева, и мы вышли прямо в тропический зной, о котором я немного забыла, сидя в машине с кондиционером.

Перейдя шоссе, оказались у калитки нужного дома. Калитка не была заперта. Поднявшись по ступенькам к дому, мы увидели две двери — одну прямо перед собой, другую в левой части дома, где за сплошной стеклянной стеной просматривалась внутренность мастерской, забитой всевозможными меховыми изделиями. Наверное, нам туда.

Толкнув левую дверь, я убедилась, что она заперта. Что такое? Для перерыва на обед еще рано.

— Обеденный перерыв с двенадцати до тринадцати, — вслух прочел Роберт надпись на стеклянной двери.

— А сейчас сколько? Пять минут третьего. Что бы это значило?

Прочитав все, что написано на двери, мы попытались сквозь стекло хорошенько разглядеть внутренность мастерской, может, там кто есть? Не было ни одной живой души. Я ломала голову, пытаясь понять, в чем дело. Владелец уехал в отпуск? Тогда бы обязательно уведомил об этом клиентов. Роберт снова прочитал надпись на двери:

— «В. М. Хилл. Меха. Продажа, изготовление на заказ. Открыто с девяти до восемнадцати. Обеденный перерыв — с двенадцати до тринадцати». Может, ты просто слабо толкнула дверь? Звонка там нет?

— Написали бы, если бы был.

Звонок оказался у двери в жилое помещение дома. Мы позвонили. Глухо и как-то зловеще донеслось до нас дребезжание звонка из глубины дома. Роберт сам попытался посильнее толкнуть дверь. Заперта.

Мы беспомощно оглянулись. На всей улице никого не видно, люди попрятались от жары. Изредка промчится машина, и все. По всей Канаде, всегда и везде, информируют буквально обо всем: время работы, перерыв, отпуск, любое событие, нарушающее плавное течение святая святых — работы или торговли. А тут ничего! К тому же в одном доме и квартира владельца мастерской, и там тоже пусто.

Заслонившись рукой от солнечных лучей, я снова принялась разглядывать внутренность мастерской.

— Послушай, — взволнованно сказала я Роберту. — Что-то тут не в порядке. Магазин с мехами ведь не алжирский сук, где в рекламных целях покупателям предлагают топтать дорогие ковры. Вряд ли хозяин мастерской приглашает клиентов расхаживать по норковым манто.

— Ты о чем? — удивился сын и тоже прижался носом к стеклу витрины.

Теперь мы явственно разглядели, какой беспорядок царил в мастерской. Драгоценные манто были кучей навалены на полу, дверцы шкафов раскрыты. Ох, не нравится мне все это! Беспорядок в помещении преследует меня, можно сказать, с самого начала. Квартира Гати, комната Гоболы, теперь вот меховое ателье...

— Надо узнать, что здесь произошло. Не уйду, пока не выясню! — решительно заявила я. — Если не войдем нормально, выбью стекло!

— Если выбьешь стекло, по тревоге приедет полиция, — хладнокровно заметил Роберт и двинулся за мной в поисках какого-то другого способа проникнуть внутрь дома. Как я и предполагала, там был второй выход, в садик, и эта дверь оказалась тоже запертой. Зато окно рядом с ней было открыто. Я заглянула-ванная, на полу разбросаны полотенца...

— Странно! — вслух удивлялся Роберт. — Неужели у них не работают кондиционеры? Оставили раскрытым окно.

Сняв с плеча сумку, я поставила ее на землю, прислонив к стене дома, и посоветовала сыну:

— Пойди прогуляйся. Тебе не обязательно знать, что я делаю. А я все равно из Канады скоро Уеду.

— Мать! — встревожился сын, несколько утратив свое хладнокровие. — Ты что собираешься делать?

— Не для того летела я восемь часов в одну сторону, не для того заплатила за билет бешеные деньги, чтобы теперь вот так все оставить, не попытавшись выяснить! Слышал, что я сказала? Пойди погуляй, ты здесь ни при чем, тебе еще работать в Канаде.

— Как же, разбежался! Куда ты, туда и я. Он еще не договорил, а я уже влезла через окно в ванную. Сын последовал за мной, продолжая ворчать:

— А теперь окажется, что дверь в ванную заперта с той стороны...

Дверь не o была заперта. Мы вышли в холл. В доме царила мертвая тишина. Стало страшно, нехорошие предчувствия еще более укоренились во мне. Я попыталась успокоить себя предположением, что хозяева дома отправились по делам, оставив записку в двери, а ее вытащил шалунишка — сынок соседа. Впрочем, все равно мы уже незаконным путем проникли в чужой дом. Оказавшись в холле, я направилась в ту часть дома, где располагалось меховое ателье. Дверь туда была приоткрыта. Толкнув дверь, я увидела перед собой небольшой кабинет, шагнула и замерла. Сын наскочил на меня, заглянул мне через плечо и тихонько присвистнул.

Человек лежал на полу на горжетке из черно-бурых лис, которые в значительной степени уже перестали быть черно-бурыми. Лежал он лицом вверх, и очень страшным было это лицо...

Пересилив себя, я вошла в комнату и взглянула на лицо мертвеца. Это был он, Хайнрих, гость Фреди, в настоящее время В. М. Хилл. Я запомнила его лицо по фотографии. Вот и нашла наконец...

— Похоже, мертв, но не уверена, — шепотом сказала я сыну. — Мне уже случалось ошибаться. Но пощупать свыше моих сил.

— Пощупать я могу, — тоже вполголоса предложил Роберт. — Мать, знаешь, он еще не такой уж страшно холодный!

— Интересно, что в таком климате может быть страшно холодным! — буркнула я. — Пощупай пульс...

— Чего тут щупать, труп, никакого сомнения! Я хотел сказать, что недавно убили. Или ты считаешь, что он покончил жизнь самоубийством, предварительно для удобства подложив под себя лучшие меха?

— Да нет, не считаю, убили, конечно. Холера, опять опоздала!

— А вообще это он?

— Он самый.

Решение пришло мгновенно. Раз труп еще теплый...

— Слушай, сын, пока нет полицейских, мне надо все проверить! Я просто должна проверить! Ни к чему не прикасайся! Надень перчатки!

— Они остались в машине... Мать, ты что?!

— Молчи, я знаю, что делаю! Может, хоть что-нибудь разъяснится. Надо все осмотреть!

Сын понял, что возражать бесполезно, и покорился. Осторожно он прошел дальше, в помещение ателье, и доложил:

— Его кокнули в салоне, возле той вешалки, а потом перетащили сюда, боялись, наверное, что сквозь стеклянную витрину могут заметить с улицы. Подложили горжетку и волокли по полу. Похоже, меха не тронули.

— Меня интересуют не меха, а бумаги.

— Тут уж сама разбирайся. Кажется, в этом служебном кабинете бумаг тоже не трогали.

В самом деле, и письменный стол, и шкафы остались в порядке, нигде ничего не валялось, кроме покойника... Ясно, здесь преступники не искали документы, вряд ли покойный стал бы их держать в служебном кабинете. А где мог держать? Да хотя бы в спальне, в каком-нибудь сейфе.

Я вернулась в холл и осмотрелась. Привлекла внимание лестница, ведущая на второй этаж. Я нерешительно направилась к ней. Роберт опередил меня.

— Не торопись, мать, а вдруг они еще там? Вряд ли, мертвая тишина просто давила, не похоже, чтобы в доме было еще хоть одно живое существо, кроме нас. Поднявшись наверх, мы увидели приоткрытую дверь. Спальня. Войдя, я сразу поняла, что больше искать нечего.

В стене над кроватью зиял пустотой большой сейф, в замке дверцы болталась связка ключей. Я даже не стала заглядывать внутрь. На постели валялась небрежно брошенная желтая картонная папка. Я даже не стала прикасаться к ней, заранее зная, что ничего там не осталось.

— Возвращаемся, — угрюмо проворчала я. — Больше здесь делать нечего.

Мы уже почти спустились с лестницы в холл, как вдруг услышали звук чьих-то шагов у входной двери, потом звякнуло что-то металлическое. Я чуть было не слетела с двух последних ступенек: настолько неожиданными и зловещими показались звуки, нарушившие мертвую тишину, царящую в доме. Быстро оглядевшись, Роберт схватил со столика в холле тяжелую высокую вазу из литого стекла. Тут мы услышали звук удаляющихся шагов, и все стихло.

Я подумала — еще одно потрясение, как эти два последних, и все, мне каюк! Сердце больше не выдержит.

Роберт поставил вазу на место и высказал предположение, что это приходил почтальон. Он подошел ко входной двери и вернулся с конвертом в руках.

— Покойнику принесли письмо. Ну что, уходим или собираешься здесь остаться насовсем?

Взяв со стола вазу, только что поставленную на место Робертом, я ее старательно вытерла юбкой и приказала сыну:

— Принеси из ванной полотенце и вытри хорошенько все, к чему ты тут прикасался. Не бойся, правосудию мы не навредим, я уверена, преступники действовали в перчатках.

Сын растерянно стоял передо мной с конвертом в руке.

— Поспеши! — раздраженно прикрикнула я, выхватила конверт, сунула в карман юбки, а сына подтолкнула к двери ванной.

Дом скорняка мы покинули тем же путем — через окно в ванной комнате. Сумка моя у стены стояла целая и невредимая.

На полпути в Стони Крик я попросила сына где-нибудь остановиться, чтобы немного остыть, прийти в себя. Роберт остановил машину у одного из бесчисленных «Макдональдсов». Сидя за столиком со стаканом холодного грейпфрутового сока в руке, я пыталась привести в порядок мысли.

Сначала Гобола, теперь скорняк... Те, кого я разыскиваю, оказываются убитыми буквально за несколько минут до встречи со мной. Стечение обстоятельств или... Кто мог знать, что я к ним отправляюсь? В Польше Мачек, исключено, здесь Хенек. Но не мог же он знать, что к скорняку я отправлюсь именно во вторник! Кому-то сказал и тот следил за мной? Этому кому-то, видно, делать нечего, как только разъезжать за мной по всему свету и приканчивать у меня перед носом нужных людей! Глупости, не могла я тогда не заметить этого кого-то.

Нет, наверняка и Гобола, и скорняк погибли по одной и той же причине — из-за проклятой карты с лепешками, они оба знали о ней и слишком много о другом, связанном с ней. Обоих не ограбили, впрочем, может, у скорняка забрали из сейфа вместе с документами и какие-нибудь ценности. Господи, убили двух порядочных людей! Они не собирались разыскивать немецкие клады, не были для преступников конкурентами, за что же их убили? Видимо, за то, что они слишком много знали, в том числе и кое-кого из шайки...

Стой, что-то не так. О том, что они много знали, бандиты не вчера проведали, а ведь и Гобола, и скорняк жили себе все эти годы спокойно, и только теперь... только теперь, когда я принялась их разыскивать...

Все во мне протестовало против этого абсурдного, но вполне логичного вывода. Идиотизм, тогда уж скорее меня надо убить, и хлопот меньше. Хотя... Убить надо было бы и Мачека, и Ма-теуша, и, возможно, Алицию... И Ментальского, и Дойду, и Хенека! Нет, и в самом деле, проще было ликвидировать этих двух. О чем это ребенок говорит?

— В случае чего-отопрусь, —говорил Роберт. — По грязи мы не ходили, следов от моих ботинок в доме не должно остаться, да и ботинки могу, на всякий случай, выбросить. Мать, да ты не слушаешь меня!

— Слушаю, про ботинки.

— Не только. Ты у меня специалист по детективам, а во всех детективах под конец обязательно приходит письмо, благодаря которому все и разъясняется. У нас есть письмо. Посмотрим?

Судорожно сунув руку в карман юбки, я с облегчением нащупала конверт. Действительно, у нас есть письмо, а я даже в эти считанные доли секунды уже успела представить себе картину, как мы возвращаемся в Торонто и медленно тащимся по автостраде, разыскивая на ней письмо, адресованное покойнику. Нет, мое богатое воображение меня таки когда-нибудь прикончит!

Итак, письмо адресовано В. М. Хиллу. На конверте его фамилия и адрес, внутри конверта — открытка с морским пейзажем и коротким текстом на немецком языке.

Общими усилиями мы с Робертом сделали перевод. Приблизительный перевод, скажем так: «Дорогой, дом готов и уже в порядке. На стене я повесила индийский барометр. Выглядит положительно. Духа не было еще. Целую. С.» — Немного странно получилось, — с сомнением произнес Роберт.

— Нет, не индийский, — подумав, сказала я. — Надо индусский. Барометр, сделанный в Индии. А какого духа?

— Откуда мне знать? — возмутился сын. — Может, злого.

— По-английски ghost означает дух, привидение.

— Но ведь здесь же по-немецки!

— Но звучит схоже, так что тоже, наверное, дух.

— Да нет же, по-немецки Gast означает гость. Гостя не было!

— Интересно, откуда пришло письмо? — Роберт взял в руки конверт. — Обратного адреса нет, а вот на почтовом штемпеле... Не разберешь. О, Кашубы! Почта Бэррис Бэй.

Вырвав конверт из рук сына, я вскочила со стула:

— Немедленно едем в Бэррис Бэй! Тереса там уже с субботы ждет нас. Там мы просто обязаны найти этого самого «С»! Ну, поехали!

Сын встал не торопясь и спокойно ответил:

— Поехали, но сначала домой. Если тебе так необходимо туда ехать, поедем. Только придется мне снова отпроситься с работы, а раньше четверга меня точно не отпустят. И вообще мне страшно не хочется ехать туда, комары загрызут, но чего не сделаешь ради родной матери!

* * *

— Никогда в жизни у меня не получалось то, что я себе наметила, — призналась я Роберту, глядя на простирающееся за лесом озеро. — Все рещал случай, глупейшее стечение обстоятельств. Не представляю, как случай поможет нам в данной сложнейшей ситуации.

Ребенок попытался подбодрить меня:

— Не такая уж она сложная, только немного обширная, не знаю, успеем ли мы все объездить за два дня. И что станет говорить Тереса, когда ты примешься приставать к незнакомым людям.

— А чего ей говорить, я притворюсь, что заблудилась, попрошу стакан воды... Честно говоря, я толком не разработала план действия. Вернее, планов этих у меня штук двадцать, да только ни один не подходит.

Мы с сыном сидели за столиком в саду дома Тересы у озера. Пятница, чудесное солнечное утро. Из лесу по траве газона к нам прискакал Пирли, с которым я познакомилась еще в прошлый свой приезд в Канаду, и теперь узнала по хвосту. Оглядевшись, не видит ли Тереса, я дала ему два орешка. Пирли мгновенно разгрыз их, выбросил скорлупу, набил орешками щеки, подождал, не дам ли ему еще, и прыжками опять умчался к себе в лес.

— По идее этого «С» должна бы разыскивать полиция, — задумчиво произнес Роберт, глядя вслед бурундучку. — Сейчас-то они уже наверняка обнаружили труп скорняка. Сразу видно, умер он не от сердечного приступа, так что полиция должна приняться за его друзей и знакомых.

— Я не знаю, в каком темпе работают канадские менты.

— Наши бы уже принялись?

— Наши бы уже со вчерашнего дня принялись.

— А почему канадские хуже? По техническому оснащению они в первой десятке мира.

— Но ведь письмо, отправленное этим «С», у нас с тобой.

— Э, наверняка он из близких знакомых убитого, не стали бы малознакомые люди поверять друг другу секреты. Если, конечно, ты права.

— Разумеется, права. Микропленку очень просто спрятать в барометре. Не стали бы они так просто сообщать о пустяках.

Тут нас опять навестил Пирли и получил еще два орешка. И как назло из-за дерева появилась Тереса.

— Роберт, я оставила внизу таз со свежевыстиранным бельем, принеси сюда, — приказала она. — Да постарайся не задевать за сучья деревьев.

— Сучья деревьев в Канаде тоже свежевыстираны, — пробурчал Роберт и поплелся к озеру.

Пирли совсем не испугался Тересы, сидел как ни в чем не бывало на травке, в передних лапках держал орешки и так весело их разгрызал, что любо-дорого смотреть.

Я попыталась предотвратить гнев Тересы:

— Не сердись, сейчас я за ним замету. Он делает запасы на зиму.

Тереса принялась ворчать по своему обыкновению:

— Распустила мне зверье, мух не ловят. Теперь он овес и в рот не берет. Ты что, думаешь, я стану ему возами орехи возить? Да, кстати, надо съездить в магазин, твоя мать успела все молоко выхлебать.

Я обрадовалась, каждая поездка давала возможность заняться поисками. Вслепую, правда, но все же. Пирли наконец набил щеки и умчался в лес. Я пособирала ореховую скорлупу, и тут вернулся Роберт с громадным тазом настиранного белья, размерами с отечественное корыто.

— Пошли, поможешь развешивать, — командовала Тереса. — Ты и так достанешь, а мне приходится на пеньки взбираться, того и гляди ногу вывихну.

И они двинулись в глубь участка — Тереса первая, Роберт с корытом за ней. Тут послышался с дороги шум машины. Шум прекратился, хлопнула дверца. Тереса остановилась.

— Кто там еще? А, Бася Кульская. Займись пока ею, я сейчас вернусь.

С пани Кульской я была знакома и всегда ею восхищалась. Ей было никак не меньше ста двадцати лет, если не больше, но кондиции этой старушки мог позавидовать любой десантник. Бася села в одно из плетеных кресел за столик, шлепнула комара, лихо закурила и выпустила клуб дыма. Одновременно заговорила, как всегда начав с середины:

— А ведь он был еще совсем молодым! Бедная Сонечка, теперь на нее свалилось столько хлопот! Марыся как раз. приехала дочь навестить, Сонечку они с собой забрали, а она только начала расспрашивать Иолу про стекольщика, стекло у ней разбилось...

То, что я слышала, наверняка было продолжением внутреннего монолога Баси. Ей было все равно, с кем говорить, она делилась информацией с любым, подвернувшимся под руку. И все равно, на каком языке — английском, французском или польском. Как правило, Бася пользовалась языком, который больше соответствовал событию, так что в данном случае речь наверняка шла о наших.

Вернувшаяся Тереса, непонятно почему не любившая сплетен, на сей раз терпеливо выслушала их — видимо, из уважения к почтенному возрасту сплетницы. Вопросов Тереса старалась не задавать, ибо они здорово подзуживали Басю и тогда ей не было удержу. Я по-другому относилась к Басиным сообщениям. Они не были сплетнями в точном понимании этого слова, ибо, во-первых, Бася оперировала действительными фактами, а во-вторых, никогда плохо о людях не говорила, всегда сочувственно и доброжелательно. Даже если кто-то кого-то обокрал или убил, старушка и тогда пыталась найти смягчающие обстоятельства — наверняка у бедняги были серьезные причины сделать это.

Выслушав Басю сколько требовалось из вежливости, Тереса тут же выбросила из головы услышанное и занялась домашними делами, я же, напротив, слушала с интересом. Тереса приходила и уходила, Бася вела бесконечный рассказ:

— Сонечка могла и вовсе не ехать, но она сама захотела, потому что там никого не было, а соседи сказали — самый близкий человек, сын, сейчас в Европе, вот она и поехала, чтобы все формальности поскорее закончить, а по завещанию она тоже что-то наследует, ведь это был состоятельный человек, надо же, какое несчастье...

Тереса пригласила гостью в дом — здесь кусают комары, да и кофе напьемся. Монолог Баси меня заинтересовал, я потащилась за ними. По дороге Бася говорила не переставая:

— Я как раз от ксендза возвращалась, он сказал, ему очень помогло то лекарство, я еще собиралась передать Казику, что ксендз его благодарит, а тут вдруг такое! Бедная Сонечка!

— Да что за Сонечка? — не выдержала Тереса и тут же прикусила язык, да было поздно.

— Как это что?-вскинулась Бася.

— Очаровательная Сонечка Фельдман, та самая, невеста Хилла!

Теперь уже у меня вырвалось:

— Хилла?! Какого Хилла?

Наверное, я это выкрикнула очень громко, Тереса даже вздрогнула, зато Бася была в полном восторге — еще бы, ее новости так эмоционально воспринимаются!

— Того самого, что построил свой коттедж рядом с Иолиным, еще внутренняя отделка не закончена, Сонечка так красиво все там устраивала! Ну того самого, из Торонто, что так внезапно умер, молодой человек, и шестидесяти не было, да что я, пятьдесят пять, не больше. А мог бы еще жить и жить! Да вы знаете, он скорняк и меховой магазин у него, поэтому Сонечка всегда ходила в таких роскошных манто, он ведь так ее любил, бедняжка!

— А от чего он умер? — заставила себя спросить Тереса, но старушка вдруг замолчала. Я проследила за ее взглядом — еще бы не замолчать, ведь она увидела панно, вышитое моей мамулей! Панно на стену было вышито специально для Тересы и привезено в подарок. Тереса его тут же выстирала, ибо у моей тетки была мания — стирать все, что попадется под руку, надо или не надо. Мамуля старательно отгладила свое произведение, и теперь оно досыхало, разложенное на диване, полыхая пурпуром и гнилой зеленью.

— Убили его, — рассеянно ответила Бася, не отрывая взгляда от панно. — Ксендз мне сказал... А в нашем костеле скатерть, или как ее там? Покрывало на алтарь такое уже старенькое, вытершееся, не мешало бы новое раздобыть. Езус-Мария, как это красиво!

Не выдержав, старушка сорвалась со стула, подбежала к дивану и принялась рассматривать шедевр вблизи. Тереса поставила на стол кофейник, сливки и сахарницу.

— А разве ксендз был при этом? — спросила она с некоторым удивлением.

— Я тоже хочу кофе, — входя, сказал Роберт и вполголоса спросил меня: — По-какому надо здороваться?

— По-нашему, —также вполголоса ответила я.

— Вы ведь в магазин должны были ехать, — напомнила нам Тереса.

— Сейчас поедем, но сначала выпьем кофе. И еще мне кажется, что на столе не хватает чашек, — добавила я, потому что Тереса опустилась на стул, явно считая сервировку стола законченной, — Ладно, сиди, я принесу.

— И ложечки! — крикнул мне вслед Роберт. Все это время пани Кульская молчала, отдавая должное таланту моей мамули. Она была явно потрясена. Надо признаться, на сей раз вышивка и в самом деле получилась потрясающая. Тереса попыталась завести светский разговор.

— Это хобби моей сестры, — сказала она гостье. — Только приехала, успела уже вышить, а сейчас собирается вышить еще точно такую же накидку на софу. Это панно на стене будет висеть.

Гостья наконец обрела дар речи.

— Здесь? — спросила она, обводя взглядом бревенчатые стены.

— Нет, в Оттаве.

— Это восхитительно! А покрывало на алтарь должно быть белым...

— Алтарь в лесном костеле, — возразила я. — Накидка должна быть золотисто-зеленой на белом фоне.

Пани Кульская охотно согласилась и на золотисто-зеленую. Оправившись от потрясения, она вернулась к столу и продолжила прерванный монолог.

Старенькая Бася была бесценным источником информации. И спрашивать не надо было ни о чем, сама все рассказывала, только слушай. Вот еще бы узнать, где проживает эта самая Иола! Я знала, что тоже у озера, по другую сторону Бэррис Бэй, но вот какого озера? Ведь их здесь прорва, знаю только, что не у нашего. И как фамилия Иолы, вернее, ее мужа, за которого она здесь вышла? Планы один другого завлекательнее сами стали складываться в голове...

— Так вы едете в магазин или нет? — грозно поинтересовалась Тереса, как только гостья покинула ее дом.

— Едем, едем, — вскочила я. — А как фамилия Иолы?

— Вернер, а что?

— Да ничего, просто надо знать, неудобно. А где она живет?

— За Крысей.

— Ты не могла бы поточнее сказать?

— Зачем тебе? Собираешься к ней в гости?

— Может быть, позднее. Хочу знать на всякий случай. Не говоря уже о том, что, где живет Крыся, я тоже не знаю.

— Когда едешь к нам, сворачивать надо влейо, а к ней — вправо. А потом, за Крысей, опять вправо. Иолин участок то ли восьмой, то ли десятый. Но не смей сейчас туда отправляться, иначе твоей матери придется пить... не знаю что. Осталась лишь вода в озере!

Возможно, я бы все-таки немедленно помчалась к Иоле, но помешали милые родственники. Как раз в тот момент, когда Роберт с трудом вывел машину из-под елей и уже намеревался свернуть к дороге, путь нам преградили моя мамуля, моя невестка и моя внучка, почему-то вдруг покинувшие озеро. Ах, вот в чем дело — мамуля с девочкой тоже хотят ехать в магазин.

— Слушай, —сказала я сыну, улучив минутку в магазине. — Такое дело. Сейчас поедем вместе с ними якобы на туристическую прогулку. Пока светло, надо разыскать дом Иолы и запомнить дорогу. И при въезде на виллу Хилла должен быть столбик с фамилией. А ночью туда вернемся.

— Зачем?

— Пока еще не знаю. Может, посмотрим, висит ли там на стене индусский барометр.

— А ты знаешь, как должен выглядеть индусский барометр?

— Понятия не имею. Не знаешь, есть ли в этих краях магазин, который содержит индус? Или какая лавчонка? Имеет смысл съездить и посмотреть на барометры, если они там, конечно, есть.

Мы нагрузили тележку продуктами и пристроились в хвост к кассе.

— Удивительно, что этот «С» так быстро нашелся, вернее, нашлась. Мы собирались искать его долго и упорно, дело представлялось совсем безнадежным, и вдруг сразу натолкнулись? Странно это...

— А может, наоборот, все логично? Приехали с тобой сюда, а тут что-то вроде ихних Мазурских озер, все себе дачи здесь понастроили...

— Они называют их «котыче».

— И еще «саммерсхузы». Нет, чтобы по-человечески назвать коттеджем...

— Ты бы еще вспомнила шале и бунгало.

— Да как их не назови, впечатление такое, что все с Онтарио кинулись сюда строить летние домики, так что ничего удивительного.

— Это как посмотреть. Миллионеры здесь не селятся, они предпочитают отдыхать на Флориде, а пани Кульская сказала, что скорняк был богат.

— Миллионеры ездят также на Гавайи и на Ривьеру, но ему приходилось экономить денежки, чтобы хватало на меха для Сонечки. Впрочем, сейчас здесь бедным делать нечего, Тадеуш сказал — ярд берега стоит четыре тысячи долларов, Тереса ведь в давние времена строилась, тогда все было намного дешевле. Так что в последние годы тут впору селиться как раз миллионерам. А то, что Хилл построил коттедж возле Иолы, может оказаться простой случайностью.

— Нет, —упорствовал Роберт, —мы не имели права так моментально найти то, что хотели.

— Имели. Убит один из владельцев коттеджа; в дачном поселке, где все друг друга знают, новость разнеслась моментально, а пани Бася всегда все узнает первой. Такая уж у нее судьба, а может, и жизненное кредо. Эти места она освоила первая, кажется, тогда еще ездили на лошадях. И она — первая знакомилась с людьми, которые появлялись в этих краях, и делает это до сих пор. Так что ничего удивительного в самом факте нет. Удивительно лишь то, что мы с тобой не кинулись немедленно в магазин по Тересиному приказанию, а задержались и услышали монолог Баси. Сколько с нас? Сорок два доллара?

— И семьдесят шесть центов.

— А что мы такое накупили?

— Понятия не имею. Если хочешь, семьдесят шесть центов могу дать своих.

Мы загружали багажник купленными продуктами, когда мамуля с внучкой вернулись из лавчонки с комиксами и, не обращая на нас внимания, занялись новинками.

* * *

Небо на западе было еще совсем светлым, а с противоположной стороны уже вышла луна и очень ярко светила. Весьма кстати, освещение нам необходимо. Мы с сыном сидели в машине на обочине лесной дороги и ждали.

Нам очень помогли Иола и ее мама. Они явились с визитом к Тересе сразу же после нашего возвращения из магазина, и мне без труда удалось получить от них приглашение на вечерний чай.

Ни Иола, ни Марыся ни в чем не походили на пани Кульскую, и все равно нельзя было не затронуть тему трагической гибели их соседа.

— Привезла я ей цветочки, как обещала, — рассказывала Марыся, — и, пока не высохли корешки, собиралась посадить, как раз на границе наших участков. И тут вдруг являются два таких респектабельных господина. «Где хозяйка соседней виллы?» А пани Соня на озере загорала, так они спустились за ней, привели, вместе с ней в дом вошли и через пять минут вышли, пани Соня едва успела переодеться. И уехали. Я так и остолбенела. Хорошо, тут приехала пани Кульская и сказала, что пана Хилла убили. Я и не поняла, что это полицейские были.

Обстоятельства складывались удачно. О несчастье Сонечка узнала от полицейских, они не спускали с нее глаз, дали ей всего пять минут и увезли, наверное, для того, чтобы опознать труп. Так что в своем «котыче» она ничего не могла спрятать или забрать оттуда с собой, все должно остаться на своих местах. Вряд ли даже подошла к барометру, если полицейские дышали ей в затылок. Но она может вернуться в любую минуту, надо спешить.

Иола с Марысей были очень гостеприимны, вечерний чай растянулся до ночи, затем мы распрощались и сделали вид, что отчалили в направлении Бэррис Бэй, но за первым же поворотом развернулись и помчались в противоположную сторону. Не думаю, что на нашу машину кто-то обратил внимание, коричневых «плимутов» здесь была пропасть.

Поскольку мы предусмотрительно еще днем осмотрели владения мистера Хилла, два раза проезжая мимо них туда и обратно, теперь знали, где остановиться, на всякий случай проехав мимо них и третий раз, в полной темноте. И вот теперь ждали.

— Фонарик у меня с собой, — похвастался сын, извлекая из-под сиденья полуметровую дубинку. Фонарик мне сразу понравился.

— В случае чего им можно стукнуть по башке?

— Еще как! Я специально выбирал самый тяжелый. И отмычка у меня есть.

И ребенок с гордостью продемонстрировал примитивное орудие — небрежно, кое-как отбитый кусок железа. Я недовольно скривилась.

— Наши, польские, и то лучше. Я думала, уж в Канаде они получше будут. Как же технический прогресс?

— Так она же и есть польская! — информировал Роберт. — Я ее из Варшавы привез. Не раз испытана, особенно хорошо открывает большие замки.

— А если там маленькие?

— Попробуем булавкой. А теперь поделись своими планами.

— Сначала через окна разглядим интерьер, посмотрим, где там висит индусский барометр.

— А если висит, влезаем через окно, хватаем барометр и поминай как звали?

— В дом проникнем обязательно, не знаю как, но я давно созрела и на кражу со взломом. А вот похищать индусский барометр не будем, поищем обыкновенный, который раньше висел на том самом месте.

— Ты, мать, голова! — с уважением констатировало дитя.

— Любой кретин, в лапы которого попало бы письмо, стал охотиться за индусским. А как ты догадалась?

— По себе сужу. Вот, например, сообщила я тебе, что приобрела прекрасную новую шариковую ручку. Где бы ты стал искать что-то маленькое-премаленькое, спрятанное мною, может, свернутое в трубочку?

— Конечно, в разбитом горшке, что стоит у тебя на письменном столе. В нем ты держишь давно вышедшие из употребления старые ручки и прочую дребедень, которые давно пора выбросить. Почему не выбрасываешь?

— По опыту знаю — как только выброшу что ненужное, на следующий день выясняется, что без него никак не обойтись. В данном случае барометр следует искать в старой рухляди. Не представляешь, где они могут держать всякий хлам?

— Не представляю. А чего мы ждем?

— Тоже не знаю. Впрочем, думаю, можно приниматься за дело. Вроде кругом спокойно. К самому дому не станем подъезжать, на всякий случай оставим машину вон там, в кустах.

От дома Иолы владения покойного Хилла закрывала густая растительность — ели, сумаки, какие-то декоративные кусты, за которыми целиком скрывался дом. Получалось, что со всех сторон его окружала плотная стена зелени — высоких деревьев и колючих кустов.

Стараясь ступать осторожнее, мы с Робертом подошли к темному замершему дому. Нельзя сказать, что вокруг стояла мертвая тишина. Совсем нет. Со стороны озера доносились самые разнообразные звуки: кто-то плыл на лодке, слышался стук уключин и плеск рассекаемой носом воды, кто-то у самого берега купался, плескаясь и отфыркиваясь, а где-то неподалеку группа молодежи, похоже, развлекалась тем, что сталкивали друг дружку в воду с мостков, сопровождая свои действия гоготом и ржаньем.

Уткнувшись носом в первое с краю темное окно дома, я шепотом приказала сыну:

— Посвети!

Мощный поток света выхватил из темноты помещение за окном. Кухня, в раскрытую дверь виднелась гостиная.

— В кухне искать нечего, идем сразу посмотрим на гостиную. В окно с той стороны. И не мог бы ты как-нибудь отрегулировать фонарик? — недовольно спросила я. — Светит прямо как морской маяк, еще кто заметит! Нам бы и половины мощности хватило.

— Не могу. Да ты не беспокойся, здесь везде что-нибудь светит, не обращай внимания. Кто заметит? Ведь никого же нет.

Обогнув дом, мы поднялись на террасу, выходящую в сторону озера. Сюда звуки с озера доносились отчетливей. Тычась носами в темные стекла окон и дверей, мы принялись изучать с помощью фонарика стены гостиной.

Барометр на белой стене мы с Робертом увидели одновременно. Во всяком случае то, что висело, очень походило на барометр с завитушками в индусском стиле, недаром мы специально съездили в лавчонку с товарами из Индии, чтобы ознакомиться со спецификой декоративного искусства этой страны.

Так, первый пункт программы выполнен, можно переходить ко второму. Приказав Роберту погасить фонарик, я уже собиралась спуститься с террасы, как вдруг заметила, что в раскрытой двери из гостиной в кухню что-то мигнуло.

Мы затаили дыхание. Больше ничего не мигало, никаких звуков оттуда не доносилось, но я всей кожей ощущала нависшую опасность. Она-то и заставила меня задуматься над тем, что я собиралась делать. В чужой стране, ночью, незаконным путем проникнуть в дом недавно убитого человека и похитить из этого дома не принадлежащую мне вещь! Мало того, сообщником своим в этом уголовно наказуемом деянии я делаю собственного сына, приехавшего работать в Канаду.

— Немедленно катись отсюда! — не допускающим возражения шепотом приказала я сыну. — Немедленно! Выведи машину как сумеешь — задом, передом — и уезжай, не включая фар! Остановись где-нибудь подальше и потом каждые полчаса проезжай здесь по шоссе. Я тебя буду ждать на шоссе или вообще...

— Мать! Ты что?!

— Дурак, не понимаешь, полиция! Даже если меня схватят, что-нибудь совру, завтра же выпустят. Ну, без разговоров! С той стороны, потихоньку, раз-два!

Не соблюдая осторожности, я с грохотом спрыгнула с террасы и пошла вокруг дома, топая и с шумом раздвигая траву. Так и есть! К дому двигалась какая-то темная фигура. Увидев меня, она остановилась.

— Good evening, — вежливо поздоровалась я, на всякий случай по-английски.

— Good evening, — ответила мне фигура дамским голосом. Быстро сделав оставшиеся два-три шага, она поднялась на крыльцо дома и включила яркую лампу над дверью. Ослепительный свет залил все вокруг. В его свете я могла разглядеть незнакомку. Что такое? Нет, невозможно! Наверное, мне привиделось... Быть не может!

— Финетка! — воскликнула я, все еще не веря глазам своим.

Фигура на крыльце в свою очередь вгляделась в меня, наморщив лоб, и произнесла без особенных эмоций:

— А, это ты!

Какое-то время мы молча рассматривали друг дружку. Первой отозвалась Финетка:

— А ты постарела, —безжалостно констатировала она.

— Сколько лет мы не виделись. Что здесь делаешь?

К моему огромному сожалению, я не могла ответить ей тем же комплиментом, а сказать правду было выше моих сил. За все эти годы. Финетка ничуть не изменилась, осталась все той же самой красивой девушкой времен моей молодости. Ну, может, чуточку и повзрослела, не скажешь, что это лицо двадцатилетней девушки, но минувшие годы придали ему лишь выразительность и особое очарование. Надо же, с некоторых женщин годы сплывают без всяких последствий, как вода с толстой гусыни...

— А ты что тут делаешь? — перешла я в наступление.

— Живу я здесь, — ответила Финетка. — Временно... А ты?

— А я ищу Иолу.

— Какую Иолу?

— Вернерову. Где-то здесь неподалеку ее дача.

— А ты знакома с Иолой?

— Так получилось, что ее сестра Эльжбета лет двадцать назад вышла замуж за моего кузена. Да нет, я уже поняла, что это не ее дом, что я забрела в чужие владения, но никак не ожидала встретить здесь тебя. А ты знаешь Иолу?

— Знаю, — подумав, отозвалась Финетка. — Дом ее рядом, вон там, — махнула она рукой себе за спину.

— Ты явилась с визитом в такую пору?

— Так я же начала разыскивать ее дом еще засветло и вот два часа обхожу один за другим все ваши «котычи». Выходит, всего один остался.

Поскольку Финетка некогда была моей близкой подругой, она совсем не удивилась тому, что я по ночам разыскиваю человека, к которому уже все равно не пойду в гости. Но ее интересовало другое.

— Я спрашиваю, что ты делаешь в Канаде, — равнодушно бросила она и, не дождавшись ответа, вытащила из сумки ключ. Ответила я не сразу. Не потому, что думала над ответом, нет, меня только сейчас осенило. Ведь Финетку же зовут Зосей! В те годы никто никогда не звал ее по имени, Финетка и Финетка. Зося, Зофья, Соня, Сонечка... «Бедная Сонечка», вспомнились мне слова пани Кульской. Нашла, кого жалеть! Вот уж кто не бедный...

— Приехала навестить родню, — ответила я наконец, — у меня тут ее пропасть. А ты? Ведь ты же уехала в США, если не ошибаюсь. Намерена поменять гражданство?

— Собиралась, но теперь не знаю... Финетка наконец отперла дверь, убедилась, что она открыта, вытащила ключ из замочной скважины и опять спрятала его в сумку, но не входила в дом, а принялась меня пристально разглядывать, опершись спиной о косяк двери.

— Как тебе удалось сохранить такую фигуру, несмотря на детей? — поинтересовалась она. — Диета? Гимнастика? Массаж?

Не отвечая, я вытащила сигареты и закурила. Не только из-за комаров, слетевшихся на свет, — надо было упорядочить мысли. Встреча с Финеткой всколыхнула их целый рой, и досаждали они не хуже комаров. Надеюсь, она не заметила Роберта: когда включен такой яркий свет, в темноте трудно что-либо заметить... Меха для Сонечки... Матерь Божия, да ведь в свое время эта Сонечка была подругой и Гати! Подруга-не то слово, врагом лютым она была! У Гати перехватила как минимум трех женихов. И у меня одного отбила. Впрочем, скорее кандидата в женихи, но он очень мне нравился. А ему больше понравилась Финетка, и прости-прощай... Да Бог с ним, главное, ее знакомство с Гатей, Мундей, ее внезапный отъезд за границу, теперь вот близость со скорняком. Наверняка Финетка связана с шайкой! Не может все это быть случайным стечением обстоятельств. И вряд ли знает о моем интересе к шайке, ни Алиция, ни Мачек, ни Матеуш не могли проболтаться. Впрочем, Матеуш мог, он когда-то был смертельно влюблен в Финет-ку, но Матеуш находится по ту сторону Атлантики, океана не переплывал...

— Собственно, я могла бы вызвать полицию, — произнесла, подумав, Финетка. — Ты нарушила право собственности...

— Вызывай! — вскинулась я. — С удовольствием информирую стражей личной собственности о краже, которую ты совершила в те годы. Правда, уже истек срок давности, но я имею право требовать возвращения мне веера!

— Какого веера?

— А того самого. Помнишь старинный веер моей тетки, что так нравился тебе? Попросила одолжить на один вечер, а сама умотала с ним за океан. Забыла?

— Ах, веер... — пожала плечами Финетка. — Подумаешь, большое дело.

Меня чуть кондрашка не хватила от возмущения. «Большое дело»! Веер был единственной фамильной драгоценностью, которую тетке удалось сохранить в войнах и переворотах. К тому же он и сам по себе был ценной антикварной вещью. Тетка великодушно разрешила мне пойти с ним на бал, велев беречь как зеницу ока. На следующий день после бала Финетка попросила веер, чтобы тоже с ним покрасоваться. Я, естественно, не дала, но мне и в голову не приходило, что она может взять его без разрешения. А она взяла! Ночью я ей позвонила и устроила скандал, она же оправдывалась — ничего страшного, через недельку вернет, ничего с моим веером не сделается. Прошла неделька, другая, прошел месяц, веер она не приносила, а потом выяснилось, что уехала за границу и не намерена возвращаться. Ее тогдашний муж тоже пропал, больше близких родственников у нее в Польше не было, так что некому было предъявлять претензии. Страшно вспомнить, как я тогда напереживалась, как умасливала тетку. А теперь эта Финетка позволяет себе пренебрежительно фыркать!

В мгновение ока вся афера с картами из государственного стала моим личным делом. И я способна была поступить так же, как в свое время Финетка: войти в ее дом, схватить со стены барометр и смыться с ним! И наверняка так бы и сделала, если бы знала, где припрятан настоящий барометр, а не этот, запасной. Не стану же я в ее присутствии перерывать весь дом!

— Извини, я не могу пригласить тебя на дринк, — сухо произнесла Финетка, — я устала, много сегодня пришлось пережить. Так что я должна лечь, а ты зайди как-нибудь на днях, поговорим. Спокойной ночи!

И послав вдруг мне прежнюю чарующую улыбку, она, не ожидая ответа, скрылась в доме, захлопнув дверь.

Войдя в дом, Финетка погасила лампу на крыльце, совершенно не интересуясь, как я выберусь из ее владений в кромешной тьме. Это была прежняя Финетка, какой я ее знала, эгоистка до мозга костей, которую никогда не интересовали другие люди. Ее абсолютный и беспощадный эгоизм имел одну положительную черту — был весь как на ладони. Финетка никогда не пыталась прикрыть его показной заботливостью или деланным интересом к окружающим. Нет, она была откровенной хищницей, для достижения своих целей не останавливающейся ни перед чем. Хищницей очаровательной — черноглазой и темноволосой красавицей, веселой и остроумной, привыкшей покорять вся и всех. Никто — ни мужчины, ни женщины — не мог устоять перед ее очарованием. В те годы Финетка, которой с легкостью давались иностранные языки, работала переводчицей, опустошая ряды внешторговцов и дипломатов. Краса и гордость дипломатических приемов, она никого не щадила. Из-за нее тогда Матеуш развелся со своей первой женой, из-за нее Гатя несколько раз не могла выйти замуж, из-за нее многие молодые люди кончали самоубийством. Потом Финетка вышла замуж за какого-то богатого предпринимателя, и он вдруг таинственным образом исчез. Ходили слухи, что посадили за растрату. А вскоре исчезла и сама Финетка, увозя мой веер...

А когда исчезла и ее очарование перестало действовать, у людей развязались языки. Чего только я тогда не наслушалась! Вроде бы Финетка еще девчонкой сбежала из родительского дома и связалась с уголовным миром. Нет, не с уголовниками она связалась, говорили другие, а со шпионами. Став переводчицей, в министерствах и посольствах брала взятки брильянтами и мехами, переспала со всеми подряд, наоборот, как раз ни с кем и не спала, потому что была безумно влюблена в одного человека, наоборот, это он был безумно влюблен в Финетку, а Финетка после ареста мужа, который крал по ее наущению, все потеряла, и вовсе не потеряла, обвела вокруг пальца органы и вывезла за границу баснословные богатства...

Впрочем, разговоры вскоре прекратились и о Фи-нетке стали забывать. Достоверно известно было лишь то, что сначала она уехала во Францию, там вышла замуж, приняла гражданство, потом развелась, так как нашла себе кого-то в ФРГ, но за того замуж не выходила, бросила его и выехала на жительство в Штаты. Тут замуж не выходила, но снова сменила гражданство. Последнее, что я слышала о Финетке — будто она подвизалась в Калифорнии, охмуряла какого-то нефтяного короля.

На Финеткину машину я наткнулась в темноте на полпути между газоном и шоссе. Наверняка это свет фар ее машины мигнул тогда в окне, насквозь пронизав дом. Не исключено, что и Финетка могла заметить в доме свет Робертова маяка. Видела ли она его машину? Во всяком случае, даже если и видела, времени подойти к ней и глянуть на номер не было, мы встретились сразу же.

Роберт ждал меня на шоссе перед поворотом к дому Иолы.

— Я увидел — баба приехала, вы вроде знакомы, она ни из чего не стреляет, я и пошел к машине, — рассказывал сын. — А чтобы меня не услышала, не стал включать мотор, тут под горку, машина и так съехала.

Закурив, я шлепнула комара, который влез в машину вместе со мной. И тут за деревьями вдруг вспыхнул яркий свет — Финетка опять зажгла лампу у входа в дом. Зачем?

— Погоди, — бросила я сыну, уже выскакивая из машины, — надо поглядеть, что она там делает. Оставайся здесь!

— Как бы не так! Я тоже пойду.

— Ладно, но тихо и дверцей не хлопай. Притаившись на краю темноты, мы наблюдали за тем, как Финетка шла через освещенное пространство к своей машине, как села в нее, подогнала поближе к дому, вытащила из машины две большие сумки и скрылась с ними в доме. Вдруг она оставит эту иллюминацию, которая совершенно исключала возможность незаметно подкрасться к дому? При таком ярком свете даже муравья в траве заметишь, не то что человека.

— Я обойду кругом, — шепотом предложил Роберт.

— Хорошо, только осторожно. И сразу погляди в окно, что она там делает.

Не успел Роберт скрыться, как Финетка выключила иллюминацию. Но теперь не было так темно, как в тот раз, потому что остались светить окна гостиной и кухни. А вот осветилось и еще одно окно рядом.

Я была уже у стены дома. Оказывается, зажегся свет в спальне. Именно туда Финетка внесла свои сумки, покопалась в одной из них и вытащила две большие косметички. Косметички она положила на туалетный столик, сама взяла с комода вазу с завядшими цветами и вышла из комнаты. Я переместилась к кухонному окну. Тут просматривалась не только кухня, но через открытую дверь и часть гостиной.

Пройдя через гостиную, Финетка вошла в кухню, где уже начинал закипать электрический чайник, и вынула из холодильника какие-то продукты. Видимо, собралась поужинать.

Интересно, что она успела сделать после того, как мы с ней расстались? Умылась, наверное, потом налила воды и включила чайник. Да, обязательно включила кондиционер. Что еще? Пожалуй, больше ничего и не успела сделать, подождала, пока я не удалюсь, и подогнала к дому машину.

Сварив кофе, Финетка чем-то намазала крекер и принялась за еду, одновременно просматривая какой-то иллюстрированный журнал. Она себе ужинала, а я отмахивалась от комаров и мрачно размышляла о том, что так долго не выдержу. Слава Богу, она недолго ела, оставив на столе невымытую посуду, сунула в холодильник продукты и вышла из кухни. Интересно, куда пойдет теперь? На всякий случай я вернулась к окну спальни, и правильно сделала.

Финетка вскоре появилась там и села на банкетку перед туалетным столиком, положив на него то, что принесла с собой. Что именно — мне не было видно. Что-то длинное, узкое, расширяющееся в одном месте посередине. Вынув из косметички маленькую отвертку, Финетка, видимо, принялась откручивать винтики. Открутив их, она сняла со своего непонятного предмета маленькую круглую крышечку и, отодрав с ее внутренней стороны клейкую ленту, достала крохотный целлофановый мешочек. Поскольку она сидела боком ко мне, почти спиной, за ее действиями я следила по ее отражению в зеркале туалетного столика. Теперь я наблюдала за тем, как, покопавшись в косметичке, она извлекла из нее пудреницу с рассыпчатой пудрой, закопала в пудре целлофановый мешочек и спрятала пудреницу обратно в косметичку. Потом прикрутила крышечку на место к непонятному предмету, — интересно, он мог быть барометром? — поднялась и вышла из спальни.

Я не помчалась за ней, осталась на своем посту. Надо было срочно решать, что делать дальше.

Забраться в дом никакой сложности не представляет. И не обязательно сейчас, можно и завтра, дождаться, когда Финетка уедет. Здесь ведь не запираются на десять замков. Правда, Финетка может сообразить, что это моих рук дело. Хотя нет, если бы меня опасалась, не оставила бы сейчас окна раскрытыми, я имею в виду — занавески бы задернула. А вдруг это ловушка? Хотя нет, Финетка вряд ли стала бы заниматься такими играми, она всегда действовала открыто и нагло.

Тут я увидела, как за углом дома осветилась трава — зажглось еще какое-то окно. Я осторожно подкралась туда, свернула за угол, и мы с Робертом чуть не столкнулись лбами. На выяснение отношений времени не было, я подняла голову, чтобы увидеть, из какого окна падал свет. Белое непрозрачное стекло. Ванная! За окном просматривался лишь нечеткий силуэт, то ли одевался, то ли наоборот. Вот силуэт исчез, окно погасло.

Мы таки успели увидеть Финетку, когда она вышла из дому в купальном халате, с полотенцем на плече.

— Пошла купаться на озеро, — шепотом прокомментировал Роберт.

Вот она, неожиданная удача! Выкрасть пакетик немедленно, вряд ли подвернется столь же удобный случай. Только неплохо было бы подбросить этой гетере что-нибудь взамен, вдруг спохватится.

Выходя из дому, Финетка зажгла свет на террасе. Тут лампа светила не столь ослепительно, как у главного входа, и в ее свете я пыталась отыскать что-то подходящее в своей сумке, высыпав ее содержимое прямо на террасу. А еще ругают женщин. которые таскают в своих сумках ненужные вещи! Когда-то, лет десять назад, у меня болел зуб, пришлось делать рентгеновский снимок больного зуба, и микроскопический негатив в малюсеньком целлофановом пакетике с тех пор так и завалялся у меня в сумке. Лучшей замены не придумать!

Из кармашка сумки я извлекла филателистический пинцет, он у меня всегда с собой. Затолкав как попало обратно в сумку все барахло, я сунула ее в руки Роберту. Сама же с зубом и пинцетом в руках направилась к двери. Роберт меня опередил. Он взялся рукой за ручку, и дверь открылась. Не заперта!

— Станешь на шухере! — приказала я сыну. — В случае чего дашь знать!

Вся операция заняла у меня не более минуты. Оказывается, пинцетом рыться в пудре намного сподручнее, чем пальцами, хотя операцию я на всякий случай проводила на полу, памятуя о том, как сама только что подглядывала в окно. Тут уж меня никто не подглядит, для этого пришлось бы голову сунуть в окно. Что за манера у этой Финетки всюду зажигать свет! Кажется, теперь в доме горели все лампы, какие есть.

Я тихо выскользнула из дома, закрыв за собой дверь. Роберт тут же материализовался из темноты.

— Все спокойно, объект купается, как я и говорил. С мостков, отсюда не видать. А оттуда не видать дом. Ну и как?

— Порядок, смываемся!

— Тогда ходу! С той стороны, где нет света. Раз уж ты что-то украла, лучше обойтись без рекламы.

* * *

Ночь я почти не спала. Восстанавливала в памяти малейшие детали аферы с розысками награбленного немцами имущества, припоминала все детали многочисленных слухов о Финетке и пыталась понять ее место и роль в шайке. Поскольку с Гатей и Мундей она была знакома еще задолго до встречи с последним ее женихом-скорняком, у меня получилось, что с ним она познакомилась по прямому указанию членов шайки. Скорняк не знал о ее роли, от него наверняка она все скрыла, теперь же, когда его не стало, могла действовать свободно. Даже занавески на окнах не спустила. Только вот зачем спрятала драгоценную пленку в пудру, а не просто в сумку? Боялась конкурирующей фирмы? Ведь кто-то же убил скорняка, не Финетка это сделала. Интересно, кто и когда станет рассматривать мой зуб?

Честно говоря, не такая уж это гениальная замена. Что на Снимке зуб, а не карта, можно определить невооруженным глазом. К тому же зуб представляет собой негатив, карта — снимок, фотографию. Ох, стоило бы закопать в пудру более подходящий фальсификат, снимок какой-нибудь карты.

Роберт с семьей загорал у озера. Я оттащила сына в сторону.

— Послушай, у тебя есть какой-нибудь фотоаппарат?

— Есть, а что?

— Необходимо сделать малюсенькую фотографию, черно-белую.

— А что надо сфотографировать?

— Первую попавшуюся карту, фотографию надо уменьшить вот до таких размеров.

Я продемонстрировала украденный снимок и разъяснила задачу. Снимок был весь черный, с трудом можно было различить, что чернота не сплошная, а состоит из густого переплетения мельчайших и тончайших линий, образующих черный узор. Роберт задумался.

— Фотографию сделать не проблема, вот уменьшить... уменьшить раз в двенадцать придется. И надо поскорее все провернуть, а то она обнаружит твой зуб и по нему еще и тебя вычислит. Есть тут у нас знакомое фотоателье...

— Прекрасно. Тогда за дело!

С картой действительно проблем не оказалось, в газете нам подвернулась прекрасная рекламная карта, и получилась она превосходно. Как всегда, проблемы представляли чисто техническая и организационная стороны дела. Времени у нас было в обрез, ибо Роберт уезжал к себе завтра, чтобы не возвращаться под самый конец уик-энда, когда все шоссе будут забиты машинами. В понедельник он уже выходил на работу. Тереса же, как назло, решила на прощание свозить нас всех в знаменитый магазин Богоматери, мы просто не имели права уехать, не посетив его. А еще надо выкроить время на фотоателье.

К счастью, дорога в Мадонна Хаус проходила через Бэррис Бэй. Моей мамуле и моей невестке было все равно как ехать, невестка считала дни, оставшиеся до моего отъезда, и твердо решила в оставшиеся дни молчать и терпеть. Итак, по дороге мы заехали в фотографию. Владелец ее не удивился нашему заказу, возможно, решил, что мы в восторге от рекламы и хотим продемонстрировать на далекой родине достижения свободного рынка. Снимок он обещал сделать через два с половиной часа, правда, цена соответствовала срочности. Придется, видно, окончательно распроститься с намерением купить те чудесные туфли...

Мадонна Хаус и в самом Деле оказался замечательный, глаза разбегались. Учитывая грозящее мне банкротство, я все-таки сдерживала аппетиты и на товары дороже одного доллара старалась не смотреть. Выйдя наконец из магазина, наша компания направилась к машине. Издали я увидела Финетку, которая оставила машину на стоянке и шла к магазину. Меня она не заметила. Войдет в магазин или нет? Вошла. Я догнала Роберта.

— Значит, так, сейчас к фотографу! Если снимок готов, едешь к Иоле. Не обращай внимания на то, что станет говорить Тереса. Навру, что меня пригласили в гости именно на это время.

— А у них никого не будет дома...

— Не беда, скажу, перепутала недели, договорилась на следующую субботу. Отмычка у тебя с собой?

— С собой. И булавка тоже.

— Баб оставляем у Иолы, а сами отправимся на боевое задание. Единственная возможность, в магазине Мадонны Финетка просто не имеет права не проторчать хотя бы полчаса.

Иола с мамой оказались дома, копались в своем садике. Выведенная из себя моей бестактностью, Тереса лихорадочно оправдывалась: она тут ни при чем, ее силой заволокли к ним, она просит ее извинить, минутку посидят и уедут. К счастью, мамуля восхитилась цветочками, которые высаживали хозяйки домика, что заставило совершенно забыть о моей бестактности, инцидент был исчерпан, дамы забыли обо всем на свете, а я подмигнула сыну, и мы незаметно смылись.

Как ни странно, польская отмычка прекрасно подошла к задней двери коттеджа Финетки. К сожалению, у меня не было больше свободного целлофанового пакетика. Не раздумывая, я вытащила из пакетика украденную карту, чтобы не перепутать, дала ее подержать Роберту, а в пакетик вложила только что полученную от фотографа рекламную карту, которая ничем не отличалась от настоящей. Проскользнув в спальню, я принялась копаться в пудренице. Моего зуба там не оказалось!

У меня потемнело в глазах. А что, если Финетка отправилась в Мадонна Хаус на встречу с агентом! Какая дура, надо было остаться в магазине и проследить за ней!

Тут до меня донесся свист ребенка, оставленного на шухере. Закрыв косметичку, я выскочила из спальни. Хозяйка подъехала к парадному входу, мы выбежали через заднюю дверь, захлопнув ее, и спрятались в кустах у самой террасы. При солнечном свете внутренность дома прекрасно просматривалась через окна и стеклянные двери. финетка, по всей видимости, еще не вошла в дом, чего-то ждала. Ага, понятно чего. Вот к дому подъехала еще одна машина, и вскоре сквозь стеклянную стену гостиной мы увидели Финетку с каким-то мужчиной. Вот он подошел ближе к окну, и я похолодела, разглядев на его левой руке темную кожаную перчатку!

Вынув из сумки маленький конверт, Финетка издали показала его мужчине и кокетливо улыбнулась. Тот вздрогнул, а Финетка завлекающе помахала конвертом. И была она так хороша, что во мне всколыхнулась вся давняя неприязнь к ней. У мужчины голова пошла кругом, и он двинулся к соблазнительнице, как рыцарь, собирающийся схватиться с соперником. Испытывая силу страсти любовника, опытная куртизанка уронила конвертик на пол. Если любовник и колебался, то лишь ничтожные доли секунды — он предпочел женщину.

Могли бы и прикрыть двери спальни! Хорошо хоть кровать находилась в углу. Вся операция — вытащить из конверта один целлофановый пакетик и сунуть другой — заняла у меня не больше шести секунд. Точно знаю, потому что Роберт смотрел на часы и на седьмой секунде запер бесценной отмычкой стеклянную дверь гостиной.

И вот мы снова в кустах.

— Миллион долларов за то, чтобы их подслушать! — прошептала я.

Ребенок был шокирован.

— Мать, зачем это тебе?

— Не сейчас, балбес! Потом, когда начнут говорить.

— Если в доме, не услышим, тут дома строят с хорошей акустической изоляцией. Мать, бежим, Тереса нас убьет!

— Хорошо, но в обход. Спустимся сначала к озеру.

Нас не убили, но уже собирались. Задержку я объяснила тем, что не могла оторваться от прекрасного вида на озеро. Вот тут уж Тересе и вовсе большого труда стоило удержаться и не прикончить меня. Как я восхищалась этим паршивым озером, а не ее, Тересиным? Она права, ее было намного красивее. На обратном пути из гостей мне большого труда стоило умилостивить ее. Я из вежливости только расхваливала это паршивое озеро, надо же было как-то сгладить свою бестактность...

О снимке, который с опасностью для жизни я выкрала из Финеткиной пудры, я вспомнила лишь на следующий день, через полчаса после отъезда Роберта с семьей, когда немного улеглась связанная с расставанием суматоха. Снимок остался у Роберта и поехал с ним в Стони Крик. У меня остался лишь зуб. Не потерялся ли? Нет, вот в сумке микроскопический целлофановый пакетик. Дорогой зуб, сослужил-таки мне службу... Интересно, как он выглядит?

Целлофановый пакетик был прозрачным, одного взгляда хватило на то, чтобы убедиться — это не был зуб! Я глядела на крохотную черно-белую фотографию карты, очень похожей на ту, настоящую, но не такую густую. Нет, это никакой не зуб, к тому же фотография, а не негатив.

Мне стало плохо...

* * *

Времени после отъезда семейства сына у меня было много, могу спокойно все продумать, взвесить, выработать план дальнейших действий.

Суть происшествия до меня дошла во время купанья в озере, Финетка достала снимок, чтобы передать его тому мужчине, увидела на негативе мой зуб, догадалась — что-то тут не так, и отреагировала молниеносно. Разыскала или изготовила похожий снимок, чтобы тот тип не сразу сориентировался. Итак, на сегодняшний день дела обстоят следующим образом: у Финетки — мой зуб, у меня — ее карта, у того типа — реклама, а у Роберта — настоящая карта.

Накупавшись вволю, я вылезла из воды, села в стоящую у берега лодку и продолжала размышлять, пытаясь применить дедуктивный метод. Что сделала бы я, окажись на ее месте? Поняла, что кто-то меня обвел вокруг пальца. Если бы я боялась того мужчину, постаралась сделать так, чтобы он не сразу заметил подмену. Применила бы отвлекающий маневр, что финетка и сделала. Выходит, она его боялась. Потом, получив отсрочку, принялась бы ломать голову, кто именно подложил ей свинью. Отгадает, что я, или нет? Может, стопроцентной уверенности и не получит, но подозревать меня станет. Я на ее месте стала бы. Правда, совсем влезть в ее шкуру я не могла: разные мы люди, характеры диаметрально противоположные. Никогда не была я ни двойным агентом, ни роскошной куртизанкой, но каждый судит по себе, и она имеет право меня заподозрить. Разве что у нее еще до меня кто-то уже был на подозрении...

Так подозревает она меня или нет? Легко проверить. Я бы на ее месте поехала к Иоле, убедилась, что та меня действительно знает, потом заявилась бы к Тересе, где я остановилась, обыскала бы незаметно мои вещи... Стоп, Финетка так не сделает, работать она никогда не любила. Скорее всего, потребует от меня прямо вернуть ей похищенное, устроит жуткий скандал, возможно с мордобоем и битьем посуды. Надо на всякий случай получше припрятать снимок... И все-таки финетка для меня не так страшна, как тот тип. Когда он обнаружит подмену снимка, когда прижмет Финет-ку к стенке, когда она выскажет ему свои подозрения относительно меня — вот тогда берегись, Иоанна!

И мои мысли приняли другое направление. Я переключилась на мужчину с искусственной рукой. У меня тоже нет стопроцентной уверенности, что это тот самый, фотографии его у Дарека не оказалось. Но какой дурак станет ходить в этом пекле в перчатках? Автомобильные сразу снимаются и остаются в машине, эти не автомобильные, к тому же перчатка только одна, к тому же на левой руке... Ох, наверное, тот самый...

Полчаса, не меньше, ломала я голову над тем, как получше запрятать снимок. Можно положить в металлическую банку из-под чая и закопать. Подозрения не вызову, уже много дней подряд я расчищала Тересин участок от папоротника, сорняков и колючих кустов, тут слона можно закопать, никто и не заметит. А если понадобится срочно достать? Нет, лучше прилепить снимок с обратной стороны часов, по размеру подходит.

Финетка явилась в гости через два дня. При виде ее я и глазом не повела, усадила в саду за столик, угостила кока-колой из холодильника.

— Ну, расскажи мне, как там у вас, — потребовала Финетка. — Что с Матеушем, с Мисей, как Анджей, Януш, Славек, Конарский, Хюбнеры, Хенрика и все прочие? Я целую вечность не получала от них ни строчки.

Я начала с конца:

— Как же не получала, с Хенрикой ведь ты встречалась несколько лет назад в Бостоне. А о Мисе знаешь больше меня, ведь она теперь живет в Калифорнии.

— Что ты говоришь? Возможно. Да, вроде и в самом деле где-то я с ней встречалась. Она там насовсем?

— Насовсем.

— Ну а остальные?

— Матеуш женился второй раз, жена у него очаровательная и прекрасно готовит. Януш тоже. То есть не прекрасно готовит, а второй раз женился. Конарские сейчас во Франции, а Хюбнеры в Англии. Анджей нормально работает, недавно выдал замуж дочку...

— Надеюсь, они разошлись?

— Нет, помирились, после того как ты скрылась с горизонта. У них больше не было причин для развода. А что касается Славека, то не знаю, которого ты имеешь в виду, я знаю трех как минимум.

— Имею в виду Пшемыслава. Надо было сказать — Пшемыка, ты бы сразу догадалась.

Я не торопясь закурила, окутав себя дымом от комаров, и не сразу отозвалась, чтобы успокоить забившееся сердце.

— Так ты знала Пшемыслава?

— Еще бы! В диколе вместе учились. Он мне тогда очень нравился.

— Дело вкуса, — рассеянно отозвалась я, думая о другом. Не может Финетка быть такой идиоткой, чтобы не понимать — только что она доставила мне бесценные сведения, сообщила информацию, благодаря которой для меня сразу многое прояснилось.

— Ну не скажи! — возразила Финетка. — Он многим нравился.

— Интересно, откуда тебе известно, что я его знаю?

— Не помню, дела давние, столько лет прошло. Так что с ним сейчас?

— Понятия не имею, думаю, еще жив, я с ним уже много лет не виделась.

— Женился?

— Нет, насколько мне известно.

Финетка тоже закурила, тоже разогнала рукой клуб сигаретного дыма вместе с комарами и уселась в плетеном кресле поудобней.

— Неудобно сидеть. А твое отношение к Пшемыку понятно, ты никогда не способна была разыгрывать из себя послушную тупицу и курить фимиам...

Я не встала грудью на защиту Тересы, которая не завела в своем садике висячих диванчиков и мягкой мебели. Меня удивила тактика Финетки. Неужели и в самом деле можно быть одновременно до такой степени проницательной и глупой? Нет, в чем-то явно кривит душой. Проницательность трудно симулировать, проще притвориться глупой. Тогда как же расценить факт, что только что она сообщила мне бесценную информацию? Или она ложная, или Финетка уверена, что я все равно не смогу ею воспользоваться. Или провокация?

А Финетка все вспоминала прошлое, старательно обходя Гатю и ее окружение. Она знала, что с Мундей мы не были знакомы, с его приятелями я не якшалась, но как не спросить про Гатю, нашу общую подругу тех далеких лет? Сама я на всякий случай решила о ней не заговаривать. Кружным путем Финетка вернулась к Пшемыславу.

— Неужели ты с ним не встречаешься, ведь живешь неподалеку?

— Как-то не получается.

— У него сейчас новая женщина?

— Ну что привязалась! Сказала же, не знаю ничего о Пшемыславе, сто лет мы не виделись, наверняка кто-то у него есть.

— И они вдвоем живут в его каморке? Может, у него другая квартира?

Что-то заставило меня ответить:

— Вряд ли он сменил место жительства, если почтовый адрес остался прежним. Кто-то из знакомых говорил мне, что встретил его на нашей почте, где он вынимал письма из своего ящика. У нас же районизация.

— А что это такое?

— В Варшаве каждый, проживающий в определенном районе имеет право пользоваться услугами банка, сберкассы, почты только того района, в котором живет.

Финетка вдруг потеряла всякий интерес к Пшемыславу и явно Перестала слушать, что я ей говорю. Зевнув, она потянулась, заявила, что калифорнийский климат намного приятнее, встала, сказала: — «Ну так гуд бай» — и закончила визит. Как будто мы с ней видимся каждый день и она забежала на минутку по-соседски! В сумку мою она не заглядывала, дома не пыталась обыскивать.

Карта под часами на моей руке прожигала руку насквозь, и тем не менее я поняла, что она приезжала по другому делу. Может, меня она и подозревала, но плевать ей на все подозрения, на меня, на мою причастность к афере. Приехала она только из-за Пшемыслава. Ей надо было знать, как с ним связаться. Узнала, а больше ее ничто не волновало.

Искупавшись в озере и несколько охладившись от эмоций, я немного по-другому взглянула на визит Финетки; Нет, она не притворялась идиоткой, ее беззаботность была самой что ни на есть искренней, потому что она не знала о моем знакомстве с Беатой. Финетка сама ее не знала, Беата появилась на горизонте, когда Финетки уже не было в Польше, а Пшемыслав никогда не любил трепаться. Из общих знакомых Пшемыслава и Финетки никто не знал Беаты, она была моложе их как минимум лет на десять... Я работала с Беатой в одной проектной мастерской, Беата тогда была неприметной чертежницей, никто не мог и предположить, какой она станет, когда немного подрастет. Да, разумеется, Финетка не притворялась глупой, не действовала исподтишка, она просто-напросто не знала о Беате, во всяком случае о моем знакомстве с ней. И тогда Беата явится ключом ко всей афере!

Эпохальное открытие дало неистощимую пищу для дедуцирования...

* * *

Беата была рабыней, бесправной и бессловесной. Ею распоряжалась мать, хищная гарпия, намертво впившись когтями и зубами в единственную дочь и высасывая из нее все соки. К несчастью, у Беаты больше никого из родных не было — ни бабушки, ни дедушки, ни тети, ни дяди, ни сестры, ни брата — полная пустыня. Отец умер, когда Беата была еще маленькой, и они с матерью остались одни. Считая Беату своей собственностью, мать не давала несчастной вздохнуть, контролируя каждую минуту ее жизни. В детстве дожидалась у школы возвращения, когда дочка выросла, приходила к конторе, где та работала, звонила каждый час. Охотнее всего вообще запретила бы Беате работать, не выпускала бы ее из дому, привязав к себе корабельным канатом, но Беата была единственным источником получения денег. Мамаша никогда не работала, выжимая необходимые для существования средства из дочери. Все заработанные ею деньги сразу же отбирала, покупки все делала сама, но вещи покупала только себе. В беспредельном эгоизме ей и в голову не приходило, что дочери тоже надо одеваться, особенно молодой девушке. Смертельно скучая в полном одиночестве, — кто бы еще вынес ее — она насмерть замучила дочь. Мало того, что той приходилось и на службе работать, и все по дому делать, она должна была еще заботиться и о том, чтобы мамочка не скучала, чтобы у нее были развлечения, а это было очень нелегко, учитывая гнусный характер мамочки, ее безмерную требовательность, а также железное здоровье и огромный запас нерастраченных сил. Людей она не любила, знакомств никаких не заводила, никто ее не интересовал, угодить ей было чрезвычайно трудно. Вечно недовольная, капризная, требовательная, жизнь дочери она превратила в сплошной ад.

Познакомившись ближе с несчастной чертежницей и ее домашними обстоятельствами, я потихоньку попыталась подвигнуть ее на протест. Было ясно, что сама по себе Беата на это не способна.

— Почему она так зациклилась на тебе? — спросила я как-то вечером, когда в мастерской остались мы с Беатой вдвоем, засидевшись за работой. — На свете миллиарды людей, не ты одна.

— Для моей матери существую только я. Больше дочерей у нее нет.

— Почему обязательно дочь? Она могла бы и еще к кому-то привязаться. Например, какой-нибудь мужчина. Ведь она красива.

— И красива, и ухожена. Время от времени кто-то подворачивается, но она их не желает видеть.

— Почему?

— Потому что из них ни один не походит на Грегори Пока. Но я думаю, даже если бы в один прекрасный вечер в нашей квартире появился Грегори Пек, она тут же послала бы его вынести мусор.

Да, трудный случай.

— Слушай, а почему она не работает? Не так бы скучала, да и ты смогла бы передохнуть.

— Маме работать? Не смеши меня. Отец когда-то успел написать два учебника, их каждый год переиздают, деньги небольшие, но хватает с моей зарплатой. Лет пятнадцать еще будут переиздавать.

— А что потом?

— Она считает, что до тех пор умрет, а если нет, я ее буду содержать.

— Все равно лучше бы работала, не так бы мучилась от безделья и скуки.

— Она считает, что ей скучать некогда, день и ночь она занята заботами обо мне.

— О тебе? Заботы?

— Конечно. Все думает, что я сейчас делаю, когда вернусь домой, что буду делать завтра и т. д.

— Езус-Мария!

Беата была милой и красивой девушкой, работящей и доброй, всегда готовой помочь людям. Умная и начитанная, она старалась как можно больше времени проводить в библиотеках и музеях, чтобы, попозже возвращаться домой, где ее сразу же начинали изводить вопросами, о чем она думает и почему у нее такое выражение лица, сразу же начинались претензии и скандалы. Беате в голову не приходило соврать, попытаться как-то отвертеться, завести друзей и подруг, с которыми можно проводить время. Нет, мамочка этого не вынесет, мамочке будет неприятно... Я бы на ее месте!..

На моих глазах Беата сделала попытку избавиться от тирании матери. Возможно, она в глубине души уже дозревала до радикальных мер, а может, наоборот, впала бы в депрессию, но ее спасло то, что она вышла замуж. За самого красивого парня в нашей проектной мастерской, прекрасного специалиста, талантливого архитектора! И при всех достоинствах Влодек был тоже тираном и деспотом, избалованным женщинами. Он безошибочно разгадал суть Беаты, понял, каким сокровищем будет эта безропотная рабыня. Другой такой не найти!

И первый раз в жизни Беата сделала самостоятельный шаг — вышла замуж вопреки желанию матери. Та билась в истерике, попеременно грозя то покончить с собой, то проклянуть неблагодарную дочь, которой она отдала всю жизнь. Одна Беата наверняка бы не выдержала такого морального прессинга, но — нашла коса на камень. Все эти угрозы и рыдания не произвели на зятя ровно никакого впечатления, он забрал молодую жену и уехал на работу в ФРГ.

Чего только не предпринимала мать, чтобы заполучить обратно дочку! Не ограничившись жалобами направо и налево на неблагодарную и подлую, она засыпала письмами все возможные инстанции, домогаясь восстановления справедливости. Инстанции, естественно, не прореагировали, и вскоре безутешная мать успокоилась и притихла. И тут выяснилось, что она прекрасно умеет организовать свою жизнь и без Беаты, правда, для этого приходилось кое-что делать самой.

Беата вернулась через два года совсем другим человеком. Стряхнув с себя материнскую тиранию, она обрела самостоятельность, духовно выпрямилась и без труда стряхнула и тиранию мужа, без сожаления расставшись с ним. Детей у них, к счастью, не было, на свободе Беата закончила Академию Изящных Искусств и снова упорхнула за границу, хотя мать и сделала попытку снова ее закабалить. Нет, теперь Беата стала самостоятельной, обрела характер, поверила в свои силы и талант. Проведя за границей несколько лет, она заработала неплохие деньги, приобретя известность художника-дизайнера, вернулась с машиной, купила себе однокомнатную квартиру с мастерской, а матери, чтобы отстала — двухкомнатную, ибо мамуся тоже вдруг открыла в себе призвание к живописи и принялась писать картины — Господи, мазня жуткая!

— Нет, теперь я ей не поддамся, —признавалась мне Беата в доверительных беседах с глазу на глаз. — Жить будем отдельно, иначе надо ставить крест на моей жизни. Знаешь, я временами просто ненавижу ее, и в то же время мне ее жалко. Надо бы снова выйти замуж. Это единственное средство утихомирить ее. Нет ли у тебя знакомого, который согласился бы жениться на мне? фиктивно.

Я удивилась, так как слышала, что Беата жутко влюблена, причем с взаимностью.

— Почему бы тебе не выйти за того, кого ты любишь? — спросила я.

— По разным причинам, — ответила Беата.

С Пшемыславом я познакомилась случайно, когда мне пришлось хлопотать в министерстве культуры по какому-то делу. Обаятельный и красивый сотрудник министерства дал мне ряд ценных советов — как написать заявление, к кому обратиться, с какого боку лучше подойти к делу. Советы оказались полезными, а сотрудник с самого начала завладел моими помыслами, ибо был блондином, которые, как известно, играют в моей жизни особую роль. Очарование первых месяцев знакомства несколько поугасло, когда я более внимательно пригляделась к красавцу и обнаружила в его внешности один недостаток: близко посаженные глаза. Где-то когда-то я прочитала, что они — верный признак жестокости у человека, и это убеждение осталось у меня навсегда. Может, благодаря этому я и удержалась на нужной дистанции.

Несмотря на все мои старания, никакой жестокости в Пшемыславе я не заметила, напротив, из него прямо-таки излучалась доброжелательность ко всем на свете. И вообще это был очень интересный человек, хотя и немного загадочный. Я как-то спросила:

— Кто же вы? Чем занимаетесь в министерстве культуры?

— Занимаюсь защитой памятников старины, — ответил он.

— А по специальности?

— Искусствовед.

Что ж, весьма возможно. Есть такие области в сфере памятников старины, которые имеют право выглядеть загадочно. Но тогда, черт возьми, если уж человек с этим связан, не должен трепаться направо и налево, скорее обязан скрывать принадлежность к государственной тайне. Вроде не похож на дурака...

Знакомство наше продолжалось, но эти глаза... Каждый раз они вызывали во мне настороженность, удерживали от излишней откровенности. Лицо улыбающееся, слова ласковые, но вот глаза... В чем дело? Контактные линзы? Глупости, у моего сына контактные линзы, а выглядит парень нормально. Нет, такие глаза, такой взгляд может быть лишь у людей, которых специально обучают этому!

Противоречия в человеке меня всегда привлекают, хочется их понять. Разумеется, если человек некрасив и неинтересен, я им заниматься не буду, но ведь этот блондин!

А он, похоже, хотел со мной сблизиться и проявлял настойчивость. Странную какую-то настойчивость. Позвонит, мы встретимся. Позвонит, придет в гости. Позвонит, я его подброшу на машине куда попросит. Недоверчивость на дне моей души визжала, как недорезанная свинья. Вечно твердит, что безумно занят, а свидание затягивает до неприличия, хотя и у меня земля горит под ногами. Вроде бы проявляет инициативу и в то же время совсем никакой инициативы... Ждет, пока я проявлю?

Звонил Пшемыслав нерегулярно и всегда неожиданно, мне встречаться с ним зачастую было совсем не с руки, но я почему-то поддавалась. Не знаю, как это получалось, но я всегда говорила то, что он ожидал услышать и предлагала сделать то, что он должен был предложить. Внушение? Ведь при этом летели к черту мои собственные планы. Я сама себя не понимала. Вот мою голову под краном в ванной, он звонит, и я, как ненормальная, мчусь к телефону, хотя обычно этого не делаю. А потом, вместо того чтобы вернуться в ванную и домыть голову, нахлобучиваю парик на недомытую и мчусь на свидание с ним. И все для того, чтобы отвезти его туда, куда ему срочно требовалось явиться. Отвезла, и мы два часа сидели в машине, разговаривали. Клянусь Богом, не по моей инициативе! В чем дело, я не могла понять. Не скажу, чтобы никогда в жизни никто за мной не ухаживал. Случалось. И я прекрасно знала, как это выглядит. Тут было совсем не то, хотя и вежливое обхождение, и комплименты, и цветы, и все остальное как положено. Может, все дело в его глазах, в которых ни разу не мелькнула живая искорка, не зажглось и тени искреннего чувства?

О себе Пшемыслав говорил одновременно и много и мало. Точнее, говорил мало, больше намекал. Сплошные метафоры, общие слова... Из конкретных вещей я узнала лишь то, что он разведен, детей нет, живет скромно, никто у него не бывает.

Изо всех сил пыталась я придушить свою визжащую душу, ибо Пшемыслав был красив, загадочен и интересен. Все решил случай.

К Беате я приехала поздно вечером, почти ночью, без предупреждения. Как это часто бывает со мной — по глупейшей причине. Книги я привыкла читать сериями, из одной какой-то области. В данный момент меня интересовало Средневековье. Я не могла заснуть, вспомнила, что у Беаты была книга о Средневековье, я и поехала к ней. Подъехав к ее дому, увидела у нее свет в окне и поднялась к ней на верхотуру. На верхнем пролете лестницы мне встретился спускающийся Пшемыслав. Этот пролет вел только на чердак, который весь занимала квартира Беаты с мастерской.

—Ты знаком с Беатой? — удивилась я.

— Почему ты думаешь, что знаком? — Пшемыслав по своему обыкновению уклонился от ответа.

— Потому что, кроме нее, там никто не живет.

— Вот ты сама и ответила на свой вопрос. Мной овладела ярость; не выношу, когда так отвечают. И вовсе я не ответила на свой вопрос! Тот факт, что он спускается с последнего этажа, еще не доказательство его знакомства с Беатой. Он мог знать моего приятеля, который до Беаты занимал чердачную квартиру с мастерской. Он мог пойти к Беате, не будучи с ней знакомым, по чьей-то просьбе. Он мог искать кого-то другого и в поисках забрести на последний этаж. Да мало ли, что еще!

Не знаю почему, но эта встреча подействовала на меня отрезвляюще. Раньше бы я спустилась вместе с ним, отвезла его домой, мы бы снова часами проговорили. Теперь же я в ответ на его намек — прямо он никогда ничего не говорил, ни о чем не просил — заявила, что нет времени, и с приятным чувством внутреннего освобождения поднялась к Беате.

— На лестнице я встретила Пшемыслава, — без обиняков заявила я. — Кто он для тебя?

— Мужчина моей мечты, — также без утайки ответила Беата.

— А что? Ты его знаешь?

С изумлением почувствовала, как улетучиваются последние остатки тревоги и сомнений. Душа уже не визжала, а победно трубила. Какое счастье, не придется больше решать идиотские дилеммы, ломать голову над противоречиями этого блондина. Видимо, Беате его глаза не мешают...

— Несколько месяцев назад я познакомилась с ним в министерстве культуры, — пояснила я. — На «ты» мы перешли по моей инициативе, так легче общаться. За мной он не ухаживал, говорю для того, чтобы не было между нами недоразумений.

Сияние, которое стало исходить от Беаты при произнесении мною имени Пшемыслава, теперь уже способно было осветить всю комнату и без электрического света.

— Снимаю шляпу перед тобой, дорогая, — радостно сказала она.

— Я всегда в тебя верила. Не знаю, найдется ли еще какая другая женщина, которая сумеет разобраться, подобно тебе, в отношении к ней Пшемыслава. Ведь он так обращается с женщинами, что у них сразу начинает кружиться голова!

— Видишь ли, я из хорошей семьи, прекрасно воспитана, — сухо парировала я. — Меня не потрясает вежливость мужчины. И если он подает пальто, отодвигает стул, когда я встаю, или дарит цветы, у меня от таких знаков внимания голова не кружится.

— Возможно, я глупее тебя, и сразу же, как дура, влюбилась. Потом разобралась, да было уже поздно.

— Ты не глупее, просто моложе. А теперь расскажи мне о Пшемыславе, наконец-то я все о нем узнаю!

Беата бросила на меня нерешительный взгляд и жалобно ответила:

— Нет. От меня ты ничего не узнаешь. Такой ответ вызвал во мне не меньший интерес, чем сам Пшемыслав.

— Тогда скажи хотя бы почему.

— Очень просто. Я обещала ему никогда ничего о нем не рассказывать. И если от кого-то он узнает нежелательные сведения о себе, поймет, они исходят не от меня. Тебе я бы с удовольствием рассказала о Пшемыславе если не все, то много, ибо ничто не доставляет мне такого удовольствия, как говорить о любимом человеке, ^но он только что встретил тебя и спросит, что я о нем тебе рассказала. Вернее, прямо не спросит, подождет, пока я сама не выболтаю, заставит всякими намеками, а потом проверит.

— Проверит? Как?

— У него есть свои способы. Пусть уж лучше знает, что я ничего не сказала.

Беата и в самом деле могла говорить о Пшемыславе всю ночь, но, поскольку ничего конкретного я все равно не могла узнать, прекратила бесплодные разговоры и, прихватив крестовые походы, удалилась, оставив Беату одну с ее трудным счастьем.

Во время дальнейших встреч с Беатой я пыталась осторожно раскрыть ей глаза на эгоизм и себялюбие Пшемыслава, но мои аргументы до нее не доходили.

— Не нравится мне эта твоя большая любовь, — прямо заявила я. — Боюсь, тут для тебя нет будущего. Ты хоть это понимаешь?

— Все понимаю, — отвечала Беата, опять сияя, как новогодняя елка. — Но есть в нем два качества, за которые я ему прощаю все!

— Какие же?

— Я знаю, что могу ему довериться абсолютно во всем. Полное доверие, ты хоть понимаешь, что это значит? И второе — я знаю, что он меня любит. Я для него — единственная женщина на^всем земном шаре, остальные не в счет.

Вот так. С той поры, когда первая обезьяна спустилась с дерева и стала переходным звеном, ничто не изменилось. Единственная на всем белом свете... А сколько раз я сама, несчастная кретинка, тоже так думала?

Ровно через три года она позвонила мне в час ночи:

— Извини, что звоню так поздно, но куда мне позвонить, если не тебе? В «Скорую помощь»? В милицию?

И я услышала в трубке горькие рыдания. Не слушая меня, не отвечая на встревоженные расспросы, Беата горько рыдала, повторяя лишь, что «больше не может, не может, не может!» Я положила телефонную трубку и помчалась к ней.

Беата порвала с Пшемыславом. Видно, она и в самом деле очень его любила, ее горе было глубоким и искренним. Я, как могла, успокаивала несчастную женщину. Переждала поток слез, переждала приступ дикой ненависти к бывшему возлюбленному, когда она не помня себя выкрикивала какие-то ужасные вещи.

Наконец Беата немного успокоилась, и ей захотелось выговориться.

— Он обманул меня, понимаешь? — все еще всхлипывая заговорила она. — С самого начала это была одна сплошная ложь. И теперь он меня бросил, так безгранично мерзко, так по-хамски, что отвратительнее просто нельзя! И с такой просто нечеловеческой жестокостью!

— Послушай, если уж хочешь рассказать, начни с начала, а не с конца, — посоветовала я. — Тебе нужно очиститься от этого всего, а я пойму, ведь я немного знаю его. Выплюни из себя всю горечь, не оставляй на развод!

— Да я бы охотней всего вывернула себя наизнанку и отдраила с порошком-чувствую себя так, словно вся извалялась в дерьме.

— Неужели так плохо?

— Хуже, чем ты думаешь! Хочешь с начала? Хорошо, пусть будет с начала. Мне так страшно хотелось, чтобы меня кто-то любил! Это с самого начала. Потом я уже не требовала так много, лишь бы сама могла кого-то любить. О Господи, да ты ведь знаешь, моя мать... мой муж... Их я любить не могла, от них я должна была защищаться.

Так, понятно. И нетронутые запасы своих чувств она обрушила на Пшемыслава.

— Никогда в жизни больше никому не поверю. Ему я верила... Как верила! Познакомились мы в библиотеке, он восхищался мною, говорил милые слова. Как я была тогда счастлива! Ну и сотворила из него божество, кумира, воздвигла алтарь и поклонялась необыкновенному, единственному на свете! А ему нужно было именно это — безграничная вера в него, преданность и самоотречение. Ему надо было, чтобы им так восторгались. Тогда я не знала почему. Теперь знаю.

— Ему это нужно было для самоутверждения, — сказала я холодно и безжалостно. — Я это тоже с некоторых пор поняла. Он работал в так называемых органах, и его отправили в отставку. А с этим трудно примириться людям, обладавшим раньше властью, властью тайной и потому еще более весомой. Был этакий серый кардинал, магистр тайного ордена. Вот он и стал строить из себя неизвестно что. Задница в форточке!

— Все правильно! — подтвердила Беата. — Очень хорошо, что ты понимаешь, не надо долго объяснять. И насчет его многочисленных баб тоже знаешь. Если бы он был просто бабник — еще туда-сюда. Нет, и в этом сплошные обман и лицемерие. Бабник по сравнению с Пшемыславом — воплощение добродетелей: не скрывает, что он бабник, ухаживает за женщинами явно и открыто, не только обольщает, но и сам ими увлекается. Этот же действовал всегда с хитростью, с подвохом, притворялся, что любит и будет любить до гроба... Видела бы ты его женщин! Внешне красивые, но интеллекта ни на грош. Ему только тогда комфортно, когда рядом с ним идиотка, обожающая его, свое божество. Только потому ему и удается разыгрывать роль бога. Правда, была когда-то в его жизни девушка, которую он любил. Молод был, потом поумнел... А та, похоже, здорово задела его, никогда не мог ее забыть.

— Кто такая?

— Толком не знаю, похоже, уличная девка. Из тех, что еще девчонкой убегают из дому и охотно валяются в сточных канавах. По его словам, он ее из канавы и выудил, отмыл, одел. А уж красивая была — такой, по его словам, он больше не встречал. Так вот, эта единственная из всех его баб была неглупой, он ее и выудил для того, чтобы в своей работе использовать. Девка, по всему видать, оторви и брось, успела и наркотиками заняться, и с уголовниками связалась. Ей грозил крупный срок, и она согласилась помочь органам, какую-то шайку благодаря ей разоблачили. Так вот она быстренько нашего Пшемыслава раскусила, и хотя стала его агентом и помогла каких-то преступников выловить, но и его использовала на всю катушку. Чего он только для нее не делал! Долго она с ним переписывалась, потому что уехала из Польши на вольный Запад, он мне ее письма показывал, благодарила за оказанные услуги. Может, из-за нее и из органов вылетел, не знаю. А мне в пику все ее восхвалял. Я, конечно, по красоте ей и в подметки не гожусь, меня ему не пришлось из канавы выуживать, у меня не было знакомств с подозрительными иностранцами, я наркотиками не торговала и в преступных шайках не состояла, какая ему от меня польза? А тут я вдруг прозрела и перестала воскурять ему фимиам и поклоняться.

Только к утру Беата смогла успокоиться и прийти в себя. Разумеется, относительно, такие душевные раны долго не заживают.

Через полгода она уехала в Швецию, где уже давно ее картины пользовались бешеным успехом. Те картины, которые она писала до встречи с Пшемыславом, ибо за все время их знакомства ничего нового не создала. Теперь ее талант вновь засиял.

* * *

Вот что вспоминала я, сидя на носу вытянутой на берег лодки и болтая в воде ногами. Я так глубоко задумалась, что пришла в себя лишь тогда, когда вложила в рот мыло вместо сигареты. Интересно, зачем я захватила с собой мыло? Собиралась купаться с мылом? Никто никогда не пользовался мылом при купании в озере. Может, собиралась что-то простирнуть? Осмотрелась — нет ни грязного белья, ни выстиранного, если бы я его вдруг выстирала в невменяемом состоянии. Все окрестные дачники стирки устраивали на берегу озера, выплескивая мыльную воду в прибрежные заросли, и она, вода, возвращалась в озеро идеально профильтрованной. А внешний вид зарослей неопровержимо свидетельствовал о том, что мыльная вода шла им только на пользу, вон какие они были буйные и цветущие. Но мне-то мыло на что? Пожав плечами, я вложила его в мыльницу и тут вспомнила — взяла для того, чтобы вымыть мыльницу, в которую набился песок.

Ладно, хватит воспоминаний, прошлое остается в прошлом, а настоящее настоятельно требует от меня каких-то действий. Я отнесла вымытую мыльницу с мылом в сарайчик и поднялась вверх. Как раз в этот момент к дому подъехала пани Кульская.

Когда я подошла поближе, пани Кульская уже много чего успела рассказать, но мне хватило и того, что говорила теперь. На том озере, знаете, что за Вандой, какой-то человек, совсем незнакомый, долго прыгал с лодки в воду, вылезал из воды, забирался в лодку и прыгал снова, влезал в лодку и опять прыгал, пока не поскользнулся, головой ударился, свалился в воду и больше не выплыл, бедняжка. Его уже потом мертвого вытянули. Свидетели видели, как прыгал, но ведь тут моторных лодок нет, моторки запрещены и слава Богу, так пока они на веслах добрались, он уже под водой скрылся. Искали его, не могли найти, там ведь глубоко, уже потом полиция его вытащила. Никаких документов при нем не оказалось, только очки остались в лодке, темные очки, и сигареты, и зажигалка, и вроде бы еще сандалии. Свидетелей немного, ведь было это ранним утром, только трое свидетелей, среди них Сонечка и какой-то ее знакомый. И они были на своем озере, которое сразу за Иолой, а из этого озера прекрасно видно все, что происходит на озере за Вандой. А тот Сонеч-кин знакомый не из Канады, сюда он приехал рыбку половить. Лодка неизвестно чья, может как раз утопленника, хозяина лодки так и не нашли. Мало было Сонечке одной трагедии, теперь еще утопленник, бедная Сонечка...

Слушая, я не проронила ни слова, не задала ни одного вопроса. Слишком уж сенсационное известие принесла Бася Кульская, надо было его переварить, это во-первых, а во-вторых, проклятое мыло оказалось излишне мылким, приходилось все время незаметно отплевываться. Дождавшись приезда Роберта поздно вечером, я не дала ему выйти из машины, сразу погнала за местной газетой в Бэррис Бэй, зная, что по пятницам все магазины работают до поздней ночи, а если и закрылись, газету всегда можно купить в автомате.

Расчет на газету оказался верен. Что значит пресса! В газете не только почти слово в слово повторялась информация пани Кульской, но и была напечатана фотография утопленника с просьбой к читателям сообщить в редакцию, знают ли они этого человека.

Взглянула я на фотографию и уже не могла оторвать от нее глаз. Третий раз в жизни довелось мне смотреть на лицо Михалека под тем же самым углом, причем у него точно так же, как и в первых двух случаях, были закрыты глаза. Правда, теперь лицо было старше на четверть века, но оно не очень изменилось, а в моей памяти запечатлелось навеки.

Первый раз мне стало холодно в этом тропическом климате...

* * *

— Что там было у Иолы, говорят, кто-то утонул, полиция приезжала? — с беспокойством расспрашивала меня моя кузина Эльжбета.

— Ведь ты там была неподалеку, наверное, все знаешь.

— Знаю, — ответила я правду. — У самой Иолы ничего особенного не происходило. Человек утонул на соседнем озере, Иолина соседка была свидетельницей. А полиция приезжала потому, что жениха этой свидетельницы убили, только не тут, а в Торонто. Ее же теперь допрашивали как свидетельницу смерти утопленника. Кажется, одно с другим никак не связано.

Правдой была только первая моя фраза, но это неважно, для Эльжбеты хватило, она обрадовалась, что Иолы дело не касается, и перешла к вопросу, ради которого и приехала на встречу со мной. Оказалось, неделю назад Доманевские наконец вернулись из отпуска.

— Ну я их и спросила про часы. Оказывается, и их, и другие вещи бабуля Доманевских купила лет тридцать назад. У кого купила — не знают, тогда они как раз уезжали в Ванкувер на свадьбу родственника и просидели там три недели. Бабуля все сделала сама.

— А бабуля Доманевская жива?

— Жива, конечно.

— Мне надо с ней поговорить! Делай что хочешь, но отвези меня к ним.

— Пожалуйста, это нетрудно, только вот не уверена, будет ли тебе какая польза от такого визита.

Бабуля Доманевская имела на своем счету восемьдесят семь лет и обширный склероз. Меня она приняла за мою тетку, с которой, впрочем, тоже не была знакома, а только когда-то слышала о ней, поскольку тетка, приходившаяся троюродной сестрой мужу Эльжбеты, никогда в Канаде не бывала. Бабуля обрадовалась, что наконец приехала. Мне было без разницы, я не стала выводить старушку из заблуждения, рассчитывая, что наличие моей тетки поможет ей лучше вспомнить давние времена.

И я в общем-то не ошиблась. Старушка принялась вдохновенно вспоминать годы своей молодости, совпавшие с началом века, и приезд в Канаду, как раз перед началом первой мировой войны. Сопровождая старушку по всем извивам ее жизненного пути, я постепенно пришла к убеждению, что на весь путь ей понадобится не меньше месяца. Вряд ли раньше мне удастся протолкнуть ее через вторую мировую войну. Видимо, те же опасения тревожили и Эльжбету, ибо она изо всех сил стала помогать мне как-то недипломатичнее приблизить рассказчицу к послевоенным событиям.

Неисповедимы пути человеческой памяти. Ни с того ни с сего бабуля перепрыгнула через четверть века и принялась во всех подробностях рассказывать о том, когда и где приобрела вот эту чудесную мебель, к которой ее внуки отнеслись с таким пренебрежением, а ведь мебель была почти новая, и сорока лет ей не насчитывалось. С мебелью старушка так неожиданно ворвалась в собственное бесконечное повествование, что я не успела и слова вставить. В этом, впрочем, не оказалось необходимости, бабуля не нуждалась в наводящих вопросах, рассказывая с мельчайшими подробностями. А дела тех давно минувших дней она помнила прекрасно.

Мебель она покупала уже не новую, но ведь в отличном состоянии! А они взяли и выбросили, неизвестно почему. И часы выбросили, а ведь за часы она очень дорого заплатила, они такие красивые, с финтифлюшками, таких уже не делают...

Я с тревогой взглянула на Эльжбету — а вдруг прервет рассказ старушки, напомнит, что часы никто не выбрасывал, что они и сейчас у нее стоят. Нет, сидела, умница, с непроницаемым лицом, не перебивала старших.

Потом мне рассказали, что бабушка меняла свое мнение двенадцать раз в год, по четным месяцам одобряла решение подарить часы Эльжбетиной дочке, по нечетным упрекала потомков за то, что выбросили чудесные часики. Или наоборот, неважно. В данном случае мы угодили в месяц упреков.

А бабуля продолжала свои излияния. Оказалось, так дорого она заплатила не только потому, что часы ей понравились, но и из-за паренька, который их продавал, уж очень ей было жалко его. Земляк, совсем нищий, только что сбежал с разоренной войной родины, гроша за душой у бедняги не было, кто-то из здешних знакомых его к ней прислал...

Тут мы с Эльжбетой первый раз осмелились перебить бабулю.

— А какой знакомый? Может, припомните?

— А как же, очень хорошо помню, память у меня еще не отшибло. Тот самый, что всю жизнь ездит на желтой такой машине.

Желтая машина оказалась совершенно бесценным ориентиром. Среднее поколение Доманев-ских прекрасно знало, что на желтом пикапе в дни молодости разъезжал их знакомый, в настоящее время владелец крупной транспортной конторы, большегрузные контейнеровозы которого колесят сейчас по всей Канаде. Пожилой владелец желтой машины на всю жизнь запомнил того самого паренька, продавшего Доманевской бабуле часы, ибо сам тогда же приобрел у него буквально за гроши вазочку, которая теперь стоит как минимум тысяч сто долларов. Кому-то из здешних поляков тот паренек доводился родственником, еще вроде его куда-то на работу пристроили...

Все семейство Доманевских приняло близко к сердцу мои поиски и отказалось принять от меня деньги за несколько междугородных телефонных переговоров, благодаря которым я получила важные сведения: звали паренька Барт Леванд, еще лет пять назад он работал в ресторанчике под Четемом, на берегу залива Св. Лаврентия. Слава Богу, что не на Соломоновых островах! Хотя и так стало ясно — я разорюсь окончательно. Оставив в покое бабулю Доманевскую, оставив собственную мамулю под опекой внуков, я двинулась на поиски.

Не сразу удалось найти искомый ресторанчик. Правильно, работал у них такой, теперь не работает. Нет, насколько им известно, никуда не уехал, живет вон в тех бараках на берегу.

Разыскала я и бараки. Назвать бараками такие дома... У нас владелец гордо назвал бы виллой, коттеджем и был бы прав. Порасспрашивав обитателей этих «бараков», я свернула с проезжей дороги по узкому, поросшему травой проулку к домику у самой воды. Спускался вечер, а я и не подумала о том, где переночую, поисковая лихорадка целиком овладела мною. Интересно, как я сейчас, на ночь глядя, заявлюсь в дом к незнакомым людям, в Канаде так не принято, о визите там договариваются загодя, могут и вообще не открыть двери. Впрочем, обратного хода не было.

Оставив машину в некотором отдалении от домика, я чуть ли не бегом кинулась к крыльцу, чтобы не дать времени закрасться в душу сомнениям благопристойности и хорошего тона. И все-таки у входной двери затормозила. Нет, не потому что в душу все-таки вкрались сомнения. Просто через открытые окна я услышала музыку. Кто-то играл на пианино танго «Ноттурно».

Танго «Ноттурно» не назовешь шлягером, известным на всем свете, как, например, танго «Кум-парсита» или «Милонга». Я сама убедилась, что в злачных местах, например Сицилии, оркестранты не имеют о нем ни малейшего понятия. И вдруг я слышу его здесь, в далекой Канаде, на берегу залива Св. Лаврентия! Да еще в таком исполнении! Очень характерное исполнение: минимальная смена ритма, будто пианист споткнулся, два быстрых удара по клавишам, и опять плывет душещипательная мелодия...

Медленно подняв руку к звонку, я позвонила. Пианино замолкло, двери открыли без всяких расспросов.

Наверняка я не узнала бы Бартека Левандовского в этом старом, болезненного вида человеке, если бы в ушах еще не звучала мелодия танго «Ноттурно». Только он исполнял так одно из любимых произведений нашей молодости. И сейчас словно воочию увидела перед собой знакомое веснушчатое лицо веселого бесшабашного парня. Не помешали морщины, пожелтевшая кожа, глубоко запавшие глаза, обведенные черными кругами.

— Бартек! — невольно воскликнула я, потрясенная его видом.

Он меня узнал сразу же.

— Иоанна? Какими судьбами?

Не виделись мы, можно сказать, со школьных времен. Он был жутко влюблен в меня, я не отвечала взаимностью, но и не отталкивала парня, очень уж любила слушать, как он играет. А он играл только для меня! Я лопалась от гордости, еще бы, как завидовали мне подруги! Бартек был несколькими классами старше меня, закончил школу и навсегда исчез. Оказывается, не навсегда. Спустя тридцать лет отыскался на краю земли!

Сидя в кресле-качалке, заложив руки за голову и глядя на серебрящиеся под луной воды залива, Бартек рассказывал:

— Я поступил в музыкальную школу, не повезло — вскоре сломал руку. Перелом запястья. Играть больше не мог, а ведь так мечтал о карьере музыканта, помнишь, по четыре часа в день разыгрывал гаммы. И хоть кость срослась, левая рука навсегда перечеркнула мечты стать пианистом-виртуозом. А знаешь, наверное, у меня все-таки был талант, несмотря на все, часто приглашали участвовать в записях оркестра. И весь оркестр делал перерыв в записях и дожидался, пока Отдохнет моя левая. А аккомпаниатором я работал до самого конца. Женился, двое детей у нас было, теперь они взрослые. А здесь живу один, не хочу никого видеть, пусть приедут уже на мой похороны...

У меня язык не повернулся сказать, что выглядит он прекрасно и нечего говорить о похоронах.

— А что с тобой?

— Что же может быть? При какой болезни человек выглядит, как я, в больнице не лежит и знает, что дело безнадежное? Уже пошли метастазы, морфий я еще не принимаю, но протяну не больше трех месяцев. Да не смотри так, я уже свыкся с этим. Я верующий, надеюсь, перейду в другой мир. Вот и посмотрю, есть ли он, другой. А там уж наверняка не будет моего рака, и это очень утешает, знаешь ли... Перестань, Иоанна, отнесись к этому спокойно, обращайся со мной, как с нормальным человеком. Конечно, совсем не обязательно уговаривать отправиться вместе в турпоход или путешествие вокруг света, но разговаривай нормально, не надо меня жалеть. В семье у меня порядок, со мной жена, уход обеспечен. Она только на один день уехала по делам, завтра вернется.

— Вот и прекрасно, — подхватила я, немного придя в себя. — Я ведь никогда не годилась в сестры милосердия, а тут испугалась, что придется цацкаться с тобой как не знаю с кем. О смерти не будем думать, все умрем» рано или поздно, не будем больше об этом.

Очень обрадовала Бартека моя философия. Вынув руки из-под головы и оторвав взгляд от морских просторов, он взглянул на меня. Те же самые глаза, голубые, добрые, внимательные.

— Знаешь, Иоанна, я так рад, что довелось тебя увидеть! А теперь скажи, каким ветром тебя сюда занесло.

— Долгая история. И если честно, разыскивала я не тебя, а некоего Леванда, которому мне хотелось задать парочку вопросов.

— Фамилию я сократил с самого начала, так удобней...

— Понятно. А как ты вообще здесь оказался?

— По правде говоря, из-за тебя.

— Езус-Мария!

— Сколько мне было тогда? Девятнадцать, а любил я тебя по-страшному. И соображал: чтобы тебя завоевать, надо добиться славы и богатства, только тогда смогу тебе импонировать...

— Бартек, и не стыдно на старости лет так меня оскорблять!

— Ну что ты, я не оскорбляю. Вовсе не хочу утверждать, что тебя привлекало богатство, просто мне надо было чего-то добиться в жизни, стать человеком, чтобы ты обратила на меня внимание, а для этого необходимо и богатство, и слава, должна же в чем-то проявляться ценность человека. Да будь я хоть трижды гением, а поселюсь затворником в шалаше, как ты узнаешь, что я гений? Сама вспомни, какое значение придавала тогда материальным ценностям.

— Помню. И до сих пор придаю.

— Вот именно. А кем я тогда был? Музыкант, даже не композитор, а исполнитель, и то руку сломал. Вот я и решил — надо бежать за границу. Во-первых, мою руку там вылечат. Вспомни, как тогда мы верили, что там — все возможно. А во-вторых, в Америке легко сделать карьеру.

— И что дальше?

— Ну и с таким настроением я легко попался на удочку аферистов.

— Ну наконец-то! — воскликнула я.

— Что наконец

— -не понял Бартек и даже перестал раскачиваться в кресле-качалке.

— Из-за этой твоей аферы я и приехала сюда.

— Не понял.

— Сейчас поясню, но сначала ты докончи.

— В Канаду я приехал потому, что здесь у меня был один дальний родственник. Я рассчитывал на его помощь.

— Знаю. Приехал ты в Канаду и продал бабуле Доманевской старинные часы.

— О, холера! — вырвалось у Бартека.

— Вот об этих часах я и собиралась тебя порасспросить. Дело прошлое, даже если ты их украл — ничего, срок давности уже миновал. Расскажи мне о них все подробнее, будь человеком!

— А зачем?

— Затем, что наткнулась на страшно запутанную аферу и не могу одна в ней разобраться. Все тебе расскажу, но сначала хочу услышать от тебя о часах.

Бартек поудобнее уселся в кресле, взял со стола бокал с соком, отхлебнул и с улыбкой посмотрел на меня:

— А ты все такая же! Ничуть не изменилась за все эти годы.

— Не преувеличивай, тогда у меня были косички.

— А в остальном такая же. Ладно, расскажу, хотя и неприятно мне возвращаться к той истории. Ты не шутишь, та афера все еще тянется?

— Не шучу. Ну, выкладывай! Поставив бокал на стол, Бартек начал рассказывать, поглядывая то на залив, то на меня:

— В то время я познакомился с одним парнем, был он немного старше меня и тоже учился в музыкальной школе. Звали его Мундя. Таларский фамилия.

Я фыркнула, как разъяренная кошка, и Бартеку пришлось прервать рассказ в самом начале.

— Ты что? Знала его?

— Нет, слышала. Бартек, ты золото! Столько времени я напрасно пыталась хоть что-то узнать о нем!

— Ага, значит, пригожусь тебе? Ну так слушай. Мундя был парень неглупый, и хотя было ему в ту пору лет пятнадцать, он придумал, как можно разбогатеть. Тогда все мальчишки зачитывались романами о том, как на погибших кораблях затоплены сокровища и как удачливые герои становились богачами, доставая эти сокровища. Умный Мундя сообразил, что нет необходимости отправляться в экспедиции к далеким морям и заниматься поисками затонувших кораблей. Сокровищами были нашпигованы Западные Земли, отошедшие к нам от Германии, где убегавшие от русских шкопы прятали награбленное в Восточной Европе добро. Надо только разузнать, где именно, а для человека с головой это не так уж трудно. От одного военнопленного Мундя услышал о поместье то ли барона, то ли немецкого полковника, куда тот свозил несметные богатства, а вывезти на Запад не успел; слишком быстро подошел фронт, вот ему и пришлось все попрятать. Мундя понимал, что это не единичный случай, и развил бурную деятельность — разузнавал, разнюхивал. Не напрямую, конечно, притворялся, что его интересуют военные действия, разгром немцев. Это было так естественно, многие польские мальчишки сразу после войны ни о чем другом как о боях-сражениях и не говорили. А Мундя был парень ушлый. Знаешь, сколько он собрал разных сведений о передвижениях немецких воинских частей, в первую очередь интендантских? Погоди, как бы мне не запутаться в хронологии...

Я вынула сигарету.

— Тебе дым не вреден?

— Мне уже ничто не повредит, — махнул рукой Бартек. — Не правда ли, тоже утешение? Ну так вот, когда мы с ним сблизились, он уже располагал конкретной информацией. И о том немецком полковнике, поместье которого находилось под Хоэн-вальде, и о каком-то немецком интенданте, который машинами возил добро на ферму своего отца йа Мазурских озерах. Сейчас я не вспомню, куда именно, но тогда Мундя показывал мне даже на карте. Интендант попал под бомбежку, а его папаша потонул в озере, когда бежал от наших на лодке. И еще Мундя говорил мне о каком-то солдате вермахта, скорняке по специальности, которому случайно попал в руки багаж погибшего гестаповца, так тот скорняк закопал его где-то на кладбище. Запомнилась мне и вдова немецкого барона, во дворец которой всю войну свозили награбленное добро ее сыновья и прочие племянники. Вроде бы у нее скопилось громадное количество всяких редкостей, старинное серебро, фарфор, картины, драгоценности. И еще Мундя говорил о каком-то генерале-эсэсовце, который закопал свой клад в лесу. И вроде о каком-то доме лесника... или охотничьем домике, уже плохо помню. И еще рассказывал о затопленных в болоте золоте и драгоценностях, которые привезли на двух грузовиках полковник с рыжим адъютантом в сопровождении шестнадцати эсэсовцев. Золото в водонепроницаемых железных ящиках было опущено в воду, а ящики соединены цепью, конец которой был привязан к толстому дереву, тоже под водой. Так вот, этот рыжий адъютант, как только сокровища были спрятаны, всех поубивал, гранатой взорвал машины, а сам сбежал, намереваясь потом в одиночку извлечь золото.

Луна зашла. Воды залива потемнели, и только сейчас мы заметили, что наступила ночь. Бартек встал с кресла и включил электричество.

— Ты не голодна?

— Не беспокойся. Хотя... знаешь что, давай поедим, но по очереди. Ты будешь есть, а я рассказывать и наоборот. Чтобы нб терять время.

Одобрив предложенную мною систему ужина, Бартек направился в кухню, я за ним. Общими усилиями мы приготовили то, что с большой натяжкой можно было назвать ужином и по очереди поужинали. Я еле уложилась во времени со своим рассказом, потому что Бартек ел очень мало. Потом он продолжил свой:

— Ну вот, обо всем этом мне рассказал Мундя, потому что я собирался выехать на лечение в Австрию. Один из друзей моего отца, тоже музыкант, австрийский дирижер, обещал помочь, устроить меня на лечение в Вене. Обещал и сдержал свое обещание. Уезжал я легально, такую оказию Мундя упустить не мог. Он мне очень хорошо объяснил, что, если даже в Австрии мне удастся провести в клинике все исследования, сделать все анализы и первую операцию, все равно мне предстоит длительное лечение, никто за меня платить не будет, да и потом без денег на Западе мне делать нечего.

Бартек опять сел в кресло-качалку, подложив руки под голову и уставившись невидящим взглядом на темные воды залива, продолжал рассказывать:

— Глуп я был, совсем щенок, уговаривать меня долго не пришлось. Поскольку выезжал я легально, с кучей бумаг и анализов да еще в сопровождении одного, дипломата из австрийского посольства, мог провезти в своем багаже все что угодно. Вот перед самым отъездом мы с Мундей и еще одним типом отправились в окрестности Хоэнвальде и с помощью имеющейся у Мунди карты нашли один из запрятанных бароном-полковником кладов. Большую часть клада должен был перевезти через границу я, меньшую, в основном драгоценности, Мундя, который вскоре после моего отъезда тоже собирался ехать на какой-то симпозиум по рекомендации его профессора, всего дня на два, так что большой багаж у человека, который едет в такую короткую командировку, мог показаться подозрительным, таможенники обязательно бы принялись шарить в чемоданах. Другое дело я, еду надолго и по уважительной причине. Ну да ладно, что теперь оправдываться, согласился сам, дурак! Поверил дружку, не ехать же мне, и в самом деле, с пустыми руками...

— И что дальше?

— В Вене я мотался по клиникам, вывезенное добро лежало до приезда Мунди. Он и в самом деле скоро приехал, встреча наша была короткой. Мундя признался, что не собирается возвращаться, намерен зацепиться где-то здесь, он, как и его отец, юрист, знакомые отца помогут найти работу, выберет самое лучшее, в общем, не пропадет. Тем более что провез в маленьком портфельчике целое состояние. При мне за один кулон получил от ювелира пять тысяч долларов, тогда это были громадные деньги. Поделили мы мою контрабанду и расстались. Только спустя некоторое время я обнаружил, что меня обокрали.

— Расскажи об этом подробнее.

— Жил я в гостинице, там и припрятал свою долю немецкого клада. Припрятал и не заглядывал в тайник, у меня сначала было порядочно денег, с собой привез. Но они как-то быстро разлетелись — анализы, массажи, консультации у лучших профессоров, то да се, какие-то процедуры, прогревания, рентген. Короче, вскоре я остался без гроша и тоже решил кое-что из ценностей реализовать. После того, как австрийские светила медицины откровенно признались — они больше ничего для моей руки сделать не могут, надо ехать за океан, там больше возможностей. Ну и оказалось — пуст мой тайник, почти пуст, осталось всего несколько самых громоздких предметов, вроде настольных часов, остальное куда-то делось. Когда украли, я не знал, долго в тайник не заглядывал. Представляешь мое состояние? С лечением ничего не вышло, вся надежда на США или Канаду, а теперь получается и ехать не с чем! Поехал я в Канаду, все-таки дешевле жизнь, да и родственники обещали помочь. По приезде продал все, чтобы получить деньги на лечение. Спасибо здешним врачам, не стали тянуть из меня денежки, сразу сказали, что лечиться не имеет смысла, все равно полностью руку не восстановить. Ничего не поделаешь, пришлось махнуть рукой на свои грандиозные планы и как-то приспосабливаться к жизни.

— Я уверена, обокрал тебя подонок Мундя. О его богатстве слагали легенды. Если помнишь, расскажи мне подробнее о тех картах, что он собирал. Ты только упомянул о них.

— Многое подзабылось. Помню лишь, что собрал он их множество, а когда появились конкуренты, решил уничтожить, сделав для себя микрофотографии, чтобы спрятать было легче. А чтобы вконец запутать возможных соперников, с каждой карты делал два снимка — один представлял собой микрофотографию, другая же часть — просто снимок, уменьшенный в сколько-то там раз. Тут у него накладка вышла. Рассказывал мне, как хитро придумал спрятать снимок в портрете, был у него знакомый художник, который рисовал портреты выезжающим за границу...

— О портрете с приклеенной фотографией мне все известно, — перебила я Бартека, — знаю, что произошла путаница и снимок остался в Польше. Интересно знать, кто же его припрятал?

— Его мать, Мундя сам мне рассказывал. Командировка у него получилась неожиданная, надо было срочно уезжать, он сам не успел захватить, вот и попросил мать хорошенько запрятать. Мать обожала сыночка, все для него делала.

— И спрятала очень хорошо, надо отдать ей должное. А кто забрал вторую часть?

— Он сказал — не знает. Очень был зол, говорил — несколько лет жизни псу под хвост! Что-то невнятно бормотал, будто вынужден был сам отдать, от этого зависела его загранкомандировка, но все было так обставлено, что он не видел человека, которому отдал.

— С таким запутанным делом в жизни не сталкивалась! — сердито заметила я. — Узнаю все новые данные, а они лишь еще больше усложняют дело!

Бартек с сочувствием произнес:

— Из того, что ты мне рассказала, следует — история продолжается. Неужели до сих пор где-то в наших лесах лежат запрятанные немцами богатства? Неужели до сих пор их не раскопали?

— Наверняка многие раскопали, и не обязательно с помощью немецких карт, и не обязательно мошенники из преступных шаек. Натыкались на них случайно. Но уверена — еще много осталось в тайниках. Например, золото в болотце, что тот адъютант припрятал. Вряд ли такое удалось бы вытащить втихую. А из клада под Хоэнвальде вы все выгребли?

— Выгребали много, но не уверен, что все. Я тебе сказал, действовали мы втроем...

— Кто был третьим?

— Как же его звали?.. Погоди, дай вспомнить... Нет, не припомню. Один из сообщников, к тому времени у него их немного осталось. Клад мы на три части поделили. А спрятан он был не в Земле, а в доме. Часть в подвале, часть в сейфе за шкафом, часть на чердаке среди всевозможного хлама, но Мундя знал — в двух сундуках, на самом дне, а больше всего под полом в маленькой сторожке при въезде в поместье. Третий наш сообщник взял в основном картины, нам с Мундей их было бы труднее вывезти. Мундя забрал драгоценности, да я тебе уже говорил. А сколько в доме этого шкопа было старинной мебели! Знаешь, я до сих пор помню напольные старинные часы, очень старые, я думал — сломанные. Так мы их завели, и они пошли! И куранты били, поразительно чистый звук...

— А ты мог бы подробно описать, что тебе досталось? То, что потом ты распродавал?

— Одна вещь у меня до сих пор осталась, — сказал Бартек, с удивлением глядя на кучу мусора, вытряхнутую мною из сумки на стол.

Разыскав наконец нужный снимок, я показала его Бартеку, вернее, сунула под нос. Алицины родственники в интерьере.

— На людей не смотри, все внимание на сервант на заднем плане. Нет ли чего знакомого?

Внимательно рассмотрев сервант, Бартек, ни слова не говоря, поднялся и вышел из комнаты. Вернулся он через три минуты и поставил на стол фарфоровый предмет.

— Вот это я оставил себе на память. Удалось получить наконец работу, и я решил не продавать последнюю оставшуюся вещь, пока нужда не заставит. Слава Богу, до сих пор не заставила.

Быстренько вытащив из косметички лупу, я стала сравнивать фарфоровое изделие с предметом на фотографии. Потом вручила лупу Бартеку, потом отобрала и снова принялась разглядывать. Сомнений не осталось — на столе стоял соусник Алиции!

— Он! — озадаченно подтвердил и Бартек. — Он самый, правда, цвета не разберешь, но узор и форма... Ты хочешь сказать, у него есть хозяин?

Я тяжело вздохнула.

— Ничего не поделаешь, есть. Срок давности истек, но Алиция не признает сроков давности.

— Значит, надо ей это вернуть. Ты возьмешься? И скажи, что вор очень извиняется.

— А тебе не жалко?

— Нет. Теперь я понимаю то, чего не понимал мальчишкой. И вижу, как глупые мальчишеские выходки негодяи используют в своих целях. Ты думаешь, я смогу спокойно смотреть на него и любоваться? А часы? Что с часами?

— Часы мне так просто не отдадут, у собственных родичей пришлось бы их когтями выцарапывать. Они их купили на законном основании, и самым разумным было бы выкупить их у Эльжбеты за денежки Мунди. Ты не знаешь, где он сейчас?

— Понятия не имею. Стой, вспомнил, как звали третьего! Фредя, ну конечно же Фредя!

— Что?!

— Альфред Козловский, но Мундя называл его Фредей. Он был старше нас лет на десять, не меньше. Тоже собирался удрать из Польши, не знаю, что с ним сейчас.

В голове завертелись самые разные предположения: Фредя каким-то образом раздвоился, Фредя просто очень хорошо сохранился, у Фреди был брат... Нет, глупости, никто не дает братьям одинаковые имена.

— А у этого Козловского были дети, не помнишь?

Бартек задумался.

— Кажется, была у него жена и двое детей. И теперь, когда я могу спокойно все припомнить, сдается мне, что не Мундя был главарем, а тот Фредя. Но это лишь мои домыслы, уверенности нет. Неприятный был тип, не любил я его.

Бартек предложил мне остановиться у него, я поблагодарила и отказалась. Меня ждали у Тересы, да и вообще через две недели я собиралась возвращаться в Польшу. Он не стал настаивать и пообещал позвонить, если еще что припомнит.

А потом сел за пианино и стал играть. Играл для меня, как это делал много лет назад. Снова слышала я знакомые мелодии, снова была пятнадцатилетней девчонкой на тощих ножках, с косичками, закрученными вокруг головы. А за пианино сидел веснушчатый влюбленный мальчишка. В бархатном небе над заливом Святого Лаврентия горели и переливались звезды, и у меня сжалось сердце, когда я подумала о том, что этот мальчишка навсегда останется здесь...

* * *

— Твой? — спросила я Алицию, поставив соусник перед ней на стол.

— Не может быть! — воскликнула Алиция, схватив в руки обретенную фамильную реликвию и с недоверием ее разглядывая. — С ума сойти! Мой, точно. Откуда он у тебя? То есть не мой, а моей тетки. Откуда?!

— От вора. Очень просил извинить его. Поставив на стол драгоценный антикварный предмет, Алиция с недоумением взглянула на меня.

— Ты шутишь? Мундя просил извинить?

— При чем тут Мундя, Мундю я и в глаза не видела, а очень жаль. Его сообщник, которым оказался мой давний поклонник. Представь, я некоторым образом оказалась причастной к похищению ваших фамильных ценностей.

Алиция потребовала разъяснений, и я рассказала ей обо всем приключившемся со мной в Канаде. И о Финетке, и о подозрениях относительно Гати, и о несчастном Михалеке. Последний произвел впечатление, хотя, может быть, не такое сильное, как соусник.

— Жаль, что шлепнули не Мундю, — задумчиво протянула Алиция. — Михалека мне даже немного жаль. А ты уверена, что шлепнули?

— Уверена.

— Но ведь свидетели уверяют, что он сам прыгал, прыгал и допрыгался.

— Кто уверяет? Финетка? Так ведь ей ничего не стоит показать под присягой, что сам допрыгался, даже если бы она стала свидетельницей, как тому перерезали горло. Ты что, Финетку не знаешь?

— А почему его прикончили?

— Боюсь, из-за меня. Разглядели рекламу вместо карты, в шайке возникли трения, вот его и заподозрили в каких-то махинациях со скорняком.

— Тогда уж скорее заподозрили бы Финетку.

— Могли и заподозрить, но ни один мужик не поднимет на нее руку. Разве что поручили бы прикончить ее бабе, любая баба с наслаждением бы ее пришила.

— Она и в самом деле ничуть не изменилась за эти годы?

— Нет, изменилась, стала еще краше. Пробормотав что-то нечленораздельное, Алиция принялась снова рассматривать свою обретенную собственность. Я сообщила, что намерена немедленно съездить в Мальмо без шведской визы. Алиция пожала плечами — подумаешь, большое дело, туда все ездят без визы.

— Пожалуй, и я с тобой отправлюсь, куплю что-нибудь. А зачем тебе туда? Насколько я понимаю, у тебя уже все в наличии: оба снимка, пусть даже и разного формата. Отдай кому положено или спрячь...

— ...и дожидайся, когда и тебя пришьют? — подхватила я.

Перестав любоваться соусником, Алиция с тревогой взглянула на меня.

— Ты думаешь, это так опасно?

— Еще бы, до сих пор убивали всякого, так или иначе причастного к этим маленьким финтифлюш-кам. Не хочу быть следующей на очереди.

— Тогда отдай этому, как его, Матеушу.

— Он до сих пор пребывает в Испании.

— Тогда в соответствующий отдел министерства культуры, тем, кто по долгу службы занимается охраной народного достояния.

— Ну уж нет, слишком дорого они мне достались, а многое говорит о том, что кто-то из министерских компетентных сотрудников связан со всеми этими бесконечными шайками.

— Ты не преувеличиваешь?

— Даже если допустить, что преувеличиваю, обращение в министерство привлечет внимание к проблеме, дело получит широкую огласку, а каждая огласка опасна. Узнает шайка о том, что в одном из министерских сейфов хранятся драгоценные карты, и сделает все, чтобы их раздобыть. И раздобудут, не сомневайся! Пока наши чиновники станут согласовывать, организовывать, выяснять и утрясать, те давно все приберут к рукам. А я хочу, чтобы прибрало мое несчастное, глупое отечество. Скажешь, и я глупая? Пусть так, но пока могу, сделаю все, чтобы никакая посторонняя сила не помешала моей стране действовать с умом и добиться цели.

— С чего вдруг тебе в голову такие мысли пришли?

— Ты живешь за границей, а я каждый день слышу по радио, в газетах читаю о том, что такой-то министр попался на взятке, что Сейм не может нормально работать, так как депутаты сплошь коррумпированы, что вся промышленность в стране парализована, а всему виной некие посторонние силы. У нас ведь во всем винят посторонние силы.

— Ладно, дело твое. А в Мальмо поедем вместе. В Мальмо проживала Беата.

* * *

После Канады и перед приездом в Данию к Алиции я успела побывать в Варшаве. У меня уже стало привычкой заниматься увеличением фотоснимков, вот и теперь сразу же в день приезда я посетила фотоателье. Через три дня могла даже без лупы разглядеть черный узор, которым Финет-ка заменила негатив моего зуба.

Трудно было назвать этот снимок шедевром фотографического искусства. То ли при съемке сделали не ту выдержку, то ли вообще освещение было неважное. На снимке среди голых кустов, увядших листьев и засохшей травы виднелась крышка люка контрольного колодца. На крышке сидел Пшемыслав. Был он немного моложе того Пшемыслава, которого я знала, и сидел боком, но он, без всякого сомнения: характерная посадка головы, линия волос, очертание плеч.

Теперь Финетка идеально вписалась в пустующее место моих умозаключений. Сомнений не осталось, это она была той красоткой, которую Пшемыслав выудил из сточной канавы и в свои целях запускал к иностранцам и уголовникам. А рыжего немца рядом с ней я видела собственными глазами. Помню, в те годы как-то на улице еще издали обратила внимание на полыхающую в солнечных лучах шевелюру, только потом разглядела рядом с ним Финетку. Тогда еще много болтали о немце, с которым связалась эта б... Тот самый адъютант? Пшемыслав работал в министерстве культуры... Беата! Мне нужна была Беата!

Прибыв в Мальмо, я оставила Алицию в городе, а сама отправилась к Беате. Кучу фотографий из сумки пришлось вывалить на ее тахту, так как единственный стол в ее мастерской был занят красками, кистями и т. п. Очень обрадованная моим неожиданным появлением, Беата оторвалась от работы над абстрактным полотном под названием «Выход из мрака» (мне казалось, правильнее было бы назвать его «Пожар в порту») и держа в одной руке кисть, принялась просматривать фотографии.

— Погляди, не увидишь ли кого знакомого, — потребовала я. — А потом будешь думать и вспоминать, где и когда видела. Я же пока приготовлю чай, ладно?

— Чашки в том шкафчике, — указала кистью Беата. — И все прочее, сама видишь, больше держать хозяйство негде.

И в самом деле, большое помещение, в котором жила и работала Беата, было сплошь заставлено подрамниками, просто рамами, загрунтованными полотнами и начатыми картинами. Готовых не было, по словам хозяйки мастерской, они закупались на корню. Мольберты, краски, тюбики и бутылочки, горшки с кистями совершенно заполонили мастерскую, не оставляя места для личной жизни хозяйки. Личная жизнь ограничивалась уже упомянутым шкафчиком, небольшим комодом, тахтой и электрическим чайником. И похоже, такое положение вещей полностью устраивало хозяйку, ибо вид у нее был цветущий.

Я уже расставляла на столе чашки с горячим чаем, немного потеснив кисти и краски, когда Беата замерла, внимательно вглядываясь в одну из фотографий. Я подошла к ней. Нет, это не была фотография с Пшемыславом. Внимание Беаты привлекло крыльцо в доме Фреди с исчезающей в дверях ногой. Молча вынув из сумки лупу, я протянула ее Беате.

— Так и есть, — сказала та, как следует изучив ботинок, предусмотрительно увеличенный мною. — Ботинок Пшемыслава, точно, он. Эти ботинки мы покупали в Праге вместе, он долго выбирал и примерял, я хорошо запомнила. Теперь ты можешь рассказать, что все это значит?

Как в двух словах объяснишь человеку — это значит, что подтвердились мои предположения. Пшемыслав бывал у Фреди, по своему обыкновению скрыто и незаметно, не случайно Дарек никак не мог поймать его в свой объектив. Взяв с Беаты слово, что будет нема как рыба, я коротко ознакомила ее с историей моих поисков.

— Что ж, очень может быть... — задумалась Беата. Я возразила:

— Насколько мне известно, Пшемыслава не очень волновали деньги. Или я ошибаюсь? Тогда зачем он связался с шайкой грабителей?

— Ты не ошибаешься, действительно, деньги его не волновали, главным для него была власть. Единственное, что он ценил в жизни — власть над людьми, лучше всего — тайная власть. Держать их в своих — руках, дергать за ниточки, когда ему этого захочется. Мне казалось, прошлый раз я тебе достаточно доходчиво все объяснила.

Да, я помнила, серый кардинал, магистр тайного ордена...

— Так ведь именно деньги и дают власть, — начала я осторожно, но Беата меня перебила:

— Это так, но есть такая власть, которая становится постоянным источником получения денег. Я тебе тогда сказала, помнишь, что его интересовали все документы, связанные с богатствами, запрятанными оккупантами. Располагать такими данными, скажу я тебе!.. Думаю, Пшемыслав был бы счастлив, заполучив, например, список шпионов, засланных в нашу страну. Никому бы его не показал, спал бы на нем с блаженным ощущением власти над этими людьми. Хо, хо, ведь они у него в руках! Ну и те документы, он бы один их прочитал и держал остальных в руках. Говорю тебе, мания! Как он однажды рассвирепел, когда я случайно узнала совершенно непонятную мне тайну и имела глупость ему об этом рассказать...

— Какую тайну? Теперь мне расскажи, мне надо знать все, что связано с Пшемыславом.

Сунув наконец кисть в горшок, где уже торчало с десяток, Беата удобнее устроилась на тахте и закурила.

— Давно это было, — сказала она. — Еще во время моего первого выезда за границу, с Хенриком, мужем, ты его ведь знала. Жили мы в Штутгарте. Ему удалось недорого снять две комнаты у каких-то знакомых немцев, и он трясся над этими немцами как не знаю кто, боялся в чем-то им не угодить, чтобы с квартиры не погнали. И мне велел во всем им подчиняться, «орднунг» во всем соблюдать, вовремя приходить, не опаздывать к обеду, не шуметь, не сорить, не курить, с ума сойти! А мне надо было работать. Это тоже был непорядок, по их понятиям, жена должна быть домашней хозяйкой, мыть кастрюли, стирать и убирать, а если ничего такого делать не надо, то чистить мужу ботинки. Буквально, это не метафора. Вот и приходилось мне скрывать от них, что я работаю. Днем они могли проверить, и я договорилась, что буду приходить в архитектурную мастерскую вечерами и засиживаться до ночи. Моих работодателей это устраивало, у них как раз был завал. Хенрика тоже устраивало, ты ведь знаешь, он был скуповат, мои деньги ему оказались весьма кстати. А немцам хозяевам мы говорили, что по вечерам я для моциона гуляю, Хенрику приходилось делать вид, что он меня сопровождает, в общем, сплошные сложности.

Ну и как-то раз пришлось засидеться до глубокой ночи, автобусы уже не ходили. Меня немного подвез на своей машине заведующий мастерской, а дальше я отправилась пешком. В дом нужно было проникнуть незаметно, ведь это непорядок — так поздно возвращаться! Наши комнаты на первом этаже выходили окнами в садик, я знала, что Хенрик оставит открытым окно, проблема заключалась в том, чтобы пробраться на свой участок через соседские, потому что пройти просто в калитку значило поднять трезвон на весь дом. А все эти их проклятые домики, садики, живые изгороди и калиточки в них были на одно лицо, я и запуталась. Показалось, вот вроде мое окно, хотела пощупать, не открыто ли, как вдруг осветилось соседнее. Оно оказалось открытым, вернее, раздвинутым, там окна раздвигаются в две стороны. И какой-то человек подошел к окну и сказал, вот, дескать, какая чудесная ночь, сентябрь, а так тепло. И я поняла, что это не наш дом, что я подкралась под чужое окно. Представляешь, какой шум подняли бы эти добропорядочные обыватели, если бы ночью обнаружили в своем садике притаившуюся чужую бабу? Я пригнулась до земли, старалась не дышать, чтобы меня не заметили. И отползти боялась, трава зашуршит. Вот и слушала, о чем они говорили, а немецкий я уже знала неплохо. Конечно, всего, что говорили, не вспомню, только общий смысл. Тот, который подошел к окну, спросил, где сейчас карта, а кто-то из мужчин ответил — не удалось узнать. А известно ли, где спрятан кубок кого-то из королей Саксонской династии? Да, ответили ему, эта карта сохранилась, в окрестностях Шпигельборга. Тот, у окна, похоже, был главным, он сказал, как только извлечете, немедленно уничтожить, чтобы не попало в чужие руки. Я поняла — какие-то ценности так хорошо запрятаны, что случайно никто не найдет, а они вот-вот получат самые точные сведения. Кто-то высказал опасение, не подведет ли их Хайнрих, ненадежный он, лучше бы его ликвидировать. И знаешь, так страшно они говорили об этом, что у меня мурашки пошли по коже, я уж и не знала, как оттуда выбраться. А потом позвали этого, у окна, посмотреть на то, что удалось откуда-то извлечь, тот отошел от окна, я воспользовалась этим и по стеночке, по стеночке неслышно выбралась в соседний садик, а потом и свой разыскала. И когда Пшемыслав как-то упомянул о спрятанных немцами на Западных Землях сокровищах, я сразу вспомнила этот подслушанный ночной разговор. Знаешь, что такое Шпигельборг? Теперь это Спренцово, небольшое местечко под Олыптыном. Я и брякнула Пшемыславу, что его документы охотно бы приобрела та самая немецкая шайка, что собирается прикончить какого-то Хайнриха. Видела бы ты, как он разъярился! Вытянул из меня все до словечка, тогда я лучше помнила этот разговор, и такой скандал устроил, что я надолго запомнила.

— Скандал из-за чего?

— Что плохо слушала, что всего не поняла, что всего не помню. И по своему обыкновению дал понять — чего же еще от такой дуры ожидать?

Я вздохнула:

— Тут я Пшемыслава понимаю, сама бы устроила тебе скандал. Неужели ты и в самом деле ни одного имени, ни одной фамилии, кроме Хайнриха, не услышала?

— Кто говорит, что не услышала? Это я Пшемыславу так сказала. А сама знаю: тот, который к окну подошел, — Альфред Бок.

— Откуда же ты знаешь?!

— А те, в комнате, позвали его одновременно. Один сказал: «Альфред, поди-ка сюда», а второй: «Герр Бок, взгляните вот на это». Выходит, его зовут Альфред Бок, логично?

— Логично... Опять Альфред! Надо же, какое популярное имя.

Теперь, когда Беата была в курсе моих поисков, я обратила ее внимание на снимок Пшемыслава, сидящего на крышке люка контрольного колодца. Беата нисколько не удивилась.

— Наверняка он по уши погряз в этом деде, хотя бы для того, чтобы держать всех в руках, поэтому и старается обо всем разузнать. Не для того, чтобы самому воспользоваться богатствами, а просто насладиться чувством своего могущества. Я не исключаю, что он лично намерен в нужный момент затаиться в нужном месте, кто-то явится с лопатой, а он-тут как тут. Какое счастье! И с Финеткой все ясно. Ты права, наверняка это та девка, которую он до сих пор не может забыть, а она, возможно, снова собирается обвести его вокруг пальца. Уверена, уж эта знает, что делает, может быть, предложит ему сотрудничать, может, уже предложила...

Зазвонил телефон. Алиция сообщила, что встретила в Мальмо знакомую, которая подарила ей какие-то саженцы, их надо как можно быстрее воткнуть в землю, поэтому Алиция вынуждена немедленно возвратиться домой, до вечера она ждать не может. Я заверила ее, что не заблужусь в Мальмо и сама прекрасно вернусь в Данию на водолете, постараюсь не опоздать на последний поезд до Аллерода. Пусть спокойно едет, обо мне нечего тревожиться.

Беата все это время сидела в волнении, дожидаясь окончания нашего разговора, и едва я положила трубку, воскликнула:

— Знала бы ты, как я жажду, чтобы на сей раз у Пшемыслава все сорвалось! И хочу тебя предупредить — будь осторожна. У него своя рука не только в министерстве культуры, ведь он связан и с милицией, и с прокуратурой, у него свои люди и в партии, и в министерстве внутренних дел. Одна шайка!

— Успокойся, я знаю об этом. У меня тоже найдутся знакомства в милиции, от министерства же я постараюсь держаться как можно дальше. Меня больше беспокоит другая сторона.

— Какая другая?

— Ведь кто-то уже утопил Михалека в озере, не поверю, что он утонул случайно. Кто-то убил Скорняка, кто-то прикончил Гоболу. Это только те, о которых я знаю. Даже если предположить, что они убивали друг друга по очереди, последний из убийц жив. Опять же не поверю, что этим занималась Финетка, не пойдет она на мокрое дело, то есть, хочу сказать, прикончить человека для нее — раз плюнуть, но сама она этим заниматься не станет, она ведь не из работящих... Мне неизвестно, какой информацией располагает сейчас их главарь или последний из убийц, может, он уже намылился куда-то с лопатой, мне ведь одной за всем не проследить. Взять хотя бы твоего Бока... Сколько ему может быть лет?

— Я же его не видела толком, у окна стоял, видела я лишь его тень на траве. По голосу судя — мужчина в самом расцвете сил, от тридцати до пятидесяти.

— Может, сейчас уже помер?

— Кто его знает. Тогда не произвел на меня впечатления такого, который собирается помирать.

Итак, Хайнриха они все-таки убили, ведь это был скорняк Хилл, не сразу убили, несколько лет прошло после подслушанного Беатой разговора. Пшемыслав вряд ли был с ними связан, он никогда не выезжал за пределы страны, через Финетку тоже вряд ли стакнулся с ними, не те отношения у него сложились с Финеткой. Нет, самым подозрительным мне представлялся Альфред Бок. Я даже поинтересовалась у Беаты, не было ли у него перчатки на левой руке, на что та резонно заметила, что по тени на траве такого не определишь. Наши разговоры так взволновали Беату, что она почувствовала прилив творческого вдохновения, кинулась к своему полотну и принялась с размаху наносить на него сочные мазки краски. Прекрасная абстракция у нее получилась!

— Слушай, Беата, а ты все одна живешь?

— Одна, после моих неудач на личном фронте вряд ли я еще когда смогу увлечься, — ответила художница, не отрываясь от работы.

Я пожелала ей творческих успехов и распрощалась. Надо было торопиться, иначе опоздаю на последнюю электричку до Аллерода.

* * *

Домик Алиции был погружен в полную темноту, но это меня не удивило: наверняка Алиция устала после поездки в Мальмо и садово-огородных работ и легла спать пораньше. У меня был свой ключ, я тихонько отперла входную дверь, чтобы не разбудить подругу, и в темной прихожей наткнулась сразу у входа на кучу какого-то мягкого тряпья. Нагнулась, пощупала, не зажигая света, опять же чтобы не разбудить Алицию, зная, что дверь своей комнаты она имеет привычку оставлять открытой. Действительно, что-то вроде верхней одежды. Странно. Попыталась дальше пройти ощупью и наткнулась сначала на перевернутый стул, а потом снова на кучу каких-то вещей на полу, вроде бы бумаги зашелестели. Не думая более о вежливости, я нажала на первый попавшийся под руку выключатель. Свет залил прихожую.

Глазам представилась картина, от которой перехватило горло. Такого в доме Алиции мне еще не приходилось видеть. Пол в прихожей был завален выброшенными из шкафов предметами верхней одежды, в гостиной вываленные на пол книги, бумаги, снятые со стен картины образовали бесформенные кучки, весь пол в кухне покрывали сброшенные с полок и извлеченные из шкафчиков продукты россыпью и в упаковках, перемежающиеся с вилками, ложками, тарелками, кастрюлями и прочей кухонной утварью. В остальных комнатах — то же самое. В моей, например, ступить было некуда, маленькое свободное пространство пола занято выброшенными из письменного стола ящиками и их содержимым. В коридорчик я не могла открыть дверь, с той стороны она была забаррикадирована снятыми со стен картинами и горой запасенных Алицией коробок со стиральным порошком.

Сначала я просто тупо удивлялась тому, что вижу, не понимая, чего это понадобилось Али-ции искать в собственном доме. Были и раньше случаи, мы даже вместе искали, но такого погрома не устраивали, ведь самим же придется все убирать. Потом до меня дошло. Езус-Мария, это сделала не Алиция! Где же она сама?! Не легла же спать при таком разгроме!

Поднатужившись, я пробилась сквозь коридорчик и заглянула в ее комнату. То же самое, а Али-ции и след простыл. Вспомнив все предыдущие разгромы в квартирах, встретившиеся мне на тернистом пути моих изысканий, я впала в панику. Где Алиция? Неужели мне суждено наткнуться на ее хладный труп? А может, она еще жива? Почему я, последняя кретинка, не подумала об угрожавшей ей опасности? Скорее в мастерскую, осмотреть ее и подвальчик при ней!

Зажигая везде свет, в том числе и над входной дверью, я выскочила из дома, обежала вокруг него и ввалилась в раскрытые двери мастерской. Пусто и даже не видать особого беспорядка. Чуть не слетев со ступенек ведущей в подвал лестницы, я принялась передвигать какие-то картонные коробки, которыми был забит подвал, прерывающимся голосом окликая Алицию. Напрасно, ее нигде не было. Затем я обыскала двор и садик, светя себе спичками в тех местах, куда не доходил свет от дома. Тоже нет. Минутку, ведь и машина Алиции не попадалась мне на глаза! Точно, машины Алиции не было под навесом.

Я вернулась в дом, лихорадочно соображая, что теперь делать. Куда-то следует позвонить. А телефон? Ага, вот он, под кучей газет, и, кажется работает, только вот куда звонить? В полицию? «Скорую помощь»? Родным Алиции? Но я не знала номеров телефонов, блокнот Алиции со всеми номерами валялся где-то здесь, на полу, попробуй его разыщи в этой свалке! Какие-то номера закодированы в аппарате, но какие и на каком языке? С трудом припомнив номер телефона одной из наших знакомых, я кинулась на колени перед аппаратом и трясущимися руками принялась набирать номер. Цифры путались, номер не набирался.

И тут я услышала шум подъехавшей к дому машины. Швырнув трубку и попирая ногами собственный жакет, ринулась я к двери, вихрем промчалась к калитке и рванула ее, чуть не сорвав с петель. Меня ослепил свет фар, потом он скользнул в сторону и я узнала «вольво» Алиции, но не могла разглядеть, кто сидит в машине. Вот машина въехала под навес, водитель выключил мотор и фары. Хлопнула дверца, из машины вышла Алиция, живая и невредимая! Меня она сразу увидела, дом за моей спиной сиял праздничной иллюминацией.

— Весь зад у меня разбит! — почему-то радостно сообщила она.

— Матерь Божья! — только и могла пролепетать я. Слова выдавливались с трудом, похоже, мышцы лица занемели, или я просто не могла разомкнуть судорожно сжатые зубы.

Алиция предложила мне лично полюбоваться разбитым задом ее машины.

— Да ты взгляни! Просто замечательно! Ноги подкашивались, но я послушно подошла. И в самом деле, багажник в лепешку, буфер погнут, задние фары разбиты. Алиция с непонятной радостью и даже гордостью поглядывала на все это безобразие.

— Алиция, побойся Бога! — промолвила я, когда губы снова стали мне повиноваться. — Что ты выделываешь! Я ведь чуть не померла от разрыва сердца!

Перестав любоваться раскуроченным багажником, Алиция повернулась ко мне.

— А что? Тебя так потряс разгром в доме?

— Да черт с ним, с разгромом! Я боялась наткнуться на твой труп!

— Что ты говоришь! Об этом я и не подумала. Извини, что разочаровала тебя и нигде не валялась в виде хладного трупа. Может, все-таки войдем в дом? Как ты думаешь, через террасу легче пройти?

— Может, и не легче, но там хоть одежду топтать не будем. Что все это значит?

— Тебе лучше знать, все из-за тебя. Слушай, а не начать ли нам с кофе? Может, удастся сварить?

Обе плиты, и коротковолновая и электрическая, оказались в полном порядке. Сохранились и чашки, стоящие на сушке. Разбиты были лишь те, что находились в шкафчике. Банка с кофе, хоть и валялась на полу, по счастью не разбилась, сахар кусочками пособирали с пола, точно так же, как и куски поломанного печенья. Алиция тряпкой смахнула со стола и стульев какой-то белый порошок — то ли соль, то ли муку, мы не стали пробовать.

— Хорошие люди, не бросили холодильника открытым, — похвалила погромщиков Алиция. — Иначе пришлось бы мне его размораживать, а работы в доме и без того хватит. Вроде бы там была какая-то еда, есть хочется. А тебе?

Надо же, а я уже решила, что аппетита лишилась навсегда. Оказывается, тоже охотно бы перекусила. Мы сочли безопасными те продукты, что хранились в холодильнике в герметической упаковке. Впрочем, кажется, из холодильника вообще ничего не выбросили, интересно, почему?

Мы с Алицией приготовили еду, повытаскивали уцелевшие тарелки из кучи на полу, оттуда же извлекли ложки и вилки, вываленные вместе с ящиком, в котором они хранились, и приступили к трапезе. За кофе Алиция принялась рассказывать:

— Бандитов было двое. Я и не знала, что они в доме, потому что сразу прошла в сад, чтобы посадить саженцы, что мне дала Карина, боялась, корни засохнут. Потом пошла за удобрениями в подвал мастерской и только тогда увидела их. И они меня увидели.

— Они что, двери взломали?

— Зачем взламывать, я просто забыла запереть дверь в мастерскую, ту, стеклянную, что из сада ведет. Представляешь, как повезло, иначе теперь пришлось бы менять замки. Ну вхожу я, значит, в дом, вернее, не в дом. Как вошла в раскрытую дверь мастерской, так и застыла на пороге. Вижу — один тип внизу, хотел, наверное, по лестнице спуститься в подвал, а второй наверху, на ступеньках, которые в гостиную ведут.

— И что?

— Удивилась я, хотела спросить, что они делают в моем доме, а тут тот, что внизу, представляешь, ко мне с претензией — куда, черт возьми, подевалась эта самая фру Хансен? Я удивилась и отвечаю — я фру Хансен, а вы кто такие? Тогда тот, что внизу, поглядел на того, что стоял наверху, и этот наверху помотал головой. И тот, что внизу, заявляет мне — нет, я не фру Хансен. Им нужна Алиса Хансен, а что я тут делаю? Какова наглость! Я разозлилась и отвечаю — мне лучше знать, кто я такая! Куда, интересно, подевались ножницы? А, забыла.

И Алиция принялась ковырять вилкой угол пластикового пакета с острым соусом. Я подала ей ножик.

— Возьми, этим удобнее. И что дальше?

— Разозлилась я, ведь день был тяжелый, сначала поездка в Мальмо, потом в саду наработалась, поясница разболелась, а тут еще эти неизвестно откуда взялись. Так что, возможно, я не очень гостеприимно заявила им, что не люблю гостей, которые не предупреждают заранее о своем визите, а хозяйка дома я — Алиса Хансен. Тот, что наверху, сказал на это тому, что внизу, что я им арапа заправляю, он лучше знает, как должна выглядеть Алиса Хансен. Сказал по-немецки, а я сразу и не усекла, что он на немецкий перешел, и продолжала с ними ругаться по-немецки и по-датски, пока не появилась Гражина. Она их и спугнула.

— Гражина? Так ведь она тебя как огня боится! Не только в дом, в сад твой не войдет.

— Боится, да она и не входила, услышала с улицы голоса и принялась кричать мне, что телятину завезли, я давно ее ищу. Вот она через изгородь и кричала, я ее не видела, спиной стояла и сама орала на нахалов, которые вломились в мой дом и еще меня за хозяйку не признают. А они испугались, и тот, что был внизу, оттолкнул меня с дороги и выскочил в дверь мастерской, а тот, что стоял наверху, бросился в глубь дома. Знала бы ты, как я разъярилась! Бросилась за тем, что побежал в сад, вслед ему ругалась, а он огрызался — дескать, покажет мне, как подшиваться под Алису Хансен! Нет, ты представляешь?! Каков мерзавец, взлетел на террасу и оттуда кричал, что мне покажет. Не помня себя от злости, я швырнула в него то, что оказалось под рукой. Оказался ящик с луковицами тюльпанов, и он угодил мерзавцу под ноги, а там я вчера оставила перегоревшую лампочку, новую ввернула, а эту забыла убрать. И она как взорвется у него под ногами! Он и сиганул с террасы в кусты и бросился наутек, а я за ним.

— Зачем?!

— Чтобы доказать, что я — это я. У меня в машине осталась сумка с документами, я и хотела документы показать. Увидела, как он мчался к своей машине, припаркована была недалеко от моего дома. Я кинулась к своей, и когда садилась в нее, как раз второй выскочил из дома через главный вход. И тоже к их машине! А я решила за ними погнаться.

— Совсем спятила! — с ужасом произнесла я.

— Может, и спятила, — согласилась Алиция, — разозлилась я ужасно. Еще никто и никогда не смел упрекать меня в том, что я — это не я, да еще так нагло!

— А куда подевалась Гражина?

— Не знаю, я и не заметила ее.

— Так откуда же ты узнала, что она вообще там была?

— Мне сказали.

— Кто сказал?

— Полиция. Рассказывать по порядку или как?

— Давай по порядку. Села ты в машину, и что потом?

— И рванула с места. А поскольку нервничала, немного запуталась и рванула задним ходом. В этот момент они тоже стартовали, а поскольку находились сразу за мной, я и врезалась в них своим задом. Мне-то ничего, «вольво» машина крепкая, а им я разнесла капот и задвинула их в живую изгородь соседа. Сразу вылезти не могли, правую дверцу заклинило, левую не давали открыть колючие кусты. У меня было время достать документы и подойти к ним. Они наконец вылезли, и у меня создалось впечатление, что попытались скрыться на моей машине, во всяком случае один из них вырывал у меня из руки ключи от машины. Но тут как раз подъехала полиция.

— До сих пор все понятно, — заметила я, — а вот теперь начинается... как бы это помягче выразиться? Ты не придумываешь? Откуда здесь взяться полиции? Да она сроду добровольно у вас не патрулирует. Стечение обстоятельств?

Алиция принялась шарить по столу в поисках сигареты.

— Кто тебе сказал о стечении обстоятельств? И конечно, не добровольно, просто ее вызвали.

— Кто вызвал? Да перестань искать сигареты там, где их никогда не было. Они наверняка в твоей сумке.

— Не помню, куда положила сумку. Проще здесь поискать.

Алиция поискала и под шкафчиком нашла половину сигареты. Чтобы больше не отвлекалась, я тоже принялась искать и нашла еще половинку.

— Ну вот, у тебя есть запас сигарет. Так кто же вызвал полицию?

— Сосед. Вернее, сын соседа, помнишь мальчика, ты еще тогда заподозрила его в том, что он намерен обтрясти мою сливу?

— Прекрасно помню. И что?

— Он в своем саду обрезал сухие сучья и слышал, что у меня делается. Парень решил, что на меня напали, он датчанин, у них такие происшествия вообще редкость. А когда я грохнула ящиком в лампочку, решил, что гранаты рвутся, испугался, ну и побежал звонить в полицию. Приехали как раз вовремя. Всех нас забрали в полицию, соседского сына тоже. И там выяснилось, что бандиты и в самом деле сочли меня самозванкой, которая неизвестно почему выдает себя за Алицию Хансен. А судя по их описанию настоящей Алиции, так это ты!

— Слушай, Алиция, ты меня явно переоцениваешь, везде я!

— Да нет же, один из них утверждал, что знает в лицо Алицию Хансен, лично с ней разговаривал прошлой осенью, это такая блондинка... И описал тебя! С кем ты тут у меня прошлой осенью шашни завела?

— Я? Окстись... Хотя постой, ты права. Я тогда только приехала, тебя не было дома, ждала во дворе, а он пришел и письмо тебе принес. Я подумала — он интересуется, здесь ли живет Алиса Хансен, а он, оказывается, спросил, я ли Алиса Хансен.

— Какое еще письмо?

— Конверт с рекламными проспектами. Ты его распечатала, просмотрела проспекты, ничего интересного не нашла. А что дальше? Как они объяснили вторжение в твой дом?

— Что-то невнятно бормотали, ошибка, мол, чуть ли не на коленях просили их извинить, вызвались возместить весь нанесенный моему дому ущерб, я воспользовалась случаем, и они выписали мне чек.

— На большую сумму?

— Хватит, чтобы новую машину купить, да только я не собираюсь менять, моя меня вполне устраивает. Вот бы почаще путали нас с тобой!

— А ты уверена, что их чек не липа?

— Идиоткой меня считаешь? Я попросила полицейских проверить по телефону, позвонили в отделение Датского Банка, которое открыто круглосуточно, там ответили — приезжайте, в любое время оплатим. В конце концов, должна же быть хоть какая-то польза от компьютеров. Но это еще не все. Мое имущество застраховано, я вызвала страхагента, мне возместят убытки за порчу домашнего имущества.

— Когда же ты все успела?

— Так ведь представление началось еще в четыре часа! Полиция все тут осмотрела, это по их наущению я и страхового агента вызвала, они сообща составили протокол, а потом полицейские запретили мне до утра наводить порядок. Утром еще кто-то явится, осмотрит и опишет поврежденные вещи, чтобы я не осталась в убытке. Представитель страховой компании даже заявил, что я могу нанять уборщицу, уборку они тоже оплатят. Хорошо поставлено дело, правда? Я уже подумываю заодно сделать генеральную уборку.

— Какое счастье, а я боялась — нам самим придется наводить здесь порядок. Надо же, какая польза от одного разговора с незнакомым мужчиной!

— Думаю, тебе тоже будет польза. Я записала их фамилии.

— В таком случае тебе придется разыскать свою сумку. Что хочешь делай, но чтобы сумка была найдена!

Сумку мы нашли в садовом плетеном кресле. Первым делом Алиция извлекла из нее свои сигареты, потом принялась разыскивать бумажку с фамилиями. Это требовало времени.

— А как они ухитрились оправдать тот разгром, что учинили в твоем доме?

— В том-то и дело, что ничего путного сказать не могли, все это получилось как-то случайно, само собой. Ждали Алису Хансен, один из них споткнулся, другой поскользнулся... Полиция не поверила, потому их и задержали, и персоналии записали, документы отобрали и даже взяли отпечатки пальцев. Тут еще сын соседей заявил, что они меня пытались избить и увести мою машину. Ага, вот она! Значит, так, тот, что стоял на ступеньках, — Джорж Бергель, а тот, что внизу, — Альфред Бок.

— Как ты сказала?

— Альфред Бок, а что?

— Я и без того подозревала, что именно они у тебя искали, теперь же никаких сомнений. Алиция, умоляю тебя, уезжай куда-нибудь подальше, в Австралию например! На Гавайи, во Владивосток! Ради Бога, уезжай, еще ты будешь на моей совести!

— Без паники, — спокойно отозвалась Алиция. — Ведь они уже знают, я — это не ты. То есть ты — это ты, а не я. Фу, запуталась, ну да ты понимаешь.

— А ты не понимаешь! Они ведь не меня искали, им нужна именно ты! Я же тебе говорила! Они уверены — столь необходимые им фотоматериалы хранятся у одной бабы в Дании. Та баба фотографировала те же карты, что и они, тебя запомнили и вот теперь явились. Тебе грозит опасность.

— Холера!-неуверенно произнесла Алиция.

—

Ты так думаешь?

За Алицию я начала бояться еще весной, после разговора с Ментальским, но все-таки надеялась на лучшее. Раз столько лет ее не трогали, может, вообще оставят в покое. Почему же теперь за нее взялись? Что-то произошло, раз им понадобилась вторая половина карты. Если бы раздобыли первую, тогда понятно, но ведь первую я украла у Финетки. А может быть, именно потому? Не знают, где первая, и хотят завладеть второй, чтобы кто-нибудь другой не сложил их вместе.

— Так и быть, могу уехать в Калифорнию, — великодушно согласилась Алиция, — хотя предпочла бы Гренландию, но сейчас там уже холодно. Ты и в самом деле считаешь, что мне не мешает скрыться?

— И лучше всего в тюрьме, — честно призналась я. — Не мешало бы, чтобы тебя посадили за решетку, очень безопасно. А так — просто не знаю, что с тобой делать. Может, дать объявление, что карта у меня, а не у тебя?

— А то они не знают, — саркастически заметила Алиция, — кто у них под ногами путается? Ты ведь, а не я. Всю дорогу...

— ...всю дорогу путаюсь и ищу! — подхватила я.

— А раз ищу, значит, у меня карты нет. А те люди, которые знают, что снимок у меня, похоже, свято хранят тайну.

— Какие же это люди?

— Матеуш, Мачек и ты. И все! Даже Роберту я не сказала.

— Тайна, которая известна нескольким, перестает быть тайной. Нет, это тебя они должны убить!

— Типун тебе на язык! Впрочем, сама видишь, охотятся за Алисой Хансен, не за мной.

— Ты права. Что же теперь делать?

— Пока подождем обещанную уборщицу, мне вовсе не улыбается самой убираться, а в таком разгроме я совершенно не могу думать.

О происшествии в Алицином доме я совершенно неожиданно получила информацию и от постороннего лица. Для Гражины Алиция была кем-то вроде грозного божества, она боялась ее действительно как огня и за происходящим наблюдала со стороны. По ее словам, жертвой была не Алиция, а посторонний мужчина, за которым та гналась с непонятной яростью, хватала за одежду, силой пытаясь остановить его и прибить, и при этом что-то кричала по-немецки, а немецкого Гражина не знает. Несчастный, как мог, пытался от нее увернуться, так Алиция за ним в машину кинулась! А когда тот от нее закрылся в своей машине, разбушевавшаяся Алиция таранила его машину своей! Точнехонько все рассчитала и как двинет! От полиции Гражина благородно свои наблюдения скрыла, заявив, что напали на фру Хансен, не станет же она ябедничать на своего кумира, но что видела — то видела, мне как на духу призналась.

Через неделю дом Алиции было не узнать, он сиял чистотой и порядком. Что значит профессиональная уборщица! Мы ей тоже помогали, нужно было просмотреть горы бумаг, чтобы профессионалка не вышвырнула в мусорный ящик что-нибудь ценное. С этим были трудности. Зато недрогнувшей рукой были выброшены все залежавшиеся продукты, лет тридцать уже переполнявшие шкафчики. Наконец у Алиции появилось место для свежих.

В ответ на мое бестактное замечание, что нет худа без добра, а засохшие и закаменевшие остатки продуктов надо было давно повыбрасывать, Алиция резонно возразила:

— Каждый приезжает, оставляет, у меня рука не поднимается выбрасывать, скажут-не уважаю я своих гостей. Вот, например, привезенный тобой чай... В каком году, не помнишь? До сих пор лежит. И твоя кукуруза. А вот чье-то какао. Я такой гадости в рот не беру, а вынуждена хранить. О, вот этот закаменевший сыр оставила еще Эльжбета до своей эмиграции в Америку. Видишь, до сих пор пахнет духами, разве такое я стану есть? А вот это... сама не знаю что, видишь, желтое? Осталось от Малгоси, а превратившиеся в камешки финики еще Павел привез...

В ходе наведения порядка мы пришли к выводу: бандиты искали что-то большое — содержимое кухонных ящиков вываливали на пол, не роясь в банках, то же самое с платяными шкафами и ящиками письменных столов.

— Точно, искали что-то большое и плоское, — согласилась Алиция, — вон цветочные горшки не тронули, стоят, как стояли. Зато все картины со стен сорвали, гляди, у прадедушки угол оторван.

— По всей видимости, искали карту на целлюлозе, спрятанную в шедевре пана Северина. Вот интересно, почему они не начали с мастерской?

— А потом я им там помешала. И вообще, глупые какие-то бандиты, надо было дождаться, чтобы хозяйка куда-нибудь уехала, и тогда спокойно шарить в доме.

— Так они и дождались, мы ведь с тобой уехали в Мальмо.

— А почему же они меня не похитили? — удивлялась Алиция.

— Так ведь это была не ты! Ждали фру Хансен в моем облике, а явилась посторонняя баба, к тому же чокнутая, они предпочли не связываться с ней. Может, и прибили бы эту чокнутую, если бы не Гражина, не исключено, она тебе жизнь спасла. Впрочем, сейчас уже неважно, что они намеревались сделать, подумать стоит над тем, что они намереваются сделать!

Спрятав в шкафчик уцелевшую тарелку, Алиция повернулась ко мне:

— Теперь, когда до них дошло, кто есть кто, они примутся за тебя! Позволь дать тебе совет — уезжай-ка в Австралию.

— Я бы предпочла в Калифорнию.

— Или свяжись наконец со своей любимой милицией. Удивляюсь, почему ты до сих пор этого не сделала. Ведь самой тебе ни за что не справиться.

— Я бы давно связалась, да у меня проблема...

— Скажите пожалуйста! Всего одна?

— Не ехидничай, одна главная. Видишь ли, шаек множество, афера тянется в бесконечность, трупы валяются по обе стороны Атлантики...

— До сих пор валяются? Даже в морг их не забрали?

— Повторяю, нечего издеваться, дело очень серьезно. Валяются, не валяются, дело не в этом, а в том, что к делу обязательно подключится Интерпол, преступление давно приобрело международный характер. А тут у каждой страны свои интересы, у нас свои, у Канады свои. Боюсь подложить свинью Матеушу, без его разрешения связываться с компетентными органами рискованно.

— Так позвони ему.

— Звонила, пыталась разыскать, пока безуспешно. Он куда-то в отпуск уехал, то ли в Японию, то ли в Индию. И знаешь, я тут подумала и сомневаюсь, что Интерпол заинтересуется нашим делом. Вот если бы что-то грандиозное свистнули, Тициана например, «Мону Лизу» или сокровища Меровингов...

— Из-под Зеленой Гуры?!

— Я не настаиваю непременно на сокровищах Меровингов, но что-нибудь того же масштаба...

— Так ведь именно с наших земель и вывозят.

— Погоди, возможно, я нечетко тебе объяснила. Если вывозят только от нас, кому это интересно? Ну Советскому Союзу, ну Болгарии, а Интерполу будет на это наплевать. Вот если бы там оказались сокровища из Дрездена, из Лувра, из Рима, из Флоренции...

— Не слишком ли многого ты хочешь?

— Возможно. И еще мне хочется, чтобы разразился наконец международный скандал, а не так, как сейчас, действуют втихую. Может, тогда Интерпол и присоединится. Только с его помощью можно обезвредить всю эту бесконечную шайку вместе с ее конкурентами, но вот как это сделать? Посоветуй.

— А я уже посоветовала — иди в милицию. Сама говорила, там иногда попадаются порядочные люди...

* * *

А в милиции меня уже поджидали. Наверное, им сообщили пограничники из аэропорта, потому что я прилетела вечером, а утром, в девять часов, мне уже звонил капитан Леговский. Вежливо разговаривал, не придерешься. Спросил, явлюсь ли я к ним добровольно или есть необходимость прислать наряд с наручниками, и дал понять, что предпочитает первое, и не потому, что наручников не хватает — людей у него маловато. Я вошла в положение отечественной милиции и согласилась явиться добровольно, через часик.

На всякий случай, без всякой надежды, просто для очистки совести я набрала номер телефона Матеуша и, когда услышала в трубке его голос, не поверила своим ушам. До такой степени была ошеломлена, что даже забыла, по какому делу звоню ему. К счастью, у Матеуша с памятью было все в порядке.

— Ты куда подевалась? — набросился он на меня.

— Звоню и звоню, пришлось отказаться от Бомбея, вместо Индии в отпуск приехал в Варшаву, разыскиваю тебя, всех знакомых опросил. Ну рассказывай, на какой стадии ты остановилась?

— На заключительной, — ответила я. — Подумаешь, Бомбей! Нашел о чем жалеть, в Индии кошмарный климат, правильно сделал, что приехал в Польшу. В письме я тебе обо всем написала.

— Не получал я письма.

— Правильно, еще не мог получить, я всего неделю назад послала.

— Куда?

— Ясно, в Испанию.

— С тобой спятить можно! И теперь мне надо возвратиться в Испанию, чтобы прочесть твое письмо? Не можешь сейчас мне все рассказать?

— Не могу. Через час... нет, через сорок минут я должна быть в Главном управлении милиции. Ладно, теперь заткнись, попытаюсь коротко сообщить главное.

Изложение главного заняло у меня две минуты. Матеущ молчал намного дольше.

— Эй! — встревожилась я. — Ты еще жив? Или нас разъединили?

— Жив! — слабым голосом отозвался Мате-уш. — Хотя от услышанного и помереть можно. Я буду ждать тебя у Главного управления, сколько бы это ни продолжалось...

— Зачем? Я в состоянии и сама добраться до дому.

— Не сомневаюсь. Но желательно поскорей узнать, выпустят ли тебя оттуда вообще, в чем я совсем не уверен. И не хотелось бы ни с кем общаться до того, пока ты мне в подробностях всего не расскажешь. Понятно! Буду ждать тебя в машине за углом, голубой «рено».

Я посоветовала ему договориться с женой, чтобы через некоторое время подошла с обедом в судочках, и положила трубку. Капитан Леговский произвел на меня двойственное впечатление — то прямо огнедышащий змей, то сиротка Марыся. Некоторое время мы изучающе разглядывали друг друга, после чего капитан порылся в бумагах ящика своего стола, извлек из него крошечный целлофановый пакетик с негативом внутри и протянул мне:

— Не скажете, что это такое? Спятить можно! Придя в себя, я ответила правду и только правду:

— Мой зуб. Откуда это у вас?

— Нет! — загремел капитан Леговский, и у меня создалось впечатление, что он с трудом удержался от того, чтобы грохнуть кулаком по столу. — Это вы будьте любезны сообщить, откуда ваш зуб взялся у человека, утонувшего в канадском озере! Многое приходилось видеть мне в жизни, но эти безобразия, которые вы себе позволяете...

— Минутку, сейчас все объясню, зачем так кипятиться? Просто непонятно, как у Михалека мог оказаться мой зуб.

— Кто такой Михалек?

— Михал Латай. Тот самый утопленник.

Оба с капитаном мы старались взять себя в руки и говорить спокойно. Он явно прилагал сверхчеловеческие усилия, чтобы не скомпрометировать перед подозрительной бабой исполнительную власть народной Польши, вроде бы даже раза два скрипнул зубами. Впрочем, за последнее не ручаюсь, я сама была потрясена, могла и не то услышать.

— Из сказанного вами следует, что вы знаете, кто там у них утопился? — наконец прозвучал вопрос, заданный почти спокойным голосом.

— Конечно, знаю. То есть думаю, что знаю, я его опознала по снимку в канадской газете, лично же я его не знала, хотя не совсем так, можно сказать, что довелось и в натуре видеть Михалека, когда он лежал на полу в моей квартире без сознания, но это было давно...

Капитан Леговский на мгновение прикрыл глаза, стиснул зубы, удерживая какие-то рвущиеся наружу слова, открыл глаза и скомандовал:

— Отвечать на вопросы! С толку не сбивать! По порядку! Сначала зуб. Откуда он у вас?

— От рентгена. То есть... Десять лет назад мне пришлось сделать рентгеновский снимок зуба. А что? Закон запрещает?

— Не отвлекаться! Десять лет назад?

— Десять лет.

— И все это время вы его носили с собой?

— Носила. А что, закон запрещает?

— Не отвлекаться! Зачем носили? Зачем десять лет таскать с собой повсюду старый зуб?

— И не такой уж старый, младше меня. А таскала не специально, просто завалялся в косметичке. Видите же, какое это маленькое. Я много чего таскаю с собой годами. Могла бы и легкие двадцатилетней давности таскать, но они большого формата... Не понимаю, почему это вас так удивляет?

— Удивляет... Вы правы, меня это несколько удивляет.

А меня такие придирки стали раздражать.

— Если хотите, могу показать содержимое сумки, мне самой интересно. Не думаете же вы, что я каждую неделю навожу в ней порядок? Делать мне больше нечего! И вообще, не кажется ли вам, что мы несколько уклонились в сторону? Сами требуете коротко и по делу, а сами...

На разминку все-таки ушло порядочно времени, но в конце концов капитан примирился с моим зубом и занялся несчастным Михалеком.

Я рассказала все, что о нем знала, рассказала о событиях в далекой Канаде, и все время меня не покидало чувство недоумения. Почему меня не спрашивают о главном? Ну хорошо, труп тоже дело важное, но вряд ли они больше ничего не знают. Тогда почему же меня не спрашивают?

Я закончила ответ, наступила пауза. Капитан ее нарушил неожиданным замечанием:

— Гоболу наверняка убили не вы. А вот что касается Манфреда Хилла, тут на вас падает подозрение. Зачем вы вообще туда поехали? Зачем полезли в дом к Хиллу?

— А вы откуда знаете? — удивилась я. — Канадские коллеги информировали?

— Канадские коллеги не имеют привычки информировать нас о деталях своего расследования. Представьте, мы и сами умеем сопоставлять факты. Нам известно о связи Гоболы и Хилла, о чем вы наверняка знаете больше нас. Сразу же после убийства Гоболы вы отправились в Канаду. Зачем?

О, похоже, сворачивает куда следует. Может, так и до главного доберемся? Подожду, пока сам не проявит инициативы. Поэтому ответила уклончиво:

— В Канаду мне надо было отвезти свою мать, она жаждала повидать правнучку. И уверяю вас, в Канаду я поехала бы независимо от состояния здоровья пана Гоболы, это легко проверить. Когда его убивали, у меня уже давно был и загранпаспорт, и виза, и даже билет. И может, хватит ходить вокруг да около, не лучше ли начать с начала?

Вытянув один из ящиков стола, капитан достал из него блокнот, раскрыл и сухим официальным голосом поинтересовался:

— Флориан Гонска?

— Что Флориан Гонска? — не поняла я.

— Что вы о нем знаете?

— Первый раз слышу. Кто это? Не отвечая, капитан принялся называть следующие фамилии:

— Ярослав Пентковский?

— Не знаю.

— Влодзимеж Треляк? Зенон Клуска?

— Взяли бы лучше телефонную книгу, там тоже большинство фамилий мне незнакомы. При чем тут все эти гонски и клуски?

— Нет, с вами невозможно говорить спокойно! — опять вышел из себя капитан. — Сами же хотели с самого начала. А первым был Флориан Гонска.

— Неправда! — возразила я. — Первым был Гобола.

Вот с этого и началось ознакомление друг друга с самыми истоками нашей исторической и криминальной аферы...

В 1949 году старший сержант милиции Роман Вюрский торопился по делу, быстро шел по улице, как вдруг распахнулась дверь какого-то дома и прямо в объятия сержанта кинулась женщина с громким криком: «Муж!.. Там!.. Убит!..» Поняв, что толку от женщины в таком состоянии не добиться, старший сержант выпустил ее из объятий и бросился в дом. Пробежал по коридору, ворвался в комнату...

Флориан Гонска лежал на полу лицом вниз. Впрочем, неизвестно, было ли лицо, вся голова представляла сплошное кровавое месиво. Валявшиеся тут же куски массивной хрустальной вазы свидетельствовали о том, что удар был нанесен с чудовищной силой. В комнате царил страшный беспорядок, и не сразу старшему сержанту удалось установить — беспорядок производился не сам по себе, убийца или убийцы чего-то искали. Или они нашли искомое, или их кто-то спугнул, во всяком случае остальные комнаты и кухня сохраняли обычный вид.

Хотя старший сержант Вюрский в милиции работал совсем недавно (его туда направили после демобилизации из армии), но действовал грамотно: запер двери помещения, где было совершено убийство, из толпы, моментально собравшейся у дома, выбрал посланца, велев ему немедленно сообщить о случившемся в комендатуру милиции, а сам занялся приведением в чувство пани Гонско-вой, вылив ей на голову ведро воды. Все было сделано правильно, все привело к желаемым результатам, и уже через час расследование шло полным ходом.

Предположение о том, что супруга убитого выразила свои чувства к последнему с помощью хрустальной вазы, было сразу же опровергнуто. У пани Гонсковой было железное алиби. Смерть флориана Гонски наступила часа три назад, супруга же его все это время провела в очереди к зубному врачу, со скандалом отстаивая свое место в упомянутой очереди, что очень хорошо запомнилось другим пациентам, которые и подтвердили ее алиби. В числе свидетелей оказались такие официальные лица, как помощник прокурора и ксендз.

Дело было в городе Остроде, время было послевоенное, беспокойное. Народная милиция только становилась на ноги. Непосредственным начальством старшего сержанта был сам комендант в звании майора, они вдвоем, собственно, и представляли весь оперативный состав местной милиции. У майора, инвалида войны, одна нога была деревянной, что ему не мешало в работе, комендатура не стадион, зато стрелял он классно. Без колебаний майор назначил старшего сержанта главой оперативной группы, велев по ходу дела набрать такую группу. Молодой руководитель группы был парень с головой, энергичный и расторопный, а знания приобретались уже в работе.

Начал старший сержант с мотивов убийства. Поскольку жена отпала, предположил грабеж. Старший сержант лично заставил заплаканную пани Гонскову проверить, все ли в доме на месте, что было очень не просто при таком разгроме. Старший сержант лично подгонял всхлипывающую женщину, не спускал с нее глаз, и в результате оба были очень удивлены, ибо и драгоценности, приданое пани Гонсковой, оказались на месте, и деньги нашлись там, куда их запрятали, а на комоде остались стоять, как стояли, серебряные подсвечники и хрустальные вазы, кроме той, роковой. Настырный молодой милиционер заставил вдову поднапрячься и вспомнить, чего же все-таки не хватает в комнате. После долгого раздумья вдова заявила, что не хватает бумаг.

— Каких таких бумаг? — недоверчиво спросил Роман Вюрский.

— А были у Флорека какие-то бумаги, я и сама не знаю какие, — ответила женщина. — Он их держал в папке, дрожал над ними не знаю как. Всякие старые бумаги и карты.

— А зачем он их хранил? На память?

— Может, и на память, мне не говорил. Только иногда, как выпьет, возьмет папку в руки и хвастается. Это целое состояние, говорил. Вот увидишь, говорил, мы еще с тобой разбогатеем! Вот я и увидела.

И Гонскова снова залилась слезами, а работник милиции прошел к выводу, что причиной убийства стали те самые таинственные бумаги. Ну а дальше расследование застопорилось. Время было тревожное, великое послевоенное переселение народов еще продолжалось, в городе люди не знали своих соседей, везде полно пришлых людей. С трудом разысканный дальний родственник Гонски сообщил, что сюда Гонска переселился потому, что во время войны находился в этих краях на принудительных работах, места ему понравились, а сам он из Варшавы, разрушенной дотла, возвращаться туда не имело смысла. Больше дальний родственник ничего сказать не мог, ведь они с Гонской виделись напоследок как раз перед облавой, устроенной немцами, после чего Гонску и вывезли на работу в Германию. А теперь эти земли отошли Польше. А Гонска ему написал, что жить тут можно, особенно тем, у кого ушки на макушке и в голове мозгов хватает. Что он имел в виду, дальний родственник не знает.

Об отпечатках пальцев старший сержант подумал сразу же, как только увидел труп и разгром в комнате. Теоретически он знал, как это делать, главным образом благодаря прочитанным в детстве детективам, но вот практически... С громадным трудом удалось ему снять некоторые отпечатки пальцев, неизвестно кем оставленные, причем эти отпечатки старший сержант посыпал тем материалом, который удалось раздобыть — детским тальком; дамской пудрой и даже порошком ДДТ. Да что толку — имеющиеся отпечатки не к кому было подогнать. Старший сержант Вюрский чуть не расплакался, услышав о том, что прокуратура прекратила дело, хотя сам он за проведенное расследование удостоился похвал и благодарностей.

Через два года в Жагани был убит Ярослав Пентковский. Постоянно он жил в Лодзи, в Жагани работал временно, снимал комнату у знакомых. Он тоже был вывезен немцами на принудительные работы в эти края и под самый конец войны, когда фронт уже был близко, бежал из лагеря, был ранен в ногу, и хромота у него осталась. Сюда, в Жагань, он наезжал довольно часто, проживая иногда и по нескольку месяцев.

Убит Пентковский был ударом по голове массивным бронзовым подсвечником. В его комнате все было перевернуто вверх дном, но, по словам хозяина, пропал только большой белый конверт, принадлежащий убитому. Что было в том конверте, хозяин не знал, но думает — бумаги. Сестра погибшего, проживающая в Лодзи, показала: брат неоднократно говорил ей о том, что ищет клад, для этого и наезжал в те места, где пребывал в плену, но она, сестра, считала это пустыми разговорами. Убийцы тоже не нашли. Поскольку за последние годы криминалистика у нас несколько продвинулась в своем развитии, сняли и закрепили все отпечатки пальцев, из них только два оказались бесхозные, остальные принадлежали ни в чем не повинным людям. Два бесхозных, по мнению экспертов, принадлежали одному и тому же человеку, причем оба оставлены левой рукой.

В 1956 году был отравлен Влодзимеж Треляк, работавший под конец войны санитаром в военном госпитале. Неизвестный подсыпал ему в водку цианистый калий. И у него украли бумаги, в том числе и блокнот, куда он записывал все домашние расходы. Дело было на окраине Быдгоща. Интересный отпечаток пальца был обнаружен на осколке стакана, из которого несчастный выпил последний раз в своей жизни. Стакан разбился, преступник собрал все осколки, а этот, с отпечатком, завалился в ботинок жертвы. В ботинке преступник поискать не догадался. Преступника не нашли, дело закрыли.

Через три года в Гожове Великопольском в своей квартире повесился Зенон Клуска. Наука шла вперед быстрыми шагами, и следствие без труда установило, что повеситься бедняге кто-то помог, однако преступника тоже не нашли. Клуска, выпив, любил похвастаться тем, что скоро разбогатеет благодаря бумагам, которые он, Клуска, с таким трудом насобирал; в тех бумагах написано, где клады зарыты. Никаких бумаг при повешенном найдено не было.

В 1958 году выстрелом из неустановленного огнестрельного оружия был убит Павел Бжозовский, землемер из Зеленой Гуры. Этот ничего ни о каких сокровищах не болтал, зато сам выпытывал у людей о закопанных немцами сокровищах, разыскивал и собирал немецкие штабные карты. Собрал их громадное количество, но после его смерти ни одной обнаружить не удалось. В этом же году угодил под поезд некий Антони Блащик, во время войны работавший военным переводчиком, в основном при допросах пленных немцев. Жена погибшего сказала, что исчезли все его бумаги, которых было очень много. Переводчик собирал карты и другие документы, и ничего из них не осталось, кто-то основательно очистил письменный стол покойного. Блащик не должен был ехать поездом, он уехал, по показаниям свидетелей, на какой-то машине. Предполагали, что его сначала оглушили, а потом бросили тело на рельсы.

И наконец, последнее. В 1959 году некий Мариан Собрик, растратчик и мошенник, которому грозил большой срок за хищения в особо крупном размере, желая облегчить свою участь, выдал немца, бывшего военного преступника, который под чужим именем приехал теперь сюда, на Западные Земли, разыскивать спрятанные немцами же сокровища, награбленные в оккупированных странах. Арестованный немец умер в камере, проглотив яд, неизвестно когда и кем доставленный, а поскольку обыск в его квартире был отложен на следующий день, в квартире успел кто-то побывать и все документы выкрал. Словом, дело кончилось так же, как и во всех предыдущих случаях.

Закрытые дела со временем оседали в архиве, там же осел по прошествии многих лет и бывший старший сержант, а теперь майор Вюрский. За время, прошедшее с тех пор, когда в его объятия пала мадам Гонскова, он успел сначала закончить милицейскую школу, потом поработать, потом пройти курсы усовершенствования, сделать карьеру, перейти на работу в Главную Комендатуру и загубить здоровье. Ушли в прошлое времена, когда он любил и мог гоняться по бездорожью за преступниками. Бессонные ночи и работа без отпусков и отдыха сделали свое. К счастью, майор Вюрский всегда испытывал склонность к умственным занятиям, поэтому работу в архиве воспринял без комплексов и трагедий.

Не он первый копался в закрытых делах, и до него обратили внимание на сходные обстоятельства и общие моменты в них, даже была составлена официальная выписка. Своего Гонску майор помнил прекрасно. И не только потому, что пани Гонскова была женщина корпулентная и чуть не опрокинула субтильного молодого человека, налетев на него, но и потому, что первое дело не забывается. Теперь у бывшего старшего сержанта наконец появилось достаточно времени, чтобы не торопясь заняться тем старым делом, сравнить его с идентичным, обратиться за помощью к экспертам, короче-привлечь накопленные материалы и достижения науки и техники.

Итак, страсть к собиранию макулатуры и сведений о зарытых кладах объединила семерых человек, погибших в те годы насильственной смертью, если считать седьмым военного преступника. Весь улов проведенных милицией расследований сводился к четырем отпечаткам пальцев — два найдены у Пентковского, один у Треляка и один у Гонски. Обнаружив, что этот последний совпадает с одним отпечатком от Пентковского, майор своим глазам не поверил. Вот как пригодились те полукустарные отпечатки, которые он снимал с помощью пудры и ДДТ! Майор даже расчувствовался и поделился своими воспоминаниями с милицейской молодежью.

Перевернув горы дактилоскопического материала, которым располагали современные архивы МВД, майор больше нигде таких пальчиков не обнаружил и перешел к тщательному анализу показаний свидетелей. Анализ — не то слово, он, можно сказать, наизусть выучил эти показания, особенно трех свидетелей, в которых говорилось о неком постороннем человеке, ибо это был единственный, фигурирующий в трех случаях.

В Жагани незнакомого человека видела десятилетняя девочка, дочь хозяина, игравшая в классики во дворе. У этого человека была какая-то очень странная левая рука, вот девочка и захотела еще раз посмотреть на нее, когда этот человек будет выходить от их жильца, к которому, наверное, в гости пришел. Странная потому, что вроде как искусственная, как пришитая висела, и в перчатке, а ведь дело было летом. Сколько времени человек с искусственной рукой пробыл у погибшего Пентковского — ребенок определить затруднялся.

Во втором случае свидетелем был местный алкоголик, лицо, не вызывающее доверия, но на редкость наблюдательное. Он уверял, что к повесившемуся Клуске явился однорукий тип. Ну не совсем однорукий, вторая рука у него была, но совсем черная и толку от нее чуть. Даже дверь не мог ею открыть. Он, алкоголик, шел к Клуске с намерением поклянчить на четвертушку, в крайнем случае на кружку пива, а тут этот с рукой заявился, алкоголик решил переждать, пока тот не уйдет от Клуски, а тот все не уходил, тогда ушел алкоголик. С чувством времени дело у последнего обстояло еще хуже, чем у десятилетней девочки.

Третий свидетель, сосед попавшего под поезд Блащика, не был ни алкоголиком, ни ребенком, зато не очень внимательным, и очень усталым человеком. Дня за два до несчастного случая с Блащиком он встретил последнего с каким-то незнакомым человеком, когда они оба выходили из квартиры Блащика, а свидетель поднимался им навстречу по лестнице. Он не обратил на них особого внимания, только ему показалось, будто тот человек как-то очень неловко действовал руками — одной рукой и шляпу надел и ею же дверь закрыл, а другая висела, и на ней была надета толстая черная перчатка. Как уже было сказано, отпечатки пальцев оставлены были неизвестным как раз левой рукой, это эксперты установили точно, выходит, их не мог оставить однорукий, лишенный левой руки.

И опять майор Вюрский с головой зарылся в закрытые прокуратурой дела давно минувших дней, выискивая в них все, что хоть как-то было связано с бумагами и картами, И когда наткнулся на кражу карт у Фреди, набросился на материалы дела, как оголодавший шакал на добычу, хотя фредю и не убили. Еще бы, дело не столь давнее, как те, свидетели еще живы.

С визитом к Дареку явился не лично майор Вюрский, а его посланец, молодой поручик. Балтазар не очень любил милицию, но предпочитал жить с ней в мире, поэтому не вмешивался в беседу своего сына с представителем исполнительной власти, предоставив сыну полную свободу. Обрадованный тем, что вот опять к его хобби проявляется такой интерес, Дарек нагрузил поручика целой кучей всевозможных снимков, из которых часть немного раньше отобрала я. В дубликатах у Дарека недостатка не было. Можно понять тот жгучий интерес, с которым и поручик, и майор рассматривали уже упомянутые мною выше руки. Фредя сразу занял центральное место в изысканиях майора.

Обо мне Дарек ничего не сказал милиции. Не потому, что собирался умышленно скрыть мою причастность к заинтересовавшему их объекту, — просто забыл обо мне.

Здорово продвинуло расследование вперед убийство Гоболы. Правда, там малость подкачала местная комендатура, сделав ставку на момент ограбления. Болеславским пинкертонам понадобилось очень много времени, чтобы установить, что ничего, кроме бумаг, похищено не было. Даже деньги остались лежать в ящике письменного стола. Что ж, не везде следователей отличают расторопность и сообразительность.

Когда в распоряжение майора Вюрского попала магнитофонная пленка с записью нашего с Мачеком разговора в моей машине, я уже была в Канаде. Пока обнаружили связь между старыми архивными делами и свежим убийством, пока пришли к выводу, что я с этим как-то связана, я успела вернуться и опять уехать в Данию. В отличие от Болеславца Канада действовала оперативно, уже через две недели после смерти Михалека в распоряжении наших властей оказался мой зуб, но понадобилось время, чтобы отыскать поликлинику, где делали рентген. Моя причастность к афере больше не вызывала сомнений. Было заведено уголовное дело, которое поручили вести капитану Леговскому, впрочем, он сам просил поручить его ему, а советником и консультантом стал майор Вюрский. Меня не вывезли из Дании под конвоем и в наручниках исходя из того, что я уже давно мотаюсь по свету и всегда возвращалась добровольно, по всей вероятности, вернусь и на сей раз.

Канада и Дарек очень помогли капитану Леговскому. Вместе с зубом из Канады поступили и другие материалы, в том числе и фотография человека, утонувшего в озере, он же фигурировал и на Дарековых снимках. Я назвала имя этого человека. Теперь перед капитаном стояла задача — выжать из меня все, что возможно.

Беседа наша с капитаном как-то не очень хорошо складывалась. На мой взгляд, однобоко он ее ведет, совершенно игнорирует оборотную сторону медали. И еще — я никак не могла решиться, стоит ли говорить милиции о том, что карты у меня. Для них это очень важно, согласна, но ведь для меня еще важнее, можно сказать, вопрос жизни и смерти. Кто их знает, в милиции тоже разные люди сидят... А я уже видела в своем воображении собственный хладный труп, что отнюдь не располагало к откровенности.

Впрочем, не такая у меня натура, чтобы темнить, и я ляпнула:

— У нас с вами разные цели. Вам лишь бы только раскрыть убийство Гоболы; все прочие дела, только что вами зачитанные, уже по срокам давности давно сданы в архив. Мне же хочется сделать так, чтобы спрятанные реликвии не попали в руки мошенников.

— А кто вам сказал, что мне этого не хочется? Что меня волнует лишь убийство Гоболы?

— Никто не сказал, так просто подумала.

— И напрасно подумали. Как вам кажется, почему именно я вашим делом занялся?

— А чего тут странного? Вам поручили, вы и занялись.

— А вот и нет, я сам вызвался. Еще школьником довелось мне побывать в Чехословакии, учитель повел нас по пражским музеям. А когда мы вернулись, он же несколько раз сводил нас в наши музеи, теперь я уверен — специально. Во всяком случае, мне это всю жизнь перевернуло. И в милицию я пошел специально для того, чтобы всеми силами воспрепятствовать вывозу из страны остатков нашего национального достояния. И раз уж у нас об этом зашел разговор, могу сказать, что три года я специально изучал историю искусств. Нам уже давно известно о существовании могучей международной шайки торговцев награбленным немцами имуществом, в поле зрения органов давно попали люди, интересующиеся кладами и немецкими картами, материала накопилось достаточно. А сейчас появилась возможность одним махом два дела сделать: поймать убийцу Гоболы и прихлопнуть шайку, ведь она же разрастается в бесконечность, главное — не упустить время. У вас еще будут вопросы?

— Потом. Вы немного меня успокоили, могу поделиться своими соображениями. У меня получается, что человек с протезом у них всему голова. А фредю вы уже посадили?

Капитан Леговский нахмурился.

— Мы недавно поняли, что следовало установить за его домом наблюдение. Людей у нас маловато... К счастью, помог парень, что живет напротив...

— Минутку, — невежливо перебила я. — Насчет их шефа. Один из двух: или тот с протезом или некий Альфред Бок. Да нет, даже из трех, шефом, мне кажется, может быть и некий тип из нашего министерства культуры, так выходит по моим расчетам, таинственный индивидуум, прямо беда! Триумвират получается. Может, вы разберетесь?

По лицу капитана было видно, что он решает — сказать или нет.

— Ну хорошо, скажу, — решился он. — Альфред Козловский и Альфред Бок одно и то же лицо. Из Польши он уехал в шестьдесят первом году и принял гражданство ФРГ, бросил здесь жену и детей. Сменил фамилию. «Бок» по-немецки значит «козел», понятно? Инвалид, руку потерял на фронте, вместо левой руки у него протез. Ваш триумвират превращается в дуэт, правда?

Я глядела на капитана как баран на новые ворота и чувствовала — что-то не сходится. Как это — одно лицо? Алиция ведь не слепая...

— Телефон! — воскликнула я. — Надо срочно позвонить Алиции! Среди этой кучи аппаратов на вашем столе есть ли хоть один обычный? А счет мне потом можете прислать, оплачу!

— Пожалуйста, можете позвонить... Алиция, к счастью, оказалась дома и сразу подняла трубку.

— Слушай, у него были обе руки? — спросила я.

— У кого?

— У того бандита, что стоял внизу. Ну ты еще цветочным горшком ему в мозоль угодила, помнишь?

— Помню, только не горшком, а ящиком с луковицами тюльпанов, и не в мозоль, а в испорченную лампочку...

— О Господи, да это неважно, тот, которого звали Альфред Бок!

— А я не помню, который из них был Альфред Бок.

Господи, пошли мне терпение!

— Ладно, не помнишь, но бандитов было двое, это помнишь?

— Это помню.

— Припомни, у каждого из них было по две руки ли нет?

— Если бы было по три, я наверняка обратила бы внимание.

— Но могло быть и по одной!

— Тоже обратила бы внимание, ведь это неестественно.

— Вот именно, неестественно. Может, у кого-нибудь из них рука выглядела неестественно? Протез, например...

— Если у кого из моих бандитов и был протез, то настолько хороший, что я его не заметила. И не только я, полиция тоже. Когда в полицейском участке у них брали отпечатки пальцев... С протеза брать не стали бы, верно ведь?

— Пожалуй. Ну ладно, это все. Если что вспомнишь, не звони, я сейчас не дома. Пока.

Я положила трубку. Капитан Леговский с интересом слушал наш разговор и сделал правильный вывод:

— Надо будет связаться с датской полицией. Проверим... Вот видите, какие интересные вещи я от вас узнаю. Недаром Матеуш вас рекомендовал...

— Минутку. Самого интересного я вам еще не сказала. Скажу, но немного погодя. А сейчас хочу дать совет. Лесничий Ментальский у вас на подозрении?

— В чем?

— Да в чем-нибудь. Как вы к нему относитесь? Честный он человек, по-вашему, или наоборот?

— Ни в чем особенном мы его не подозреваем и относимся нормально. Другое дело, что всего нам не сказал. А что?

— Не сказал и не скажет, не так это все просто. Мне тоже не скажет, а вот Мачеку — пожалуй. Мой приятель Мачек для Ментальского — продолжение его партизанской юности, Мачеку он поверит, Мачеку он расскажет. Советую вам вместе с Мачеком поехать к Ментальскому и там пообщаться с ним. Можете расставить там своих людей, если нам не верите, но так, чтобы Ментальский не знал. Думаю, такой разговор даст больше, чем все официальные допросы.

Капитан Леговский задумался.

— Ментальский был близок с Гоболой. Гобола знал все о преступной шайке и их аферах... Ментальский от Гоболы мог что-то узнать... А я думал, он тогда все вам рассказал.

— Тогда не успел рассказать, приехала милиция, — хладнокровно соврала я.

— Что ж, возможно, я и последую вашему совету. А чего вы еще мне не сказали?

— Не сказала, каким образом можно получить то, что ускользнуло из когтей шайки, — сводные данные о запрятанных сокровищах. И не скажу до тех пор, пока...

— А вы знаете, каким образом можно заполучить эти данные?

— Знаю.

— Тогда не стоит пока говорить...

Какое-то время мы молча смотрели Друг на друга. Нет, я все-таки права — в милиции тоже есть порядочные люди...

Матеуш ждал меня в автомашине на Пулавской улице, попивая из термоса кофе. Наверное, судки с обедом уже опустошил.

— Поехали к тебе, поговорим, — предложил он. — Надеюсь, в твоей квартире никакой ловушки не устроили?

— С утра не было.

— Тогда рискнем. А пока не теряй время, начинай рассказывать.

— В подробностях?

— К сожалению, да. Я уже соответственно настроился, придется потерпеть.

Приехали ко мне. Я приготовила чай и, разложив на столе вспомогательный материал и наглядные пособия, продолжила рассказ. Потом еще раз заварила чай. Уж не знаю, сколько стаканов мы выпили, когда я подошла к концу. Матеуш слушал молча, делая записи в блокноте, только при упоминании Финетки пробормотал что-то невнятное.

— А как они вышли на тебя? — спросил он, когда я закончила. — Я что-то не уловил.

— Думаю, тремя путями. Все пути ведут ко мне, я чувствую себя прямо Римом каким-то. Во-первых, через зуб. Канадская полиция переслала его своим польским коллегам, а те через поликлинику установили, чей это зуб. Во-вторых, через скорняка. Он связан был с Гоболой, а тут я оши-валась поблизости от Гоболы, очень подозрительно... Ну и в-третьих, меня выдал Дойда. Он так хотел быть законопослушным, что выболтал милиции, чего не следовало бы. И о том, что у меня была фотография Михалека, и о том, что я интересовалась ограблением Фреди. Может, были и еще какие пути ко мне, но я о других не знаю.

— Оперативно действовали! — похвалил Матеуш стражей порядка. — Только не понимаю, почему тебя сразу не посадили за решетку.

— Я тоже не понимаю. Думаю, через меня надеются выйти на остальных членов шайки. Видишь, на тебя уже вышли, — отплатила я ему его же монетой.

Матеуш не очень испугался. Его волновало другое.

— Все-таки не понимаю, как к ним попал твой зуб, ведь он должен быть у Финетки, — сказал он. — Повтори-ка еще раз.

Я послушно повторила. Матеуш курил сигарету и внимательно разглядывал аспарагус.

— Да, все так, он должен быть у Финетки. Ты права, видимо, она заметила подмену и заменила негатив на снимок. Выходит, у тебя фотография, у того типа — реклама, а Финетке достался твой зуб.

Я напомнила Матеушу, что у меня две фотографии. На одной из них был представлен Пшемыслав на лоне природы, я только что продемонстрировала Матеушу эту фотографию. Он еще раз внимательно рассмотрел ее и сказал:

— С самого начала я подозревал Пшемыслава в нечистой игре. Не знаю, как для официальных органов, но лично для меня этого доказательства его нечистой игры вполне достаточно. Таинственный пан Дербач из каких-то таинственных контролирующих органов...

— ...направленный на нелегальную работу с таинственной миссией! — подхватила я. — Надеюсь, теперь у тебя достаточно доказательств его преступной деятельности и ты сможешь его наконец обезвредить. Что же касается Финетки, то она действовала на два фронта, Михалеку тоже что-то должна была дать, вот и осчастливила его моим зубом. Или этот зуб ему подсунули специально...

— Кто подсунул?

— Те, кто его убил. Не сам же он утонул.

— А зачем было ему подсовывать? Чтобы ментам помочь? Где обнаружили твой зуб?

— В пачке с сигаретами, которая лежала в лодке.

— Ты уверена, что это были его сигареты?

— Нет, конечно. Полиция предположила, что курящий обязательно захватит их с собой. Ты бы захватил? Или отправился на лодке без сигарет?

— Конечно, захватил бы.

— Так вот, чтобы смерть выглядела естественной, убийцы подбросили потом сигареты и зажигалку. Ты прав, это могли быть сигареты не Ми-халека, а первые попавшиеся...

— ...и обрати внимание, дело могло происходить в Финеткином доме.

Я попыталась представить себя на месте Финетки. Вот в моих руках кем-то подложенный негатив с зубом. Что бы я сделала? Уничтожила его? Ну нет, это же вещественное доказательство, я бы его припрятала на всякий случай, может, запрятала в спешке...

— Сколько времени прошло между гибелью Михалека и похищением снимка у Финетки? — спросил Матеуш.

— Пять дней. От субботы до четверга. Суббота считается, четверг можно не считать, Михалек утонул рано утром.

— За пять дней они могли разобраться в обмане, поняли, что Финетка дала им не то, пришли обыскать ее дом...

— Кто пришел? — перебила я Матеуша. Матеуш надолго замолчал, раздумывая и черпая вдохновение из аспарагуса.

— Михалек, — наконец твердо заявил он. — От него Финетка прятала снимок в пудренице. Подозревали его, а не тебя. И потому ты жива, а его убили. Возможно, он пришел туда искать на свой страх и риск, нашел, спрятал, а его тут и схватили...

— В таком случае сигареты были его?

— В таком случае его. Они не знали, что он успел что-то спрятать в пачку.

— Да, не скажешь, что в этой милой шайке царят мир да любовь.

— Кстати, насчет любви, —оживился Матеуш. Знаешь, Гатя сменила фамилию. Она уже не Таларская.

— А какая же?

— Мадам Бок. Супруга Альфреда Бока-Козловского. Вышла за него замуж семнадцать лет назад. Теперь мне понятен ее ажиотаж в поисках «Цыганки». Видимо, супруг потребовал ее в качестве приданого.

Я искренне посочувствовала Гате. Если мои глаза меня не обманывали, если под той перчаткой и в самом деле скрывался протез, уважаемый супруг столь темпераментно изменял ей с Финеткой... Мало эта девка отбила у несчастной женихов в молодости, теперь еще и мужем занялась...

— Вот оно что! — раздраженно проговорила я. — Значит, Мундя с Козловским стакнулись, а Гатя должна была представлять своего рода живую гарантию добропорядочности в бизнесе. Так он носит протез?

— Да, но очень интересный мужчина.

— Да, тот был довольно интересный. А ты откуда знаешь?

— Я видел их свадебную фотографию. Сейчас у них трое детей.

— Эх, надо было украсть фотографию! Матеуш стал оправдываться:

— Когда мне ее показывали, я еще не знал, что она нам пригодится. О Боке я только сейчас узнал от тебя. Послушай, Иоанна, ты слишком много знаешь, не пойму, каким чудом тебя до сих пор не пристукнули.

— Мне это тоже кажется странным, вернее, казалось, пока я не подумала как следует. Теперь понимаю — одну меня убивать им не имеет смысла, надо тогда еще человек пять прикончить. Хватит о пустяках, давай решать, что будем делать. Раз уж ты здесь, будь добр, теперь ты принимай решения.

— Капитан Леговский надежный и порядочный человек, —сказал Матеуш, подумав и допив остатки остывшего чая. — На все сто процентов. Это о нем я тебе говорил, помнишь? Что знаю в милиции человека, которого никакими миллионами не подкупить. И я считаю, надо действовать вместе с ним.

— Хорошо, — сказала я. — Давай пока ты все как следует обдумай, я же заварю кофе. Для разнообразия...

* * *

Осенний лес, тихий и спокойный, был сказочно красив в своем роскошном уборе. Домик лесника Ментальского казался необитаемым — двери заперты, окна настежь открыты. Запертые в боксе собаки полаяли, почуяв нас, и затихли.

— Наверное, он в лесу, — предположил Мачек. — Ненадолго ушел, иначе бы окна позакрывал.

— Я бы на его месте все равно не оставляла их раскрытыми. Что будем делать?

— Ждать, больше ничего не остается. Обойдя кругом усадьбу Ментальского, заглянув в сарай, мы с Мачеком вернулись к машине. Скоро вечер, мы надеялись остаться у лесника ночевать, а с утра начать поиски дерева с дуплом. Капитан Леговский тоже грозился приехать, но пока его что-то не видать.

Я вытащила на травку сумку, достала термос с чаем и пиво. Раз сегодня больше никуда не едем, могу себе позволить. Пообедали мы перед отъездом в ресторане гостиницы, так что есть не хотелось, только пить. Попивая попеременно горячий и холодный напитки, мы с Мачеком любовались быстро темнеющим ландшафтом и вели неторопливую беседу.

— Знаешь, мне все казалось, что я где-то видела того типа, что принес тогда конверт с рекламой для фру Хансен. Еще раз просмотрела фотографии Дарека. Я оказалась права, именно там видела я рожу, не зная, чья она. Теперь знаю. Это один из двух бандитов, разгромивших дом Алиции и собиравшихся ее пристукнуть. По словам Алиции, его зовут Джордж Бергель. Здесь он Джордж, у нас Ежи. Раз есть фотография, значит, у Фреди бывал. Одна шайка-лейка... Я же говорю-международная. Уж не знаю, с какими паспортами они разъезжают по свету, может и дипломатическими. Кто-то очень заботится о них в наших верхах. И в министерстве культуры.

От министерства очень легко было перейти к Пшемыславу. Его роль во всей этой афере до сих пор оставалась неясной. Действовал по принципу «искусство ради искусства», то есть собирал компромат на преступников только для того, чтобы держать их — в руках, чувствовать себя всемогущим, как в старые добрые времена, или...

— А он вообще-то нормальный? — поинтересовался Мачек.

— Явно ненормальный, — заверила я и подкрепила свое мнение, заявив: — То же самое мне говорила и Беата.

— Какая Беата?

— Моя хорошая знакомая. Художница. Несколько лет прожила с Пшемыславом, знает его как облупленного. Так что, если мне не веришь, уж ей-то можно поверить, на собственном горьком опыте убедилась.

До сих пор я никому не рассказывала о Беате, в конце концов, это ее личная жизнь, нечего трубить о ней направо и налево. Теперь пришлось.

— Та самая, — добавила я, — которая в Штутгарте подслушала Альфреда Бока.

Вытащив очередную бутылку пива, Мачек не торопясь откупорил ее. Я подставила пластиковые стаканчики.

— Знал я когда-то одну Беату, — задумчиво протянул Мачек, попивая пиво. — Постой, ты ведь тоже была с ней знакома. Помнишь, чертежница в вашей проектной мастерской? Когда я еще там работал...

Точно, как же я забыла? Конечно же, Мачек тогда тоже работал в нашей мастерской и мог знать Беату. Правда, недолгое время, она тогда вышла замуж и уехала за границу.

— Да, вспомнила! Ты еще вроде бы немного увлекся ею тогда, — бестактно напомнила я.

— Немного! — фыркнул Мачек. — Я тогда голову потерял, да поздно было — где мне тягаться с тем покорителем женских сердец!

До чего же глупы мужчины! Сидит тут, вздыхает так, что у меня сердце разрывается, а молодость Беаты проходит в одиночестве, куда это годится? Не мог тогда пару раз наставить синяков покорителю, глядишь, избавил бы несчастную от всех дальнейших перипетий, да и у самого ведь личная жизнь не задалась. Хотя нет худа без добра, ведь тогда Беата не подслушала бы столь важный для нас разговор в Штутгарте, не расшифровала бы Финетку. Да, все, что ни делается, все к лучшему...

— А как она сейчас? — спросил Мачек. — Где она сейчас? Я ее встретил несколько лет назад на улице — еще красивее стала.

— Так чего же не вцепился в нее, раз встретил?

— Куда мне, с моими-то данными...

— Вот уж не думала, что у тебя комплекс неполноценности .

— Никаких комплексов, просто я реально оцениваю свои шансы. Сначала тот Казанова, мало того что красив как Бог, еще и деньги, и постоянные загранкомандировки. Потом стала известной художницей, теперь уже сама постоянно выезжала за границу, тряпки из Парижа, сама такая неприступная. И такая обворожительная... Какое-то очарование исходило от этой женщины, правда?

— Насчет очарования тебе лучше знать, а зато из тебя такая глупость исходит — глядеть противно! — рассердилась я. — Одна надежда — выйдет и ты поумнеешь. Если до сих пор любишь ее, какого черта время теряешь?

— Ты думаешь?..

Я лишь молча покрутила пальцем у виска. Куда ему, скажет тоже! Такой замечательный парень, умный, симпатичный, золотое сердце и покладистый характер. Ну не повезло в жизни, женщины ему попадались одна хуже другой, так не вечно же! Если бы не был таким честным и порядочным, уже давно бы прекрасно устроил свою жизнь, а так вот мыкается... И карьеры не сделал, и семьи не завел.

— Так о чем же вы говорили при встрече?

— Да так, ни о чем. Я только поздоровался, все слова из головы вылетели. Даже не знал, как к ней обращаться. В те давние времена я этой девчонке говорил «ты», она же ко мне обращалась уважительно «пан инженер». А теперь... Такая женщина передо мной, как к ней обратиться?

И тут мне вспомнилось, как в одном из разговоров Беата призналась мне, что ей очень нравился один парень из нашей мастерской, и она ему вроде тоже, но он не проявлял инициативы, а она навязываться не стала. Предпочла его красавцу Хенрику, но Мачек как-то ушел в тень, а жаль. «Да ты его знала», —добавила тогда Беата, но, поскольку мы обсуждали Пшемыслава, я не стала отклоняться от темы и не поддержала разговора. Мне и в голову не пришло, что она говорила о Мачеке!

— Ну и дурак же ты! — только и сказала я, и на этом мы покончили с воспоминаниями.

Уже совсем стемнело, а мы и не заметили, увлекшись разговором. На фоне светлого неба рельефно выделялись верхушки высоких деревьев, ниже лесной массив представлял одну сплошную черноту. Огня в машине я не зажигала, так приятно было сумерничать. На нас подействовала царящая кругом тишина, мы тоже замолчали. Каждый думал о своем. И тут я спохватилась — интересно, как же теперь быть? Лесник домой не вернулся, может, и не планировал, а мы как же? В темноте ощупывать деревья в поисках дупла я не собиралась, вернуться в город в темноте тоже не могла. И не только потому, что трудно вести машину ночью по незнакомой лесной дороге, но и потому, что стала тревожиться, не случилось ли чего.

Машина стояла под деревьями в густой тени. Покрытая дорожной пылью, не отсвечивала, была почти незаметна. Перед нами еще смутно просматривалась дорога, ведущая в глубь леса. Ночную тишину нарушали какие-то шорохи в лесу, ночные голоса птиц, вот почти бесшумно пролетела сова. Вернее, проплыла по воздуху, как серое привидение, и скрылась среди деревьев по ту сторону дороги. А на дороге что-то шевельнулось. Какая-то тень. Нет, не зверь, похоже на человеческий силуэт. Вроде перебежал дорогу и скрылся в лесу по другую сторону.

Я ткнула Мачека в бок:

— Видел?

— Что? Где? — очнулся тот.

— Вон там, на дороге кто-то пробежал.

— Может, посветить фарами?

— Не стоит, еще спугнем. Он мог нас и не заметить.

— А ты не придумываешь? Наверное, показалось. Или просто Ментальский возвращается.

— Тогда зачем старается пробраться незамеченным? Крадется к собственному дому? И вообще не нравится мне все это. Тревожно как-то...

— Мне тоже. Почему Ментальского нет до сих пор? Наверняка ушел недалеко, не оставлял бы окна открытыми и собак запертыми.

— Слушай, Мачек, ты как хочешь, а мне страшно сидеть в машине. Стекла у меня простые, не пуленепробиваемые. Как думаешь, Ментальский очень обидится на нас, если мы проберемся к нему в дом? Там подождем его, все спокойнее.

— Не знаю... Думаю, не будет сердиться. А как проберемся? Через окно?

— Если нельзя через дверь, тогда через окно. Ну что ты сомневаешься, ведь ничего плохого мы в его доме не сделаем, все останется в полном порядке. А тут неизвестно что шляется вокруг нас, таится в темноте. Жаль, конечно, если уведет машину, но если выбирать между машиной и жизнью...

И я решительно вылезла из машины. Мачек последовал за мной, прихватив фонарик.

Начал он с двери, и совершенно напрасно, потому что мы уже и стучали в запертую дверь, и звали громкими голосами хозяина. Я сразу подошла к окну. Довольно высоко, но влезть можно. Хорошо, что открыто, это очень облегчает задачу. Я позвала Мачека, он спустился с крыльца и вдруг остановился, посветив себе под ноги фонариком.

— Эй, иди-ка сюда! — позвал он вполголоса. Я поспешила к нему и увидела у крыльца на дорожке ключ. Самый обыкновенный ключ.

— Я его заметил только потому, что он заблестел в луче фонарика, — сказал Мачек. — Видишь, как сияет? Новый, наверное. Как ты думаешь, это от двери дома?

— Теперь не хватает еще и труп обнаружить, — проворчала я. — Говорю тебе, здесь что-то произошло, тревожно на душе.

— А где же твоя милиция? — поинтересовался Мачек. — Ты сказала, они тоже будут здесь, а что-то не видать.

— Я так поняла, что будут, капитан Леговский вроде собирался. Не придирайся, за милицию я не отвечаю. Может, доверяют нам и позволили действовать самостоятельно. Ну что, открываем дверь?

— Давай попробуем.

Ключ подошел к двери, замок открылся легко. Ментальского мы нашли в спальне. Связанный, он лежал на кровати с кляпом во рту. Глаза у него были закрыты. Я застыла в дверях, Мачек, выругавшись, бросился к леснику. Сначала схватил его за руку, бессильно свисавшую с кровати, а потом я с удивлением увидела, как вытаскивает кляп изо рта лесника и пытается развязать веревки. Это придало мне силы, и я бросилась ему на помощь, вытащив из сумки острый перочинный ножик.

— Пан Зефирин, пан Зефирин! — Мачек отчаянно тормошил бесчувственного лесничего. Ментальский открыл глаза. От радости я выронила из рук кастрюльку с водой, которую принесла из кухни, чтобы привести в чувство потерявшего сознание лесничего. Когда я снова вернулась со стаканом воды, Ментальский уже сидел на постели и отчаянно зевал, растирая занемевшие руки.

— Выспался я на сто лет вперед, — пробормотал он и, скривившись от боли, пощупал голову. — Кажется, сюда меня стукнул. Голова какая-то дурная.

Лесничий оглядел комнату, его глаза задержались на столе. Проследив за его взглядом, я увидела на столе бутылку «Смородиновки». Она всецело оправдала наши надежды. В ней еще оставалась половина содержимого, а лесничий уже полностью пришел в себя. Он не очень задохнулся, так как по счастью насморком не страдал и мог дышать носом. Вот только голова раскалывалась, но сейчас полегчало. Говорить уже мог совершенно свободно.

— Я уже думал разыскать те бумаги и забрать их домой, — рассказывал он, сидя с нами за столом в кухне, —да все не получалось. Сначала меня то и дело в милицию таскали, а когда милиция отвязалась, кто-то всю дорогу следил за мной. По лесу я не мог ходить свободно, он все крался за мной. Не знаю кто, но не из милиции, это точно.

— А как он выглядел?

— Не знаю, я его ни разу не видел, просто чувствовал — кто-то прячется в лесу и глаз с меня не спускает.

— Один человек следил? — удивился Мачек. — Когда же он спал? Ведь вы в разное время выходите на обход.

— В разное, уж не знаю, как он ухитрялся.

— А собаки вам не помогли его выследить?

— Мои собаки на зверя да на дичь натасканы, а не на людей. Вот я и подумал — дай рискну. Влез на высокое дерево, там вытащил из карманов разное тряпье, набил им небольшой припасенный мешочек и слез с ним. Крона у дуба густая, снизу не видать, что я там наверху делал. Ну он и попался на удочку. Только я через порог, он мне на голову тряпку набросил, чем-то по голове трахнула потом на кровать затащил и связал, только этого я уже не помню.

— А мне показалось, вы спали, когда мы пришли, — не очень уверенно сказал Мачек.

— А что мне было делать? — огрызнулся лесничий. — Из-за него же, паразита, я столько дней не высыпался, из-за него из лесу почти не выходил. Когда очнулся, послушал — вроде ничего не происходит, я и заснул, сам не заметил как.

— А ведь мы в дверь стучали и вас окликали, неужели не слышали?

— Нет, ничего не слышал. Если б услышал, начал бы хрипеть. Хрипеть я и с кляпом мог, вы бы меня наверняка услышали.

— А когда же это случилось?

— Сегодня около полудня. Я подумал себе — кто-нибудь наверняка придет и меня развяжет. Так оно и получилось.

Как хорошо, что мы упорно ждали Ментальского, а не вернулись в город! Как хорошо, что я испугалась какой-то тени и настояла на том, чтобы без разрешения залезть в чужой дом! Иначе связанный Ментальский и голодные собаки ждали бы неизвестно сколько. Удивило меня непонятно гуманное обхождение бандита с Ментальским. Других он убивал, а лесничего всего-навсего оглушил и связал.

Откуда вдруг такое человеколюбие?

Поскольку Ментальский полностью оклемался, я без промедления приступила к делу.

— Пан Зафирин, — начала я, — в милиции я соврала, что вы нам ничего не рассказали, может, вот сейчас расскажете. Не хотела без вас, без вашего разрешения сообщать им о бумагах Гоболы. Однако я считаю, что о них надо сказать, сейчас очень многое прояснилось в афере с немецкими сокровищами, надо все выяснить до конца. И зачем этим бумагам до сих пор лежать в лесу, пусть они хранятся в надежном месте.

— А вы уверены, что они не попадут в руки злодеям?

— Очень на это надеюсь. Сейчас делом занимается довольно много порядочных людей, вряд ли какой свинье удастся использовать их в грязных целях. Можно сказать, что мы создали новую шайку из порядочных людей...

— ...антишайку! — подхватил Мачек. Ментальский задумался. Мы не мешали ему думать, понимая, как много сейчас зависит от его решения. Наконец лесничий вздохнул и сказал:

— Ну хорошо, убедили. Только я сначала сам посмотрю, что в тех бумагах. Бенек был мне друг, доверился мне, не хочу его подвести. А вдруг там что противозаконное? Тогда это спрячем, а остальное можем милиции отдать. Значит так — сначала разыщем бумаги сами, посмотрим, что к чему, нечего сразу их привлекать.

Я была полностью согласна с Ментальским. По-другому он и не мог поступить. Ведь много лет назад он в компании с Гоболой и скорняком раскопал один из немецких кладов, и Ментальскому совсем не хотелось, чтобы теперь об этом стало известно властям. Дело давнее, от выкопанных сокровищ ничего не сохранилось, так что и возвращать нечего, к чему ворошить прошлое?

Было чудесное свежее утро, когда мы втроем двинулись в лес на поиски бумаг Гоболы. Собак оставили дома, ведь бумаг, в дупле дерева они все равно не учуют, не обучены. Мачек с Ментальским честно проверяли все перспективные деревья на нашем пути, от меня же толку было мало. Как я ни старалась выполнить свой долг, давняя страсть победила и уже через час у меня оказалась полная сумка грибов, сплошные белые и подберезовики. Выходит, я одним глазом смотрела на деревья, выискивая дуплистые, а другим автоматически выискивала грибы. И много в том преуспела.

Из пространства, намеченного вокруг дома лесника, мы прочесали одну треть и нашли в деревьях четыре дупла. Все они оказались пустыми. И тут на моем пути появились кусты. Белые грибы, по опыту знаю, растут совсем не по правилам, вовсе не под дубами, а в самых, казалось бы, неподходящих местах. Два прекрасных гриба я нашла в густых зарослях можжевельника, поэтому полезла глубже в кусты, тем более что за ними просматривался опять дубняк, старые деревья и молодая поросль. Вот молодой дубок, его ветви стелются почти по земле, а рядом елочка. Будь я на месте гриба, я бы обязательно выросла здесь, самое подходящее сочетание! Почти на четвереньках забралась я под ветки, приподняла их. Гриба там не было, зато я увидела мужской ботинок. И кажется, он был на чьей-то ноге.

Задом вылезла я из колючего кустарника и огляделась. Ни Мачека, ни Ментальского не было видно и мне стало не по себе. Черт его знает, кто там лежит, и черт его знает, где тот, кто его туда положил. Не хотелось бы и мне там оказаться...

Не выношу, когда кричат в лесу, но пересилила себя и заорала:

— Мачеееек! Пан Зефириииин! Хоп! Хооооп!

Прислушалась — вокруг стояла мертвая тишина. Мертвая! Я крикнула еще раз и больше не отважилась. Яркое утро вдруг потемнело, красочный осенний лес стал неприветливым, просто зловещим. Куда же они оба подевались, ведь не могли уйти далеко? Надо их разыскать. Ага, сначала следует как-то обозначить место, потом не найду. Чем-нибудь ярким, бросающимся в глаза.

Самым ярким предметом в моей сумке оказался красный кошелек для мелочи. Высыпав мелочь прямо в сумку, я привязала кошелек к верхней ветке высокого куста завалявшимся в сумке шнурком, затем с помощью солнца попыталась сориентироваться в сторонах света, вычислила, где должен находиться домик Ментальского и потихоньку, почему-то чуть ли не на цыпочках, двинулась прочь от ботинка.

За мной кто-то шел. Вот опять негромко хрустнул сухой сучок под чьей-то ногой, ветка скользнула по ткани одежды. Я тихо запаниковала. Лихорадочно высматривала Мачека с Ментальским, неведомого и невидимого врага и одновременно какую-нибудь хорошую дубинку. Палок в лесу валялось множество, но все попадались трухлявые, крепкой ни одной. Из оружия под рукой был только тот самый перочинный нож, но какое это оружие?

И тут я видела грибы. Три роскошных белых гриба стояли как на выставке — крепкие, белопузые, в блестящих коричневых шляпках. Не выдержав, я присела, вывинтила их из земли, ножом обрезала кончики ножек и спрятала в сумку. Поднимаясь, я почему-то обернулась и успела разглядеть мелькнувшую на доли секунды фигуру человека. Не поверила своим глазам, нет, не может быть! Неужели? И сразу бешеная ярость вытеснила страх, я быстро пошла вперед, даже не стараясь идти бесшумно: скрываться теперь не имело смысла.

— Мачек, холера ясна, где вы? — в бешенстве проорала я.

— Мы здесь, — отозвался Мачек где-то рядом. Мачека с лесником я нашла за стеной молодых елок, а может, сосенок. Никогда не могла отличить молодую елку от молодой сосны. Мачек сидел на нижней ветви дуба, держа в руках какой-то большой узел, а Ментальский стоял под деревом.

— Вы куда запропастились? — набросилась я на них. — Кричу, кричу, почему не отзывались?

— Не были уверены, что это ты кричишь, — ответил Мачек. — Видишь, нашли!

Передав сверток Ментальскому, Мачек слез с дерева. Я рассеянно взглянула на сверток, завернутый в целлофан и перевязанный веревками — не до него сейчас.

— Послушайте, там, кажется, человек лежит в кустах, во всяком случае я видела ботинок с ногой;

— Где?!

— Вон там, я обозначила место. Одна туда ни за что не вернусь.

— О Боже! Придется пойти посмотреть.

— А с этим как? — Ментальский встряхнул сверток.

— С собой возьмем. Я засомневалась:

— Не знаю, стоит ли. Мы в лесу не одни.

— А что, появилась твоя милиция?

— Да нет, наоборот, боюсь, враг появился. Конкурент.

— Какой конкурент?

— Я не совсем уверена, но вроде Пшемыслав, мелькнул за деревьями, не успела как следует рассмотреть. Надо соблюдать осторожность.

О Пшемыславе Мачек наслышался от меня достаточно, его реакция была однозначной. Ментальский не слышал об этой личности, но сейчас некогда было объяснять.

Господи, что же делать? Там труп, здесь бесценные бумаги Гоболы, в чаще таится Пшемыслав, не исключено, что поблизости и милиция сшивается, которой пока следует избегать! Пшемыслав один, нас трое, но, насколько я его знаю, он на все способен.

Решение принял Ментальский.

— Мачек, марш обратно на дерево! — приказал он. — Залезай как можно выше и сиди там до победного, пока мы не вернемся. А мы пойдем посмотрим.

Отдав Мачеку сверток, лесник снял с плеча ружье. Думаю, это была так называемая двустволка, потому что у нее действительно было два ствола. Мачек послушно вскарабкался на дерево и исчез в еще густой листве.

Как умела, я рассказала Ментальскому, где именно видела гипотетический труп, и мы направились в чащу. Я старалась высмотреть красный кошелек, хотя и понимала, что до него еще идти и идти. Ага, вот то место, где я сорвала три белых гриба и заметила Пшемыслава, значит, правильной дорогой идем. Тут уж я обязательно должна увидеть свой кошелек. Нет, не видать нигде. Вот вроде бы те самые густые кусты можжевельника.

— Может, дальше? — спросил Ментальский.

— Да вроде бы здесь, — ответила я. — Разросшийся можжевельник, с этой стороны один с краю высокий, на него я нацепила красный кошелек, чтобы бросался в глаза, а с той стороны уже дубочки виднелись. Под одним из них я и наткнулась на... то самое. Увидела ботинок и сразу вылезла! Под молодым дубком, ветки у него по земле стелятся.

— А, знаю, там и старые есть. Это должно быть вон там.

И в самом деле, вот вроде знакомые заросли кустов, вот высокий куст можжевельника, вот на эту ветку я нацепила кошелек... Так где же он?

Кошелек исчез. Хорошо, что вытряхнула из него все содержимое. А вот шнурок мой остался, зацепился за нижнюю ветку и висит. Интересно, если бы милиция проводила здесь расследование, наверняка по шнурку и на меня бы вышли! Надо припрятать, а то угожу в подозреваемые! Не выпуская из рук двустволки, Ментальский пробрался сквозь кусты, приподнял ветви дубка и какое-то время на что-то смотрел, потом задом выполз.

— Да, в ботинке человек, мертвый. С той стороны к нему, наверное, легче подобраться, но лучше сразу вызвать милицию, чтобы следов не затоптать, если остались какие.

Без особого энтузиазма я согласилась с ним, ведь, кроме следов преступника, эксперты наверняка обнаружат и мои, не говоря уже об останках грибов, за которыми я туда полезла. А если туда свалился еще и мой кошелек, ничто не спасет меня от участи главного подозреваемого.

Мачек терпеливо ждал нас, сидя на дереве, хотя я очень боялась, что он тоже исчезнет, как мой кошелек. Жаль кошелька, очень я к нему привыкла, такой удобный. Мне его на Новый год подарили. Не иначе как проклятый Пшемыслав свистнул. Отберу у мерзавца, сама его выслежу!

Минут через десять мы были уже в доме Ментальского, и лесник сразу принялся дозваниваться до комендатуры милиции, мы же с Мачеком стали распаковывать сверток Гоболы. В большом целлофановом пакете, обвязанном веревкой, оказался второй пакет, тоже целлофановый, оба были плотно заклеены скотчем. Внутри находились большие бумажные конверты и маленький полотняный мешочек. Развязали мешочек, и на стол высыпались драгоценные камни, в основном бриллианты, и несколько изделий из них: колье, брошки, браслеты и кольца. Мы не обрадовались.

— Холера! — угрюмо выругался Мачек.

— Не прикасайся! — предупредила я. — Пока сгребем все обратно, потом решим, что с ними делать. Надо как-то с умом отдать, за одно то, что мы распаковали, уже срок грозит.

Мачек согласился со мной и держал мешочек у края стола, пока я сгребала в него драгоценности кухонным ножом.

— Минут через пятнадцать приедут, — сообщил Ментальский, подходя к нам. — Стекляшки меня не интересуют, а вот бумаги я бы хотел просмотреть.

Чтобы не запутаться, мы принялись просматривать конверт за конвертом, откладывая в сторону уже просмотренное. Знакомая картина: старые немецкие штабные карты, несколько старых снимков... Увидев снимки, мы с Мачеком так и вцепились в них, в данной стадии расследования аферы они могут стать самым ценным доказательством. Я поспешила извлечь из сумки свою драгоценную лупу. Мачек взглянул на оборот одного из снимков и вскричал:

— Глядите, тут что-то написано!

Ментальский вырвал у него снимок, прочитал написанное сначала про себя, потом вслух:

«Это Альфред Козловский, который принял фамилию Бок».

— Бенек писал, — прокомментировал лесник и продолжал:

«Протез у него для камуфляжа, обе руки в порядке. Это он убил Лотара Шульца, Флориана Гонску, Ярослава Пентковского и Зенона Клуску. Ищет меня, чтобы убить, я тоже знаю слишком много».

Надо же, прямо голос с того света! Я вырвала снимок из рук Ментальского. Наконец-то появилась возможность увидеть лицо проклятого бандита, папочки Фреди, мужа Гати...

Нельзя сказать, что снимок получился замечательный. Любительская фотография, довольно темная. Козловский наклонился, кажется мыл в тазу руки, и в момент съемки обернулся. Фото получилось в три четверти. И хотя он тут был намного моложе, я узнала это лицо. Да, Гатя должна очень не любить Финетку.

— А кто такой Лотар Шульц? — спросил Мачек. — Вы что-нибудь о нем слышали?

— Ничего, — ответила я. — Гобола поставил его на первом месте, наверное, его первым и убили, милиция может даже не знать. Пан Зефирин, а вы знаете?

Ментальский угрюмо кивнул.

— Знаю, потом расскажу. Сейчас надо все просмотреть до конца, милиция каждую минуту может приехать.

Бумаги Гоболы и в самом деле представляли громадный интерес. Вот сводный перечень зарытых немцами кладов, при каждой позиции приписка, откуда поступили сведения. Вот список людей, которые прятали награбленное, а вот те, которые или нашли клады, или пытались их разыскать. Среди последних Мундя занимал почетное место. Вот в отдельном конверте немецкие документы, наверняка военные. Лихорадочно просматривая их, я радовалась — просто бесценные сведения, абсолютно все есть!

Странно еще, что там нет данных о Янтарной комнате. Я бы не удивилась, наткнувшись и на сведения о ней, такими обширными оказались познания Гоболы в области награбленных фашистами сокровищ.

— Смотри-ка, — прервал мои мысли Мачек, листающий бумаги из другого конверта. — Вот ценности, награбленные после Варшавского восстания, их обнаружила некая Люпина Щигельская. Это случайно не твоя тетка?

— Конечно же, моя тетка! Надо внимательно прочесть, может, там написано, кому она их передала.

— Написано, Ковальский. Ничего не скажешь, редкая фамилия, половина поляков носит ее. Ага, вот дальше, Ковальский был связан с Михалом Латаем...

— ...а у Латая Гобола украл то, что в мешочке. Сам написал!

— И правильно сделал, что украл, — встал на защиту покойного Ментальский.

— А теперь скрывать нечего.

В одном из конвертов я обнаружила письма Хилла, написанные по-немецки. Адрес отправителя канадский, возможно, из них бандиты и узнали адрес Хилла. Дай-то Бог, значит, не я навела убийц на след скорняка... мир его праху!

— Милиция сейчас явится, — сказал Ментальский. — Я бы им пока не отдавал эти документы, лучше отдать прямо в руки этого капитана, как его?

— Леговский. Я тоже так думаю. Эти приедут по поводу трупа, вот пусть им и занимаются, совсем не обязательно сообщать о бумагах. Давайте опять всё поскладываем в целлофановый пакет. Пан Зефирин, где лучше его спрятать?

— В вашей машине, — сразу ответил Ментальский, — Кто там знает этих ментов, вдруг надумают у меня обыск делать? А вы, наверное, сразу уедете.

— Если и к нам они не прицепятся, — пробормотал Мачек, поднимаясь с целлофановым пакетом в руках.

Моя машина стояла во дворе. На всякий случай я разыграла целый спектакль, чтобы замаскировать вынос пакетов: протирала стекла, проверяла масло, неизвестно зачем долила воды в аккумулятор, долго наводила порядок в салоне. Очень хорошо, что там набросаны были банки из-под пива. Собирая их, затолкала пакеты под заднее сиденье, которое отодвигалось с трудом. Думаю, там бумаги будут в относительной безопасности. Меня даже не столько беспокоила милиция, сколько Пшемыслав, который где-то околачивался поблизости и был намного опаснее.

Тот же поручик приветствовал нас как старых знакомых. Он добродушно поинтересовался:

— И часто вы намерены к нам приезжать? Потому что, как ни приедете — сразу труп. Может, предупредите, сколько еще их у вас запланировано?

Я с трудом удержалась, чтобы не ответить: такая уж у меня планида, везде, где ни ступлю, так и падают трупы. Боюсь, мой юмор не будет понят. Поэтому я ответила с достоинством:

— Это не наш, мы его не планировали. Мы не знаем, кто он и откуда здесь взялся. Возможно, действует кто-то из конкурирующей фирмы. А капитан Леговский с вами не приехал? Может, хотя бы звонил?

— Кто его обнаружил? — проигнорировал мой вопрос поручик.

— Я, но...

— И я его видел, — пришел мне на помощь Ментальский.

— Тогда проводите нас. Той самой дорогой, по которой шли.

Мачека мы оставили на хозяйстве. Ему велено было сидеть на ступеньках крыльца и не сводить глаз с машины.

Мы с милицией отправились в лес. Вел нас Ментальский, вел уверенно, ни разу не усомнившись в выборе направления, но явно не «той самой дорогой», ибо непонятно было, что подразумевать под «той самой»: мои грибные зигзаги, путь в поисках дерева с дуплом или кратчайший путь к дому, которым мы шли обратно. Прошло всего несколько минут, и я, показав пальцем на высокий куст можжевельника, сказала:

— Вон под него я залезла.

— Зачем? — спросил поручик.

— За грибами. Замечательные белые грибы, вы обнаружите там их корни. Тогда я не знала, что рядом окажется ботинок.

Вздохнув, поручик тоже полез под куст и тоже вылез задом. С собой поручик привел большую компанию, четыре человека, один из них оказался фотографом. Прежде чем лезть к ботинку, они изучили окружающую территорию, исследовали каждый сантиметр, и фотограф то и дело щелкал затвором фотоаппарата. Мне это показалось неправильным.

— Если тот, в кустах, еще жив, следовало бы начать с оказания ему помощи, — сказала я Ментальскому вполголоса.

— Нет, он мертвый, — прошептал в ответ Ментальский.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю откуда, но сразу понял. Увидев, как поручик с превеликой осторожностью прячет в целлофановый пакетик зацепившиеся за колючки нитки от моего шнурка, я решила признаться сразу:

— Это мое. Кошелек привязывала, чтобы потом найти место. Красный кошелек, в глаза бросается.

— Предъявите кошелек и шнурок.

— Шнурок вот он, пожалуйста, а кошелька не оказалось, исчез куда-то, мы уже искали. Пан Ментальский нашел куст и без кошелька, по моему описанию.

Вся эта работа экспертов продолжалась столько времени, что человек десять раз мог помереть, пока они соизволили добраться до него. К счастью, среди членов следственной бригады оказался полицейский врач. Он определил — приблизительно разумеется, время смерти несчастного.

— Прошло от восьми до десяти часов со времени смерти, — авторитетно заявил врач. — Погиб, по всей вероятности, от удара ребром ладони по шее. Карате. Остальное — после вскрытия.

Очень утешило меня такое заключение специалиста. Карате не занимались ни мы с Мачеком, ни, насколько мне известно, пан Зефирин. Подсчитала часы, и получилось, человек был убит на рассвете, между тремя и пятью часами. Все мы в это время спали мертвым сном. Правда, непонятно, кто может засвидетельствовать этот факт. Собаки могли бы, да их, к сожалению, расспрашивать не будут.

Наконец поручик жестом пригласил нас подойти к трупу.

— Вы его знаете?

Мне хватило одного взгляда, и вовсе не потому, что у мертвеца на левой руке была надета толстая кожаная перчатка. Я видела этого человека не один раз. В Канаде — несколько недель назад, и здесь на фотографии — какой-то час назад. Совсем не изменился... Почему-то подумалось — вот Гатя и стала вдовой...

Отбросив несвоевременные мысли, я сочла нужным сказать как можно больше, а то, не дай Бог, Ментальский выскочит с ненужными признаниями о том, что только что видел этого человека на фотографии, что Гобола подозревал этого человека в ряде преступлений. Тогда речь неизбежно зайдет и о бумагах Гоболы и всем нашим планам конец. Лесник уже открывал рот, когда я затараторила:

— Это некий Альфред Козловский, гражданин ФРГ, теперь его фамилия Бок. Его сын проживает в Варшаве в Секерках, но не уверена, что он опознает папочку, вряд ли захочет...

Ментальский закрыл рот.

— А вы его знали? — спросил поручик.

— Кого? Папочку или сына?

— Вот этого.

— Лично не доводилось. Раз видела в натуре, но тогда не знала, кто это, потом мне о нем рассказали; и еще кажется мне, что когда-то давно он крутился вокруг Бенека. Я имею в виду Гоболу. Но поклясться в этом не могу, просто мне кажется.

— Сюда можно подъехать? — обратился поручик к лесничему.

— С той стороны метрах в ста пятидесяти проходит просека, а ближе не подъедешь.

Вернувшись к домику лесничего, я увидела на ступеньках крыльца рядом с Мачеком капитана Леговского. Он так глубоко задумался, что не сразу заметил меня.

Я присела рядом.

— Как будем действовать? Я отвезу эти вещдоки в Варшаву и там передам вам или вы их здесь сразу возьмете? События развиваются в бешеном темпе, ряды противника редеют, но опасность остается. Вам решать.

— Чей труп обнаружен в лесу? — поинтересовался капитан.

— Козловского, он же Бок. Точно, он!

— Что ты говоришь! — воскликнул Мачек. — Серьезно?

— Еще как серьезно.

— Ну вот, а мы с пеной у рта доказывали поручику, что ничего общего с мертвецом не имеем...

— Возвращаемся вместе, — решил капитан и поднялся со ступенек. — Только сначала я хочу осмотреть то место в лесу. Бумаги пока пусть остаются у вас, передадите их мне в Варшаве. Похоже, теперь и в самом деле перед нами остался только один фронт...

* * *

— Интересно, чем объясняется такое невероятное доверие к тебе? — имел наглость поинтересоваться Матеуш, просыпав пепел своей сигареты на фото покойного Козловского. — Леговский должен был сразу отобрать у тебя найденные документы, а не позволять, чтобы ты их еще к себе домой привезла. Что бы это значило?

— Я тоже ломаю голову, — вежливо ответила я на колкость. — И думаю, невероятное доверие объясняется просто доверием к тебе, ведь я действую, так сказать, в качестве твоего полномочного представителя.

— Вот это меня и удивляет...

— Вместо того чтобы удивляться, взял бы да и спросил его прямо, ведь вы знакомы.

— Мы целую вечность не виделись. По разным причинам...

Всю дорогу из Болеславца в Варшаву мы с Мачеком обсуждали создавшуюся ситуацию, и теперь я воспользовалась случаем, чтобы представить Матеушу нашу точку зрения на происходящее.

— Сам подумай, на кого же ему еще опереться, как не на нас с Мачеком и на тебя, — стала рассуждать я. — Ведь мы уже доказали свою преданность делу и бескорыстие. В его же интересах проявить к нам максимальное доверие и информировать о том, чего мы пока еще не знаем.

— Может, ты и права. А что вы думаете обо всех этих убийствах?

— Наверняка дела закроют, ведь и сам убийца отдал концы.

— Вот именно, отдал. Не сам же, его тоже прикончили, значит, кое-кто жив. Не вы же с Мачеком это сделали? Разве что лесничий...

— Лесничий невиновен. Это Пшемыслав.

— Что?!

— Пшемыслав Дербач, то, что слышишь. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но очень подходящей представляется мне его кандидатура. Знаешь, все сходится...

Матеуш недоверчиво смотрел на меня:

— Ты шутишь? Это было бы слишком хорошо. Почему ты думаешь, что Пшемыслав?

— В лесу я его видела собственными глазами. Мелькнул за кустами, но узнать его я успела. Пшемыслав каратист. А до этого лесничий нам рассказывал, что там кто-то околачивался в лесу, тоже искал спрятанные Гоболой бумаги, причем сам так прятался, что даже Ментальскому ни разу не удалось его увидеть. Такое поведение тоже указывает на Пшемыслава — таинственность и действие исподтишка. Заметь, он не убил Ментальского, только связал его и оглушил, Козловский не стал бы так цацкаться с противником. Но почему ты так радуешься? Ничего Пшемыславу не сделают, представит справку о своей психической неполноценности, и его освободят, даже если арестуют.

Мои слова не произвели впечатления, Матеуш продолжал радоваться.

— Справка о психической неполноценности — это же очень хорошо. Это просто замечательно! Ты не представляешь, что это значит! Такой удар по противнику!

Только я навострила уши, чтобы узнать, чем же именно справка Пшемыслава так обрадовала Матеуша, как зазвонил телефон. Вечно он звонит не вовремя! Матеуш с разбегу уже собирался раскрыть мне тайну, пришлось повременить.

Звонил капитан Леговский. Свое доверие ко мне он ограничил во времени, получается, всего одно утро пользовалась я его доверием, потому как, убедившись, что я дома, сообщил о своем визите ко мне. Я сказала — у меня сейчас Матеуш, в глубине души надеясь, что это обстоятельство заставит капитана отложить визит. Напротив, Леговский явно обрадовался. Очень хорошо, сказал, вот сразу с нами обоими и поговорит.

Через десять минут он был уже у меня. Я с удивлением смотрела, как они с Матеушем обнимались при встрече. Хорошо хоть, не ударились в воспоминания детства! Капитан прибыл с большой охотничьей сумкой и для начала достал из нее некий красный предмет.

— Вам этот предмет знаком? — спросил он.

— Мой кошелек! — обрадовалась я. — Нашли?

Я могу его взять? Знаете, я так к нему привыкла. Небось скажете — вещественное доказательство, останется в деле...

— Это действительно вещественное доказательство, но можете его забрать. Нам этот вещдок ни к чему.

Схватив драгоценный кошелек, я быстренько отнесла его в прихожую и спрятала в сумку, с глаз долой, а то еще капитан раздумает. Когда я вернулась в комнату с кофе для гостей, весь стол был завален документами Гоболы.

— Где же вы нашли кошелек? — поинтересовалась я.

Ответ был уклончивым:

— Кошелек — доказательство вашего соучастия в убийстве Козловского, — заявил капитан официальным до невозможности голосом. И когда я вытаращила на него глаза, тем же голосом пояснил: — Одного убийцы мне вполне достаточно. Я как-то не верю, что, когда тот убивал, вы держали жертву за руки.

— Карате? — спросил Матеуш.

— Карате, — подтвердил капитан. — Одного удара хватило. Мастерский удар!

— Мне не хотелось бы выглядеть навязчивым, — начал Матеуш, — но, может быть, ты все-таки скажешь — кто?

Капитан сказал:

— Пан Дербач сам явился к нам. Убил, защищая свою жизнь, и очень извиняется. Мы склонны верить, биография погибшего свидетельствует о его агрессивности. Ваш же кошелек пан Дербач нашел неподалеку от трупа и взял для того, чтобы не потерялся, ибо намеревался отдать следственным властям, что он и сделал.

Естественно, я тут же вышла из себя:

— Правильно, неподалеку! Я нацепила его на куст, под которым труп лежал! Надо же, Пшемыслав в своей стихии! И не соврет, и правды не скажет! Вот только что я говорила Матеушу, что этому человеку вы ничего не сможете инкриминировать, он и впредь будет осложнять, запутывать и вставлять палки в колеса! К вам же явился, только потому как видел, что я видела его! Головой ручаюсь!

— Осложнять и запутывать, может, он и будет, но палки в колеса больше вставлять не сможет, — успокаивающе сказал капитан. — Какой кофе у вас вкусный. Ведь он же окончательно скомпрометировал себя, неужели вы этого не видите?

— Вижу, что для вас все еще недостаточно... — начала было я, но тут перехватила взгляд, которым обменялись капитан с Матеушем, и прикусила язык. Видимо, существует какая-то таинственная, неизвестная мне связь между ними, какие-то обстоятельства, о которых мне ничего не известно, ну и ладно, это дело властей, я же свое сделала. Главное — Пшемыслав выведен из игры, а вместе с ним и проклятая Финетка. С шайкой покончено, одинокого Мундю и овдовевшую Гатю можно скинуть со счетов.

— А Бергель? — вдруг вспомнила я. — Что с ним? Ведь он может взяться за старое.

— Бергель за решеткой, — рассеянно ответил капитан, приступая к бумагам, разложенным на столе. — Он был столь любезен, что облегчил нашу задачу — среди его документов, с которыми он прибыл в Польшу, два оказались поддельными, так что можно было взять его под стражу. Я вам скажу больше... Через минутку скажу, проверить надо.

Набравшись терпения, я ждала, пока разбросанные по столу бумаги капитан поделит на две аккуратно уложенные стопки. Повнимательней вглядевшись в лица капитана и Матеуша, я сочла нужным отправиться в кухню за коньяком.

Покончив раскладывать бумаги, капитан допил остывший кофе и откинулся на спинку дивана.

— О, коньяк! Очень хорошо, можно поднять тост. Так вот, я хотел сказать о том, что мы получили от датской полиции некие отпечатки пальцев. Теперь знаем, что Козловский, талантливый аферист и матерый преступник, существовал, так сказать, в двух ипостасях. То он был одноруким, то нормальным. Даже его собственный сын был убежден, что у него протез вместо левой руки. Протез был так прекрасно сделан, что не вызывал сомнения даже у самых близких людей, даже у полиции, когда он оказывался в сфере ее внимания. Козловскому никогда практически не приходилось снимать перчатки со своего «протеза», делал он это в исключительных случаях, и вот такой случай и произошел недавно в Дании. Видимо, нечто до такой степени непредвиденное, что Козловский уже не мог представляться одноруким. Первый раз за всю его преступную карьеру такая неудача!

Я подумала — наверняка до меня в очень смягченной форме дошло описание того, как Алиция расправлялась с бандюгами, явившимися в ее дом. Недаром и Гражина, и сын соседа были так напуганы ее яростью. Тихая и незлобивая Алиция если уж раз в двадцать лет впадет в ярость, то только держись! Не поздоровилось ее врагу!

— Выходит, тут полиция и разобралась, что имеет дело с фальшивым протезом? А отпечатки пальцев вам показались знакомыми?

— Знакомы. Мы их уже тридцать лет храним. Матеуш принялся разливать коньяк. Нет, сначала выясню все до конца!

— А этот... как его... Лотар. Ага, Шульц, первый погибший. Выяснилось, из-за чего погиб? Капитан не стал скрывать:

— Вы правы, он был первым в ряду жертв преступной шайки кладоискателей. Погиб он вскоре после окончания войны, в сорок шестом году. У него хранилось большое количество документов, потому что о поиске кладов он подумывал еще в сорок третьем, когда только узнал об их существовании. Козловский стал его сообщником и убил его, а вот при каких обстоятельствах — мы вряд ли теперь узнаем.

— А как обстояло дело с Михалеком? Канада разобралась?

— Разобралась. С помощью достижений науки и техники. А в первую очередь — тех сведений, которые получили от нас. Если коротко, то Михала Латая оглушили, ударив головой об лодку, затем под водой выволокли на середину озера и там утопили. Человек, который это сделал, несколько раз показательно прыгал с лодки в воду, дождался, чтоб на него обратили внимание, нырнул и не выплыл. То есть не выплыл в том месте, куда нырнул, сам же под водой доплыл до берега и там вынырнул. Этого никто не заметил, кроме какого-то ребенка, который видел, как тот вылезал на берег. Впрочем, вам, пани Иоанна, известно намного больше моего о том, что там, в окрестностях озера, происходило. Ведь вы там были, а не я.

— Правда, кое-что мне известно. У Финетки был Козловский, собственными глазами его видела. Матеуш, похоже, прав.

Матеуш ознакомил капитана со своей версией событий в далекой Канаде. Капитан с интересом ее выслушал и согласился — действительно, так могло быть. Источником конфликта стал снимок, и преступники решили избавиться от конкурента-Михалека. Роль Финетки во всей истории было очень трудно понять, и я уверена, канадская полиция и подавно не доберется до этой особы.

— А интересно было бы взглянуть на тот снимок, — мечтательно протянул Матеуш. — И по возможности, в увеличенном виде.

— Ты говоришь о снимке, который я украла у Финетки?

— Да. Не успокоюсь, пока не разгляжу его во всех подробностях.

— Пожалуйста, можете хоть сейчас это сделать, — сказал капитан и полез в свою охотничью сумку.

Он так ошарашил нас с Матеушем, что мы только молча смотрели, как он извлекает из сумки прибор, похожий на проектор. У Алиции такой же, только раза в три больше. Обожает миниатюризацию эта Япония...

Сняв со стены вышивку мамули, я освободила место и велела Матеушу затянуть шторы на окнах. Тот не шевельнулся.

— Что вы собираетесь показывать? — возразил он. — Ведь у нас же фотография. Тогда надо сначала сделать негатив.

— Не волнуйся, — успокоил его капитан Леговский. — Техника идет вперед даже у нас.

Я пошла за фотографией, которая все это время спокойно пролежала в моей косметичке. Не найдя для нее безопасного места, я предпочла возить ее с собой, даже за границу. Только сейчас мне пришло в голову, что ее свободно могли счесть за шпионский материал. Немного поздновато подумала я об этом, к счастью, не сочли.

Капитан включил свой прибор в сеть, вставил в него снимок и щелкнул включателем. В полутемной комнате на белой стене появилось крупное черно-белое изображение. Его кусок заходил на книжную полку, но это не помешало мне его узнать. Я почувствовала, как голова пошла кругом.

Матеуш кашлянул и странным голосом произнес:

— Проверь, может, в твоей косметичке еще что-нибудь завалялось.

Я не сочла нужным отреагировать. Капитан с большим удовольствием рассматривал изображение на стене.

Изображение представляло собой огромное, развесистое и жутко разветвленное генеалогическое древо французских королей и принцев крови, со сделанными на машинке подробными надписями, украшенное декоративным орнаментом. Даже при таком большом увеличении не все можно было прочитать, разве что надписи, относящиеся к королям, сделанные красивым курсивом. Самая крупная надпись по непонятным причинам относилась к Франсиску I.

— Ну и приветик! — с горечью вымолвил Матеуш. — Опять кто-то обвел нас вокруг пальца. Насколько я знаю Финетку...

— Может, не все еще потеряно, — не дал ему договорить капитан. — Откровенно говоря, я ждал чего-то в этом роде. Сейчас проверим. Пани Иоанна, оставьте окна закрытыми.

Молча зажгла я настольную лампу, лихорадочно пытаясь понять, что же произошло. Кто-то выкрал у меня настоящий снимок, как я выкрала его у Финетки, и заменил генеалогическим древом? Вроде я нигде не оставляла косметичку. Правда, еще в Канаде, около недели снимок находился у моего сына. Неужели тогда? При электрическом свете капитан просматривал письма Хилла Гоболе. Их было всего несколько штук. Матеуш курил и смотрел на меня с каким-то мистическим страхом. Похоже, его не удивило бы, вырасти у меня вдруг перепончатые крылья, страшные клыки и хищные когти. Может, он бы и сбежал, но не удивился.

В очередном конверте капитан обнаружил сложенную вдвое открытку и попросил у меня ножницы. В волнении я могла найти только портновские, длиной в полметра. Капитан довольно ловко справился с ними. Оказалось, открытка состояла из двух слоев бумаги. Мы с Матеушем наблюдали, как он срезал край открытки и вынул из середины маленькую фотографию. Вздох облегчения мы издали лишь тогда, когда на стене увидели знакомую, густо исчерченную карту с пустыми пятнами в виде лепешек...

Не сразу обрела я душевное равновесие. Подумать только, на что мне пришлось пойти, чтобы украсть у Финетки генеалогическое древо французской аристократии! Откуда оно у нее взялось!? Капитан с Матеушем поздравляли друг друга, на все лады восхваляя предусмотрительность покойного скорняка.

— Удивительный человек! — восклицал Матеуш .Подумать, обманул саму Финетку!

— Какое хладнокровие и практическая сметка! — вторил ему капитан. — Почувствовал, что его обложили со всех сторон, понял, снимок может попасть в руки негодяям, и решил не рисковать, выслать от греха подальше честному человеку...

— Почему же негодяям! — обиделась я. — Ведь его же я украла!

— Тебя он не мог предвидеть при всей своей предусмотрительности, — успокоил меня Матеуш. — И не огорчайся, он всех обвел вокруг пальца, даже Финетку, свою обожаемую невесту, а они отыгрались на Михалеке.

Я повернулась к капитану: — Дешевенькие эффекты, пан капитан! Зачем нас разыгрывать?

— Никаких эффектов, проше пани. Надо было проверить, какой снимок у вас. Про настоящий же я не знал точно, просто, листая письма, обнаружил вот эту открытку, а сейчас вспомнил и проверил при вас. Вот и все.

— И очень хорошо! — воскликнул Матеуш. — А то я бы не знал, что и делать!

— А теперь знаешь?

— Теперь... теперь тоже не совсем. А если откровенно, совсем не знаю! Несомненно, очень хорошо, что снимок у нас в руках, но вот что делать дальше?

И он вопросительно посмотрел на капитана. Тот подумал и посмотрел на меня.

— Остальное у вас, так ведь?

— Да, но отдам я только тогда, когда получу стопроцентную уверенность, что окажется в безопасном месте. Если пропадет... Только через мой труп!

— И через мой! — воскликнул Матеуш и трижды плюнул через левое плечо.

— И через... — начал капитан и закончил: — Вот уже три трупа. Тогда давайте втроем и подумаем, как нам спрятать эту драгоценную документацию, чтобы опять не попала в нечестные руки, поклянемся не разглашать тайны...

— ...и дождемся, пока к нашим сокровищам не протянется рука очередного продажного правительства, — закончила я.

— Но я ведь сказал-никому не говорить! — поправил меня капитан. — Зато сделать список запрятанных сокровищ...

— ...и разослать его в Юнеско, в Интерпол, в Епископат, — опять язвительно перебила я. — У них ведь нет такого бардака, как у нас в стране?

— Не всегда будет бардак, — высказал предположение оптимист Матеуш. — История учит нас, что всему приходит конец. А разбазаривать нам осталось уже так мало, что этот конец наверняка не за горами. Вот тогда наши сокровища и будут оценены по достоинству и попадут в честные руки. А до тех пор сделать их недоступными для преступников и продажной верхушки, документацию же хорошенько припрятать, чтобы никто не смог ее использовать в корыстных целях.

После продолжительной дискуссии нам все-таки удалось прийти к общему мнению. Несколько неплохих идей выдал капитан, кое-что придумал Матеуш. Мы договорились, как припрятать кладоносную документацию, так чтобы без нашего согласия никто не мог ею воспользоваться.

— Ты возвращаешься через два года, — сказал капитан Матеушу. — Нет смысла ждать возвращения сложа руки. Мы начнем подготовительные работы по организации поисков и постепенному извлечению сокровищ, направляя их на разумные цели.

Мне страшно понравилась такая идея.

—Так я все себе представляла с самого начала, — снисходительно бросила я капитану. — Из чего следует, что мы с вами, мои дорогие, образуем следующую шайку. И что бы там история ни говорила, не все имеет конец. Шайки бесконечны...

— Послушай, а Беата не собирается возвращаться? — спросил Мачек после того, как я сделала ему подробный отчет о последних событиях. Против принадлежности ко вновь созданной шайке он не возражал.

— Собирается, — ответила я. — Насколько мне известно, на будущей неделе.

— Ты уверена? И надолго?

— Не знаю. Думаю, и она не знает. Как поживется... А что? И почему ты про нее спрашиваешь?

— Да вот, ты тут рассказывала про Пшемыслава, ну у меня и возникли ассоциации...

— Знаешь, за такие ассоциации недолго и по морде схлопотать, мягко выражаясь. Я бы не советовала тебе ассоциировать в этом направлении, можешь произвести плохое впечатление.

— Ты и в самом деле уверена, что ее уже ничто с ним не связывает?

— Уверена. Она давно его раскусила.

— Да, на редкость паршивый характер. Знаешь, удачно получилось, что именно он прикончил Козловского, тем самым мы сразу от двух негодяев избавились. А как она возвращается?

— Что значит «как»?

— Ну, летит на самолете, едет на машине или на пароме переправляется?

— Летит из Копенгагена, я попросила ее взять у Алиции для меня луковички. Поэтому и знаю, что прилетает вечером во вторник.

— А что значит вечером?

— Где-то часов в шесть вылетает и в семь будет в Варшаве. А почему ты спрашиваешь?

— Да так просто. А что за луковички? Я решила наконец над ним сжалиться, а то он никак не мог решиться прямо мне сказать, в чем дело.

— Цветочные луковички. Дело не срочное, могут полежать, так что мне не обязательно встречать Беату. В конце концов, она прекрасно знает и город, и язык. А тебе ничто не мешает поехать и встретить ее. Вот только узнаешь ли?

—На чем я поеду? — вскинулся Мачек.

— На своей развалюхе? Тоже произведет не наилучшее впечатление.

— Можешь взять такси.

Раз вступив на стезю милосердия, я решила брести по ней дальше.

— Если уж об этом зашла речь, обращаю твое внимание на тот факт, что жить Беата будет недалеко от тебя, она недавно приобрела мастерскую Леся. Советую приготовить ужин, думаю, она не очень устанет, в конце концов, не Бог весть откуда прибывает. А свои луковички я, так и быть, возьму как-нибудь в другой раз, пусть полежат, ничего им не сделается.

Вечером в понедельник я позвонила Беате и сообщила, что в аэропорту ее будет встречать Мачек и отвезет ее домой, он живет недалеко, ему не трудно...

— Мачек? — взволнованно переспросила Беата. — Неужели тот самый Мачек, из нашей конторы? Он меня еще помнит?

— И очень хорошо.

— Послушай, тогда возникает проблема — как мне к нему обращаться? Тогда я его называла «пан инженер». А как теперь называть?

— Идиотка! Он уже двадцать лет график, а не инженер. Можешь называть его «пан график», если хочешь...

— Не смейся, я и в самом деле не знаю.

— Ничем помочь не могу. Поступай так, как тебе подсказывает сердце.

Позже я узнала, что сомнения терзали Беату всю дорогу из аэропорта до дому. Впрочем, проблемы того же порядка возникли и у Мачека. Сойдя с борта самолета, Беата начала с «ты», а Мачек в ответ — «пани Беата». Тут же оба перестроились, и Мачек перешел на «ты», а Беата на «пан Мачек». Потом как по команде сменили оба ориентацию и опять оказались на разных уровнях. Проблему удалось разрешить лишь после того, как у себя дома Мачек разбил торшер пробкой от бутылки шампанского. На свадьбу меня они пригласили в декабре. В качестве свадебного подарка я преподнесла им «Цыганку» пана Северина...

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Joanna Chmielewska

Zbleg okoliczności

1993

Подпоручик Янек Яжембский в условленное место прибыл пунктуально. Прибыв, сначала позвонил, потом постучал и лишь после этого взялся за ручку входной двери — все, как положено по инструкции. Разумеется, дверь оказалась незапертой.

— Можно? — вежливо спросил сотрудник полиции и вошёл в квартиру.

Труп, ясное дело, не ответил. Он лежал на полу, заваленный макулатурой. Хорошо просматривались лишь ноги, но подпоручик полиции Янек Яжембский обладал уже некоторым опытом и по ногам сразу понял — человек мёртв. На всякий случай полицейский ноги все-таки пощупал, они оказались ещё тёплыми. Окинув взглядом находящуюся в неимоверном беспорядке комнату этой однокомнатной квартиры, выхватил из разгрома искомое — телефон. Разбит, конечно.

Подпоручик Янек Яжембский в полиции состоял не по уголовной, а по экономической части, но, разумеется, имел представление о сложностях работы коллег из отдела особо тяжких уголовных преступлений, и в его планы отнюдь не входило ещё более усложнять их работу:

Однако, с другой стороны, этот ещё тёпленький покойник мог оказаться не совсем мёртвым, и в таком случае ему следовало оказать незамедлительную медицинскую помощь. Кстати, возможность вернуть к жизни пострадавшего целиком совпадала с интересами самого подпоручика, ибо на условленное место он прибыл для того, чтобы пообщаться вот с этим предполагаемым покойником, и неоказание ему помощи могло вообще перечеркнуть все шансы на такое общение.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове подпоручика Яжембского, и их вытеснила одна, главная — немедленно вызвать медицинскую помощь и немедленно вызвать оперативную группу. Но как? Телефон выведен из строя. Бежать куда-то и бросить незапертой квартиру с обнаруженным трупом? Оставить в квартире некого, запереть нечем, а пока он туда и обратно преодолеет лестницу на пятый этаж, всякое может случиться. Попробовать позвонить от соседей? Ни в коем случае, неизвестно, чем ещё обернётся дело. Скорей, скорей решайся, сколько можно раздумывать! Необходимость что-то немедленно предпринять прямо-таки заглядывала подпоручику через плечо и рычала страшным голосом. И он решился.

— Один раз козе смерть! — пробормотал подпоручик, плотно закрыл дверь злосчастной квартиры и ринулся вниз по очень неудобным ступенькам крутой лестницы. Просто чудо, как не переломал себе рук и ног! Позвонив куда надо из своей служебной машины, припаркованной за квартал от этого дома, подпоручик в том же темпе взлетел на пятый этаж, убедился в наличии покойника в квартире и, опять закрыв дверь, тяжело дыша, уселся перед нею на верхней ступеньке лестницы. Теперь только оставалось ждать прибытия опергруппы с полицейским врачом, о чем Яжембский предупредил особо.

Тут скрипнула дверь квартиры напротив злосчастной, и в щель просунулась дамская голова в мелких завитках. Женщина, чьи лучшие годы давно миновали, подозрительно посмотрела на незнакомого мужчину, усевшегося на её лестничной площадке, и неприязненно поинтересовалась:

— А пан тут чего?

Подпоручик Яжембский выглядел очень прилично, никак не походил ни на пьянчугу, ни на бандита, ни даже на хулигана. Был он молод, симпатичен, одет прилично, тщательно выбрит, и трудно было предположить, что такой способен безобразничать на лестничной клетке. А вот на квартирного вора очень даже походил! Как раз такие приличные, не вызывающие подозрений и очищают квартиры в отсутствие их владельцев.

Видимо, эта мысль столь явственно отразилась на лице женщины, что подпоручик счёл нужным рассеять её подозрения и. произвести по возможности хорошее впечатление. Во-первых, нельзя допускать, чтобы баба подняла крик на все парадное, а она явно к этому готовилась. Во-вторых, такая, судя по всему, любопытная и энергичная особа, проживающая дверь в дверь с его безвременно ушедшим из жизни клиентом, может оказаться весьма ценным свидетелем.

Послав дотошной бабе одну из своих самых обаятельных улыбок, молодой человек с грустью произнёс:

— Так не повезло, проше пани! Ногу подвернул, ступить нельзя. Подожду немного, может, пройдёт. Очень уж неудобная у вас лестница!

— Не лестница, а форменное безобразие! — с готовностью подтвердила голова в дверях, но бдительности не утратила. — Интересно, когда же пан успел подвернуть ногу? Только что вошёл, и вообще ничего такого я не слышала.

— Вот на этой ступеньке и подвернул, только что, и сразу сел! В самом деле ничего слышно не было, видите, у меня ботинки на микропоре. Да вы не беспокойтесь, я вот помассирую, авось все и пройдёт!

И он принялся растирать щиколотку правой ноги, так как к бабе ближе была левая.

Бабу это не очень убедило.

— А мне казалось, что пан уже был здесь, потом спустился на улицу, а потом опять поднялся! — настаивала она. — А чтоб подвернул ногу, такого я не видела.

Ага, похоже, любопытная соседка не отходила от глазка в своей двери! Очень важное обстоятельство, и хорошо, что подпоручик его установил, ведь неизвестно, захочет ли ещё эта вредная баба общаться с официальными представителями следственных властей.

— Пани просто не могла меня видеть, ведь я нагнулся! — вежливо пояснил Яжембский, проверяя свою гипотезу относительно глазка. Поскольку опровержения не последовало, офицер полиции уверился в своём предположении и смело врал дальше, ещё энергичнее растирая ногу:

— Такая боль, вы не представляете!

Трудно сказать, удалось ли подпоручику убедить соседку. Скорее, не удалось, ибо она по-прежнему смотрела на него с подозрением, помощи не предложила и, похоже, о чем-то думала. Затем, судя по движению кудрявой головы, пожала плечами, втянула эту голову внутрь и захлопнула дверь.

Будучи уверен, что баба продолжает наблюдать за ним через глазок, подпоручик продолжал демонстративно массировать лодыжку. Ему пришло в голову, что версию с вывихнутой ногой можно использовать и в другом отношении: опергруппа, уезжая, прихватит его с собой как пострадавшего, и тем самым удастся скрыть от дотошной соседки свою принадлежность к полиции. Знакомство с нею, так сказать, состоялось, как знать, может, и пригодится.

Полиция прибыла через десять минут. С нею приехал и полицейский врач.

— Ну, что тут у вас? — сухо поинтересовался подпоручик Анджей Вербель, с которым Янек Яжембский учился ещё в начальной школе, не говоря уже о средней и специальной милицейской. Пути их разошлись лишь после окончания Высшей школы милиции, когда судьба разделила их, отправив на службу в разные отделы.

— Нарочно не придумаешь! — ответил Яжембский и стащил коллегу на несколько ступенек вниз. В ответ на недоуменный взгляд давнего дружка пояснил: — Камера работает! Баба вон из той квартиры видит нас в глазок.

— Да что случилось?

— Приехал поговорить по душам о своём деле с одним типом, а застал клиента для вас.

— Фальшивомонетчики? — пожелал убедиться подпоручик Вербель.

— Да, как раз копаюсь в этом деле, а он мог много знать. Чертовски много знать. Как тебе удалось так быстро заловить эскулапа?

— Случайно ошивался поблизости. А что, ты думаешь, тот ещё жив?

— Был тёплый, я пощупал. И знаешь, в комнате все вверх ногами. Анджей, мне бы хотелось присутствовать при осмотре.

— Нет проблем! Пошли скорее!

Оказалось, можно уже не спешить, ибо хозяин квартиры, как установил врач, расстался с жизнью окончательно и бесповоротно, и произошло это ещё до прибытия подпоручика Яжембского, минимум полчаса назад. После врача своё дело сделал фотограф и уступил место специалисту по дактилоскопии.

— На ручке входной двери мои отпечатки, — информировал его подпоручик Яжембский. — Снаружи, внутри я к ручке не прикасался.

— Очень мило с вашей стороны, — похвалил его эксперт. — Тут я как раз вижу потрясающие отпечатки. Свеженькие, как первая редисочка.

Врач в своём заключении не сомневался. Хозяин квартиры и в самом деле был совершенно мёртв. Две колотые раны, из них одна прямиком в нужный орган, исключали ошибку. Следов борьбы врач не обнаружил.

— Если удар в сердце нанесён пружинным ножом, это мог сделать даже ребёнок, — заметил врач. — А больше ничего до вскрытия сказать не могу.

Начальник опергруппы капитан Фрелькович подвёл итоги первых минут расследования:

— Нападение внезапное, скорее всего, действовали пружинным ножом. Хозяин квартиры открыл кому-то знакомому дверь — это мог быть и мужчина, и женщина, и даже ребёнок — и получил первый удар. Не давая ему опомниться, нападавший толкнул хозяина в квартиру, где и нанёс ему смертельную рану. Потом в спешке принялся что-то искать в комнате. Преимущественно рылся в бумагах.

— И наверняка нашёл, — с горечью резюмировал подпоручик Яжембский. — Что бы мне, холера, прийти на час раньше!

— А почему же ты не пришёл? — поинтересовался школьный товарищ.

— Он сам мне назначил время. Слушайте, тут напротив такая дотошная баба живёт, она не отходит от глазка в двери и наверняка видела, кто здесь был незадолго до моего прихода.

И Яжембский рассказал о своём знакомстве с любопытной соседкой. Оба — и капитан, и подпоручик из следственной группы — очень обрадовались. Такая камера действительно могла оказаться бесценной!

Труп лежал посередине небольшой комнаты тесной однокомнатной квартиры и очень мешал опергруппе в её работе, поэтому капитан распорядился отправить его с врачом в морг. Подпоручики Вербель и Яжембский могли на просторе приступить к осмотру помещения, сам же капитан решил лично побеседовать с наблюдательной соседкой, надеясь в глубине души, что после общения с ней следствие удастся закончить в рекордно короткий срок.

Не успел капитан снять палец с кнопки звонка, как дверь распахнулась.

— Ну, чего раззвонились? — недоброжелательно поинтересовалась пожилая красотка громким пронзительным голосом, явно намереваясь привлечь к делу общественность. — Сейчас полицию вызову!

— А я и есть полиция! — обрадовал её капитан. — Вот моё служебное удостоверение. Разрешите войти? Мне нужна ваша помощь.

Внимательно изучив удостоверение личности, женщина неохотно впустила капитана в квартиру. Удостоверение, похоже, отнюдь не смягчило подозрительную особу, она по-прежнему оставалась неприязненной и бдительной.

Опытному оперативному работнику хватило взгляда, чтобы понять — он имеет дело с одной из самых неприятных категорий граждан, самоуверенными и недалёкими женщинами старше среднего возраста со следами былой привлекательности, исполненными претензий ко всему на свете неизвестно за что. Первые же слова возможной свидетельницы подтвердили наихудшие опасения капитана:

— А что тут вообще происходит? С чего вдруг такой шум? Там живёт порядочный человек, редкий мужчина, никогда никакого шума не было, никаких подозрительных визитёров, вроде вас…

— Вот я как раз о визитёрах и хотел поговорить с уважаемой пани! — подхватил капитан. — У вас глазок в двери, так, может, вы случайно видели, кто тут сегодня был?

— Случайно! — фыркнула дама. — Тоже скажете! Да я, если хотите знать…

Спохватившись, что сболтнула лишнее, она прикусила язык и попыталась исправить содеянное:

— То есть я хочу сказать… приходится смотреть, столько разного жулья развелось! Вот поэтому, как услышу что подозрительное, сразу и смотрю в глазок. Да вы войдите, чего уж там.

Капитан с энтузиазмом похвалил столь полезную осторожность и спросил, кого же именно удалось сегодня высмотреть.

Оказалось, одного такого… Околачивался здесь, на лестнице, без всякой видимой причины один подозрительный тип. С виду — чисто ангелочек, воды не замутит, вежливый такой. Но она-то знает, что именно такие самые опасные! Уж поверьте её опыту и умению разбираться в людях. Ногу он подвернул, видите ли! А сам по лестнице вверх и вниз как метеор шастал!

Капитан терпеливо выслушал донос на подпоручика Яжембского, продемонстрировав к нему повышенный интерес, поблагодарил бабу за бдительность и спросил, не видела ли она сегодня ещё кого до появления подозрительного ангелочка. В бабе опять пробудилась бдительность и недюжинные способности рыночной торговки.

— Сначала пусть пан полицейский мне скажет, что случилось. Ведь я же видела — кого-то на носилках вынесли. Не иначе, моего соседа. Совсем расхворался? Он ведь уже несколько дней как плохо себя чувствовал. Приступ какой? А иначе больше ни словечка от меня не услышите.

— Убили его! — резко бросил капитан, решив, что встряска бабе не помешает, а правду сказать соседям все равно придётся.

Полицейская тактика сработала безотказно. Баба была ошарашена, да ещё как! Схватилась за горло, видимо, дыхание перехватило, вскочила со стула и тут же тяжело плюхнулась обратно. Капитан невозмутимо наблюдал за реакцией соседки на известие о смерти «такого порядочного человека», «редкого мужчины». А соседка с ненавистью прохрипела сквозь стиснутые зубы:

— Это та сука, не иначе!

— Какая сука? — немедленно пожелал уточнить капитан.

Женщина не ответила. Молча сидела она, пытаясь справиться с волнением и интенсивно о чем-то размышляя. Потом все так же, не говоря ни слова, встала, направилась в кухонный закуток и там напилась воды прямо из-под крана, что несомненно свидетельствовало — волнение было истинным, не показным. Какой дурак в нормальном состоянии стал бы пить прямо из-под крана жидкость, которая в этом городе называется водой? В сыром виде?! Когда всем известно, что даже в кипячёном ею лучше мыть пол, а не потреблять внутрь.

Тем не менее женщина немного пришла в себя, села на прежнее место, тяжело вздохнула и решительно заявила:

— Все скажу! И, помолчав, стала давать показания:

— Первое: в глазок я наблюдала за дверью соседа, потому как он сам меня просил об этом. Кто, кто… Пан Миколай, ясное дело, сосед мой, что живёт напротив! За кем наблюдать? Да за всеми, кто тут крутится на площадке, кто звонит ему, когда его нет дома, вообще за всем. Ну, я и наблюдала. Раз какие-то типы пришли и отвёрткой в его двери ковыряться начали, так я их шуганула. Нет, это ещё в прошлом году было. Сегодня? Как же, и сегодня приходили. С час назад, ну, может, с полтора, появилась тут эта лахудра. Я её сразу узнала! Явилась не запылилась, вспомнила о пане Миколае через три года!

Лахудра очень заинтересовала капитана Фрельковича, и он попросил рассказать о ней подробней.

— Да жила она с ним три года назад! — с ненавистью, сквозь стиснутые зубы произнесла соседка покойника. — Приходила сюда к нему. Редко правда, чаще он к ней ходил. «Жена», — говорил мне, а какая она там жена! Багажная квитанция вместо штампа в паспорте. Да вот уже как три года не видать тут было этой холеры, и слава Богу, а сегодня — нате вам, объявилась! В зеленом ортальоновом плаще. Он ей открыл, она вошла, побыла немного и отчалила. А уж летела, будто волки за ней гнались! Я в окно поглядела, так она к своей машине чуть ли не бегом бежала. И умчалась.

— А какая у неё машина?

— Не знаю, в машинах я не разбираюсь. Нет, не «фиат», не «полонез» и не «мерседес», эти я отличу, а , вот за другие не поручусь. Да старая такая машина, поношенная. Я так понимаю — пан Миколай эту стерву бросил, вот она ему и отомстила, пришила беднягу. Как пить дать, она пришила!

— Фамилию её знаете?

— Нет, пан Миколай мне не говорил. И имени тоже.

— А как она выглядит?

— Ну чистая выдра, страх один. Патлы торчат… Что какие? Патлы какие? Да такие, светлые. Ну да, блондинка. Нет, не крашеная. Да уж можете мне поверить, я в этом разбираюсь получше некоторых полицейских чинов! А что ещё сказать? Нет, не толстая, скорее тощая. И вовсе не молодая, только строит из себя девочку, а самой никак не меньше тридцати пяти! Рост? Поменьше меня, на полголовы меньше, факт!

Поскольку свидетельница габаритами напоминала деревенскую печь, — рост далеко за метр семьдесят и телосложение весьма солидное — капитан сделал необходимую поправку, и все равно информация о внешних данных лахудры, выдры и стервы была слишком общей. Хорошо бы в бумагах покойного пана Миколая обнаружить её имя и телефон, а возможно, и адрес.

— Так вы не знаете, где она живёт?

— Где-то недалеко, в районе Верхнего Мокотова, а вот улицы не знаю. Пан полицейский, эта чума в квартиру пана Миколая входила последней, а до того пан Миколай живёхонький был! Я ему сырок принесла из магазина. Он дверь отворил и взял сырок. Говорю вам — в полном порядке был, живой и здоровый!

— Как же здоровый, ведь вы только что сказали, что он уже несколько дней как хворал?

— Он ив самом деле был нездоров. Несчастный случай, попал под машину. Что-то с позвоночником, по квартире пан Миколай с трудом передвигался, а на улицу и вовсе не выходил. В остальном же здоровёхонек был, с чего ему помирать?

— А больше к нему никто сегодня не приходил?

Баба ответила не сразу, и у капитана создалось впечатление, что она решает про себя — сказать или не говорить ещё о чем-то. Похоже, решила информацию попридержать.

— Нет! — сказала как отрезала.

Поскольку капитан продолжал выжидающе смотреть на свидетельницу, та, подумав, сочла нужным добавить:

— Да к нему, почитай, вообще никто и не заходил. Бывал, правда, один хмырь, но редко, раза два в году, не чаще. Ну, какой хмырь, известно какой! Средний такой, рябоватый, вечно обвешанный фотоаппаратами. А как-то раз заявилась форменная кикимора — большая, толстая и чернявая. Но та вовнутрь не заходила, он с ней через цепочку говорил. Оставил на площадке ждать, вышел, и куда-то они пошли. Нет, кикимора больше не появлялась.

По словам наблюдательной соседки, убитый был журналистом и вечно собирал материал-информацию, над которым потом работал дома. Поиски необходимого материала занимали у него много времени, случалось, он целыми днями где-то пропадал. Но пьяным ни разу не возвращался! Даже если добирался до дому поздней ночью или под утро. Одно слово — порядочный человек.

На этом, собственно, и закончился первый разговор капитана Фрельковича с наблюдательной соседкой. Из всего сказанного ею самой ценной представлялась информация о неизвестной женщине, побывавшей в квартире соседа последней.

Тем временем два подпоручика с помощью сержанта полиции провели в квартире погибшего большую работу. Отложив на будущее подробный анализ множества машинописных страниц, газетных вырезок, газет и журналов в целом виде, а также официальных документов (оптимисты!), они первым делом занялись тщательным изучением двух, по их мнению, самых интересных предметов. Один из них был блокнотом, а может быть, записной книжкой, второй — женской сумкой из мягкой кожи, большой, не очень новой, с оторванным ремешком, на котором её носили на плече, и испорченным замком-молнией.

Капитан Фрелькович накинулся на эту сумку, как оголодавший стервятник на падаль, ведь она, естественно, ассоциировалась у него с упомянутой выше лахудрой, стервой и чумой. Очень возможно, что именно она, бывшая любовница, и прикончила соседа свидетельницы.

— Документы? — с надеждой воскликнул капитан.

— Фига с маком! — невежливо ответил подпоручик Вербель, но начальство не обиделось — такая горечь и разочарование прозвучали в голосе подчинённого. А тот добавил:

— Разве в такой сумке может оказаться что-нибудь путное? Да вы сами взгляните, пан капитан, на её содержимое, вон там мы все выложили. И перечень составили.

Обозрев кучу самых разнообразных предметов, вываленных на софу, капитан схватился за перечень. Из него следовало, что весьма поношенная пластмассовая косметичка, находящаяся в упомянутой дамской сумке, была битком набита предметами, из которых только пудреница не вызывала удивления. Остальные же ничего общего с косметикой не имели. Там находились: перочинный и консервный ножи, лекарства и перевязочный материал, филателистический пинцет, булавки и столько прочей дребедени, что содержимого только косметички хватило на то, чтобы завалить полсофы.

Капитан воздержался от комментариев и продолжил чтение перечня. Под пунктом 4 в нем фигурировал миниатюрный календарик на этот год всего с двумя записями. Под пунктом 15 — клочок бумаги с надписью «Змам 46 16». Далее следовал ещё один клочок, на котором было в спешке накорябано: «Зося 15». Фигурировали в перечне и несколько пустых пластмассовых папок с надписями на иностранных языках, и ксерокопия весьма экзотического кулинарного рецепта, жетоны к игорным автоматам, скомканные куски бумажных салфеток и туалетной бумаги. От 17 до 21 пункта следовали: две банки пива марки «Окочим», бутылочка салицилового спирта, горсть гальки в целлофановом пакете, отдельно два довольно крупных булыжника, один чёрный, другой белый, и небольшой электрический фонарик на две батарейки — без батареек.

Дочитав до конца, капитан долго молчал, переваривая прочитанное, потом задумчиво произнёс:

— Женщина, которая в своей сумке носит столько барахла, способна на все! Ведь она же явно ненормальная. Была тут в квартире одна, незадолго до Яжембского. Её обязательно надо найти.

— Надо бы, но как? — пробурчал подпоручик Вербель.

— Есть же её записи в календарике. Ну и клочки бумаги с двумя телефонами.

— Много ли выжмешь из «Зоей 15»? Всем известно, что пятнадцатого мая именины Зофьи. Вы на «Змам» надеетесь, пан капитан? Хотелось бы знать, что это такое — «Змам».

— Адрес, — не очень уверенно предположил капитан, — улица Змам, дом сорок шесть, квартира шестнадцать.

— Да разве есть такая улица? — удивился подпоручик.

— А вот вы и проверьте. И позвоните по этим вот номерам телефона, что записаны в календарике. А больше ничего не обнаружили интересного?

— Я нет, может, коллеге удалось…

Коллега, подпоручик Яжембский, занялся изучением записной книжки покойного. Судя по выражению лица коллеги, ему не многое удалось из неё выудить.

— Обнаружишь тут! Ну и блокнотик, в жизни не видел такого.

И в самом деле, трудно было назвать блокнотом эту груду перепутанных смятых страниц. Объединяло их лишь то, что лежали они в одной кучке и были одного формата. Заполняли странички бесчисленные цифры, номера телефонов, адреса, наскоро сделанные записи для памяти типа: стекло, суб. 17, бабуля, 77/42, Яр., М. Око, на углу и т. п. Компьютер бы спятил, пытаясь расшифровать такое!

— Послушайте, а вы уверены, что это сумка женщины, а не покойника? — деликатно поинтересовался подпоручик Вербель. — Она хоть и дамская, да уж очень подходит её содержание к записям в его записной книжке.

— И пудреница подходит? — усомнился капитан.

— Зато губной помады в сумке не было. И туши для ресниц. А у женщин они всегда при себе.

— Кончай инсинуировать, он был нормальный мужик! — рассердился подпоручик Яжембский. — Метр восемьдесят ростом, и бицепсы, как у борца. Бабу из себя никогда не строил.

— Ты его так хорошо знаешь? — удивился капитан.

— Ещё бы мне его не знать! Не первый месяц копаюсь в афёре с фальшивомонетчиками. Этот тип работал в МВД, но уже пятнадцать лет как вышел на пенсию. После того, как получил травму позвоночника. Однако склонность к разнюхиванию осталась. На свободе занялся расследованием подделки пятисотзлотовых купюр. Возможно, ещё раньше проявил интерес к фальшивым стодолларовым банкнотам, но точно утверждать этого не могу, пока нет данных. Человек предельно осторожный и очень замкнутый, держался в стороне от всех, много знал, но помалкивал, язык не распускал. Для чего собирал сведения — трудно сказать, может, просто искусство ради искусства. Мне удалось его прижать к стенке, во время нашего последнего разговора согласился на встречу и дал понять, что кое о чем расскажет, поделится своими сведениями. Поделился, ничего не скажешь…

Помолчали, каждый думал о своём. Молчание прервал капитан:

— Необходимо выяснить следующие вещи. Кажется, тут кто-то ковырялся в замке отмычкой. На сей счёт допросить бабу из квартиры напротив. Далее, недавний несчастный случай с покойным. Получил опять травму позвоночника, везёт же человеку! Тут могут сохраниться сведения в Дорожной инспекции, разузнать подробности…

— А самое главное — разыскать хозяйку этой сумки! — подхватил подпоручик Вербель, взмахнув упомянутой сумкой. — Только и делов!

Вернувшись в комендатуру полиции, подпоручик позвонил по номерам телефонов, обнаруженным в календарике. Оба не отвечали. Удалось выяснить, что это номера в Центре экспериментальной медицины Польской академии наук, который расположен на улице Дворковой. Правда, в это время в Центре уже мог закончиться рабочий день.

Стали искать улицу Змам и не нашли. Подпоручик Яжембский высказал предположение, что запись прочли неправильно, следует читать — Знам. Улицы, начинающейся на Знам, тоже не оказалось. Подпоручик Яжембский пошёл ещё дальше и предложил расшифровать запись как Знан, ибо не вызывали сомнения только буквы «З» и «а». Таких улиц Оказалось целых две, улица Знана и улица Знанецкого. Первая была короткой ууичкой на Воле, старом районе Варшавы, вторая, тоже не сказать чтобы очень длинная, в Гоцлавеке, районе новостроек. Поскольку ни на одной из этих улиц никак не поместился бы дом под номером 46, сотрудникам следственной группы было поручено поискать упомянутые улицы по другим городам Республики Польша.

Когда следственная группа покидала квартиру, где был обнаружен труп, подпоручик Яжембский предусмотрительно попросил коллег вывести его из квартиры под видом задержанного. Школьный товарищ с удовольствием выполнил его просьбу и не только крепко держал Яжембского за плечо, выпроваживая из квартиры, но даже легонько подталкивал в спину. Оба надеялись, что любопытная соседка подсматривала в глазок, а подпоручик Яжембский рассчитывал побеседовать с ней в частном порядке. Вечером того же дня он нанёс ей визит.

— Ну что? — удивилась соседка, впуская в квартиру уже знакомого человека, — Так сразу и выпустили?

— Сразу и выпустили! — не задумавшись ответил молодой человек. — Только проверили отпечатки пальцев да обыскали. Перчаток не обнаружили, чего же не выпустить?

— Вы могли их сто раз выбросить, когда по лестнице вниз сигали.

— Так они не только лестницу проверили, а и все мусорные ящики поблизости. И мою ногу. Увидели, что вывихнута, с такой я далеко не мог сбегать. Ихний доктор мне перевязку сделал. Вот, смотрите.

Подтянув брючину, молодой человек продемонстрировал свою щиколотку, аккуратно обмотанную эластичным бинтом. Правую, Яжембский постарался не перепутать. Женщина с недоверием покачала головой. Непонятно, как это она могла так ошибиться, ведь уверена была, что вот этот парень с грохотом помчался вниз по лестнице и тут же вернулся, а оказывается, и в самом деле, вывихнув ногу, сидел на лестнице согнувшись, потому она его и не могла видеть. Жаль, что сидел молча, вот если бы ещё и стонал, тогда у неё не осталось бы и тени подозрений. Последнее соображение недоверчивая соседка высказала вслух, на что Янек Яжембский признался: не стонал он не потому, что такая сильная у него воля, а просто от боли горло перехватило. Это чистосердечное признание вроде бы немного смягчило недоверчивое сердце женщины.

— А теперь вы чего хотите? — почти дружелюбно поинтересовалась она.

— Если бы я знал! — с тяжким вздохом ответил несчастный молодой человек. — Теперь и сам не знаю, что делать. Кто-то убил вашего соседа, а я, честно говоря, ведь к нему пришёл.

— Знаю! — отрезала соседка.

— Но наверняка не знаете, что его обокрали! — убедительно врал подпоручик. Историю он заранее выдумал. — Утащили большой толстый портфель, точнее, саквояж, размером с хороший чемодан. Бумаги там у него были…

— Что за бумаги?

— Да всякие. В том числе и мои. Как бы это вам объяснить… Расписки там были, векселя, знаете, всякие такие документы… Имея их на руках, можно много неприятностей людям сделать. Я хотел договориться с паном Миколаем, знаю, за так он бы моих расписок не отдал, но я и заплатить был готов. Да что я! Мелочь. А вот некоторые другие, чьи векселя оказались у пана Миколая, запросто могли и пристукнуть беднягу, чтобы раз и навсегда разделаться. И дешевле обойдётся… Вот я и подумал — не было ли здесь чего-нибудь такого, особенного? Ну не знаю, скандал какой, ссора, попытка взлома, не угрожал ли кто ему? Вы, судя по всему, женщина умная, наблюдательная, вы должны знать все!

И молодой человек устремил на умную женщину такой молящий взгляд, что и камень бы не выдержал. И хотя баба по своей консистенции намного превосходила любой минерал, она вроде бы чуточку смягчилась. Во всяком случае, утратила насторожённость, ибо у неё вырвалось:

— А может, это те самые…

— Которые? — жадно подхватил подпоручик. Баба немедленно спохватилась и вновь закаменела.

— Ну та самая зараза, — ответила она. — Та сука, та мерзавка, что убила его. Вышла она с торбой.

Информация о торбе была весьма ценной, но проинструктированный капитаном подпоручик намеревался расколоть упрямую бабу, которая что-то явно скрывала. Для следствия, естественно, главный интерес представляла женщина, посетившая пана Миколая за минуту до его смерти, но оно, следствие, не имело права проигнорировать и все сопутствующие обстоятельства. Особенно, если их скрывали столь упорно.

Торба была описана соседкой во всех подробностях: большая, похоже тяжёлая, битком набитая и зеленого цвета. Нет, из неё ничего не торчало, так что невозможно было догадаться, что именно вынесла эта гангрена. Очень может быть, что и те самые бумаги.

Подпоручик разыграл целую комедию. Это надо же, как ему не повезло! Хозяин бумаг убит, а бумаги свистнула какая-то неизвестная гангрена. Может, хоть кто-нибудь ещё её видел, может, кто её знает, раз она бывала в этом доме, может, кто из соседей или дворник? А вообще, очень странно, ибо, насколько он знает, бумагами были заинтересованы сплошь мужчины, откуда появилась женщина и чего ей тут было надо? Совершенно непонятно и вообще сплошные проблемы!

Старания подпоручика не пропали даром, баба вроде бы стала колебаться. Невооружённым глазом было видно, что в ней борются противоречивые чувства: засадить на всю оставшуюся жизнь за решётку стерву и гангрену или сообщить этому несчастному молодому человеку ещё какую-то информацию. Информация свидетельствовала о её, бабы, уме и наблюдательности и уже не могла повредить соседу. А с другой стороны, как не воспользоваться такой уникальной возможностью отомстить разлучнице? Ни за что!

— У меня чуть молоко не убежало, — сухо заявила баба вроде бы ни с того ни с сего. — Так что не знаю, был ли тут ещё кто. А её я видела! И когда она ушла, пан Миколай был уже мёртв. Повесить её мало, пусть на веки вечные в пекле мается, такого мужчину убила!

Голос женщины дрогнул, и стало ясно, что под безвкусным макияжем и копной взбитых и покрытых лаком волос кипят истинные страсти, над которыми довлела ненависть и жажда мести. Подпоручик поспешил высказать своё полное согласие с мнением уважаемой пани. Да, он тоже считает, что принятое ранее наказание плетьми у позорного столба следовало бы для некоторых преступниц вновь ввести. А ещё лучше таких привязывать к хвосту лошади и… Но даже такое родство душ не побудило соседку выявить правду. Двух человек видела она сегодня у двери своего соседа — заразу и вот его самого, а больше никого. И ничего не знает.

У подпоручика создалось твёрдое убеждение — что-то ещё произошло здесь сегодня. Или ещё кто околачивался, или покойник выходил после ухода заразы, или что-нибудь другое приключилось, однако выдавить правду из этой ожесточившейся мегеры представлялось невозможным. В своих показаниях она зациклилась на одном пункте, возможно и имеющем место, а больше ни о чем сообщать не намеревалась. Более того, сама попыталась выудить у подпоручика информацию:

— А что, когда вы вошли в квартиру, так пан Миколай был совсем мёртвый?

— Совсем! — ответил подпоручик. — И по правде говоря, я хотел тут же смыться, да проклятая нога подвела. Вы небось видели — наехали менты и прихватили меня. Вот интересно, кто им сообщил? Случайно не вы?

— Нет, не я. Ведь тогда я ещё не знала, в чем дело, а пан Миколай очень не любил шум поднимать, я бы не осмелилась без его разрешения. Тьфу, что я такое говорю! А вы никого не видели, когда сюда поднимались?

— А кого я мог видеть? Вы имеете в виду ту заразу?

— Да нет, уже после неё моё молоко закипело, пришлось постоять над кастрюлей. Но ведь она могла прийти не одна, а с компанией.

— С какой компанией?

Баба упрямо сжала рот, а подпоручик вновь почувствовал уверенность в том, что соседка наверняка ещё кого-то видела здесь, на лестничной площадке. Видела, но ни за что на свете не признается, чтобы под подозрением оказалась лишь ненавистная соперница. А может, сама не уверена, что ещё кого-то видела, может, не успела рассмотреть, как раз из-за того самого молока, о котором так упорно твердит. Может, только что-то слышала…

Выдерживая долгую паузу, молодой человек испытующе глядел на свою собеседницу. Без толку, выдержка у той была железобетонная. Подпоручик тяжело вздохнул и на всякий случай задал вопрос:

— А сколько прошло времени от ухода этой заразы до моего появления? Может, хоть приблизительно можете сказать?

— Шестнадцать минут! — был ответ. Подпоручик изумился:

— Вы так точно заметили время?

— Да, все из-за молока. Я его поставила, а сама на часы смотрела.

— И за это время ничего не произошло?

— Как же не произошло? Молоко сбежало. Подпоручик почувствовал, что сыт этим молоком по горло, и сменил направление расспросов.

— Вот вы упоминали, уважаемая пани, что один тип ковырялся в замке вашего соседа отмычкой. Расскажите об этом подробнее, если помните, конечно.

Баба вроде бы вздохнула с облегчением — ушли от неприятного разговора — и охотно поделилась сведениями о типе с отмычкой. Было это ещё в прошлом году. И не один был тип, с ним ещё женщина была. Ну, какие, обыкновенные, он не старый, но и не молодой, средний такой, а она помоложе будет. Рассказывать особенно нечего, ведь они так ни до чего и не доковырялись, она их шуганула. А больше тут ничего особенного не происходило, пан Миколай — человек порядочный, спокойный, таких мужчин поискать…

И опять полились дифирамбы покойному. Подпоручик изображал на лице внимание и сочувствие, стараясь не выходить из своей роли.

— Да, так не повезло, — мрачно резюмировал он, когда соседка замолчала. — А я, признаться, питал слабую надежду, что он, пан Миколай, может, кое-что у вас оставил. Ведь он полностью вам доверял, я правильно понял?

— Полностью! — с гордостью подтвердила соседка. — И если бы захотел что оставить, то только у меня. А вам обязательно надо разыскать ту заразу. Мало того, что она прикончила пана Миколая, так ещё и воровка, ваши бумаги спёрла…

На этом их разговор и закончился. Злой как черт спускался подпоручик Яжембский по лестнице, тщетно ломая голову над тем, как заставить проклятую бабу поделиться, несомненно, очень важной информацией. В том, что она ею располагала, он теперь не сомневался.

В комендатуре полиции уже были получены результаты дактилоскопической экспертизы. С ними подпоручика ознакомил капитан Фрелькович.

— В квартире обнаружены отпечатки пальцев всего двух лиц — покойника и свеженькие, женские. А больше никаких! Сколько живу, такого не встречал! И ведь ничего не стирали, специально отпечатки не стирали, это установлено. Неужели в этой квартире так никто никогда и не бывал?

— А весь этот беспорядок в комнате? — заинтересовался подпоручик Яжембский. — Его та женщина устроила?

— Нет, беспорядок устраивали в перчатках. Серых, синтетических. Но могло быть и так: он её впустил, она вошла, поговорили, она наоставляла немного своих отпечатков, потом сделала вид, что уходит, убила хозяина, надела перчатки и принялась что-то искать. След от перчаток всюду оставлен поверх следов от её пальцев, так что приходится принять такую очерёдность.

— Допустим, а зачем она оставила свою сумку с камнями и пивом?

— Черт её знает. Может, её что-то спугнуло, пришлось срочно смываться. Ума не приложу! Никакая разумная версия не приходит в голову. Я уже готов был допустить, что сумку хозяин хранил как память о ком-то. Да вот пиво свеженькое, календарик этого года. А внутри сумки отпечатки пальцев только этой женщины. На бутылках с пивом ещё, правда, чьи-то, скорее всего продавца. Знаешь, у меня такое ощущение, что что-то здесь не так, уж больно все просто…

В свою очередь подпоручик Яжембский доложил о своём разговоре с соседкой покойного и обуревавших его, подпоручика, подозрениях насчёт скрываемых соседкой сведений. Капитан оживился.

— Значит, возможна все-таки ещё одна версия, — сказал он. — Соседка видела ещё кого-то, кто заходил в квартиру соседа после ухода той женщины, и он-то и прикончил нашего покойника. А потом стал что-то искать в его квартире, устроил беспорядок и смылся. Ты как думаешь?

— Баба явно что-то скрывает, то, что может свидетельствовать в пользу ненавистной ей женщины, поэтому и не говорит. Упёрлась и ни словечка! Послушай, не сделать ли нам кофе? — Он подошёл к столику, включил чайник с водой. — У вас найдётся кофе или мне сбегать за своим?

— У Вербеля где-то должен быть, посмотри. А теперь давай, рассказывай в подробностях, что удалось узнать. Может, сопоставив данные, на какую-нибудь версию и нападём. Я уже договорился о временном включении тебя в нашу опергруппу. Или вот что, принеси-ка для начала свои документы, те, что ты собрал по делу о фальшивомонетчиках. Наверняка пригодятся. Тогда уж и кофе свой захвати.

— Приветик! — сказал мужской голос в телефонной трубке.

Я не ответила. Слишком хорошо знала я этот голос и слишком сильно ненавидела его все эти три года. Только в последнее время ненависть поуменьшилась. Давно отошли в прошлое упоительные чувства и романтические душевные порывы. Их сменили разделяющие нас бездонные Пропасти, горы до небес и топкие болота, в которых без следа погрязло все светлое, что некогда объединяло. Не думала я, что снова придётся услышать этот голос.

По опыту зная, что он способен ждать до посинения, я сочла за лучшее отозваться и сухо произнесла:

— Добрый день.

Он сразу перешёл в наступление:

— Значит, ты узнала, кто говорит?

— Да.

— У меня к тебе громадная просьба. Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла.

Мне показалось, я ослышалась. В гневе я всегда реагировала необдуманно. Вот и теперь, позабыв о намерении быть сдержанной, я невольно воскликнула:

— Что ты сказал?!

— Мне бы хотелось, чтобы ты пришла ко мне, — вежливо ответил он, не обращая внимания на тон вопроса. Он всегда был таким. — И, если можешь, немедленно.

Уж не спятил ли он? Или перепутал номера телефонов и не отдаёт себе отчёта в том, с кем говорит?

— Зачем? — заставила я себя спросить по возможности спокойно.

— Мне нужна твоя помощь.

За те семь лет, что мы провели вместе, ему неоднократно требовалась моя помощь, и каждый раз это было такое, от чего становилось плохо. Он говорил: «Будь готова, мне понадобится твоя помощь». И я по нескольку часов, как дура, должна была сидеть в полной готовности, ничего не делая, никуда не отлучаясь, и ждать, что он мне соизволит приказать куда поехать, что сделать. Одна из причин, приведшая к нашему разрыву.

— А ты отдаёшь себе отчёт, с кем говоришь? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Конечно, отдаю, ведь я же звоню именно тебе! Мне требуется помощь, и ни к кому другому я обратиться не могу. Сколько раз ты упрекала меня, что я тебя не ценю, что не вижу в тебе никаких положительных качеств. Вот тебе ещё одно доказательство, что ценю и вижу. И особенно одно из них, которое в данной ситуации просто бесценно. И поверь, сейчас речь идёт не обо мне, а о гораздо более важных вещах!

Я с трудом удержалась от того, чтобы не выразить вслух своего изумления: разве есть на свете что-то более важное, чем он?

Вместо этого решительно заявила: — Не хочу!

— Я предполагал, что ты не захочешь. И все-таки обратился к тебе. Ибо дело это связано с такими вещами и такими людьми, которые, я уверен, тебя очень интересуют. У тебя появляется возможность узнать нечто очень важное.

— Выходит, ты предлагаешь мне взятку?

— Нет, я знаю, взяток ты не берёшь. А сейчас одному из твоих друзей грозит опасность. Оказывая мне помощь, ты поможешь и ему. Я бы сам все сделал, уже немного осталось, да временно лишён возможности передвижения.

Противоречивые чувства боролись в моей душе. Гнев и ненависть побуждали отказаться от всяких дальнейших разговоров и положить трубку, любопытство и желание помочь какому-то своему другу толкали на дальнейшие переговоры. Ну и ещё эта дурацкая черта моего характера — не подвести человека, если он надеется на меня, доверился мне. Не меняться же мне теперь, даже если доверившийся мне человек оказался форменным свиньёй, грубым животным, лишённым жалости и понимания!

— Ладно! — со злостью сказала я в трубку. — Приду. Что, прямо сейчас?

— Как можно скорее.

Дорога не заняла много времени, через десять минут я уже была у его дома. Жил он, чтоб ему пусто было, на пятом этаже, а в этих жутких домах на Рацлавицкой улице нет лифтов. Давно уже мечтала я лицом к лицу встретиться с тем извращенцем, который дал указание пяти-шестиэтажные дома строить без лифтов, решив, вероятно, что в них поселятся сплошь альпинисты и скалолазы. Задушила бы кретина голыми руками!

По лестнице на пятый этаж я поднималась дольше, чем ехала до этого дома. Уже на третьем этаже я почувствовала, что моя сумка стала тяжелее, на четвёртом я еле её тащила. Интересно, чем это она у меня набита? А поскольку ещё обнаружилось, что ремешок, на котором она висела на плече, еле держится, вот-вот оторвётся, пришлось эту тяжесть тащить в руке. К знакомой двери на площадке пятого этажа я добралась на последнем издыхании и была не в состоянии даже жестами дать понять моё отношение к бабе из квартиры напротив, глаз которой так и выпирал из глазка её двери.

— В чем дело? — неприязненно спросила я Ми-колая, захлопнув за собой его дверь.

— Видишь ли, — вежливо ответил тот, — у меня неприятности с позвоночником.

Я не сочла нужным отреагировать на информацию, не поинтересовалась, что именно у него с позвоночником, зато сразу поняла, что ему от меня требовалось: значит, надо сделать за него что-то вне дома, ибо сам он выходить не может. Да уж, одолеть такую лестницу и здоровый-то не всякий способен… Я молчала, выжидая, чтобы он сам изложил свою просьбу. И дождалась, Миколай заговорил сам:

— Не буду говорить о других чертах твоего характера, но уж положиться на тебя можно, на себе проверил не один раз. Если возьмёшься — сделаешь обязательно. А просьба моя такая: я дам тебе сумку, которую надо отвезти на Центральный вокзал, в камеру хранения. Там есть такие автоматические ячейки. Запрёшь в одну из них, а ключ привезёшь мне. Сделать это надо поскорее, но не раньше, чем через два часа. Вот и все. Извини, что обременяю тебя, но ты сама неоднократно повторяла — человек должен расплачиваться за свои достоинства, ты — за свою добросовестность и честность.

У меня в глазах потемнело от ярости. С ума он сошёл, что ли, чтобы сейчас вспоминать как раз то, из-за чего у нас вечно вспыхивали ссоры? Сколько раз он имел случай убеждаться в моей добросовестности, оскорбляя меня при этом и унижая. Теперь-то зачем об этом вспоминать, если действительно нуждается в моей помощи? Не иначе позвоночник ему в голову бросился. Ох, как хотелось кинуть ему в лицо: «Подавись ты моей добросовестностью», повернуться и уйти, хлопнув дверью. Уж не знаю, что меня удержало.

— Ну и разумеется, быть немой как могила или колодец бездонный, — лишь ехидно произнесла я.

— Колодец не молчит, — поучительно заметил Миколай. — В колодце есть эхо. А если бы не надо было соблюдать тайну, я нашёл бы и других исполнителей.

Езус-Мария, смилуйся надо мной! За что я должна выслушивать все это? Если я такое сокровище, так раньше надо было меня оценить, а не использовать в своих целях как неодушевлённый предмет, не очень полезный, зато весьма обременительный. Любая девка казалась ему намного привлекательней меня. Так пусть теперь эти девки и таскаются по вокзалам с его вещами! Уж что я вытерпела с ним, на сколько постарела, как истрепала нервы — и не рассказать. И нет у меня ни малейшего желания помогать ему, к тому же я на все сто процентов уверена — нет никакой необходимости отвозить этот свёрток. Выдумал он такую необходимость! Предельный эгоист, эгоцентрик в высшей степени, он уверен, что весь мир только и ждёт, чтобы вцепиться в его секреты, наступит мировая катастрофа, если кто-то про них проведает. И я должна принимать участие в этом идиотизме?! Только потому, что, оказывается, я — единственное существо во всей Галактике, достойное его доверия.

Правда, прося оказать помощи, Миколай, надо отдать ему справедливость, не подлизывался и не пресмыкался передо мной.

— Где это? — спросила я.

— Да вот, — указал он на огромную пластиковую сумку, битком набитую.

Я попробовала приподнять её, и у меня опустились руки.

— Чем она у тебя набита? Килограммов сто, не меньше!

— Всего шесть с половиной. А набита она записями, составляющими плод моих исследований, которые тебя также интересуют. По разным причинам я не могу это держать дома. А с сумкой тебе не придётся подниматься по лестнице, спускаться будешь. Исследования же касаются… Кажется, его зовут Павел, не так ли?

Молнией пронеслось в голове — так вот что торчало занозой в его сердце все эти годы! Холодная ярость овладела мной, я поставила сумку и потребовала, сдерживая нарастающее бешенство: ;

— Немедленно говори, в чем дело!

— Нет, — ответил мерзавец. — Скажу, когда ты вернёшься с ключом.

Он смотрел на меня с таким потрясающим равнодушием, что рассудок подсказал — надо пойти на компромисс. Я хорошо знала этого человека: скорей я по кирпичику разберу этот проклятый дом, чем выдавлю из него хоть одно слово.

— Хорошо, — сказала я, — через два часа.

— Кстати, обрати внимание на разрушенную беседку, — заметил этот мерзавец совершенно равнодушным тоном.

Как меня кондрашка не хватила на вместе — не знаю. Ну, ладно, через два часа я сюда вернусь и вот — клянусь чем угодно — с места не сойду, к полу прирасту, пока он мне не скажет всего! Убью мерзавца, если надо будет! Дверь-то он мне откроет, ведь ключ от меня получить надо. Злая, как сто тысяч чертей, пылающая от ярости и в то же время старающаяся не показать этого, я взяла его торбу и свою сумку. Вот ещё дополнительная тяжесть! Тут я вспомнила, что ведь через два часа опять сюда вернусь, зачем же таскаться со своей сумкой, ещё раз тащить её на пятый этаж? Хватит с меня того, что я сейчас спущусь с этой неимоверной тяжестью, хоть подниматься буду налегке. Не помню, что у меня там в сумке, но пока я без неё обойдусь.

Я лишь вынула из своей сумки кошелёк и портмоне с документами. Хорошо, что в моей куртке такие карманы, ещё и не то поместится.

— Сумку оставляю, пусть у тебя постоит.

— Хорошо. Постарайся никому не попадаться на глаза.

Вот ещё пылая от ярости, я не помнила, как спустилась с лестницы, как добралась до своей машины. Затолкала проклятую сумку на заднее сиденье и поехала на вокзал.

В Павла я влюбилась в восемнадцать лет, когда была студенткой первого курса. Он учился на втором. Поскольку у меня к тому времени был уже муж и первый ребёнок, я задушила в себе неуместное чувство, чему немало способствовал тот факт, что объект не обращал на меня особого внимания. Обращал он его на Баську, одну из моих подружек, девицу потрясающей красоты, но с невыносимым характером. Вот так, с самого начала, мой жизненный путь вечно преграждала чья-то потрясающая красота… На Баське он и женился.

Слабым утешением явилось то обстоятельство, что в характере супруги он разобрался раньше, чем я защитила диплом. Потом я на время потеряла Павла из виду, потом мы встретились снова. К тому времени у меня уже было двое сыновей и я развелась с мужем, а у Павла оказалась новая жена. Мне это было до лампочки, слишком много проблем ставила передо мною жизнь, но прежние чувства аукнулись, и я, не сдержавшись, сказала ему об этом. Тогда мы вместе работали над интерьером резиденции американского посла, ну и я как-то ляпнула чего не следовало, без всякой видимой цели, ибо считала свою жизнь окончательно разбитой и планов на будущее уже не строила.

— Похоже, голубушка, ты спятила малость, — сочувственно отозвался в ответ Павел, решительно изгоняя из посольской ванной крикливый кармин и заменяя его тонированной охрой. — Ты молода, красива, только жить начинаешь, карьеру наверняка сделаешь! Да от мужиков отбою не будет!

— Ха-ха! — только и сказала я. Зачем мне какие-то мужики, вот если бы он сам… Мог бы на деле доказать, что жизнь моя только начинается, вместо того чтобы утешать дурацкими словами. Вслух я этого не произнесла, но, похоже, мысли мои витали в воздухе, ибо он каким-то образом отгадал их и желание моё осуществил.

Жизнь продолжалась, любовь наша через пень колоду тянулась, спотыкаясь на многочисленных роковых препятствиях, но дружбу нам удалось сохранить навсегда. Пни и колоды были самого разного свойства. Когда Павел разводился второй раз, я уже успела не только второй раз развестись, но и поклялась в верности Миколаю. А когда рассталась с ним, Павла поблизости не оказалось, не говоря уже о том, что он был женат в третий раз. Меня эта женщина не могла вынести даже на столь большом расстоянии, и Павлу, чтобы избежать скандалов, приходилось скрывать от неё мои самые невинные приветы и поздравления.

К тому времени Павел навсегда покинул родину. Дело в том, что на четверть он был французом, с детства польский и французский были для него родными языками, а его французская бабка так до конца дней своих и не овладела польским. Во Францию Павла всегда тянуло, чему, принимая во внимание тогдашние порядки в нашей стране, нечего удивляться. Талантливый декоратор, там он считался ценным специалистом и вообще уважаемым человеком, здесь же терялся в серой массе безликих роботов, лишённых всякой перспективы на будущее. Он мечтал работать свободно, с размахом, никому не подчиняясь и не оглядываясь на всевозможные ограничения, расстался с народной, прости Боже, демократией и бросился в объятия капитализма. Результаты оказались ошеломляющими.

Однако до этого Павел отколол рискованный номер. Даже слишком рискованный.

Зарабатывали мы тогда мало, что кот наплакал. Я меньше, он немного больше, но все равно мало. А уезжать за границу нищим, клянчить на хлеб и ночевать под мостом очень не хотелось. Питаться сухим хлебом с остатками колбасы, захваченной с покинутой родины — нерадостная перспектива. Человеком почувствовать себя хотелось сразу же.

— Аська! — как-то сказал Павел. Он один на свете так меня называл (Иоанна — Иоаська — Аська).

— Если умеешь колдовать, постарайся уж для меня, сейчас мне просто необходима помощь каких-нибудь сверхъестественных сил.

— Ты что задумал? — встревожилась я.

— Побился об заклад. И теперь меня ждёт одно из трех: пять тысяч зелёных, строгая изоляция на срок до двадцати пяти лет или пенсия по инвалидности на всю оставшуюся жизнь. Наколдуй, чтобы получилось первое.

— А что это за пари? — сурово спросила я.

— Я побился об заклад, что сумею нарисовать стодолларовую купюру. Что касается моих творческих возможностей, тут я совершенно уверен, плёвое дело. К сожалению, заключая пари, я был здорово выпивши, иначе, может быть, и воздержался бы. Хотя уже и тогда отдавал себе отчёт, на какое опасное дело иду. Понимал, что и отъезд меня не спасёт, ибо такого рода преступления преследуются Интерполом.

— И что, отступить уже нельзя?

— Поздно, тот человек передо мной раскрылся, и теперь мне или браться за дело, или плыть Вислой к морю в виде хладного трупа. Это тебе не благотворительное общество.

— О Езус-Мария! Никому ни слова об этом! Об этом мы не только никому не сказали, но и между собой не говорили, тем не менее я узнала, что пари Павел выиграл и вскоре после этого покинул Польшу.

Затем была короткая встреча в Париже. Павел по уши сидел в работе, от заказчиков не было отбою, пресса всего мира писала о нем. Ему удалось отвертеться от какого-то интервью, чтобы втайне от жены встретиться со мной. Встречу я начала с того, что со злостью накинулась на бывшего возлюбленного.

— Чувства твои я уважаю, но не понимаю, черт возьми, что эта женщина против меня имеет? Я раньше неё спала с тобой! Это я могла бы предъявлять претензии!

— А разве от женщин можно требовать логики? Ей просто хотелось бы, чтобы тебя просто вообще никогда не было на свете, и давай с этой темой покончим.

— Не только ей этого хочется! — пробурчала я в ответ, мимоходом подумав о том, что знаю ещё подобных женщин, но сейчас не время было раздумывать над таким удивительным явлением. Должно быть, было во мне что-то такое, что вызывало распространение активной неприязни ко мне у стольких представительниц нашего прекрасного пола…

— Ты знаешь, у меня возникли кое-какие опасения, — сказал Павел в ходе той нашей парижской встречи. — Ну, может, опасения — сильно сказано. Тень опасений. Техника, конечно, за это время изменилась, но где-то у кого-то припрятана картинка моей стодолларовки с моими отпечатками пальцев и, стыдно признаваться в такой глупости, но даже и матрица. Один раз я брал её в руки.

— Не надо было брать! — поучительно сказала я. — Для того, чтобы разглядывать, хватило бы и глаз.

— Я только что признался в собственной глупости, не так ли? — мягко возразил Павел. — А то самое мероприятие раскручивается вовсю. Ты знаешь, полиция такого не любит. К тому же дело осложняют некоторые политические аспекты, не только здесь, но и в Штатах. Впрочем, ты сама, все понимаешь, говорить об этом излишне. Вдобавок зашевелились конкуренты, у меня есть враги. Предметы, о которых я только что упомянул, находятся в Польше.

— И что?

— Если бы удалось их уничтожить… Я подумала о Миколае, с которым меня тогда как раз связывала любовь — огромная и вечная, как завивка и двигатель. Тогда я Миколаю доверяла безоговорочно. Возможностями он располагал, энергии ему не занимать, а что Павла любил примерно так же, как жена последнего — меня, так на что мои дипломатические способности? Подавив зародившиеся было в душе сомнения в собственных дипломатических способностях, я решила попытаться.

Когда я сказала об этом Павлу, он решился ознакомить меня с теми сведениями, которые ему удалось собрать. Его дед, супруг той самой французской бабки, был богатым человеком. Среди прочих недвижимостей было у него небольшое поместье Поеднане, которое находилось в четырех километрах за Тарчином, недалеко от груецкого шоссе. Я не только знала об этом поместье, но и бывала там. Дело в том, что моему отцу, банковскому служащему, вскоре после войны приходилось вести по роду службы дела с владельцем поместья. Недвижимость эта равнялась пятидесяти гектарам и десяти квадратным метрам. Вот из-за этих десяти м2 и разгорелся весь сыр-бор. Владения, превышающие пятьдесят гектаров, государство приватизировало. Оно бы не задумываясь отобрало и Поеднане, да дедушка Павла был малый не промах, использовал все свои тайные возможности, нажал на тайные пружины, и довольно долго ему удавалось сдерживать аппетиты государства. В конце концов ему помог мой отец, человек справедливый и мыслящий математическими категориями. По его предложению цифру, обозначающую размер владения, округлили в сторону уменьшения. Чем в конце концов закончилось дело, я не знаю, но поместье запомнила очень хорошо, ибо отец брал меня туда с собой несколько раз, поместье мне чрезвычайно нравилось, я даже представляла, что оно принадлежит мне… Потом я выросла, научилась читать и разучилась мечтать, долго не бывала в тех краях и уже совсем недавно приезжала туда вместе с Миколаем.

Павел был старше меня на три года, в доме деда подолгу живал и в его поместье знал каждый кустик. Знал он и о том, что до сих пор сохранился тайный ход из дома до беседки, стоящей в саду. Так вот, у него была информация о том, что подвалы дома и подземный ход к беседке используются фальшивомонетчиками как тайные хранилища. Откуда он это узнал — мне неизвестно. Далее Павел сообщил, что беседка давно обвалилась, сам большой дом наполовину заселён случайными людьми, наполовину же используется под склад продовольственных товаров.

Огораживающую сад и дом загородку местное население уже давно использовало на свои нужды. Как раз, именно в тайных хранилищах дедова дома Павел и просил меня поискать вещественные доказательства его преступления. А я-то, когда мы с Миколаем приходили в тот дом, и не догадывалась ни о чем. Теперь мне кажется, что Миколай догадывался…

И вот теперь, в маленьком парижском кафе, где мы с Павлом заняли уютный столик в уголке, Павел знакомил меня с топографией тайника. Оказалось, что вход в него существует и со стороны беседки, и со стороны дома, и оба эти входа закрыты очень сложной системой запоров.

— Да откуда ты об этом знаешь?

— О подземном ходе?

— Кончай придуряться, о малине!

— Тебе об этом знать необязательно. А поскольку до истечения срока давности мне осталось целых восемь лет, я постарался ещё до отъезда побольше разузнать, да и все это время поддерживаю кое с кем контакт. Мне известно, что сейчас тем бизнесом занялся один матёрый уголовник, большой специалист своего дела. Он прибрал к рукам и производство, и сбыт, и доставку, ведь не все изготовляется у нас, немного и импортируют. Занялись не только долларами, советую относиться внимательнее и к собственным банкнотам, особенно к крупным купюрам. К этому я уже никакого отношения не имел. А вся моя беда в том, что моя картинка оказалась самой удачной. Приятно, конечно, что я такой талантливый, но согласись, на черта мне эта реклама. Если тебе что-то удастся сделать — очень хорошо, но если не выйдет, не огорчайся. Нет так нет.

Слушая Павла, я невольно думала о том, что если бы не Миколай и не жена Павла, я бы опять в него влюбилась.

Пообещав держать руку на пульсе, я рассталась с бывшим возлюбленным и отправилась по своим делам.

Фальшивомонетчиками из любви к искусству занимался по давней милицейской привычке Миколай, а результатами своих изысканий со мной не делился. Когда мы с ним были в Поеднане, он без внимания оставил беседку в саду, куда я хотела по старой памяти заглянуть. А теперь вдруг оказалось, что он что-то разнюхал, и невинная беседка вдруг приобрела первостепенное значение. Неизвестные же мне результаты его изысканий, по всей вероятности, находятся вот в этой невероятно тяжёлой сумке, которую мне велено запрятать в одной из бесчисленных ячеек камеры хранения Центрального вокзала.

Если бы я знала, что случится на этом проклятом Центральном вокзале, ни за что не согласилась бы помочь Миколаю!

По дороге у меня кончился бензин, с трудом хватило дотянуть до Дольной, там проторчала в очереди на заправку. При въезде в Пулавскую мне чуть не под колёса бросился мой приятель Мачек, умоляя подбросить его на площадь Трех Крестов. Крюк предстоял небольшой, подбросила. Двинулась прямиком к вокзалу и угодила в пробку на Иерусалимских Аллеях. Ничего, и пробку пережила. Предусмотренные Миколаем два часа уже были на исходе.

У вокзала я довольно легко нашла место для машины, припарковала её и отправилась с сумкой к камерам хранения. Тут обнаружилось, что подъехала я не к тому уровню вокзала, пришлось спускаться на нижний этаж с тяжеленной сумкой, а она, проклятая, с каждым шагом становилась все тяжелее. Внизу я увидела громадное количество искомых багажных ячеек, они тянулись передо мной бесконечными рядами, скрываясь в туманной дали. Народу возле них крутилось немного, я и обрадовалась — похоже, выполнить задачу будет нетрудно. Потом я прочитала надписи-инструкции для пользователей багажными ячейками. Больше всего эмоций вызвали две. Первая сообщала, что жетоны следует приобретать в кассе «Б» этажом выше. Вторая — что администрация железной дороги не несёт никакой ответственности за оставленный в ячейках багаж. Ругнувшись про себя, я отправилась искать эскалатор. Нашла, но он не действовал. Нашла второй, и он вывез меня на площадь перед вокзалом. Не на тот, значит, встала.

Ругнувшись уже не про себя, но все-таки не очень громко, я обошла вокруг вокзальное здание и не нашла кассы «Б». Сумка меня буквально пригибала к земле, никто из посетителей вокзала не мог мне сказать, где находится касса «Б». Выбрав из окошек «Справочной» то, к которому стояла самая короткая очередь, я уже через пятнадцать минут узнала, что пани в окошечке занимается исключительно расписанием поездов, причём только международных, а о багажных ячейках не имеет ни малейшего понятия. Я удержалась от громкого выражения своего негодования только потому, что внезапно вспомнила: среди автоматических багажных ячеек я видела окно-прилавок с живым человеком! Надо было сразу же обратиться к нему, а не заниматься чтением. Неужели многие годы печального опыта так и не научили меня, что нельзя верить печатному слову?

Я опять потащилась на первый этаж. От тяжести проклятой сумки рука совсем занемела. Вот и прилавок с живым человеком!

— Да эти ячейки не работают вот уже, почитай, года два! — сказал мне человек за прилавком, сочувственно глядя на меня. — Ими никто давно не пользуется.

Может, я не так его поняла? Вообще разучилась понимать по-польски? Может, я нахожусь вообще в какой-то другой стране?

— Мне непонятно, что вы сказали, — слабым голосом ответила я. — Как это не пользуются? Вот это все остаётся без употребления? Почему?

— Очень просто. Пока изготовляли жетоны, цены успели несколько раз поменяться, вот у них все и сорвалось.

Нет, похоже, я все-таки у себя на родине.

— Глупости! — вырвалось у меня. — Жетоны могли остаться те же самые, просто надо было продавать их дороже, соответственно галопирующей инфляции. Ведь жетон действует одинаково, независимо от того, стоит ли он два злотых или миллион.

Человек за прилавком пожал плечами.

— А вот об этом не нам с вами решать. Впрочем, возможно, были и другие осложнения. Камеру хранения надо было охранять, слишком часто взламывали ячейки, а может, слишком часто выходили из строя их замки.

— Понятно. Ведь у нас безработица, то есть невозможно найти желающих работать. И слесаря, починяющего замки, днём с огнём не сыщешь. Интересно, как с этим обстоит дело на других варшавских вокзалах? На Восточном, Западном?

— А точно так же.

У меня опустились руки, проклятая сумка грохнулась на пол. Что мне теперь делать? Наверняка Миколай был на этом вокзале года три назад, когда невезучая автоматическая камера хранения ещё не была запущена, но уже широко разрекламирована. О её же теперешнем состоянии он, как и я, не имел никакого представления. Интересно, куда мне в таком случае девать сумку, ведь в обычную камеру хранения я просто не могла её сдать. Открытую, незапертую сумку? Как можно, это же не чемодан, запертый на ключ!

Телефон-автомат я нашла без проблем, он висел неподалёку, но у меня опять же не было жетонов. Человек за прилавком — что я говорю, не человек, а просто ангел! — за пять тысяч злотых согласился постеречь мою сумку и бесплатно уступил мне единственный находящийся в его распоряжении жетон.

Дозвониться до Миколая мне не удалось. Телефон или вообще не соединялся, или никто не поднимал трубку. Сделав четырнадцать попыток, я решила на этом кончить, Миколай мог и отключить телефон, это на него похоже. Ладно, постараюсь успокоиться, взять себя в руки и приму решение самостоятельно.

Итак, для Миколая было важно отделаться от сумки, знать, что она в безопасном месте, в квартире её нет, ему остаётся свобода действий. Надо было принести ему ключик от ячейки. Ключика принести не могу, ибо ячейки не действуют. Но ведь я сделала для него самое важное — унесла из его квартиры проклятую сумку. Значит, основной пункт задания выполнен. Где сумка сейчас? Под прилавком у этого ангела из обыкновенной, не автоматической камеры хранения. Пока он держит её под прилавком, где, по всей вероятности, обычно хранятся такие же, как и моя сумка, вещи, охраняемые частным образом. Рассуждая логично, теперь я должна найти для сумки такое безопасное место, откуда Миколай мог забрать сумку уже без меня в любое удобное для него время. Что же это за место, холера?!

Раздумывая, я стояла у камеры хранения, опираясь в уголке на прилавок и автоматически отмечая в уме, как мой ангел только что выдал какому-то человеку два его чемодана. Хозяин удалился, сгибаясь под тяжестью своих чемоданов, а я позавидовала ему. Эх, если бы у меня тоже был чемодан! Вот к прилавку подошли двое мужчин. Они собирались сдать в камеру хранения огромный свёрток, завёрнутый в брезент и обвязанный для крепости толстой верёвкой, очень напоминающей корабельный канат. Поскольку во мне уже развились комплексы на почве сдаваемых на хранение вещей, я внимательно стала наблюдать, как отнесётся к их багажу хранитель вещей. Хоть их свёрток и обвязали верёвкой, но запакован был на редкость небрежно, вон край брезента волочится по полу. Интересно, примут ли такой багаж на хранение?

Багаж принять отказались. Ангел-хранитель потребовал от владельцев багажа привести его в порядок и упаковать как следует. Владельцам багажа это не понравилось, они подняли шум, а вскоре перешли и к прямому рукоприкладству. Один из них перегнулся через прилавок и, ухватив ангела-хранителя за ворот, принялся его трясти. Во время потасовки свёрток свалился с прилавка на пол, брезент развернулся, и я увидела нечто страшное!

Очень хорошо знала я это брезентовое полотнище. Восемь лет назад лично приколотила его гвоздём к доскам, вот этот угол, а Миколай в злости дёрнул со всей силы, сорвал его с гвоздя и разодрал приколотый угол. Виновата была, разумеется, я, но никто не заставлял его срывать брезент, можно было аккуратно вытащить гвоздь и приколотить брезент в другом месте. А получилось, что из-за меня было испорчено такое прекрасное полотнище. Никто меня не заставлял, я решила сама привести его в порядок. Дело происходило на краю Польши, в маленькой рыбачьей деревушке, штопать дыру в углу брезентового полотнища я взялась нитями, из которых делали рыбачьи сети. Напёрстка под рукой не оказалось, иглу в твёрдый брезент я вкалывала с помощью подковы, найденной накануне во время прогулки. И вот теперь дело своих рук я увидела на полу Центрального вокзала Варшавы…

Страшное подозрение пронзило сердце, но обдумать его не было времени, уж слишком стремительно развивались события. Пока один из мужчин схватился с сотрудником камеры хранения, второй перескочил через прилавок, видимо, для того, чтобы иметь более удобный доступ к противнику. Откуда взялся третий — я не заметила. Он навалился животом на прилавок, так что голова и руки оказались по ту его сторону, и извлёк из-под прилавка сумку Миколая! Наверное, из-за своей штопки я уже интуитивно настроилась на нечто подобное. Я стартовала в тот момент, когда третий из нападавших соскочил с прилавка с сумкой Миколая в руках.

Клянусь, участие в драках не входит в состав моих хобби, а уж тем более у меня не было ни малейшего намерения драться головой. Я просто-напросто споткнулась о брезент на полу, непроизвольно согнулась пополам, причём туловище двигалось с большим ускорением, чем ноги, и я, совершенно не желая этого, на полусогнутых со всего маху врезалась парню головой в живот!

Смутно подумалось — а что если у него под одеждой кольчуга или, как его там, бронежилет? Ничего такого не было. Удар помог мне устоять на ногах, зато противник сел на пол.

Почтённая женщина, почти достигшая среднего возраста, столь лихо расправившаяся с молодым парнем профессиональным приёмом, в публичном месте даже в наше неспокойное время представляет явление незаурядное. Все участники свалки на момент замерли. Заметив краем глаза, что к нам приближаются какие-то новые лица, причём одно из них вроде бы полицейский, я не стала терять времени и, схватив сумку, бросилась наутёк с такой скоростью, что сама себе удивилась.

Последний раз на Центральном вокзале я была лет десять назад, за это время совершенно забыла, как он выглядит, но навсегда запомнила штраф в двести злотых, уплаченный мною автоинспектору за неправильный объезд вокзала в его верхней части. И, видимо, во мне так глубоко закодировался страх перед верхней частью вокзала, что я инстинктивно рванулась в его нижнюю часть. Не знаю, каким чудом я не свалилась с лестницы, не опрокинула по дороге ни одного цветочного киоска, не выбила стекла в дверях, выходящих на Иерусалимские Аллеи. Скрыться от погони во что бы то ни стало! Тут на глаза мне попалась какая-то лестница, ведущая на другую улицу, и я, ни секунды не медля, бросилась по ступенькам вверх, оказалась на остановке автобуса, откуда как раз собирался отойти автобус № 175, и успела вскочить в него в самый последний момент.

Уронив сумку на пол в хвосте автобуса и придерживая её ногой, я через заднее стекло попыталась разглядеть, не увязалась ли за мной погоня.

В том, что за мной будет погоня, я не сомневалась с того самого мгновения, когда увидела свою штопку на брезентовом полотнище. Не могло оно оказаться у совсем постороннего человека! Это соображение подтверждалось попыткой украсть сумку Миколая. Наверняка все трое были одной шайкой, ссору с сотрудником камеры хранения затеяли специально для того, чтобы похитить сумку. Выходит, они знали, что я там оставила сумку, если заранее подготовили свой свёрток, так опрометчиво упаковав его в знакомый брезент? В таком случае, я должна сделать все, чтобы сумка не попала в их руки.

За автобусом никто не гнался огромными скачками и не ехала вроде бы никакая подозрительная машина. Надо будет выйти из автобуса на какой-нибудь остановке, лучше всего на Рацлавицкой улице, там есть стоянка такси. Взять такси, вернуться на Центральный вокзал к моей машине… Нет, не так. Сначала надо где-то пристроить сумку. И по возможности изменить внешний вид. То есть сначала заскочить к себе домой. Так, попробуем рассуждать спокойно. Будь я на месте преследователей, что бы я предприняла? Если они заметили, в какой автобус я вскочила, логичней всего поджидать меня на каждой очередной остановке. И схватить бабу с этой проклятой сумкой. Что же у него там такое, если они так заинтересованы в её заполучении?

С трудом оторвав тяжеленную сумку от пола, я стала проталкиваться в переднюю часть автобуса. Контролёра мне только не хватало… Ну и страна у нас, на Западе я ни за что не оказалась бы в таком идиотском положении. Во-первых, там обязательно действовали бы все багажные ячейки на вокзале. А во-вторых, меня ни за что бы не пустили в автобус без билета. Ладно, в случае чего послушно заплачу штраф, а паспорт ни за что не покажу, навру, что нет.

Протолкавшись к переднему стеклу, я стала внимательно вглядываться не только в людей на приближающихся остановках, но и внимательно рассматривать все едущие перед автобусом машины. За автобусом никто не ехал подозрительный, могли ехать перед ним…

— Привет, дорогая! — услышала я знакомый голос за спиной. — Не иначе как мне сам Бог тебя послал!

Я обернулась. За мной стояла моя свекровь, мать моего второго мужа. Тоже бывшего. Очень я любила свою свекровь. Впрочем, любила — слабо сказано. Из-за неё я вообще вышла за её сына замуж.

— Привет! — обрадовалась я. — Возможно, это тебя мне послал Господь. Что стряслось, что ты едешь на автобусе?

— Послушай! — с места в карьер набросилась на меня свекровь. — У тебя не найдётся немного времени? Ну, хотя бы до завтра?

Я не знала, что ответить, возможно, и найдётся, вот только что она подразумевала под «немного»? Впрочем, свекровь и не ожидала ответа на свой вопрос.

— Слетай вместо меня в Копенгаген! — огорошила она меня, немного понизив голос. — Самолёт через полчаса. Да, а паспорт у тебя с собой? — встревожилась она.

Я до того была ошарашена, что автоматически вынула из кармана портмоне с документами и проверила: паспорт оказался при мне, на месте.

— Вот и замечательно! — обрадовалась свекровь. — А у меня нет паспорта. Все свои документы я оставила в портмоне и, главное, не дома, а у одной знакомой, у которой нет телефона, к тому же она на два дня уехала в какую-то деревушку под Варшавой. И деньги я оставила в том же портмоне, вот почему не могла взять такси и трясусь на автобусе. Зайцем, представь! А билет на самолёт есть, я его только сегодня получила и, как раз когда собралась спрятать в портмоне, обнаружила отсутствие последнего. Помню, что вынимала его из сумки в квартире этой знакомой, сегодня утром. Так что слетай ты, хорошо? Ведь фамилии и имена у нас одинаковые, ничего и менять не надо.

Меня бросило в жар. Нет, что касается фамилии и имени, она права. Её тоже зовут Иоанна, а фамилию Хмелевская я получила, выйдя замуж за её сына.

На билете год рождения не ставится. А если ещё у меня с собой есть и валюта…

Снова лихорадочно достав портмоне, я обнаружила в маленьком отделении заветный квадратик картона, запаянный в пластик — банковскую карту. Не Бог весть какая сумма числилась на картоне, но при экономном расходовании на неделю могло хватить, а филиал Датского банка находится на Каструпе… Выходит, все в порядке?

— Ладно, — все ещё неуверенно согласилась я. — Но, во-первых, одолжу тебе денег на такси из аэропорта…

— Дудки! — отрезала свекровь. — Не намерена ездить на мафии!

— Как знаешь, Можешь из аэропорта отъехать на нормальном автобусе, потом на Рацлавицкой пересесть на нормальное такси, там уже не мафия. Во-вторых, надо забрать мою машину со стоянки перед Центральным вокзалом. Но до этого постарайся изменить внешность. Сделай что-нибудь, чтобы выглядеть старше. И оденься во что-нибудь красное.

Свекровь была шокирована.

— Да ты никак спятила! Одеться в красное!

— Ну не обязательно в красное, но что-нибудь такое, заметное. И позаботься о том, чтобы бросалась в глаза разница в возрасте.

— Ты считаешь, что существующей недостаточно?

— Конечно. Особенно в ногах.

Дело в том, что моя свекровь выглядела возмутительно молодо и ходила только на высоких каблуках. Так же, как и я. Ни одна пожилая женщина не носит такие туфли и с такой грациозной лёгкостью, будто родилась в них. Да и сама по себе она ни в чем не походит на пожилых женщин. Сумасбродкой была всю жизнь, такой и осталась. Кстати, это стало одной из причин моего развода. По истечении двух лет брака со мной муж пришёл к выводу, что в семье одной чокнутой вполне достаточно, а поскольку к мамуле он привык с детства, отказался от жены. Решил поискать себе нормальную. Мы же со свекровью сохранили прекрасные отношения и часто виделись.

— В-третьих, — с отчаянием продолжала я, — ты должна забрать вот эту мою сумку. Предупреждаю, она дьявольски тяжёлая. В Копенгаген я её не потащу за все сокровища мира!

— А что у тебя там такое? — заинтересовалась свекровь.

— Понятия не имею, но думаю — что-то недозволенное.

— Прекрасно! А ты забираешь мои чемоданы, потому как в Копенгагене нужны они, а не я. Тут только я спохватилась.

— Постой, а зачем ты вообще летишь в Копенгаген? И раз нет паспорта, зачем едешь в аэропорт, если знаешь, что все равно не улетишь? Или веришь в чудеса?

— Вот именно! — с торжеством воскликнула свекровь. — Именно! Я понадеялась на чудо — и пожалуйста, чудо свершилось! А если б ты мне не попалась, я собиралась просить капитана, стюардессу или кого-нибудь из команды забрать мои чемоданы, а Кайтусь там в аэропорту смог бы их получить. Но вариант с тобой мне гораздо больше нравится.

— И ты считаешь, я там смогу сделать за тебя что надо?

— Ну конечно! Я должна отвезти Алиции гравюры Кайтуся. У него там небольшая выставка. Когда летел в Данию, не мог их забрать с собой, так как не успели отправить, я все равно через неделю собиралась к Алиции, ну и пообещала привезти. А привезёшь ты, какая разница. Деньги я тебе верну, а поживёшь у Алиции.

— Билет туда и обратно?

— Конечно. А лететь сейчас свободно, туристический сезон закончился. Обратно забронировать место сможешь хоть на следующий же день.

У меня хватило здравого смысла сообразить, что я собираюсь свалить на немолодую женщину довольно обременительное, а может быть, и опасное дело. Мой долг — предупредить её. Автобус проехал уже улицу 17-го января. Свекровь продолжала с грустью:

— Обе чековые книжки остались в том же портмоне. До послезавтра я остаюсь без копейки. Моя приятельница возвращается только завтра вечером.

— Погоди! — нервно начала я. — Надо тебя предупредить, с этой сумкой не все так просто. Возможно, на неё охотятся некие преступные элементы, а я лично заинтересована, чтобы они её не заполучили.

Автобус сделал последний поворот, подъехал к конечной остановке и остановился. Пассажиры стали выходить. Свекровь тоже вышла со своими двумя чемоданами. Я схватила сумку. Да что с ней такое, тяжелеет прямо на глазах! Со злостью оторвав проклятую сумку от пола, я подняла её повыше, готовясь спуститься по ступенькам, и у меня потемнело в глазах. Это была не моя сумка! Да, такая же огромная, зелёная, целлофанированная, толстая и битком набитая, но на этой с одного бока был рисунок белой краской — земной шар и какие-то зигзаги, а на моей ничего не было! Мне стало плохо. Выходит, я у воров украла их сумку?!

Водитель автобуса высунулся из кабинки и с нетерпением смотрел на меня. Я поспешила вывалиться из автобуса со своей сумкой, ведь мало того, что проехала без билета, так ещё и выходить не желаю!

Ошеломлённая, я молчала, не зная, что и подумать. Говорила свекровь:

— Вот эти чемоданы, видишь, не очень большие, не очень тяжёлые, всего шестнадцать гравюр;

Да что с тобой? — Она вдруг заметила моё состояние. — Не стой столбом, опоздаешь на самолёт. Давай же свою сумку, забирай чемоданы и торопись, не хватает ещё опоздать!

Я никак не могла прийти в себя. Что же произошло? Где сумка Миколая? Возможно, на неё никто не охотился и она спокойно стоит себе под прилавком в камере хранения Центрального вокзала. Значит, надо туда вернуться, взять свою, отдать эту… Тогда что же там делала бандитская шайка? Ведь все было подстроено, в этом нет сомнений. За чем или за кем они охотились? За моей сумкой или за мной?

Свекровь решительно вырвала сумку у меня из рук.

— Не думай сейчас о посторонних мелочах, — посоветовала она. — Похоже, у тебя какие-то осложнения, но займёшься ими после возвращения, а сейчас нет времени.

И в самом деле, я могу даже позвонить из Копенгагена, может, по телефону что-то выясню. Вытащив из кармана ключи от машины и водительские права, я сунула их в руки свекрови, схватила оба её чемодана и кинулась в здание аэровокзала. Там уже под сводами гремела моя фамилия, разыскивали опаздывавшего пассажира отправляющегося рейса. Никто не проверял меня в таможне, никто не взвешивал на весах мои чемоданы. Я не успела опомниться, как уже ехала к самолёту, перебиравшему ногами от нетерпения. И вот так, в очень неплохом темпе, я удалялась от оставленных позади проблем…

В секцию краж со взломом подпоручик Яжембский зашёл только за своими зажигалками. Сосед сержанта Бабяка наполнял газом зажигалки в любое время дня и ночи, и полкомендатуры пользовалось этим обстоятельством с помощью доброго сержанта, тем более что сосед недорого брал за свои услуги.

Как раз в это время поручик Чесняк рассказывал своим коллегам какую-то потрясающую историю:

— Говорю вам, ринулась, как торпеда! Согнулась вот так…

Тут сержант встал и согнулся под прямым углом, наглядно демонстрируя коллегам, как ринулась торпеда, о которой он так красочно рассказывал.

— Полное впечатление, что несётся по воздуху, чтоб мне лопнуть на этом месте, если вру, и как врежется головой парню прямо в желудок! Аж загудело, словно в барабан ударило! Нет, это надо было видеть, только её каблучки в воздухе мелькнули. Я думал, от смеха лопну на месте, с трудом удержался, ведь за мной спешили уже полицейские. Парень глазом не успел моргнуть, как стоял, так и сел на пол, а она схватила свою торбу и в ноги! Представление, скажу я вам. До вечера не мог успокоиться, люди удивлялись, с чего это я фыркаю от смеха, ничего подобного в жизни не видел!

— И не догнали её? — поинтересовался хорунжий Яновский.

— А кому догонять? Пострадавший как шлёпнулся на ж.., так и сидел камнем, должно быть, дыхание перехватило.

— Но ты же сказал, что спешили полицейские.

— Да, вокзальный патруль, но они могли и не видеть, заняты были теми, кто напал на сотрудника камеры хранения. Поймать-то поймали, но не её, а меня, я хотел в сторонку отойти, высмеяться. Нет, в жизни такого не видел…

Поскольку подпоручика Яжембского как раз в это время весьма интересовали все женщины, действующие в подозрительных обстоятельствах, он поспешил забрать у Бабяка свои зажигалки, отдал деньги и принялся расспрашивать очевидца происшествия на Центральном вокзале.

— Расскажи, как выглядела та женщина.

— Да я толком и не рассмотрел, ведь все продолжалось секунду-две, не больше. Довольно молодая, но соплячкой не назовёшь.

— У неё была сумка?

— Какая сумка?

— Ты что, не знаешь, с какими сумками ходят женщины? Ведь и у жены твоей наверняка есть, обыкновенная дамская сумка.

— Знаешь, кажется, не было, — подумав, ответил поручик Чесняк.

— А может, висела на плече? — сказал сержант.

— Нет, ничего у неё на плече не висело. А почему это тебя так интересует?

— Потому что у меня по одному делу исчезла баба без сумки. Сумка осталась на месте преступления. И чтобы отыскать эту бабу, я готов две зарплаты отдать. Думаю, капитан Фрелькович тоже. Ну, допустим, если она бодалась в согнутом виде, ты не мог рассмотреть её лица, но остальное можешь описать? Выкладывай все, что запомнил.

Чесняк с пониманием отнёсся к просьбе коллеги и, сосредоточившись, стал вспоминать:

—Не рыжая, иначе я бы запомнил…

— начал он раздумчиво. — И не сказать, чтобы совсем чёрная. И кос у неё не было… Какая-то длинная куртка, кажется темно-зелёная, может непромокаемая. Наверное, и юбка на ней была, что не в брюках — это помню, ещё подумал — неплохие ножки, туфли на высоких каблуках.

У подпоручика Яжембского по мере воспоминаний коллеги стало сильнее биться сердце.

— Подходит. Говори, говори… Расскажи подробно, что там вообще произошло.

— Да я только что тут рассказывал!

— Я начала не слышал.

— Ну ладно. На вокзал я пришёл по своим делам, в штатском. Встретить жену, она возвращалась от родителей, везла тяжёлые книги. Шёл я к перрону через зал, знаешь, тот, где камера хранения и автоматические ячейки.

И поручик подробно, обстоятельно описал происшествие, свидетелем которого он стал, уже не так подчёркивая его юмористические моменты. Сначала он заметил потасовку у окошка камеры хранения, где каких-то двое парней напали на дежурного. На полу у самого прилавка валялся развязавшийся свёрток, и именно о него потом споткнулась та самая женщина. Откуда взялся третий парень, которого она обезвредила, — непонятно, наверное, только что появился, в драке с дежурным участия он не принимал. Почти одновременно с поручиком к месту происшествия поспешил и дежурный патруль вокзала, они сразу же навели порядок, наверное, и протокол составили, он, Чесняк, этого не видел, потому как побежал за багажные камеры, чтобы вволю посмеяться, но один из полицейских бросился за ним, пришлось показать своё служебное удостоверение. А что было дальше, не знает, пора было поспешать к поезду, и без того опаздывал, а задерживаться не стал, происшедшее не относилось к разряду краж со взломом.

— А во сколько это было? — спросил Яжембский.

— Могу точно сказать — семнадцать часов десять минут.

— Опять подходит, холера! Надо же, бабой никто не заинтересовался!

— Так ведь с какой стати? — удивился поручик Чесняк. — Она ни на кого не нападала…

— То есть как? Сам говорил — головой в желудок!

— Дак ведь это случайно получилось, я готов в этом поклясться.

— А зачем же сбежала? — спросил подозрительный сержант.

— Может, ей стыдно стало…

— А сумка, которую она прихватила убегая? Кстати, чья это сумка?

— Её, наверно.

— Ты в этом уверен?

Поручик опять добросовестно задумался.

— За это не поручусь, — ответил он, подумав. — Когда атаковала парня, в руках у неё ничего не было, это помню точно. А вот где была эта сумка… То ли у парня, то ли рядом с ним стояла на полу. А потом уже видел, как баба смывалась с этой сумкой. Да нет, наверное, её сумка, иначе бы крик подняли, если бы у кого украла. Такое у меня впечатление, что её.

— А как она выглядела, эта сумка?

— Большая, зелёная. Я был довольно далеко, но кажется, пластиковая. Очень большая, приличных габаритов.

— Ну вот, холера, опять подходит! Подпоручик Яжембский не знал, радоваться ему или огорчаться, испытывая попеременно то удовлетворение — все-таки появилась на горизонте таинственная женщина, унёсшая из квартиры Миколая какие-то вещи, то разочарование — ей так и удалось скрыться с этими вещами. Может, все-таки на вокзале действительно составили протокол о происшедшем и из него можно будет что-нибудь узнать?

— Эх, жаль, что она тебе не так уж сильно понравилась, а то, глядишь, и попытался бы догнать её.

— Я пришёл встречать жену, — с достоинством ответствовал поручик.

— А что эта женщина сделала? — поинтересовался дотошный сержант.

— Так, пустяки, прикончила одного типа, — рассеянно ответил Яжембский и, о чем-то размышляя, покинул секцию краж со взломом, в углу которой за столом сидел один из самых опытных её сотрудников капитан Росяковский. Он имел возможность дважды выслушать красочный рассказ поручика Чесняка о происшествии на Центральном вокзале. И хотя делал вид, что всецело погружён в изучение дела о краже со взломом в одной из крупнейших аптек Варшавы, ни словечка из рассказа поручика не упустил. Хотя и не проронил тоже ни слова…

Осчастливив капитана Фрельковича новыми сведениями о женщине с сумкой, подпоручик Яжембский слетал на вокзал, где и ознакомился с рапортом полицейского патруля о происшествии. Поскольку из короткого рапорта не удалось извлечь ничего нового, он попросил вызвать в комнату дежурного тех членов патруля, которые несли вчера службу. Капрал и двое рядовых охотно дали показания.

Капрал сказал:

— Такого рода драки — дело обычное, мы даже рапорта не пишем. А тут я все-таки решил составить протокол о происшествии — показалось мне, что они что-то крутят. Во-первых, в том свёртке, что упал на пол, оказались две большие картонные коробки, заполненные таким барахлом, которое и хранить-то ни к чему, впору на свалку выбросить — рваные джинсы, продранные свитера, тряпки какие-то. Все запихнуто кое-как, да и в брезент завязано спустя рукава…

— …и выглядело так, будто им просто хотелось найти предлог, чтобы начать драку с дежурным камеры хранения, — вмешался в рассказ начальства один из его подчинённых.

— Очень верное замечание! — похвалил подпоручик, и наблюдательный рядовой от радости чуть не вытянулся по стойке смирно.

— И как они объяснили наличие такого барахла? — обратился подпоручик к капралу.

— Сказали, что как раз собирались отдать все это в стирку, — ответил тот. — Вроде бы там, на вокзале, организован пункт приёма в стирку, стирают для приезжающих русских, вот и они тоже хотели воспользоваться. Такой пункт и в самом деле существует. Вот они якобы и решили пока оставить свои вещички в камере хранения, присмотреться, как обстоит дело с приёмом белья, а потом замешаться в кучу приезжих русских и пристроить своё бельишко. Нет, они не приезжие, все трое варшавяне, никуда уезжать вроде не собирались. Тот, с желудком, заявил, что подошёл к окошку камеры хранения лишь для того, чтобы спросить жетон. Позвонить ему надо было. Сказал, он уже звонил, да телефон съел все его жетоны, он и надеялся получить хоть один у дежурного. Не знаю, может, так оно и было. Вроде бы те двое и этот третий не знакомы, так они заявили. Просто стечение обстоятельств, у камеры хранения оказались вместе случайно. Возможно, так оно и было…

— А сумка? — нетерпеливо перебил подпоручик. — Та сумка, с которой сбежала женщина. Что о ней можете сказать?

Полицейские недоуменно переглянулись, и все трое пожали плечами. Капрал демонстративно, рядовые деликатно.

— Сказать о ней нечего, — ответил капрал. — Никто из задержанных ни словом о ней не упомянул, выходит, она принадлежала той женщине. Ведь трудно предположить, что человек, которого ни за что двинули головой в живот и при этом похитили ещё сумку, не пожаловался властям, а даже извинился.

— Извинился?

— Да, вежливо извинился за беспокойство. Второй рядовой попытался объяснить такую неуместную вежливость:

— Мне показалось, он от всего этого немного умом тронулся.

— Его же не по голове стукнули, — удивился подпоручик.

Капрал поддержал мнение своего подчинённого:

— У меня тоже создалось впечатление, что он от всего этого малость офонарел. Ни с того ни с сего приличная с виду женщина бьёт его головой в живот, да просто с ног сбивает! Каждый бы офонарел. И все-таки, если бы она ещё и его сумку похитила, думаю, он бы заметил пропажу и сказал нам.

— А сотрудник камеры хранения сказал что-нибудь ещё, кроме того, что зафиксировано в протоколе?

— Да нет, пожалуй. Он тоже был ошеломлён случившимся, но меньше остальных. В камере хранения работает давно, уже ко многому привык. Если бы они вели себя как следует, сказал, я бы им даже помог привести в порядок их свёрток и принял его на хранение, а это оказались какие-то бандиты — ни слова не говоря, сразу же дали волю рукам. Да я бы справился с ними, опыт у меня есть, говорил. Когда мы подбежали, он и в самом деле уже вырвался от них, но все внимание переключилось на бабу и её жертву, все прямо-таки остолбенели, только пан поручик забежал за автоматические камеры и там заходился от смеха. Ну да он наверняка вам все рассказал подробнее, он видел больше, мы уже за ним подоспели. Но сдаётся мне, этот дежурный из камеры хранения что-то темнит.

— Почему вам так сдаётся?

— Такое создалось впечатление. Вроде все как положено, обслуживает камеру хранения, действует по правилам, имеет право не принять вещей, если упакованы не по правилам. И все-таки что-то там не так. Железнодорожники перед нашей полицией обычно не дрожат, у них своё ведомство, а он… Я бы сказал — чересчур вежлив с нами и чересчур взволнован. Посмотрели бы вы на него — мужик, как бык, он бы и не с такими справился, а к дракам ему не привыкать. А он весь в нервах…

Подпоручик тут же решил пообщаться с впечатлительным сотрудником камеры хранения, а пока отправился к капитану Фрельковичу, к которому как раз явился и подпоручик Вербель.

Последний с самого утра лично занимался подозрительными улицами. Дома под номером 46 не оказалось ни на одной из них. Подпоручик поразмыслил и предположил, что это мог быть номер 46. 46 действительно оказался, причём на обеих улицах. На улице Знаной в квартире 16 такого дома помещалась частная зубопротезная мастерская, на улице Знанецкого в квартире 16 проживали молодые супруги с ребёнком. Всех троих подпоручик застал дома. Муж с женой работали в другую смену, а ребёнок простудился, в связи с чем его не отвели в садик.

Откровенно говоря, подпоручик Вербель не имел ни малейшего понятия, о чем их следует расспрашивать. Тот факт, что их адрес оказался на клочке бумаги в сумке убийцы, ещё ни о чем не говорил. Разыскиваемая женщина с таким же успехом могла оказаться не только знакомой, но даже и родственницей этих людей, как и совсем незнакомым им человеком. Подпоручик продемонстрировал молодым супругам клочок бумаги с их адресом и узнал, что почерк на клочке им не знаком. Он не очень разочаровался, ибо каракули на клочке с очень большой натяжкой можно было вообще назвать почерком. Потом он продемонстрировал сумку и спросил, не знают ли они, чья она.

Мужчина сразу же поднял обе руки вверх в знак того, что сдаётся, ибо бессилен что-либо сказать, его жена сдалась не сразу. Наморщив лоб, она принялась внимательно изучать предмет, и был момент, когда подпоручику показалось, что женщина сумку узнала. Но его ждало разочарование — женщина покачала головой. Нет, она не знает, чья эта старая сумка с оторванным ремешком.

Может, кто другой тут бы и отступился, но настырный подпоручик решил идти до конца. Он достал и дал прочитать женщине список предметов, находившихся в неопознанной сумке. И опять ему показалось, что предметы о чем-то говорят свидетельнице. Да, совершенно определённо, она узнала сумку, знает её владелицу, знает, но ни за что не признается в этом. Интуитивного убеждения подпоручика явно недостаточно, а заставить женщину признаться он не может. Что делать?

Молодой офицер полиции проявил недюжинную находчивость и смекалку, задав в лоб неожиданный вопрос.

— Вы знаете Миколая Торовского? Женщина колебалась лишь одно коротенькое мгновение, прежде чем ответила:

— Знаю. Вернее, следовало бы сказать в прошедшем времени.

— О! — обрадовался подпоручик. Оказалось, рано радовался.

— Я знала его десять лет назад, — продолжала женщина. — Когда заканчивала школу.

— И что?

— Что «и что»?

— Что вы можете о нем сказать?

— В каком смысле? Так, вообще?

— Да, вообще.

— Ну вообще, это был человек очень энергичный, очень такой, знаете ли, подвижный. И очень услужливый. Много делал для людей. Его все интересовало. Меня он, например, пристроил на работу. А потом как-то скрылся с поля зрения, и в настоящее время я ничего о нем не знаю.

Вдохновение не покидало молодого офицера полиции:

— А как вы с ним познакомились? Через кого?

— За дачу ложных показаний свидетеля привлекают к уголовной ответственности сроком до пяти лет, — радостно проинформировал муж, которого явно забавлял весь этот разговор.

— Через мою свекровь, — ответила молодая женщина без запинки.

— Выходит, через мать вашего мужа? — удивился подпоручик и взглянул на весёлого молодого мужа, весёлость которого ни капельки не уменьшилась. Женщина возразила, заметив взгляд подпоручика:

— Нет. То есть правильно, мать моего мужа, но другого мужа. Первого. Я должна была бы сказать — бывшая свекровь.

— Понял. Попрошу назвать фамилию и имя вашей бывшей свекрови. А также всех лиц, которые знали Миколая Торовского. Фамилии и адреса.

— Но я не кончила, — с какой-то подозрительной готовностью сказала молодая женщина. — Я познакомилась с Миколаем Торовским через мою свекровь, то есть бывшую свекровь, и через невестку моей бывшей свекрови. А назвать всех лиц, знавших Миколая Торовского, я бы все равно не смогла, ведь их миллионы. А они обе были тогда вместе, я не очень хорошо помню…

— В таком случае назовите этих женщин, — потребовал полицейский, — раз они знали Миколая Торовского.

Подумав, молодая женщина назвала четырех женщин, которые в те времена наверняка очень хорошо знали пресловутого Миколая Торовского. Это были: Иоланта Скорек, кассирша в валютном магазине, Мариола Котульская, тогда администратор отеля «Бристоль», а где она сейчас — неизвестно, косметичка Катажина Боллер, приятельница мамули…

— Чьей мамули? — перебил подпоручик.

— Мамули мужа, вот этого, актуального. Тоже моей свекрови. Ну и Иоанна Хмелевская…

— Писательница?

— Декоратор. И писательница тоже. У меня с ней общая свекровь, вернее, моя бывшая свекровь, тоже Иоанна Хмелевская.

Подпоручик решил во что бы то ни стало не дать сбить себя с толку.

— Минутку, давайте уточним. Сколько у вас вообще свекровей? Две?

— Две. Одна бывшая, вторая теперешняя.

— Очень хорошо. А с кем у вас свекровь общая?

— С Иоанной Хмелевской.

— Каким же образом у вас может быть общая свекровь вместе со свекровью… — начал было подпоручик, но хозяйка квартиры перебила его:

— Потому что их две.

— Две свекрови?

— Две Иоанны Хмелевские. А вообще-то их может быть и двести, фамилия распространённая, но у меня только две. Одна — бывшая свекровь, а вторая — бывшая невестка. Ей моя бывшая свекровь тоже приходится бывшей свекровью. Немножко сложно, правда? Но ничего не поделаешь, так оно есть на самом деле.

В подпоручике исподволь зарождалось нежелание больше слышать об Иоаннах Хмелевских в двух экземплярах, но интересы дела возобладали, и он взял себя в руки.

— А которая из этих двух Хмелевских познакомила вас с Миколаем Торовским? — спросил он, — Обе.

— Обе они знали его?

— Да. Сначала познакомилась с ним одна, потом другая, так что некоторое время они были обе с ним знакомы. Хотя… Постойте, кажется, познакомила меня с ним свекровь. Да, вспомнила, точно, свекровь.

— Дайте мне, пожалуйста, адреса всех этих женщин, которые, по вашим словам, знали пана Торовского. И ещё мне придётся взять у вас отпечатки пальцев. Не беспокойтесь, это пустая формальность. Ага, ещё один вопрос: что вы делали вчера с пятнадцати до девятнадцати?

— У меня было дежурство в гостинице. Видите ли, я работаю в гостинице «Европейская», в кассе бюро регистрации. Работа у нас там посменная, дежурим, можно сказать, по двенадцать часов, с восьми до восьми.

— И вы не отлучались с работы?

— А тебя все-таки в чем-то подозревают! — с удовлетворением заметил муж, которому весь этот необычный разговор представителя властей с его женой явно доставлял большое удовольствие. — Я-то знаю, что ты сиднем сидела в своей кассе, потому как четыре раза звонил тебе, но лучше пусть пан офицер сам проверит там, на месте. Интересно было бы знать, что же ты такого отмочила.

— Да, скажите, пожалуйста, что же произошло? — спросила молодая женщина.

— А вот этого я пока, к сожалению, не имею права вам сказать, — с достоинством ответил подпоручик милиции и ловко снял у подозреваемой отпечатки пальцев.

По дороге в комендатуру он зашёл в валютный магазин на улице Дзельной, где работала кассиршей знавшая Миколая Торовского Иоланта Скорек, и узнал, что упомянутая Иоланта уже целую неделю пребывает в служебной командировке в Торонто, так что из числа подозрительных в убийстве её следует исключить. Отпечатки пальцев остальных дам он решил раздобыть разными хитрыми способами. В подпоручике не только зародилось подозрение, что именно среди этих дам следует искать хозяйку подозрительной сумки, но по мере приближения к комендатуре это подозрение значительно окрепло и даже пустило ростки.

Капитан Фрелькович тоже мог похвастаться достижениями, хотя по чужим квартирам и не шастал. Он просто покопался в бумагах и узнал, что неделю назад Миколай Торовский стал жертвой наезда автомашины. Странный это был наезд. Свидетели автопроисшествия утверждали, что машина наехала на пана Торовского умышленно, сбила, так сказать, нарочно и целенаправленно. Пан Торовский переходил улицу на углу между улицами Одыньца и Неподлеглости, а машина мчалась на большой скорости и не думала тормозить. Чуть было насмерть не задавила пана Торовского, но тот вовремя сориентировался, подпрыгнул, упал на капот машины и с него соскользнул на асфальт. И ничего бы с ним не случилось, да как раз в том месте на асфальте были сложены бетонные плитки для ремонта тротуара, вот он на них прямо и грохнулся и, возможно, именно из-за них и повредил позвоночник. А машина сбежала, никто её номера не заметил. Свидетели происшествия лишь помнят, что это был большой «фиат» белого цвета, не очень новый. Легко было все рассмотреть, потому как большого движения в ту пору там не было. К счастью, и свидетелей было не много, всего четыре человека, так что и версий происшедшего было не много. Из свидетелей лишь один упорно твердил, что «фиат» был коричневый. Но все четверо не исключают возможности умышленного наезда.

Затем капитан перешёл к изучению материалов, собранных подпоручиком Яжембским по делу о фальшивомонетчиках. Поскольку сей труд по объёму не уступал сказкам «Тысячи и одной ночи», всего его капитан не осилил, ознакомившись лишь с самыми главными фактами. Выяснилось, что производством фальшивых купюр мошенники занимаются уже долгие годы, а часть готовой продукции ввозят из-за границы. Производство отечественной продукции длится с переменным успехом не одно десятилетие, а особенно оживилось десять лет назад. Причём сделанные у нас стодолларовые купюры были отменного качества. Кто знает, не установили ли мы вообще в этой области мировой рекорд? В последнее время, по мнению подпоручика Яжембского, преступная шайка, по всей видимости та же самая, переключилась на подделку польских банкнотов в миллион злотых. Лицо, доставившее преступникам несколько лет назад запас необходимой бумаги из государственного хранилища, уже пребывало за решёткой несколько лет. Нельзя сказать, что было это лицо матёрым уголовником, да и твёрдостью характера особой не отличалось, вот и сыпало направо и налево, выдавая без зазрения совести своих сообщников, но было ясно, что знает оно слишком мало. Состав преступной шайки был ему явно неизвестен. Бумагу оно передало одному такому неприятному типу, которого и видело-то тогда один-единственный раз в жизни, ни до этого, ни после не встречало, совсем незнакомый, да и стало бы оно, порядочное лицо, водиться с подобными уголовниками?! А свёл их родной дядюшка сидящего за решёткой. Дядюшка помер ещё во время предварительного расследования. Тот уголовник расплатился с благородным лицом наличными, благодаря чему в деле имелись два очень приличных отпечатка пальцев уголовника, да вот, к сожалению, не к кому было эти отпечатки подогнать.

Сидящий за решётками поставщик бумаги для фальшивомонетчиков указал на одного из распространителей готовой продукции, но от распространителя тоже немного было толку. Он смог лишь сообщить, что нашлёпали этого товару прорву, спускают понемногу, им ещё надолго хватит, склад с товаром находится где-то за пределами Варшавы, а ксерокс, на котором размножали свой товар, при нем, распространителе, разобрали на части и по частям утопили в Висле. Хотя кто знает… Может, специально для него, распространителя, мелкой сошки, сделали вид, что утопили, а сами где-то припрятали, так что ещё есть шансы его отыскать. Этот распространитель, случайно и сам того не желая, выдал своего дружка, второго распространителя, и теперь они сидели на пару. По их словам, фальшивые банкноты они получали от некоего Зенека, особой приметой которого была привычка обгрызать спички. А остальные приметы упомянутого Зенека ничем не отличались от миллионов его сородичей-поляков, так что отыскать его не представлялось никакой возможности. С подчинёнными договаривался о встречах всегда по телефону, звонил всегда из автоматов, приходил с товаром, вручал его распространителям, во время инструктажа изводил коробок спичек и исчезал в туманной дали.

Среди множества материалов по фальшивомонетчикам один из протоколов обыска показался капитану несколько странным. Присоединившийся к капитану подпоручик Яжембский полностью разделил его недоумение. Ещё бы не странный: обыск не закончен, ни с того ни с сего отложен и только через сутки доведён до конца. За эти сутки из подозрительного дома можно было вывезти всю мебель, а не только вещественные доказательства преступления. Естественно, никаких результатов обыск не дал. Подпоручик Яжембский давно уже присматривался к хозяину этого дома, но тот был чист, как слеза ребёнка, а в последнее время сделал карьеру и стал большой шишкой. И хотя подпоручик не спускал глаз с этого человека, ничего подозрительного за ним не замечалось. Возможно, став шишкой, он не решался пускаться в рискованные предприятия, а может, наоборот — теперь имел больше возможностей скрывать свою преступную деятельность. Проследить же за всеми его теперешними знакомыми, приятелями и клиентами у полиции просто не было возможности.

— А при чем здесь Торовский? — спросил капитан.

— Торовский очень им интересовался, — ответил Яжембский. — Все время крутился около него, может, что и разнюхал. Я же узнал об этом уже тогда, когда Торовский перестал крутиться…

— А как ты узнал?

— Любовница выболтала.

— Чья любовница?

— Торовского. Мужик он был красивый, да ты и сам видел, бабы от него всегда были без ума. А этой он наобещал с три короба, когда она ему была нужна, а потом и оставил с носом. Вот она в сердцах и принялась болтать. У неё маленькая лавочка с модными товарами в хорошем пункте, на Пулавской, Торовский использовал её как явку. Туда приходили деловые люди, передавали Торовскому сведения, он для них оставлял инструкции. Женщина же не слепая, не глухая и не совсем уж дура, догадывалась, в чем дело, помогала обожаемому мужчине. А когда стало ясно, что он её бросил, принялась трепать языком.

— Тебе растрепала?

— Э, куда мне! Сдунчику выболтала. Капитан с пониманием кивнул головой, ибо к агенту Сдунчику питал глубокое уважение. Эта легендарная личность славилась тем, что с лёгкостью могла принимать любой облик, начиная с соблазнительной куртизанки среднего возраста и кончая бразильским послом. Сведения, которые с непостижимой для обычного оперативника лёгкостью раздобывал агент Сдунчик, заставляли предполагать у него прямо-таки колдовские возможности растягивать время. Наверняка он умел растягивать обычные сутки на все сорок восемь часов, ибо за обычные двадцать четыре просто было невозможно сделать то, что делал Сдунчик. Он один умудрялся заполучить столько же информации, сколько все остальные оперативники вместе взятые. А может, он просто очень любил свою работу?

Капитан тяжело вздохнул:

— Похоже, нам очень облегчили бы работу сведения, которыми располагал безвременно ушедший Торовский.

— Вот именно, — подтвердил подпоручик. — По крайней мере, мы бы знали, кого искать.

— Ну, насчёт того, кого искать, мы кое-что знаем, — заметил капитан. — Искать надо женщину, оставившую в квартире Торовского свою сумку. Оставила сумку, сама сбежала… Может, тоже какая покинутая любовница? Он был бабник, этот Торовский?

— Пожалуй, насколько я понял, любил, чтобы за ним ухаживали, и всячески старался это использовать. Черт бы побрал эту мою идиотскую пунктуальность! Что бы мне прийти пораньше!

В этот момент к присутствующим присоединился дошедший наконец до комендатуры подпоручик Вербель. Он поделился добытыми сведениями. Количество баб вокруг покойного Миколая Торовского возрастало с устрашающей быстротой, и капитан разослал оперативников по имеющимся их адресам, велев им действовать быстро и без промедления. Оперативники быстро и без промедления установили следующее: Мариола Котульская, владелица мотеля под Гданьском, за три последних дня не покидала свой мотель ни на минуту;

Катажина Боллер всю вторую половину вчерашнего дня не покидала свой косметический салон на Жолибоже, что подтвердили шесть её клиенток и весь персонал второй смены салона. Кроме того, отпечатки пальцев обеих дам никак не подходили к тем, что обнаружили на загадочной сумке. То же самое относилось и к хозяйке цветочного магазина, которая «как проклятая» вынуждена была одна обслуживать клиентов аж до закрытия магазина, то есть до девятнадцати часов. И ни на секунду не вывесила таблички с надписью: «Сейчас вернусь»!

Наконец, уже поздно вечером одному из сотрудников следственной группы удалось найти таксиста, который вчера стоял первым в очереди на стоянке у Центрального вокзала и видел женщину в зеленой непромокаемой куртке. Собственными глазами он видел, как она в жуткой спешке выскочила из дверей вокзала и буквально в последнюю секунду вскочила в автобус, так что её чуть не прищемило .дверцей. В руке у неё была огромная сумка, пластиковая, цветом подходящая к плащу. Таксист лишь потому обратил на неё внимание, что вечер был на редкость спокойный, народу у вокзала крутилось немного, никто не спешил, не бегал, а эта баба неслась как полоумная. Ну и делать ему, таксисту, было нечего, вот он со скуки и наблюдал за бабой. Номер автобуса? Не очень уверен, но кажется, 175.

— Не улетела ли наша птичка в Аргентину? — с иронией заметил капитан. — Этот автобус идёт в аэропорт.

— Без сумки? — засомневался подпоручик Вербель.

— У нас остались для проверки ещё две женщины, — деловито заметил подпоручик Яжембский. — Те самые Хмелевские…

Я собиралась позвонить Алиции попозже, ближе к ночи, но она позвонила сама. Голос её я сразу узнала и обрадовалась:

— Привет! Ну, как там? Моя невестка уже у тебя?

— Заткнись и слушай! — прервала грубо Алиция. — Во что это ты впуталась?

— Понятия не имею, — ответила я, ошеломлённая таким натиском. — А что случилось?

— Нет твоей невестки! Вот и…

— Езус-Мария! А что случилось? Выходит, она не прилетела?

— Я сказала — молчи и слушай! Прилетела. Кайтек поехал на Каструп к самолёту, встречать её, вернее, встречать тебя. Она вышла из самолёта, Кайтек взял у неё оба чемодана, и тут их у него чуть не вырвали. Нападавших было двое, притворились, что они таксисты. А Кайтек не собирался ехать на такси, так им и сказал, но они не отстали и попытались силой вырвать чемоданы у него из рук. А Кайтек — парень с гонором, к тому же карате знает, ну он и впал в амбицию. Поставил чемоданы и взялся за этих «таксистов». Чемоданы же подхватила твоя невестка и скрылась с ними в неизвестном направлении. Её до сих пор нет, а чемоданы сами собой появились перед дверью моего дома…

Тут мне удалось вставить вопрос:

— Когда?

— Откуда я знаю? — раздражённо ответила Алиция. — Я же не сижу под дверью собственного дома. Когда Кайтек вернулся из аэропорта, они уже там стояли. А вернулся он минут пятнадцать назад, потому как долго крутился по аэропорту, искал Иоанну, думал, появится со своими чемоданами, потом решил, что самостоятельно отправилась ко мне, и вернулся. А тут чемоданы стоят, а её нет. Что все это значит? Где она? И вообще, почему прилетела она, а не ты?

Слушая хаотичный и эмоциональный рассказ Алиции, я не только впитывала новую информацию, но пыталась и творчески мыслить.

— А не было ли ещё сегодня вечером обратного самолёта?

— Был, но уже улетел, — ответила Алиция.

— Она могла успеть на него?

— Могла, если бы не чемоданы… Доставить мне чемоданы и мчаться обратно в аэропорт — ни за что бы не успела, — А содержимое чемоданов? В порядке?

— Если ты имеешь в виду картинки Кайтека, то они все целые. Кроме них, в чемодане твои вещи, немного косметики и две книги. Должно быть ещё что-то?

— Нет, только это. Водку и сигареты я собиралась купить в аэропорту, да не успела. И у Иоанны уже не было времени. Ничего не понимаю! Послезавтра прилечу, попробуем разобраться.

— А мне казалось, ты должна была прилететь сегодня.

— Считай, прилетела. Картины у вас. Когда выставка?

— Открытие завтра в пять, с утра начинаем развешивать картины. Как это я могу считать, что ты прилетела? Может, у меня галлюцинации и это не с тобой я сейчас говорю? И ты не в Варшаве?

Теперь уже рассердилась я:

— Какое это имеет значение? Вот прилечу и все объясню. А если моя невестка найдётся, позвони мне обязательно, в любое время!

Алиция продолжала ворчать, её явно раздражала замена меня на мою невестку, а может, просто очень обеспокоило исчезновение последней. Тут уж я ничем помочь не могла и очень встревожилась.

К утру моя невестка так и не появилась у Али-ции, и я встревожилась ещё больше. Главное, ничего пока предпринять не могла, без денег и без документов. На всякий случай позвонила в Агентство, где меня заверили, что билет на Копенгаген я могу купить даже в последнюю минуту, перед самым отправлением самолёта, они сейчас летают полупустые. Мария предполагала вернуться домой только вечером, телефона у неё не было, позвонить ей я не могла. Даже если бы я забрала оставленные в её доме свои документы только на следующий день, позвонив ей на работу и убедившись, что она уже в Варшаве, я все равно десять раз успела бы улететь. Так что в этом отношении нечего было волноваться и переживать, тут от меня ничего не зависело. Волновалась я и переживала из-за своей невестки. Что такое могло приключиться с Иоанной? Во что она впуталась? Готова поклясться, это как-то связано с Миколаем, а значит — дело дрянь…

Весь день я ломала голову над этим, а вечером, около семи, кто-то позвонил в дверь. Это был незнакомый молодой человек, очень симпатичный и очень взволнованный, хотя и старался изо всех сил казаться спокойным. Представился — подпоручик Анджей Вербель.

Через всю жизнь пронесла я симпатию к органам порядка, симпатия сохранилась, невзирая на смену названий этих органов, но вот время для визита их представитель выбрал, на мой взгляд, не самое удачное. Сердце тревожно забилось. Я пригласила молодого человека войти и с волнением ожидала, что он мне скажет.

— Можно задать вам несколько вопросов? — вежливо поинтересовался нежданный гость вместо того, чтобы самому что-то сказать.

Тем не менее я согласилась.

— Пожалуйста. Хоть несколько десятков.

— Тогда разрешите задам первый. Вы знаете, чья это сумка?

И он предъявил мне большую дамскую сумку из кожи бежевого цвета, на длинном ремне, весьма поношенную. Ремешок еле держался, хотя пришить его было совсем не трудно, замок-молния зацепился за подкладку и не закрывался полностью. Я встревожилась ещё больше и вынесла из другой комнаты свою сумку, которую, в свою очередь, предъявила представителю власти. Сумка оказалась точной копией первой, с той только разницей, что ремешок только начинал отрываться, а молния вообще нормально работала, — Если бы не эта сумка, я бы на ваш вопрос ответила — «моя». Но моя вот она, дома. А второй такой же у меня никогда не было. Вы считаете, что я должна знать хозяйку вашей сумки?

— Я спросил: вы знаете, чья это сумка? — терпеливо повторил свой вопрос симпатичный полицейский.

Тревога во мне теперь уже полыхала пожаром. Я тут же решила ото всего отпираться.

— Нет, понятия не имею, чья она может быть. Разве что попытаться путём дедукции… И исключения. Исключить надо всех женщин, которые одеваются в красное, синее и вообще яркие цвета. Отпадают также женщины аккуратные, ведущие упорядоченный и размеренный образ жизни… А что было внутри?

Молодой человек молча вынул из кармана и вручил мне ксерокопию длинного перечня содержимого сумки. Знакомясь с ним, я чуть не потеряла голову, настолько сильно было ощущение, что хозяйкой второй сумки тоже была я сама. Чтобы обрести душевное равновесие, я в панике взглянула на свою — нет, вот же моя, стоит рядом! А может, не моя? Открыв свою сумку, я извлекла из неё такие привычные, можно сказать, родные предметы: несколько конвертиков с цветочными семенами в целлофановом пакете, пузырёк перекиси водорода, целую пачку писем, которые все не было времени прочитать., . Нет, моя сумка! Значит, эта… И тут мне опять стало плохо, ведь обычно такие предметы предъявляют, когда находят неопознанный труп и требуется его опознать!

Стараясь изо всех сил взять себя в руки, я по возможности спокойным голосом стала давать показания:

— Если бы не очевидный факт, что моя сумка у меня дома, я бы готова была утверждать, что предъявленная вами — моя. Ибо я из тех женщин, что одеваются в бежевые тона, не очень аккуратна, не веду размеренного образа жизни и всегда ноту с собой разные нетипичные предметы.

Возможно, услышав, что хозяйка сумки не я, представитель власти пожелал убедиться, что я вообще существую, потому как попросил меня предъявить ему свой паспорт. Как известно, мой паспорт вместе с другими документами находился в злополучном портмоне, забытом у Марии. Молодой человек не был формалистом и, услышав о том, что паспорта у меня в настоящий момент нет под рукой, согласился взглянуть на любой другой документ, лишь бы там была фотография. Интересно, откуда я возьму ему какой-то ещё документ? Молодой человек вежливо ждал, я подумала и извлекла из шкафчика коробку со старыми бумагами. Среди них обнаружился профсоюзный билет двадцатилетней давности. С фотографией. Он внимательно ознакомился с документом и, возвращая его мне, тяжело вздохнул:

— Вы ни капельки не изменились. А надо сказать, что на той фотографии я не только была моложе на двадцать лет, но вообще на себя не похожа. Ох, неспроста он делает такие комплименты! Видно, дело очень серьёзное. А может, просто у него слабое зрение? Тем не менее я решила ему подыграть:

— Вы правы, с возрастом я только молодею. Если не ошибаюсь, вас привело ко мне какое-то чрезвычайно важное дело, а сумка — только предлог?

— Нет, отнюдь не предлог, а очень важное вещественное доказательство. Ага, пока не забыл, мне надо снять отпечатки пальцев…

Я не возражала. Вымыв руки после окончания процедуры, я вернулась в комнату и поощрительно произнесла:

— Ну?

Молодой человек с грустью признался:

— Относительно сумки, похоже, мы с вами ни до чего не договоримся. Тогда разрешите следующий вопрос: вы знаете Миколая Торовского?

Вот, пожалуйста, я оказалась права! Надеюсь, мне удалось скрыть потрясение, которое я испытала.

— Знаю.

— Расскажите о нем все, что знаете, откуда знаете, с какой стороны знаете, кто вас познакомил, что это за человек. Вообще все, что можете о нем сказать.

— Да в общем-то немного, — холодно ответила я. — Миколай Торовский относится к тому сорту людей, о которых я ни словечка не скажу, пока не узнаю, в чем дело. Он настолько мне несимпатичен, что я легко могу нанести ему непоправимый вред, выставив отрицательную характеристику. А он такого не простит, и даже представить трудно, какова будет его месть. Уж лучше я помолчу.

— Можете спокойно говорить все, что о нем думаете, он никогда и никому уже не сможет отомстить.

— Матерь Божия, так он… Он мёртв? Подпоручик не выдал служебной тайны и лишь молча смотрел на меня, причём в его взгляде решительно ничего не отразилось — ни подтверждение, ни отрицание, дескать, сама понимай как знаешь.

Несколько заторможенная предыдущими событиями, моя способность соображать энергично стряхнула с себя ненужный балласт и стремительно принялась за дело. Если Николай мёртв… Если… Езус-Мария, что с моей невесткой?

Сейчас я не очень даже старалась скрыть от полицейского охватившее меня волнение. Я имела право быть потрясённой при известии о смерти знакомого. Если бы последний погиб естественной смертью, вряд ли бы меня посетил представитель власти. Значит, Миколай убит.

— Миколай убит? Когда? Да скажите же хоть что-нибудь!

— Немного погодя.

— Так, понятно… Господи Боже мой… Никак не удавалось логично осмыслить услышанное, я молчала, а в подпоручика явно вселялась надежда.

— Так вы что-то знаете о смерти пана Торовского? Вы кого-то подозреваете? Так я ему и сказала, разбежался…

— Человек сто, — пробурчала я, все ещё пытаясь упорядочить хаос в голове. — Он умел вызывать ненависть людей и делал это уже с четверть века, не меньше. А кроме того, я не знаю, кто был его последней пассией, кого из любовниц он бросил последней и какой характер у этой бабы… А что, это её сумка?

Хотя полицейский и на этот раз не ответил, взгляда на него было достаточно, чтобы окончательно убедиться — её, Тут я словно наяву увидела свою невестку в автобусе с огромной торбой Миколая и без собственной сумки. Точно, у неё была только огромная пластиковая сумка, а своей сумки не было! Свой паспорт она вынула из кармана куртки.

— Не думаю! — вслух ответила я не столько представителю власти, сколько убеждая себя. — Женщина Миколая не ходила бы с оторванным ремнём, он жуткий педант, такого он бы не позволил. Минутку… Ладно, раз он мёртв, скажу все, так и быть. Так что вас интересует?

Подпоручика интересовало абсолютно все. Я призналась, что познакомилась с Миколаем более двадцати лет назад, когда была ещё довольно молода, он мне даже нравился, но поскольку имел глупость раскрыть передо мной некоторые черты своего характера, то скоро разонравился. Раскусила я его довольно быстро, для этого вполне хватило очень короткого периода близости с ним. Поняла, в чем он притворялся и каким был на самом деле.

Подпоручика особенно интересовали отношения Миколая с женщинами. Тут я могла сказать всю правду: от баб отбою не было, он благосклонно принимал их ухаживания, но сам оставался холоден, хотя притворялся, что влюблён. Когда очередная дура влюблялась в него до потери сознания, он кончал притворяться и беззастенчиво использовал очередную жертву в своих целях. «Должна же и от бабы быть какая-то польза», — цинично заявлял этот негодяй. Одна стояла для него в очередях, другая носилась по всему городу в поисках какого-нибудь дефицита, третья собирала нужные повелителю сведения, четвёртая выращивала для любимого экологически чистые овощи, пятая умоляла принять в дар ценные вещи и т. д.

— Их и в самом деле было так много? — не поверил подпоручик.

— Ив самом деле. Во всяком случае, в те давние времена. А как в последнее время — не знаю.

— А фамилии их знаете? Этих поклонниц пана Миколая?

— Нет. Помню только, что одна из них называлась Казей, но кто она такая и что именно делала для пана Торовского — не помню, Мне очень жаль, но о теперешнем пане Торовском мне нечего вам сказать.

— Тогда разрешите третий вопрос: сколько у вас невесток?

— Три обычные и одна костельная, — был ответ.

— Как это? — удивился подпоручик.

— Да очень просто. Мой средний сын два раза женился, причём первый брак был и костельный, и гражданский, а развод только гражданский. А его костельная жена так нам всем пришлась по душе, что я до сих пор называю её невесткой, а её второго мужа считаю чем-то вроде зятя.

— Это не она, случайно, проживает на улице Знанецкого?

— Она.

— Понятно. Мне хотелось бы встретиться со всеми вашими невестками. Где их найти?

В глубине души я невольно посочувствовала этому молодому, симпатичному офицеру полиции — до сих пор были только цветочки, а вот сейчас ягодки начнутся! Не представляет, бедняга, какие сложности ему предстоят.

— Да в разных местах, — доброжелательно информировала я. — Одну в Канаде, вторую в Африке, третью в Варшаве, а четвёртую… Четвёртую где же? Понятия не имею.

— А которая из них костельная? Варшавская? Я подтвердила — именно варшавская. Подпоручик глубоко задумался. По всей вероятности, пытался осмыслить моё семейное положение. Может, стоит ему помочь? Ведь все равно установит, что самый младший мой сын пока не был женат. Нет, не стоит. Меня потрясла смерть Миколая, и я имею полное право в волнении малость запутаться в своих семейных обстоятельствах. Чем позже полиция их распутает, тем лучше.

— Выходит, кроме этой единственной, ни одной из ваших невесток вчера в Варшаве не было? — неожиданно спросил подпоручик. Надо же, как логично мыслит!

Кошмар! Такие неудобные вопросы задаёт… Неглупый молодой человек, надо лгать с умом. Когда могли убить этого проклятого Миколая, чтоб ему… Если вчера, у меня не будет алиби, похоже, как и у этой идиотки Иоанны. Ну, моих-то отпечатков пальцев у него не найдут, это точно, а вот на сумке могут и оказаться, ведь обнаружить машину Иоанны не очень сложно, холера, надо увести машину со стоянки и где-нибудь запрятать… Нет, придётся опять врать, в конце концов, имею я право быть склеротичкой? В моем возрасте… И вообще не помнить, что я вчера делала.

Я уже открыла рот, чтобы начать врать напропалую, но меня спас телефонный звонок. Какой-то вежливый голос поинтересовался, нет ли у меня в данный момент подпоручика Вербеля.

— Это вас.

Подпоручик взял трубку, послушал, что ему сказали, что-то буркнул в ответ, положил трубку и помолчал, глядя в окно. Потом со вздохом поинтересовался:

— Случайно не улетела ли вчера одна из ваших невесток на самолёте в Копенгаген?

И опять телефонный звонок спас меня от необходимости отвечать. Я подняла трубку. Езус-Мария, моя невестка!

— Послушай, положение осложнилось… — начала она, убедившись, что я у телефона.

— Нет, — ледяным голосом произнесла я. — Никакой пани Мациашек я не знаю. Ошибка. — И положила трубку.

Подпоручик терпеливо повторил свой неприятный вопрос. Чувствуя, что после звонка Иоанны я лишаюсь последней способности хоть что-то соображать, я пролепетала, тупо глядя на него:

— Не знаю. Возможно. Я же сказала вам — понятия не имею, где она может находиться.

— А которая из ваших невесток? Обыкновенная или костельная?

Телефон зазвонил снова. Эх, правду говорят, стрессы очень сокращают человеку жизнь! Я подняла трубку.

— Пани Хмелевская? — поинтересовался знакомый мужской голос.

— Да.

— Так какого черта валяешь дурака? Что там у тебя случилось?

— Исключено! — решительно прервала я разговор. — Во всяком случае, не сейчас.

— У тебя кто-то есть?

— Вот именно, Я очень занята и никаких заказов пока не принимаю. Мне очень жаль.

— Спятить можно! — радостно ответил Павел, которого я уже не слышала сто лет, и положил трубку.

— Вы совершенно правы, — сказала я уже неизвестно кому и тоже положила трубку.

По лицу подпоручика я поняла, что пока никому не пришло в голову прослушивать мои телефонные разговоры, и это меня несколько подбодрило.

— Так о чем вы спрашивали? — доброжелательно обратилась я к нему.

— Не улетела ли одна из ваших невесток вчера в Копенгаген? А если улетела, то которая из них? Обыкновенная?

— Если и улетела, то обыкновенная, но все равно бывшая. Бывшая жена моего старшего сына. Они сочетались только гражданским браком.

— И она носит вашу фамилию?

— Все мои невестки носят мою фамилию. За исключением той, что вышла замуж вторично.

— А адрес её вы знаете? Я удивилась:

— Ведь вы тоже его знаете. На улице Знанецкого.

— Да нет, той, что улетела в Копенгаген. Так я ему и сказала! Ишь чего захотел.

— Нет, не знаю. Она, видите ли, вечно переезжает, видимся же мы редко. Где она сейчас живёт, не знаю.

— А её последний известный вам адрес?

— Где-то на улице Фильтровой, но точно не помню. И зрительно тоже не помню, не найду.

— В таком случае последний вопрос; что вы делали вчера между пятнадцатью и девятнадцатью?

Своим вопросом он меня добил. Бросило в жар, затрепыхалось сердце. Я намеревалась тщательно скрыть от властей, что именно я делала вчера, ибо опасность могла подстерегать меня на каждом шагу, Если Миколай был убит именно в этот промежуток времени, опасность заключалась в том, что никакого алиби у меня не было. Тогда они наверняка примутся за меня засучив рукава и по минутам проверят все, что я делала. Возможно, меня могла бы реабилитировать поездка в аэропорт, но вот об этом-то я не имела права и словечка проронить. А если не говорить о поездке, плохо моё дело, у меня были все шансы прикончить Николая…

— В пятнадцать я находилась у приятельницы, — сказала я. — В шестнадцать возвращалась от неё домой, на такси, так что доехала быстро. А когда доехала, то обнаружила, что оставила у приятельницы портмоне со всеми моими документами, и меня чуть кондрашка не хватил… Вы записываете на магнитофон мои показания?

— Вынужден с прискорбием признаться — не записываю.

— А, ну тогда признаюсь. Между нами говоря, с глазу на глаз. А если надо будет официально давать показания — отопрусь!

— От чего именно?

— От того, что я поехала обратно к приятельнице автобусом и без билета. Зайцем! Потому как денег у меня не было.

— Как же вы расплатились с таксистом?

— В кошельке немного оставалось денег, как раз хватило заплатить за такси. Я ещё на всякий случай проверила, не оставила ли портмоне дома, хотя хорошо помнила, как вынимала его у приятельницы. И когда ехала к ней на автобусе, знала, что вряд ли застану её дома, она собиралась уехать за город, но ведь надежда умирает последней. А вдруг она раздумала уезжать? А вдруг уехала, да вернулась, может, что забыла? Увы, дома её не было. Вот я и жду, она должна вернуться сегодня вечером, а может, и вовсе завтра утром. Из вашего вопроса я делаю вывод, что пана Торовского убили вчера между пятнадцатью и девятнадцатью, правильно? Ну так вот, это не я! Может, вам удастся как-то меня исключить из числа подозреваемых, просто мне жалко вашего времени… Очень повредит следствию, если вы мне назовёте точное время убийства?

— Думаю, что теперь не очень повредит, — со вздохом ответил подпоручик. — Врач считает, что он был убит между шестнадцатью и шестнадцатью тридцатью.

Так. В такси я села в полчетвёртого, особых пробок по дороге не было, до четырех я уже успела доехать…

— Если очень постараться, могла и успеть, — с горечью призналась я. — Ничего не поделаешь, меня можно подозревать, примите мои искренние соболезнования.

— А из каких побуждений вы могли его убить? — заинтересовался подпоручик.

— Понятия не имею. Я уже много лет его не видела и вообще не имела с ним никакого дела, так что трудно объяснить… Может, вы найдёте какой-нибудь мотив?

Подпоручику явно не хотелось придумывать для меня мотив. Он ушёл, и я видела в окно, как он стоял на противоположной стороне улицы и рассматривал магазины. Возможно, хотел найти свидетелей моего возвращения домой вчера. К счастью, магазины были уже закрыты, и никто не мог сказать полиции, что, вернувшись на такси, я вскоре вышла вновь из дому. С чемоданами.

От волнения я не могла усидеть дома, ничего не делать и просто ждать — нет, это свыше моих сил. Вот только как лучше поступить — ехать к Марии опять на такси или на автобусе, разумеется зайцем, ибо деньги, одолженные мне Иоанной, все вышли. Лучше, конечно, на такси, но вдруг Марии я ещё не застану, расплатиться с таксистом будет нечем, и придётся задержать такси до тех пор, пока у меня не появятся деньги, то есть до утра. Нет, рисковать нельзя, уж я-то хорошо знаю, какие штучки способна выкинуть судьба.

Когда я, предусмотрительно меняя по дороге автобусы и трамваи, добралась до Крулевской, Мария как раз только вернулась и с ходу принялась меня упрекать:

— Куда ты вчера подевалась? Уходя из дому вчера, я заметила твоё портмоне и решила его тебе забросить по дороге, знаю ведь, без него ты как без рук. Тебя не было дома, твоего соседа не было дома, я хотела оставить тебе записку, да не на чем было написать. Куда ты подевалась? Ведь домой поехала? Не представляю, куда можно отправиться без денег и без документов.

Я оставила её риторический вопрос без ответа, хотя ответ и могла дать. Без денег и без документов, оказывается, можно было очень многое сделать… Выходит, она приехала ко мне после того, как я в спешке кинулась в аэропорт. Что бы мне немного подождать!

Забрала я своё проклятое портмоне и отправилась домой, кляня себя на чем свет стоит. На следующее утро я купила билет и уже в два часа дня была у Алиции в Аллероде…

— Что-то тут не так, чует моё сердце, — заявил подпоручик Вербель коллегам, вернувшись в комендатуру. — Вот клянусь вам — не знаю, с которой из Хмелевских я разговаривал.

— Ты шутишь? — удивился капитан Фрелькрвич. — Неужели не можешь отличить свекровь от невестки?

— Ты хоть отпечатки пальцев снял с неё? — встревожился подпоручик Яжембский.

— Снял, да невооружённым взглядом видно — не те.

Капитан Фрелькович быстренько разложил на столе фотографии отпечатков пальцев, снятых с предметов в квартире убитого пана Торовского, внимательно, с помощью лупы сопоставил их с доставленными подпоручиком Вербелем и согласился с последним. Доставленные им свеженькие отпечатки пальцев ни в чем не напоминали тех, что сняты с подозрительной дамской сумки, забытой какой-то женщиной в квартире убитого. У следователя не было никакой уверенности в том, что обе Иоанны Хмелевские причастны к расследуемому убийству, лишь клочок бумаги с адресом побуждал двигаться в этом направлении.

— Одна из них во всяком случае улетела вчера в Копенгаген, — напомнил коллегам подпоручик Яжембский. — По полученным данным, скорее всего невестка, год рождения… Таможенникам предъявила паспорт при отправлении…

Подпоручик Вербель раздражённо перебил:

— А вот эта паспорт не предъявила, говорит, оставила у приятельницы. Вот адрес и фамилия приятельницы, где, по словам Иоанны Хмелевской-свекрови, она оставила своё портмоне со всеми документами и деньгами. Я только что съездил по указанному адресу, дома никого не застал. И вообще я малость запутался. Если не ошибаюсь, мы ищем хозяйку той подозрительной сумки, так? А у этой сумка на месте, точь-в-точь наша, и хлам внутри очень похож. И я головой ручаюсь, она наврала мне с три короба, да вот вывести её на чистую воду нет никакой возможности.

— Минутку, может, и найдётся такая возможность, — пробормотал капитан, который с лупой в руке все ещё изучал имеющиеся в его распоряжении отпечатки пальцев. — Посмотрим, посмотрим…

Все отпечатки пальцев, снятые с дамской сумки, принадлежали одной и той же особе, скорее всего хозяйке сумки. За исключением одного. На металлической открывалке от бутылок под нагромождением уже знакомых оттисков удалось различить один посторонний, на который наложились хозяйкины пальчики. С помощью дактилоскопистов посторонний отпечаток удалось воспроизвести в удовлетворительном виде и сравнить с отпечатками, доставленными подпоручиком Вербелем. И они совпали!

— Вот и доказательство, — удовлетворённо констатировал капитан. — Она действительно врала, потому что связана с хозяйкой сумки. Придётся поприжать бабу.

Подпоручик Вербель был на седьмом небе от радости.

— Выходит, я не ошибался, она и в самом деле врала мне! То-то у меня было такое ощущение… А ведь в отчёте на ощущение не сошлёшься. Теперь же вот оно, бесспорное доказательство знакомства этих двух женщин! А поскольку у меня уже есть адрес этой Хмелевской-невестки, утром я к ней отправлюсь, там тоже наверняка найдутся какие-нибудь отпечатки пальцев.

— А знаете, здесь ещё и третий отпечаток, под теми двумя, — неожиданно заявил эксперт, изучающий бесценную открывалку. — Вот я его сейчас воспроизведу, потом пороемся в нашей картотеке.

Банк компьютерных данных с отпечатками пальцев функционировал без перерыва круглые сутки, и уже через полчаса было установлено, что самый старый отпечаток на открывалке, а точнее, не весь отпечаток — сохранились лишь две четверти оттиска большого пальца правой руки — по всей видимости, принадлежат некоей Алиции Хансен. Отпечатки снимались двадцать восемь лет назад. Теперь следовало обратиться к работникам полицейского архива.

На следующий день к двенадцати часам все необходимые данные были установлены. Отпечатки пальцев младшей из Хмелевских полностью совпадали с отпечатками на злополучной дамской сумке. Получить отпечатки пальцев младшей Хмелевской подпоручику Вербелю было нетрудно. Ими оказалась буквально захватана вся квартира упомянутой Иоанны Хмелевской и большая часть её ванной. Таким образом было установлено, что это именно она посетила последней квартиру Миколая Торовского, убила последнего, после чего сбежала в Данию.

А в Дании уже много лет проживала подсказанная компьютером Алиция Хансен, датская гражданка. С получением адреса Алиции Хансен у полиции проблем не оказалось, её адресом и паспортными данными ОВИР был буквально завален, ибо чуть ли не все поляки ездили к ней по приглашению или при выезде в Данию ссылались на неё, в том числе и обе Хмелевские. Поскольку уже больше двадцати пяти лет адрес упомянутой Алиции Хансен не менялся, имелись все основания полагать, что она и сейчас по нему проживала.

Надежда возродилась в душе подпоручика Яжембского.

— Еду к ней! — воскликнул он.

— Зачем? — поинтересовался капитан.

— Неужели непонятно? Я пришёл на встречу с Торовским и застал его уже мёртвым. В его квартире мы не нашли никаких материалов, связанных с делом фальшивомонетчиков, а тут выясняется, что эта женщина вынесла из его квартиры большую сумку и смылась в Данию. Мы не знаем, она убила или нет, замешана она в деле или нет, но какие-то важные вещи из квартиры она унесла, это точно. Моего визита она предвидеть не может, чувствует себя в безопасности, так что имеет смысл этот визит ей нанести.

— Ты надеешься найти её у этой самой Хансен?

— Они всегда у неё останавливаются, во всяком случае так записано в выездных документах. Может, она что-то знает…

— Вот телефон. Позвони.

— Чтобы предостеречь их? Если я и надеюсь чего-то добиться, то только застав их врасплох. Нет, я обязательно должен ехать. Если мне не дадут служебную командировку, поеду за собственные деньги! У меня отложены на морозильник.

Связь между морозильником и заграничной командировкой для сотрудников Янека Яжембского была очевидной, никто из них не удивился, достойным удивления был, скорее, самоотверженный порыв молодого офицера полиции. Поскольку же дело об убийстве Миколая Торовского оказалось тесно увязано с делом о фальшивомонетчиках, которым давно занимался подпоручик Яжембский, капитан Фрелькович немедленно написал рапорт по начальству о необходимости, в интересах следствия, загранкомандировки для подпоручика Яжембского, оговорив с последним в ответ на эту любезность возможность беспрепятственно пользоваться благами будущего морозильника в виде дегустации охлаждённых напитков в летнее время года. Подпоручик клятвенно обещал.

— Английский я знаю! — радостно восклицал он. — В Дании бывать приходилось, знаю, как там следует себя вести. Самолёт отправляется в Копенгаген в восемнадцать… Холера, уже отправился! Ну ладно, полечу завтра в восемнадцать.

Так он и сделал. А ровно через пять минут после отправления самолёта капитан Фрелькович получил свежую информацию…

Осень на приусадебных участках заявила о себе кострами, в которых сжигался всякий мусор. Не на всех участках, разумеется, но на самом крайнем, у сетки, по другую сторону Рацлавицкой улицы, прямо против дома, где было совершено убийство, развивалась бурная деятельность. Особенно усердствовали дети. Полицейский пост, оставленный предусмотрительным капитаном на месте преступления, не дремал. Один из полицейских доставил в комендатуру немного обгоревшие эластичные перчатки, очень грязные, А через час общительный капитан уже установил дружеские отношения с двумя молодыми людьми и одной молодой дамой в возрасте между десятью и двенадцатью годами.

Оказалось, дня два назад в послеобеденное время Бартек Ведельский сидел в засаде у самой сетки в густых зарослях малины. Индейскому воину положено в засаде сидеть неподвижно, поэтому Бартек даже не пошевельнулся, когда над его головой пролетели две перчатки и повисли, зацепившись за колючки. Он и головы не повернул, и даже бровью не повёл! Другое дело — его сестра. Кровожадные индейцы собирались снять с неё скальп и привязали свою жертву крепкими верёвками к столбу посередине участка. Делать несчастной жертве было нечего, она беспокойно вертелась, пытаясь освободиться от пут, и высматривала, не явится ли откуда-нибудь неожиданная помощь. Увидев у сетки ограждения незнакомого человека, она уставилась на него во все глаза, видела, как он что-то швырнул в засевшего в малине индейца, со своего места не могла рассмотреть, что швырнул, но человека рассмотрела.

Видел его и двоюродный брат жертвы, собирающийся снять с неё скальп. Правда, его больше заинтересовала машина, в которую сел этот человек; Впрочем, особенно приглядываться к посторонним предметам у него, Томска Шерчака, времени не было, следовало как можно скорее снять скальп с бледнолицей скво, что он, Томек, и сделал.

Перчатки дети отдали без возражения, да и толку от них было немного, все равно от жара и огня не спасали. День и время событий, интересующих сотрудника полиции, были установлены без труда, после чего индейцы и их жертва охотно описали и замеченную сцену, и действующих лиц. Дети оказались умненькими и наблюдательными. Машина — пожилой «фиат 126», сильно обшарпанный, белого цвета, с вмятиной на правом заднем крыле. На этой самой вмятине лак немного облупился, крыло получилось в крапинку. А номер? Номер рычал. Индейский воин Томек Шерчак именно поэтому и запомнил его: «ВРР»! Что же касается цифр, точно не помнит, но наверняка были там какие-то тройки и ноль. Возможно, 1303, а может 3013 или что-то в этом роде. А больше он ничего не заметил.

Бледнолицая жертва, Кася Ведельская, помнила твёрдо — за рулём машины сидел человек. У неё, Каси, создалось такое впечатление, что в машину он садился в тот момент, когда её, Касю, привязывали к столбу, Мужчина за рулём был большой, ну, значит, высокий и широкий такой, и, кажется, у него была борода, чёрная, но насчёт бороды она не уверена. А второй, который подбежал к машине после того, как что-то бросил через сетку на их участок, теперь она знает, что резиновые перчатки, так вот, этот второй был тоже высокий, но зато тощий и моложе её, Касиного, папы, хотя тоже пожилой, Ну, лет 25 ему наверняка было, и ещё у него были усы. И брови. Да нет, не простые брови, она потому и заметила, такие смешные, на концах вот так, к глазам загибаются. Волосы? Обыкновенные волосы, немного вьются, не слишком чёрные и не слишком светлые, средние. На ногах чёрные «адидасы». Очень «адидасы». Очень хорошо их было видно под машиной, когда человек в неё садился, а она, Кася, чуть ли не до земли согнулась, снизу видела. Да, он сел с той стороны машины, на заднее сиденье. И сразу же уехали, а с неё сняли скальп. Подлый Томек воспользовался тем, что она загляделась на машину, а то бы она так просто не далась!

От всего сердца пожалев подпоручика Яжембского, который, выходит, напрасно попёрся в Данию, капитан Фрелькович решил лично побеседовать с любопытной соседкой убитого Миколая Торовского. Не застав её дома, капитан ещё больше разъярился, ибо и без того был зол на бабу, поняв, что именно она скрыла от следствия. Во что бы то ни стало требовалось сопоставить показания мстительной мегеры с показаниями невинных деток. И душа, и сердце, и немалый опыт следователя подсказывали капитану, что где-то здесь зарыта собака.

Разумеется, капитан сразу же распорядился начать поиски «фиата» с рычащим номером. Конечно же, номера могли быть липовыми, но вот марка и внешний вид «фиата» о многом говорили. Точно так же выглядела машина, которая совершила наезд на Миколая Торовского на углу улицы Одыньца, а этим фактом никак нельзя пренебречь. Начались энергичные поиски машины, невзирая на глупые отговорки сотрудников Дорожной Службы, что, дескать, искать нет никакого смысла, ибо в настоящее время обшарпанный белый «фиат» превратился в блистающую свежим лаком машину неизвестно какого цвета, а по номерам искать — только время зря тратить.

Опросили всех жильцов дома — без толку, Большинство из них в момент совершения, убийства ещё не вернулось с работы, а немногочисленные представители старшего поколения в шестнадцать часов торчали в кухне, а не шатались по лестнице без дела. Никто ничего не видел и не слышал, поэтому баба с глазком в двери становилась просто бесценным свидетелем, и капитан, изо дня в день не заставая её дома, выходил из себя и рычал наподобие номера разыскиваемой машины. Обстановку разрядил его подчинённый.

— Знаю, где искать бабу, — сказал подпоручик Вербель. — Соседка под ней вспомнила. Она наверняка поехала на участок.

— Какой ещё участок?

— Садово-огородный. На днях жаловалась соседке, что участок совсем забросила, все нет времени им заняться. Ещё бы, если все время проводит, пялясь в глазок и подглядывая за дверью соседа. Теперь глазеть не на что, вот она, освободившись от дежурства, и отправилась поработать на земле, наверстать упущенное.

— А где её участок?

— Этого соседка не знает. Но жить там баба не будет, день-два поработает и вернётся. Не очень-то там у неё домик удобный, соседка сказала. Скоро вернётся, не беспокойтесь.

— Послать ей официальный вызов! Срочный! И наведываться два раза в день!

Подпоручик Янек Яжембский действительно бывал в Дании, так что кое-какое представление об этой стране имел. Он безо всякого труда добрался на автобусе из аэропорта до вокзала в Копенгагене, ознакомился с указателями и надписями, приобрёл абонемент на проезд в городском транспорте и сел на поезд, отправляющийся в Аллерод. Через двадцать восемь минут доехал до нужной станции, вышел из вагона электрички и с планом города в руках двинулся на поиски нужной улицы. Найти дом Алиции Хансен не составляло труда.

Калитка оказалась незапертой. Толкнув её, Яжембский оказался в небольшом дворике, откуда прошёл к одноэтажному домику, стеклянная дверь которого была приоткрыта. Из дома доносились голоса. Не найдя звонка, подпоручик вежливо постучал по стеклу.

— Прошу! — крикнули ему изнутри по-польски. Подпоручик не заставил себя просить дважды, вошёл и оказался в небольшой гостиной, где находились три человека: две женщины и один молодой человек.

— Добрый вечер! — поздоровался подпоручик с присутствующими на своём родном языке. — Здесь живёт пани Алиция Хансен?

— Да, это я. Добрый вечер, — ответила одна из женщин, с интересом глядя на него.

Раздобытый в ОВИРе адрес тридцатилетней давности оказался действительным, и это обстоятельство настолько потрясло подпоручика, что он на мгновение растерялся, не зная, что дальше говорить. Хотелось просто пасть на колени и от всего сердца благодарить пани Алицию Хансен за то, что она живёт на свете и именно по этому адресу. С трудом удержавшись от лишних жестов, подпоручик сказал:

— Прошу меня извинить, что я без предупреждения являюсь к вам, но скажите, не проживает ли сейчас у вас некая Иоанна Хмелевская?

— Проживает, — незамедлительно отозвалась вторая женщина. — Это я.

Стоит ли доверять собственным ушам и глазам? Трудно было поверить. Надежда, переполнявшая сердце молодого человека, с каждой минутой полёта, с каждым оставленным позади километром пути становилась все более хрупкой, и к концу пути он почти её утратил. Нет, ни за что не найти ему в Дании этой проклятой бабы! И вдруг она здесь! Колени подогнулись сами собой, и жалобно прозвучал вопрос:

— Можно, я сяду?

— Конечно, — ответила дама, которая назвала себя Алицией Хансен. — Хотя мне показалось, что вы собирались сначала нам представиться.

На мгновение подпоручик завис над ближайшим стулом, на который уже опускался, но голос его не послушался, и подпоручик молча плюхнулся на стул, прикрыв глаза. Из остальных тоже никто не произнёс ни слова. Подпоручик открыл глаза. Все трое глядели на него выжидающе, с умеренным любопытством.

— Кайтусь? — вопросительно обратилась Алиция к молодому человеку.

Тот, кого назвали Кайтусем, отрицательно покачал головой.

— Нет, в жизни никогда его не видел.

— Иоанна?

— Я тоже не видела, — сказала дама, назвавшаяся Иоанной Хмелевской. — Но вроде догадываюсь, кто это. Сказать страшно…

— Ничего, кажется, у нас ещё осталось одно свободное спальное место.

Подпоручик молча слушал, Только сейчас он отдал себе отчёт в том, как вёл себя, и ему стало так плохо, как никогда в жизни не было. Посидев ещё немного, он встал и склонился в вежливом полупоклоне:

— Если разрешите, я все объясню, — произнёс он голосом, в котором звучало искреннее раскаяние. — Только сейчас я понял, как переволновался за дорогу. Мне просто-напросто стало нехорошо, первый раз, сколько я себя помню. Меня, поверьте, не держали ноги, я вынужден был сесть…

— Понятно, — добродушно отозвалась хозяйка дома.

Подпоручик отвесил ещё один галантный полупоклон и продолжал:

— А кроме того, я совершенно незаконно вторгся в ваш дом. Меня зовут Ян Яжембский, и вы имеете полное право вышвырнуть меня за дверь. Вы совершенно не обязаны давать мне показания…

— Слухи о моем негостеприимстве сильно преувеличены, — перебила его хозяйка. — А из моих гостей, званых и незваных, большинство пребывает в этих стенах незаконно, так что одним больше, одним меньше — разница невелика.

— Да нет же, я особенно незаконно, — упорствовал подпоручик. Похоже, он уже совсем пришёл в себя. — Ведь я, можно сказать, хитростью вытянул из вас анкетные данные…

— Из меня не вытянули, — перебил его молодой человек.

— Ничего, успеется, — успокоил его Яжембский и обратился к дамам: — Мне страшно назвать свою должность, и я рассчитываю лишь на ваше снисхождение. Я сотрудник уголовной польской полиции и не имею права действовать на территории Дании, но я приехал частным образом в служебную командировку по делу к пани Хмелевской…

— А! — вырвалось у пани Хмелевской, а сотрудник польской полиции продолжал:

— И мне нет дела до того, что вас подозревают, потому как от вас мне требуется получить ответ только на один-единственный вопрос. Похоже, у меня не все в порядке с мозгами, теперь я ясно вижу это. Хотел же, осел этакий, действовать хитрым образом, исподволь, но, похоже, у меня это не получилось. И если вы раньше или позже собирались вернуться, кажется, я подложил грандиозную свинью Фрельковичу…

— Ты понимаешь, о чем он говорит? — спросила Алиция Хансен у Иоанны Хмелевской.

— Понимаю немного, но не все, так как не знаю, что им известно. Один такой из их компании уже со мной говорил.

— Не этот?

— Нет, другой. Жаль мне их, напрасно пошли на такие расходы со служебной командировкой. Сами виноваты, развели секреты. Не надо было передо мной скрывать, сказали бы, в чем дело, не пришлось бы лететь за тридевять земель.

Хотя в голове у поручика Яжембского и много перепуталось, но не все, некоторые проблески мысли проявлялись.

— Почему напрасные расходы? — возмутился он. — Ведь вы же здесь. И как мог с вами говорить кто-то из нашей компании?

— А вот и говорил, — живо возразила Иоанна Хмелевская. — Позавчера. Сейчас, как же его фамилия? Такая военная… Ага, Вербель! Подпоручик Вербель. Расспрашивал меня обо всех моих невестках, зачем они ему понадобились — понятия не имею.

Яжембский почувствовал, как несколько упорядоченные мысли опять начали путаться.

— Как это… Минутку, подождите… Какие невестки?

— Мои, всякие. А что?

Алиция с сочувствием посмотрела на молодого польского полицейского и пододвинула к нему свободное кресло.

— Да вы сядьте поудобнее. И успокойтесь. Что-нибудь не так, да? Слушай, кажется мне, он принимает тебя за Иоанну, — Как вы думаете, стаканчик ему не повредит? — поднялся со своего кресла Кайтусь, — Думаю, не повредит, — согласилась хозяйка. — И чашку принеси.

— Возможно, ты и права, — сказала ей Иоанна Хмелевская. — У меня тоже создалось впечатление, что ему нужна Иоанна.

— Симпатичный молодой человек, ты не находишь? — спросила хозяйка дома. — И на вид очень приличный. Как по-твоему, он относится к той категории человечества, которую ты любишь?

— Наверняка. И не лжёт.

— Но ведь собирался?

— Мало ли что собирался, да у него не получилось. Это тоже говорит в его пользу.

Подпоручик Яжембский послушно сел на пододвинутое к столу кресло и принял стаканчик, убеждая себя, что, поскольку не имеет права быть здесь на законных основаниях в служебном порядке, значит, находится, так сказать, частным образом, а в таком случае содержимое стаканчика значения не имеет. Следует признать, атмосфера дома Алиции Хансен не отличалась официальностью, И вообще, похоже, с загранкомандировкой прокол получился, — Насколько я понимаю, вы вовсе не она, а вы, — сказал подпоручик удручённо, глядя на даму, назвавшуюся Иоанной Хмелевской, и отпил глоток из стаканчика, отметив автоматически, что это очень неплохой коньяк. — Но как это могло получиться, ведь вы же оставались в Варшаве? В Данию должна была прилететь та, другая Иоанна Хмелевская.

Кайтусь весело рассмеялся, а Алиция Хансен налила в принесённую им чашку кофе из стеклянного кофейника и пододвинула её подпоручику вместе с сахарницей и молочником со сливками.

— Мы обе прилетели, — наставительно заметила Хмелевская-старшая. — Правда, не вместе. А вам нужна моя невестка?

Подпоручик лишь молча кивнул головой.

— Мне тоже. И сейчас я думаю над тем, сказать или не сказать вам правду. Вы подозреваете её в убийстве Миколая, пардон, пана Торовского, так ведь?

Подпоручик был настолько ошеломлён, что опять лишь молча кивнул.

— Ну так вот. Я уверена, это не она его шлёпнула, но головой ручаться не могу и, если даже она, я намерена всячески ей помогать. Но насколько я её знаю — не она, так что найдите какого-нибудь другого виновного. Вот в этом можете всецело рассчитывать на мою помощь. А чем Миколай интересовался последнее время?

— Изготовлением фальшивых денег, — не задумываясь ответил подпоручик, испытывая в глубине души чувство, что поступает правильно, хоть и нарушает инструкцию. — И тоже скажу вам правду — только этот аспект меня интересует, я не из Отдела особо тяжких преступлений, я занимаюсь расследованием экономических преступлений. Миколай Торовский должен был сообщить мне важную информацию, но я уже не застал его в живых. Все говорит о том, что в последний момент женщина вынесла из его квартиры большую сумку с относящимися к делу о фальшивомонетчиках материалами, а этой женщиной, по всей вероятности, была Иоанна Хмелевская. Если выяснится, что это она его убила… У нас с Данией подписано Соглашение о выдаче преступников, но только чуть… А мне очень хотелось бы получить то, что она унесла. Ведь вы, пани Иоанна, из Польши? Не знаю, как остальные присутствующие, но думаю, вам-то не безразлично, будет ли это г… ох, простите, будут ли и дальше наводнять Польшу эти фальшивки. Пусть бы пани Хмелевская показала мне, что там, в сумке, пусть бы сообщила то, что ей известно, а там и сбежала куда пожелает — на Северный полюс, в Австралию, что за чушь я порю, Фрелькович меня убьёт… Но мне кажется, что все-таки убила не она, она только что-то знает… А это действительно не вы?

— Матерь Божия! — с ужасом произнесла Иоанна Хмелевская. — Кайтек, подай мою сумку, вон там висит… Пожалуйста, вот мой паспорт, теперь он у меня есть, вот дата рождения. Ну сами подумайте, могу ли я быть женщиной моложе меня на целых одиннадцать лет?

— А почему ваша невестка моложе вас всего на одиннадцать лет? — высказал претензию подпоручик.

Алиция Хансен и молодой человек, которого обе присутствующие дамы называли запросто Кайтеком, откровенно развлекались, наблюдая сцену между представителем польской полиции и Иоанной Хмелевской. Той было не до развлечений, Вздохнув, она велела Янеку Яжембскому слушать внимательно, иначе трудно разобраться в ситуации. Яжембский постарался сосредоточиться, Хмелевская принялась объяснять:

— Иоанна была старше моего сына, а я его родила, когда мне было семнадцать лет, так что мне было тридцать шесть, а ему всего девятнадцать, когда он упёрся, что женится на ней. К тому времени она уже успела развестись и у неё было двое детей, так что у меня не вызывало восторга решение сына жениться, но я познакомилась с Иоанной и перестала протестовать. Мы посовещались и решили: ладно, пусть сейчас поженятся, а когда он поумнеет — разведётся. Он себе даже не отдавал отчёта в том, что моложе её на шесть лет. Ну и дальше события развивались по плану. Через два года они разошлись. Так что, молодой человек, если вы хорошенько все сложите и вычтете, у вас и получится разница между нами в одиннадцать лет, а у нас в семье все женщины рано выходили замуж. И очень молодо выглядели.

— В том-то и дело, — продолжал упорствовать в своих претензиях подпоручик. — Поэтому мне трудно понять, которая из вас кто. Вы вот, например, больше похожи на неё, чем на себя.

— Просто здесь плохое освещение, — невинно заметила хозяйка дома, а Кайтек опять весело захохотал.

Иоанна Хмелевская опять вздохнула и возразила:

— Нет, она красивее меня. А кроме того, вот тут сидят двое совершеннолетних… Надеюсь, вы трезвые? Вот они могут вам подтвердить, что я — это я. А её нет.

— Но она ведь прилетела в Копенгаген?

— Правильно, прилетела. Но только промелькнула в аэропорту. Кайтусь её встречал, может подтвердить, и куда-то скрылась. Куда-не знаю. Вещей Миколая у неё с собой не было, это точно, Если она что-то и вынесла из квартиры Миколая Торовского, то оставила это в Польше.

— А где? — отчаянно крикнул подпоручик. — Ведь сумка была при ней на Центральном вокзале в Варшаве, с вокзала она прямиком поехала в аэропорт, мы все проверили по минутам, по дороге у неё просто не было времени никуда заскочить! Где она могла оставить сумку? И почему вы думаете, что оставила?

— Кайтек встречал её у трапа самолёта, никакой сумки у Иоанны при себе не было, только его чемоданы. Может, в автобусе, по дороге в аэропорт, в Варшаве ещё, встретила кого-то и отдала сумку?

— А где эта Иоанна Хмелевская вообще живёт? Где её дети?

— Ну наконец-то умный вопрос. Её дети живут в семье её первого мужа, воспитывает их её первая свекровь. Муж, ботаник по образованию, работает сейчас лесничим, мамочка ведёт его хозяйство, дети воспитываются на лоне природы. Не знаю, может, он опять женился, но ведь лоно-то все равно осталось? В Нижней Силезии. Точного адреса я не знаю, хотя раз была там.

Яжембский глотнул ещё коньяку, и это положительно сказалось на его способностях соображать. Кажется, он наконец усёк, с какой из двух Иоанн Хмелевских имеет честь общаться, хотя сомнения ещё остались. Ведь вот и подпоручик Вербель сомневался, что их две штуки. Правда, улетевшая в Данию Хмелевская предъявила в аэропорту паспорт под другим номером. Отпечатки пальцев в квартире покойника оставлены только одной из них, но вот вопрос — которой?

Подпоручик хищно уставился на пальцы присутствующей, да вовремя вспомнил, что у него нет при себе материала для сравнения. Нет, что-то тут не то…

— Вы должны мне помочь, — твёрдо обратился он к той из Хмелевских, что находилась в его распоряжении. — Ведь сами обещали. Подумайте и скажите, где, по вашему мнению, может находиться вторая Иоанна Хмелевская? Я должен знать, что именно собирался мне сообщить Миколай Торовский. Вы просто обязаны мне помочь! Подумайте о нашей несчастной родине!

— Был в своё время некий Доминик, — вдруг ни с того ни с сего заявила Алиция Хансен. — Фамилии не помню, только имя. Совсем сопляк. Лет тридцать назад это было, сейчас ему около пятидесяти. И тогда этот сопляк Доминик уговаривал меня нарисовать ему банкнот…

Все присутствующие с интересом повернулись к хозяйке дома.

— Какой банкнот? — спросил Кайтусь.

— И что? — спросила Хмелевская. Один поручик Яжембский ни о чем не спросил, но лишь потому, что от волнения опять лишился способности говорить. Дело в том, что имя Доминик не было для него незнакомым.

— Банкноту в сто долларов, — ответила Кайтусю Алиция Хансен. — В увеличенном виде. Я тогда занималась графикой, у меня неплохо получалось. И ничего, — ответила она на вопрос Хмелевской. — Взяла и нарисовала, просто из любопытства. Хотелось знать, получится или нет. Но ему я не сказала, что нарисовала, потом рисунок где-то затерялся. Не скажу, что вышло прекрасно, под лупой можно было заметить расхождения с оригиналом, да и докончить не хватило терпения, четвёртая часть купюры так и осталась недописанной. Просто я подумала — чем сейчас этот Доминик занимается? Очень он, по-моему, подходит к вашему делу.

— А чем он занимался тогда?

— Ничем не занимался, учился. Где? Точно не помню, вроде бы экономику изучал. Если не ошибаюсь, его партийный папочка занимал тогда какую-то важную должность.

— Интересно, — сдавленным голосом произнёс подпоручик. — И больше вы ничего не можете о нем припомнить?

— Блондин, теперь, наверное, лысый. Метр семьдесят. Тогда был тощий. Ага, вспомнила! У них был дом в Виланове. И он говорил, что этот дом достанется ему, дед и бабушка ему отписали. Он ещё собирался его перестроить. Как-то раз затащил меня туда, он многих с нашего архитектурного затаскивал к себе, все надеялся, может, задарма сделают ему проект переделанного дома. Он ещё важно так называл-»генеральный ремонт». Скупердяй был страшный, это я запомнила. А дом его отличался одной такой характерной деталью, да вот я вам сейчас изображу…

И Алиция Хансен опытной рукой архитектора набросала на бумаге рисунок одноэтажного домика, на крыше которого возвышалась очень странная архитектурная деталь — не то голубятня, не то башенка.

— Сделано это было из кирпича, — рассказывала Алиция, в то время как её карандаш бодро летал по рисунку. — Такое впечатление, что кто-то построил себе башенку, а потом прицепил к ней халупу. Кажется, прадедушка Доминика выкинул такую штуку, хотя Доминик и отрицал, что у него вообще мог быть прадедушка, тогда к предкам относились негативно…

— Так ведь это был предок из крестьян, раз халупу соорудил, — заметила Хмелевская.

— Поэтому он и позволял себе иногда ссылаться на этого предка. Ведь башня с крестьянским происхождением не очень-то состыковывалась, вот он то признавался в наличии прадедушки, то горячо отрицал сам факт его существования. А сам Доминик, похоже, очень к башенке привязался, просил, чтобы в проекте «генерального ремонта» она обязательно фигурировала. Смешная такая, всего одна комнатка в ней помещалась, а обогревалась она трубой от печки с первого этажа. Башенку я хорошо запомнила, а вот Доминика не опознаю. А зачем я вам это рисую?

— Тебе лучше знать. Наверно, в качестве комментария к Доминику.

— Очень ценный комментарий, — похвалил хозяйку дома подпоручик Яжембский, обретя наконец голос. — А фамилии не помните?

— Нет, только имя. А что?

— Вот вы вспомнили о высокопоставленном папочке, не исключено, что в афёру замешано какое-то важное лицо, шишка из бывших или настоящих. Для нас также очень важно знать, с чего все начиналось, поэтому ваша информация о Доминике чрезвычайно, чрезвычайно интересна.

Окрылённая похвалой Алиция вспомнила ещё кое-что.

— А дом находился вот тут, как подъезжаешь к Виланову…

И она набросала карандашом общий план Виланова, обозначив, как пройти к дому. Подпоручик подумал, что за тридцать лет там многое изменилось, Виланов давно стал районом Варшавы, но не захотел разочаровывать хозяйку дома, которая осталась патриоткой Польши, несмотря на своё многолетнее проживание в Дании. Взяв оба карандашных наброска, он тщательное сложил их в блокнот и спрятал во внутренний карман пиджака, предварительно поинтересовавшись у Алиции, не возражает ли она, если он приобщит их к делу о фальшивомонетчиках.

— Не возражаю, — ответила Алиция Хансен. — Не любила я этого Доминика.

Похлопав себя по карману и уверившись, что ценные наброски в безопасности, подпоручик Яжембский встал, намереваясь немедленно возвращаться в Варшаву и действовать, пользуясь новыми данными. Нет, никто не скажет, что его служебная командировка оказалась бесполезной!

— А что касается помощи для нашей несчастной родины, — произнёс вдруг Кайтек, — то, может быть, стоит сказать… Скажу, вы как думаете? — спросил он женщин.

Те лишь молча посмотрели на него. Подпоручик почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Боясь неловким словом нарушить хлипкое равновесие, подпоручик молчал. Не получив разрешения, Кайтек решился говорить на свой страх и риск.

— Поскольку вы ведёте расследование, стоит, наверное, сказать вам об одной странной вещи, которая тут произошла, — вдруг это для вас окажется важным. Видите ли, я сюда привёз свои картины на выставку живописи и графики. По окончании выставкк её экспонаты распродавались желающим. Устроили аукцион и стали продавать. И представляете, все мои вещи до одной были раскуплены! Никто такого не ожидал, а уж я меньше всех. Нет, не хочу сказать, что мои произведения — совершённая дрянь, но и шедеврами их не назовёшь, а тут вдруг участники торгов как с ума посходили, Скупил, кажется, их все один, но торговались трое, отчаянно торговались, с пеной у рта! Вы бы видели, как старались переплюнуть один другого! Я, честно признаюсь, просто обалдел. Мы как раз перед вашим приходом обмывали эту неожиданную удачу.

От такой информации подпоручик тоже малость обалдел, не зная, что о ней и подумать. И какая связь с его делом? Напряжение в комнате вроде бы слегка понизилось, но подпоручик чувствовал, что ему сказали не все, явно скрывая от него ещё какую-то существенную деталь, иначе никак не связать сюрпризы датского аукциона с польским делом о фальшивомонетчиках и второй Хмелевской…

— Может, просто ваши картины оказались хорошими сами по себе и ничего странного в этом нет? — неуверенно предположил подпоручик и по сгустившемуся напряжению понял — промазал. Не надо было, дураку этакому, вообще выскакивать со своими предположениями. Сидел бы, помалкивал, авось хозяева сами бы и проговорились.

— Возможно, вы и правы, — светским тоном сухо ответила хозяйка дома. — Их отличала выразительная цветовая гамма. А ты, Кайтусь, не морочь пану полицейскому голову ненужными глупостями, не напрашивайся на комплименты.

— Да нет, я ведь и сам удивляюсь, — упорствовал Кайтусь.

— Да ладно уж, расскажем, — решилась Иоанна Хмелевская. — Видите ли, пан поручик, чемоданы с картинами у Кайтуся пытались похитить ещё в аэропорту, когда Иоанна сошла с ними по трапу с самолёта. Чуть из рук у Кайтуся не вырвали. Представляете? А потом на торгах буквально расхватали его гравюры. Ну, допустим, они действительно могли понравиться, хотя у нас в Польше никогда не пользовались успехом, между нами говоря. Могли понравиться, но чтобы их из рук друг у друга вырывать… Ну что скажете как специалист?

Специалист почувствовал себя неуютно под взглядами трех пар глаз, в ожидании устремлённых на него, мысли же хотелось выразить словами, которые не полагалось произносить в присутствии дам. Специалист попытался использовать весь свой небольшой опыт работы в экономическом отделе Варшавской полиции.

— А что было в чемоданах? Только картинки, то есть гравюры?

— Была ещё моя ночная рубашка и бигуди, — ответила пани Хмелевская, — Я лично их уложила вместе с гравюрами Кайтека. Поскольку же впоследствии никто не пытался похитить вышеупомянутые предметы, остаётся предположить, что гравюры Кайтека уже в аэропорту представляли для какого-то лакомый кусочек. А в Польше никто никогда ими не интересовался, даже таможенники в аэропорту. Допустим, тут какая-то ошибка, но тогда какая?

Подпоручик Яжембский опять глотнул коньяку, запил кофе и попытался мыслить логично. В конце концов, эти люди рассказали ему все и вправе теперь ожидать разъяснений от специалиста.

— Не знаю, — твёрдым голосом сказал он. — Могла произойти и ошибка. Если, например, они были уверены, что на обратной стороне гравюр налепили, допустим, фальшивые банкноты по пять тысяч долларов штука… Нет. такие купюры не стоит подделывать, трудно сбыть, каждую из них чуть ли не под микроскопом рассматривают… Ну, допустим, сотни, сколько там этих сотен могло поместиться…

— Ой, много! — вырвалось у Кайтека.

— Допустим, и много, но ведь их там не было?

— Не было.

— Выходит, ошибка. Разрешите ещё раз обратить ваше внимание на факт, что я занимаюсь одним конкретным делом, я обязан распутать его, а для этого мне просто необходима та, вторая Хмелевская. Сами видите, без неё не разобраться. Вы и в самом деле не знаете, где её можно разыскать?

Хозяйка дома с грустью призналась:

— Если честно, то мы третий день ломаем над этим головы. Обзвонили всех знакомых, нигде её нет. Проверили, может, она вернулась в Польшу на пароме, нет, не вернулась.

— А гостиницы?

— Надо совсем спятить, чтобы останавливаться в гостинице, если есть возможность у меня…

Поручик такими умоляющими глазами посмотрел на хозяйку дома, что она, пожав плечами, села у телефона и принялась обзванивать гостиницы.

Была уже глубокая ночь, когда дежурный гостиницы САСа сообщил — да, такая проживала у них двое суток. Сегодня утром выписалась.

Алиция Хансен и Иоанна Хмелевская были буквально ошарашены. Правда, гостиница САСа не из самых дорогих, но все равно цены способны отпугнуть любого, прибывшего из Польши. Понятно, что Иоанна выписалась, деньги у неё кончились, но зачем она вообще сунулась в гостиницу и где находится в настоящее время?

— Может, отправилась на поезде, — не очень уверенно предположила Иоанна Хмелевская. — Тогда я, пожалуй, тоже вернусь. И если смогу, постараюсь помочь ей спрятаться от вас. Но предварительно обо всем расспрошу. Не верю я, что это она прикончила Миколая! Это уже ваша задача — найти настоящего убийцу. Нет, сначала я сама должна разобраться во всем этом, непонятное что-то происходит.

Поручик Яжембский был всецело с этим согласен. Глядя в окно, он соображал, что же теперь ему делать.

Алиция Хансен поднялась с дивана.

— Ну, ладно, — сказала она со вздохом. — Кайтусь, помоги мне. Надо достать и разложить последнее свободное спальное место…

— А ну-ка взгляни, — сказал капитану Фрельковичу его приятель из Дорожной Службы, бросив на стол капитану три фотографии. — Как по-твоему, что сталось с пассажирами этой коробки?

Хотя капитан Фрелькович был занят собственными делами, но на фотографии коллеги взглянул. На них были запечатлены жалкие останки того, что некогда звалось автомашиной. По всей видимости, фотографии были сделаны непосредственно после автопроисшествия, ибо на них виднелся кусок шоссе с другими машинами, в том числе и машиной «скорой помощи».

— Ну? — нетерпеливо спросил приятель. — Отвечай быстрее, я тороплюсь.

— А что, разве они живы? — спросил капитан.

— Живы! Не поверишь, всего-то делов — сломанный мизинец и резаная рана головы длиной в три сэмэ. Это у водителя, пассажир же вообще отделался лёгким испугом — всего два синяка да локоть ушиблен. Можно в такое поверить?

Действительно, такая информация в свете фотографии производила впечатление, и капитан Фрелькович с невольным уважением стал разглядывать снимок.

— Мне хотелось спросить — когда похороны? — признался он коллеге. — Каким же чудом они уцелели?

— Потому что правила нарушили. Не пристегнулись ремнями, — пояснил гаишник. — Лоб в лоб столкнулись с грузовиком, вот здесь, видишь, кусочек грузовика? И от удара сразу вылетели из машины по обе её стороны. По шоссе шли машины, действительно чудом ни одна на них не наехала. Я, можно сказать, сам присутствовал при столкновении, наша машина шла за грузовиком, а навстречу от Константина ехал Новак, они ездили брать бандита, вот и занялись пострадавшими.

— А бандит сбежал тем временем?

— Нет, они его так и не взяли. Вон те две успели притормозить, вот, видишь…

Капитан Фрелькович вдруг нагнулся над фотографиями и принялся рассматривать их с удвоенным вниманием. Рядом с разбитой вдребезги машиной на обочине шоссе застыл «фиат 126», наверняка его занесло в сторону при резком торможении. За рулём «фиата» сидел водитель. Заметив интерес капитана к «фиату», приятель пояснил:

— Вот этого он хотел обойти, кретин, на двойной обгон пошёл, «фиат» как раз брал двух велосипедистов. На фото их нет, они сзади остались. Ну и врезался. Между нами, грузовик тоже шёл на превышенной скорости, все там понарушали, один «фиат» в порядке, не больше семидесяти, так что смог притормозить и не раздавил кретина, когда тот вылетел из машины.

Слушая вполуха объяснения приятеля, капитан Фрелькович достал лупу и рассмотрел номер «фиата 126». Не зря он ему показался подозрительным с его водителем!

— Что, понравилось? — не так понял капитана приятель. — Ну, насмотрелся? Давай фото, мне бежать надо.

— Не дам! — крикнул неожиданно капитан и вырвал обратно фотографию из рук приятеля. — Я разыскиваю вот этот «фиат»! Когда это все случилось?

— Вчера, около полудня.

— Какие у тебя есть данные о «фиате»? Фамилия водителя? Слушай, фотографию можешь взять, дай мне лучше плёнку, пусть увеличат, А он ехал один?

— Кто?

— Ну этот бородатый в «фиате».

— Нет, с пассажиром. Оба у нас записаны, ведь свидетели.

— Мне нужны немедленно все данные! Вы что, вообще ничего не читаете? Я ещё вчера разослал объяснения о розыске. Надо же, такая случайность.

— Чего раскричался? — огрызнулся обиженный приятель. — Можно подумать, со вчерашнего дня год прошёл! Ладно, сейчас я тебе пришлю все данные.

В протоколе автопроисшествия фигурировал полный номер «фиата» со вмятиной на крыле и бородатым водителем. Правда, номер оказался не тот, который запомнил вождь индейцев, в нем не было ни одной тройки, зато целых две восьмёрки. Ну и чёрная борода водителя… Капитан немедленно распорядился установить негласное наблюдение за бородатым. Хорошо бы, если оказался свободным сержант Сдунчик…

Не прошло и десяти минут, как явился подпоручик Вербель с отпечатками автомобильных покрышек с улицы Рацлавицкой напротив садовых участков и пылью, старательно собранной с двери соседки Миколая Торовского. На неё могли облокотиться, до неё могли дотронуться, а микроследы — великая вещь. Окрылённый надеждой, капитан вручил подчинённому и фотографии с места происшествия.

— Яжембского вернём, нечего ему сидеть в Дании, тут открываются большие возможности! Вот если бы Сдунчик взялся… За этими парнями надо немного понаблюдать, до этого я их не буду трогать. А фотографии их потребуются, надо будет незаметно щёлкнуть.

— Но ведь восьмёрки вместо троек… — начал было подпоручик.

— Бери фотографии и покажи их детям, пусть опознают вмятину. В архиве раздобудь ещё парочку битых автомашин. Восьмёрки, подумаешь, большое дело! Трудно из тройки сделать восьмёрку или наоборот, немного заклеить восьмёрки пластырем, вот тебе и тройки! Восьмёрки настоящие, уже проверяли. Отнеси в лабораторию свой мусор и бегом в школу!

Подпоручику Вербелю не требовалось разжёвывать приказов, своё дело он знал хорошо. Раздобыв в архиве несколько снимков разбитых машин, он помчался в школу, и на большой перемене трое детей, каждый в отдельности, без колебания указали на «фиат» со вмятиной. Два молодых человека и одна молодая дама с презрением отодвинули в сторону архивные снимки и ткнули пальцами в свежий. Ну, бледнолиция жертва и снимающий с неё скальп вождь индейцев — ещё понятно. Но каким образом сидящий в густой малине индейский воин, не шелохнувшись, сумел разглядеть стоявшую по другую сторону улицы машину? Если учесть, что к улице воин сидел спиной… И тем не менее машину на предъявленных снимках он опознал безошибочно, а воина подпоручик специально, на всякий случай, спросил первым. Вспомнив свои молодые годы, подпоручик пресёк зародившиеся было в глубине души сомнения…

На работу подпоручик Яжембский заявился прямо из аэропорта, поздним вечером.

— Одна из Хмелевских точно замешана в чем-то, — заявил он. — Не уверен, что в моей афёре с фальшивомонетчиками или в вашей, с убийством, но в чем-то замешана. Если не ошибаюсь, я имел возможность пообщаться со свекровью.

— Да ведь ты собирался пообщаться с невесткой! — удивился подпоручик Вербель.

— Собирался, а попал на свекровь. Хотя не очень в этом уверен, на Библии не поклянусь. Паспорт её я, правда, видел, но обе Хмелевские уж очень похожи друг на друга с лица. Там у них в Копенгагене случилась очень странная вещь на аукционе, где распродавались после выставки картины и гравюры, я так и не понял, имеет ли это к нам отношение. Но вот Доминик точно имеет ко мне отношение…

Капитан фрелькович и подпоручик Вербель, слушавшие с интересом сияющего от удачно выполненной миссии посланца, теперь с подозрением взглянули на коллегу. Нет, вроде не пьян. Яжембский не обиделся и постарался по возможности понятнее рассказать о воспоминаниях Алиции Хансен.

— Я не очень внимательно ознакомился с материалами твоего дела, — сказал капитан, — но Доминика запомнил. Редкое имя. Неужели тот?

— Тот! — радостно подтвердил Яжембский. — И это не имя, а фамилия. С самого начала я его подозревал, а теперь конец сомнениям! И все равно, моей уверенности мало, к такой священной корове без железных доказательств не подберёшься.

— Но вот ни о каком доме с башенкой у тебя вроде ничего не было…

— Вот именно! Появилось первый раз! Я немедленно отправляюсь туда, может, и удастся кое-что раскопать. А железные доказательства, я так думаю, находились как раз в распоряжении Торовского и теперь их ищи-свищи…

По просьбе коллег подпоручик поделился с ними своими соображениями и выводами, и они согласились с ним; доказательства, собранные покойным и уложенные в зеленую торбу, исчезли вместе с ней, а жалкие остатки в виде блокнота с разрозненными страницами мало что дают. Что же касается стечения обстоятельств, они по-прежнему остаются запутанными и непонятными, в связи с чем обе Иоанны Хмелевские представляются следственной группе особами чрезвычайно подозрительными.

— В таком случае ни одна из этих проклятых баб больше никуда не выедет! — разбушевался капитан Фрелькович. — Немедленно составляй рапорт, я подпишу… Ни один пограничный пункт их не пропустит.

— Обратно? — ядовито поинтересовался подпоручик Вербель.

— Что обратно?

— Обратно не пропустит? Ведь, насколько я понял, обе в настоящее время как раз находятся за границей.

— Слушай, перестань придираться, ладно? Не нервируй меня. Пусть таможенники немедленно сообщат, если какая-нибудь из них будет возвращаться, все равно какая. И все равно каким образом — на самолёте, на поезде, пешком…

— Хотелось бы мне наконец разобраться, кто из них кто, — мечтательно произнёс подпоручик Яжембский. — И увидеть обеих сразу. А к этой мегере с глазком в двери лично стану наведываться пять раз на день, проходу ей не дам, может, и расколется баба. Ведь если я правильно вас понял, теперь уже появилось несколько кандидатов и Хмелевская больше не выступает соло?

— Вроде бы так, хотя тут много неясностей, — подтвердил Вербель, а капитан проворчал:

— Сдунчик! Вот если бы был Сдунчик!

Ожидаемый с таким нетерпением оперативный работник Сдунчик появился поздним вечером и немедленно получил важное оперативное задание. Капитан даже не поинтересовался, закончил ли он предыдущее. Оперативник без возражений выслушал новое и уже на следующий день доставил в криминальную лабораторий) несколько конвертов с таинственным содержимым, а на магнитофон надиктовал служебный рапорт. В рапорте речь шла о бородатом Рышарде Ковальском и его дружке Винцентии Глосеке, ставших свидетелями автопроисшествия под Константином. Ковальский проживал в Виланове и был владельцем небольшого «фиата» в прекрасном состоянии. Глосек был прописан у тётки в Мокотове, но по месту прописки появлялся чрезвычайно редко. Оба работали в небольшой транспортной фирме, которой и принадлежал тот самый большой «фиат» со вмятиной на заднем крыле. В Константин они отправились по вызову клиента, который собирался подписать с фирмой договор на перевозку какого-то товара, автопроисшествие их задержало, ничего, поедут ещё раз.

У любовницы бородатого Ковальского в Виланове был небольшой домик с участком, который до этого принадлежал важной шишке по имени Ян Доминик. Все знакомые упомянутого Доминика считали, что Доминик — его имя, и были убеждены, что фамилии его не знают. Проживал Доминик в Константине.

Ничего не скажешь, оперативник Сдунчик собрал неплохой улов за один день, и следственная группа оживилась.

О новом инциденте на Центральном вокзале подпоручику Вербелю сообщил тот самый капрал-полицейский, который был свидетелем предыдущего. Так уж случилось, что у капрала было дежурство в тот день, когда двое неизвестных избивали сотрудника камеры хранения у того же окошка, за тем же прилавком, где произошёл всем памятный инцидент. Капрал, возглавляющий дежурный наряд полиции на вокзале, навёл порядок, составил протокол, вызвал «скорую», в общем, сделал все положенное, а потом вспомнил, с каким интересом восприняли сотрудники Отдела особо тяжких преступлений его рассказ о предыдущем инциденте, и по собственной инициативе сообщил о случившемся в этот Отдел.

Подпоручик Вербель и в самом деле обрадовался чрезвычайно и чуть на радостях не пообещал капралу повышение по службе.

— Протокол ваш я прочёл, а теперь расскажите своими словами обо всем и как можно подробнее! — потребовал он.

— Как оно все происходило…

— Может, обыкновенно происходило, — ответил капрал, — но я на всякий случай решил — дай, думаю, сообщу вам, может, и пригодится. Ну, услышали мы крик, какая-то женщина кричала — человека бьют! Мы поспешили, и в самом деле, двое напали на работающего в камере хранения. Утром это было, рано утром, Я ещё на часы посмотрел — пять с четвертью. Людей немного, баба, что кричала, скрылась, двое нападавших при виде нас сбежали, мы не могли их догнать, так что нам достался лишь избитый дежурный камеры хранения. Ясное дело, мы его допросили, но сказал он не много, доктор «скорой» торопил, дескать, состояние тяжёлое, скорее надо доставить в больницу пострадавшего. Да тут у меня все записано… А, читали? Смог только сказать, что не понял, за что его били, да я думаю, сегодня к вечеру уже можно будет с ним поговорить, ну самое позднее — Завтра утром, не так уж сильно его избили.

И в самом деле, дежурный физически не очень пострадал, больше психически, по словам врачей, пережил сильный нервный стресс, но его почти сразу отправили из больницы домой. Если бы не инициативный капрал, подпоручик Вербель мог вообще не узнать о новом происшествии на Центральном вокзале, ибо происшествие относилось к разряду заурядных. Но он узнал и лично отправился на Хомичувку, навестить пострадавшего дежурного железнодорожника.

Пострадавший лежал на постели, в окружении жены и троих детей, и время от времени издавал жалобные стоны. Хотя ему ничего не сломали, но синяков наставили порядочно и зуб выбили. Давать показания он тем не менее мог.

— Мне кажется, это были ворюги, — слабым голосом сказал он. — Трое их было…

— А патрульный сказал — двое.

— Двое избивали меня, а третий шнырял по камере хранения. Пристали ко мне — отдавай наши вещи, то ли торбу, то ли ещё что, отдавай, такой-сякой, немедленно! А что отдавать, у меня ничего ихнего не было. Тогда третий перелез через прилавок и принялся шарить в багаже, искать их вещц, а двое за меня взялись. У одного финка была, ухо мне отрежет, грозился, мазурик, если не признаюсь, где ихние вещи, куда я их задевал. А я, пан поручик, в глаза ничего не видел, никуда ничего не девал и до сих пор не знаю, чего они от меня хотели. Думаю, просто выдумали вещи, а на самом деле хотели меня отвлечь, чтобы их напарник выбрал среди вещей чемодан побогаче или ещё что… Но не успели, Кривая Ядька вовремя крик подняла, патрульные услышали и прибежали, вот они и смылись. Какая Ядька? Да известная она у нас на вокзале, у неё свой промысел, и думаю, что была сильно выпивши, иначе бы не пискнула, побоялась в трезвом виде, от таких с ножами надо держаться подальше. А тут наверняка по пьяному делу задремала и со сна, не соображая, принялась кричать, дай Бог ей здоровья. И все, а больше ничего и не было, так что я толком не понял.

— Но хотя бы как они выглядели, описать можете? — спросил подпоручик. — И были ли это те же самые, что и тот раз?

— Какой раз? — удивился хранитель багажа.

— Они что, память вам отшибли? Не помните, как дней шесть назад тоже двое неизвестных ввязались с вами в драку? Вот у меня тут записано…

— Тогда не я дежурил, — прервал его пострадавший. — Сменщик мой и в самом деле о чем-то таком рассказывал. Но он сейчас на больничном, с переломом ноги.

— И давно?

— Да четвёртый день. Какой-то тяжёлый чемодан уронил на ногу, и перелом готов! Под самый конец смены? так не повезло бедняге!

Поручику невольно подумалось, нет ли смысла установить наблюдательный пост при этом невезучем прилавке в камере хранения Центрального вокзала. Надо будет намекнуть капитану.

— В таком случае просто опишите тех, кто напал на вас. Всех троих.

— Третьего не смогу, он перелез через прилавок, когда я уже был занят с теми двумя. Оба молодые, не больше тридцати. Опознать-то я их, пожалуй, смог бы, особенно того, что с ножом к моему уху подбирался, а вот описать… Ну, волосы у них были, не лысые… И у одного глаза… такие какие-то…

— Косые?

— Зачем косые, нормальные глаза, но вот какие-то… или что рядом с глазами, какое-то такое…

— Лоб? Нос? Брови?

— Точно, брови! Я ж говорю — рядом с глазами. Какие-то они такие… трудно мне описать, я же не присматривался, но вот мелькнуло что-то в них странное… Вроде искусственные.

Память у подпоручика Вербеля была отличная, и ему сразу припомнилось упоминание бледнолицей жертвы индейцев о смешных бровях того человека, который забросил на их участок резиновые перчатки, а потом подбежал к машине и сел в неё.

Вечером подпоручик докладывал начальству:

— Из всего этого следует вывод, что все дело в сумке, с которой сбежала Хмелевская. Один и тот же человек был у Торовского в момент убийства и участвовал в нападении на дежурного камеры хранения, а искали они сумку. Хмелевская сбежала с сумкой! Все совпадает, и я бы их арестовал.

Услышав такое, подпоручик Яжембский в страшном волнении выскочил из-за стола Вербеля, где слушал отчёт последнего, споткнулся о стул, не устоял на ногах и рухнул на колени посередине комнаты. Видимо, эта позиция вполне соответствовала бушевавшим в нем чувствам, ибо он крикнул, не пытаясь её сменить:

—Умоляю! Ради всего святого! Только не арест! Запрутся и ничего из них не вытянешь! Негласное наблюдение! Ведь я уже три года пытаюсь распутать это дело, и вот какой-то проблеск! У них что-то там есть в Константине. Надо понаблюдать!

— Согласен, но у нас нет людей, — ответил капитан. — Сдунчику сейчас придётся походить за Ковальским и Глосеком. И за этим твоим Домиником. Да и за Хмелевской тоже…

— Да я сам берусь! — вскочил на ноги подпоручик Яжембский. — Не буду ни спать, ни есть, вот только бы хоть одна из Хмелевских вернулась…

В этот момент, как по заказу, зазвонил телефон. Пограничная служба извещала капитана Фрельковича, что полчаса назад границу Польши пересекла возвращающаяся на родину Иоанна Хмелевская. Возвращается она на поезде Франктфурт-на-Одере — Варшава.

— Номер паспорта и дата рождения! — потребовал капитан.

Получив и записав требуемые данные, он обратился к подчинённым:

— Невестка. Если, конечно, они опять не поменялись. Проверьте кто-нибудь, не опаздывает ли поезд. Получай свою Хмелевскую, сынок (это Яжембскому).

Тот метнулся к дверям, спохватился, возвратился к телефону, но не успел снять трубку, как он опять зазвонил. Требовали капитана.

— И свекровь тоже, — сообщил капитан, выслушав вторую информацию, — Только что приземлилась в аэропорту Окенче. Интересно, они сговорились? По слухам, Сдунчик способен раздваиваться, так что тебе не мешало бы взять у него несколько уроков, сынок…

Поскольку я по опыту знала, что багаж придётся ждать долго, решила пока получить деньги. Аэропорт Каструп мне хорошо знаком, окошечко Датского банка я отыскала без проблем, получила деньги и к транспортёру подоспела в тот момент, когда как раз подъехали мои чемоданы. Вернее, не мои, а моей свекрови. Наверняка в них не было ничего такого, за что следовало бы брать пошлину. Гравюры Кайтуся не такие уж бесценные произведения искусства, плевать датским таможенникам на них. С чемоданами в руках я прошла через выход, где пошлину не взимали.

Там уже ждал Кайтек. Ждал не меня, а мою свекровь, но чемоданы опознал. Ещё бы не опознать, ведь это были чемоданы его матери, которые уже не раз курсировали на трассе Варшава — Копенгаген. Не очень удивившись, он вынул их у меня из рук и лишь спросил:

— А ты откуда здесь появилась? Вместе с мамой прилетела?

— Нет, я прилетела вместо неё, — успела я ответить, но тут на Кайтека налетел какой-то тип. Он попытался вырвать у него из рук чемоданы, как-то невнятно упоминая такси, «взять такси».

— Нет, спасибо, я возьму автобус, — вежливо ответил Кайтек, полагая, что говорит по-датски.

Тип не успокоился, настаивая на такси. Ему на помощь пришёл другой. Притихшее было за два часа полёта чувство опасности в моей душе вспыхнуло вновь, хотя я никак не могла увязать гравюр Кайтека с махинациями Миколая. И тем не менее тревога с новой силой овладела мной.

— А где же мамуля? — спрашивал Кайтек, отмахиваясь от двух навязчивых таксистов.

— Да отстаньте, не еду я в такси!

Поскольку я все-таки немного больше Кайтуся разбиралась в датском, мне удалось понять из невнятных выкриков таксистов, что такси заказано для этого господина и они помогут ему донести чемоданы до машины, Минутку, как это будет по-датски: «Ошибка, мы такси не заказывали, извините, и пошли ко всем чертям!» Я так и не успела сложить фразу на прекрасном датском языке, таксисты перестали убеждать и принялись с силой вырывать чемоданы у совершенно растерявшегося Кайтуся. У меня уже не осталось сомнений: они бандиты, и здесь действуют, сволочи! «Держи чемоданы, потом все объясню!» — крикнула я Кайтеку, но тот и без моих указаний сообразил, что к чему. На применение силы он инстинктивно отреагировал, как и положено здоровому молодому человеку; поскольку чемоданы у него из рук вырвали, руки освободились, и он изо всей силы двинул первому, наиболее нахальному, в лоб, да и второму досталось как следует. Нет, те тоже не были слабаки, да чемоданы мешали, упустив их, они напёрли на Кайтека. Зная, что Кайтек — каратист и справится, я не стала ждать развития событий, подхватила чемоданы и пустилась наутёк со всей скоростью, которую способна была развить с такой тяжестью.

Выскочив на площадь перед аэропортом, я мчалась куда глаза глядят, не разбирая дороги, кажется, по проезжей части улицы, как вдруг за мной раздался громкий сигнал автомобиля и одновременно послышался не менее громкий мужской голос:

— Аська!

Лишь один человек на свете звал меня этим именем. Я затормозила и обернулась.

Он, Павел! Какой молодец! Притормозил свой белый «вольво» рядом со мной, открыл заднюю дверцу по моей стороне, ни о чем не спрашивая и не теряя ни секунды.

— Давай!

Я тоже не теряла времени на расспросы, мгновенно забросила на заднее сиденье свои чемоданы и сама завалилась туда же. Он рванул с места, не дожидаясь, пока я захлопну дверцу. Я взглянула в заднее окошко — вроде никто за нами не бросился, никто вообще не обратил на нас внимания. Усевшись наконец на сиденье машины, я посмотрела вперёд и встретила в зеркальце взгляд Павла. Удостоверившись, что я в порядке, он переключил своё внимание на мостовую.

— Интересно, во что ты вляпалась на этот раз? — только и произнёс он.

— Кажется, в твои делишки, — ответила я, пытаясь упорядочить дыхание. — Хотя пока ничего толком не понимаю. А ты откуда здесь взялся?

— Случайно. Оказывается, тебя продолжают преследовать стечения обстоятельств, я в некотором роде их невольная жертва. А может, это просто чудо? Давай будем так считать. Чем я могу тебе сейчас помочь?

— Вот эти чемоданы надо забросить Алиции, у Кайтека завтра выставка, а в чемоданах его картины. Неужели и в самом деле кто-то в такой степени заинтересован в его творчестве? Знаешь, только что в аэропорту их пытались похитить, я с трудом их спасла…

— Не знаю, можно ли их вообще назвать творчеством… Ну, в двух словах, что происходит?

Я начала со свекрови и в двух словах описала встречу с ней в автобусе и свой нежданный прилёт в Копенгаген, потом происшествие в аэропорту. Павел знал мою свекровь, нисколько не удивился, лишь вздохнул:

— Понял, придётся забросить её чемоданы Алиции. Она живёт все там же, в Аллероде?

Я кивнула и удобней расположилась в машине.

— Думаю, в чемоданах ничего такого нет, — сказал осторожно Павел, — но, на всякий случай, лучше поскорей от них избавиться, хотя времени у меня в обрез. Я прилетел сюда поработать над интерьером по выгодному заказу. И представь, перед самым выездом какой-то кретин разбил на стоянке мою машину, пришлось лететь самолётом и покупать здесь то, в чем ты сейчас сидишь. Поскольку датскую пошлину я платить не обязан, получилось недорого, а за тот, разбитый, я по возвращении получу страховку. Живу я здесь в отёле САСа и тебя туда поселю.

— Спятил? Забыл, откуда я прилетела? Чать не из Франции, как некоторые, а из бывшего соцлагеря, чем я стану платить за такую гостиницу?

— Не твоя забота, я в состоянии оплатить и второй номер. Завтра мне надо быть в Мальмё, а послезавтра я возвращаюсь к себе. Через Бельгию, там у меня тоже дела. Знаешь, происходит что-то странное, тут ещё эти твои неприятности, Надо проявить осторожность, тебе, по-моему, лучше у Алиции не появляться, чемоданы я сам ей доставлю.

— Послушай, мне кажется, ты переборщил с этой осторожностью. Не могут же они раньше нас добраться туда из аэропорта!

— В этой стране существуют телефоны, — раздражённо заметил Павел. — А о твоих связях с Алицией весь мир знает, так что, может, там кто и дежурит на всякий случай. И вообще, мне сдаётся, тут дело серьёзное, я тебе потом расскажу о своих подозрениях, а сейчас говори, где лучше остановиться, чтобы поменьше бросаться в глаза.

Я посоветовала остановиться на паркинге у магазина, и он отправился пешком к дому Алиции с чемоданами и заданием известить её о дурацком стечении обстоятельств, в результате которого прилетела я вместо неё, а она прилетит позже и все объяснит. Я осталась ждать в машине.

Павел вернулся подозрительно быстро, буквально через две минуты.

— Что случилось? — встревожилась я.

— Ничего, все в порядке. С Алицией я говорить не стал, вообще её не видел. В доме горит свет, кажется, я слышал её голос. У нас нет времени, да и опасно для тебя здесь оставаться. Я поставил чемоданы у двери и привет! Никто меня не видел, у них вроде все спокойно, а в этой стране, если не ошибаюсь, по-прежнему не воруют.

На обратном пути в Копенгаген я сидела рядом с Павлом и за двадцать минут успела ему обо всем подробно рассказать. Павел выслушал меня спокойно, в панику не впал.

— Интересно, что же Миколай мог такого напихать в свою сумку? — лишь задумчиво протянул он. — А какая нелёгкая тебя дёрнула оказывать ему услугу? Вообще с этой услугой ты несколько переусердствовала, вон и за границу махнула. Не лучше ли было остаться в Варшаве и получить сумку обратно из камеры хранения? Хотя что теперь об этом говорить. Может, получишь вернувшись…

— Слабая надежда.

— И все-таки. А теперь давай спокойно сядем, и я тебе в свою очередь расскажу, что со мной приключилось и почему я поехал в аэропорт. Хотя нет, лучше ляжем…

— А твоя жена? — ехидно, поинтересовалась я.

— О моей жене поговорим в другой раз. Номер в отёле САСа я получила на том же этаже, где был номер Павла, насчёт постели у меня никаких возражений не было. Ужин нам доставили в номер, шведский стол, хотя блюдо подали в Дании, вполне мог удовлетворить шестерых едоков. На некоторое время исчезли все проблемы, а когда возникли вновь, моё отношение к ним, как это ни парадоксально, стало вроде бы более трезвым, Павел всегда хорошо на меня действовал.

— Заказ у меня здесь превосходный, — рассказывал Павел, разливая по бокалам вино. — Шведско-французская косметическая фирма желает роскошно отделать не только косметические салоны, но и деловые помещения. А её владелец — свой особняк. Я приехал все на месте посмотреть и обсудить, мы с владельцем практически уже заканчивали переговоры, когда и произошло то самое, странное. Если бы мне кто рассказал о таком дурацком стечении обстоятельств — ни за что бы не поверил. А тут сам был свидетелем. Вот послушай. Разговариваем мы, значит, почти все уже обсудили, обо всем договорились, и тут звонит телефон. Мой заказчик снимает трубку и, как ты думаешь, по-каковски говорит?

— По-польски, — ответила я не задумываясь, потому что глупее не придумаешь, — Именно! Твоё здоровье! Аська, я всегда в тебя верил!

— Взаимно, — тепло отозвалась я и вдруг почувствовала, что смертельно ненавижу его жену, К счастью, Павел не догадался, о чем я думаю, и продолжил рассказ:

— А в общем-то, все логично. Датского я практически не знал, разговаривали мы с заказчиком по-английски, для него я был французским архитектором. А может ли французский архитектор знать какой-то польский? Другое дело-английский. Фамилия у меня, как ты, наверное, помнишь, настоящая французская, на всякий случай я с самого приезда во Францию сменил в ней одну букву. Значит, попиваю я винцо и слушаю, что говорит мой заказчик. Сначала его разговор по телефону мне был понятен несколько односторонне, но не долго. Поговорил он с кем-то, извинился, что должен срочно позвонить. Я: «Разумеется, разумеется, it's all right». Он позвонил и кому-то пересказал только что услышанное. Не буду цитировать, коротко суть: только что ему сообщили, что некая баба по фамилии Хмелевская свистнула у них торбу с товаром? предназначавшимся для Дании, и именно в Данию только что улетела.

— С каким товаром? — не выдержала я.

— Не смеши меня! Он тут же связался со своими подручными, сообщил им, как ты выглядишь и во что одета. И два твоих чемодана описал. Совершенно непонятно, каким образом и где ты ухитрилась переложить товар из сумки в чемоданы, видимо, все заранее было подстроено. Приказ:

в аэропорту Каструп чемоданы отобрать, тебя ликвидировать. Насчёт товара никакого сомнения — наркотики, известно, недавно мы научились изготовлять какую-то дрянь высшего класса. И ещё он сообщил точное время твоего прилёта, благодаря чему я смог довольно спокойно дослушать до конца. Мой заказчик высказал предположение, что тебя используют, не посвятив в суть дела, и посоветовал в аэропорту действовать легально, не нападать открыто. Ты, конечно, понимаешь, что я не стал затягивать переговоры и постарался в аэропорт прибыть вовремя. Надеюсь, ты согласна, действительно вовремя? А теперь давай все спокойно обсудим и решим, что делать.

Я слушала и не знала, верить или нет. Неужели и в самом деле вот так, случайно, могут переплестись две афёры? Да нет, чудес не бывает. А может, под прилавком в камере хранения организован перевалочный пункт? Но ведь я же сама туда обратилась, никто меня не заставлял, и обратилась не думая, можно сказать походя! И оставила под прилавком торбу Миколая черт знает с чем…

— Глупости напридумывали! — рассердилась я. — Допустим, в автобусе ехал мой сообщник с пустыми чемоданами, и мы всю дорогу перекладывали подозрительный товар из торбы в чемоданы… Хотя технически возможно. Нет, не сходится! Ведь я же вскочила в автобус чуть ли не на ходу, а они остались на вокзале. Кто мог знать, что в аэропорт я заявилась с чемоданами? И откуда узнали мою фамилию?

— А разве на весь аэропорт не гремел голос из репродуктора, призывающий опаздывающую Хмелевскую занять место в самолёте Варшава — Копенгаген? А кроме того, я понял, что три бандита, с которыми ты затеяла рукопашную…

— Какую рукопашную? Я его головой стукнула!

— Согласен, с которыми ты затеяла головопашную… Я так понял, что это были подручные, их главарь не участвовал в драке, держался в стороне и глазам своим не верил! Он-то и бросился за тобой, увидел, в какой автобус ты села, поехал вслед на такси, видел, как ты промчалась через пограничный контроль и слышал, как тебя призывали по радио. Вот он и позвонил немедленно своему шефу. Он лично отвечал за сумку, которую должен был получить и переправить контрабанду дальше. Но вмешалась ты, и отправлять уже было нечего. Кажется, они потерпели большие убытки, и тебе этого так не простят. Вот почему я не стал рисковать у Алиции.

Я разозлилась ещё больше.

— Холера! Чтоб этому Миколаю лопнуть! Я-то думала, теперь с его делами покончено, оказывается — все только осложнилось. И зачем только я к нему вообще поехала?

— Наверное, перестала о нем плохо думать, после того как с ним рассталась. И похоже, напрасно. Но нужно быть справедливыми и честно признать, что с происшедшим он не имел ничего общего. Ведь это была не его сумка?

— Нет, не его. Та была без рисунка.

Сумка Миколая осталась под прилавком в камере хранения Центрального вокзала Варшавы. Если после той драки полиция станет выяснять все мелочи, может, и до сумки докопается. Хотела я помочь Павлу, ничего не скажешь, здорово помогла… И теперь у моей свекрови находится дурацкая сумка с наркотиками, украденная мною у бандитов. Свекровь уехала с ней, не имея понятия о её содержимом.

— Интересно, а не мог ли тот бандит который звонил… — начала я, но сама себя перебила: — Нет, раз звонил, значит, не мог проследить за свекровью. И вообще мог не подозревать о её существовании. Павел, в их разговоре не упоминалась моя свекровь?

— Я так понял, что ни о ком, кроме тебя, они не говорили. Ты успешно приковала к себе всеобщее внимание. Один вывод мы можем сделать сразу:

возвращаться самолётом ты не можешь.

— Конечно, понятно, я вернусь пешком, Через Гедсер и Варнемюнде, пройдусь по дну морскому…

— Поедешь поездом, я подброшу тебя к какой-нибудь приграничной станции. Слава Богу, ГДР уже не существует.

— Да, хоть в этом повезло, — согласилась я. — Слушай, пошли они к черту, все эти наркобандиты, меня ты тревожишь. Как почему? Миколай недвусмысленно дал понять, что ты причастен к афёре фальшивомонетчиков, упомянул даже о беседке. Обещал все рассказать, когда я привезу ему ключик от ячейки в камере хранения, куда я должна была спрятать его проклятую торбу. Он знал, что я все сделаю, как он велел, и обязательно вернусь с ключом, потому что мне очень важно было услышать его информацию.

— И ты думаешь, он бы сказал тебе действительно что-то важное? Какую-то правду обо мне? Ведь он же знал, что ты и я…

— Тем более бы сказал! Он упорно пытается доказать, какой он благородный. Слушай, может, позвонить ему?

Телефон Миколая по-прежнему молчал. Что за идиот! Ну ладно, тогда, в Варшаве, мог и не ответить, но теперь, когда я не вернулась вовремя, мог бы догадаться — что-то произошло, мне надо с ним связаться, а он отключается! Ведь уйти из дому со своим повреждённым позвоночником не мог.

Может быть, в таком случае позвонить свекрови? Меня остановили два соображения. Во-первых, полвторого ночи. Во-вторых, что я ей скажу? Не объяснишь же по телефону, что я подсуропила ей опасный товар, который свистнула у каких-то контрабандистов, возможно наркотики. Будь прокляты все эти торговцы наркотиками! Так что же мне предпринять?

— Для начала надо вернуться и на месте разобраться, — решила я. — Возможно, ты прав, лучше всего вернуться на поезде. А если сумка Миколая пропала, по крайней мере узнаю, что там было и найду возможность сообщить тебе об этом.

— Да не беспокойся ты из-за меня! — вспылил Павел. — Разве не понимаешь, что следует позаботиться о самой себе? Ведь твоё положение очень серьёзное. Слушай меня внимательно и постарайся понять. Ты присвоила собственность преступной шайки, они знают твою фамилию. Неужели не понимаешь, они же в конце концов доберутся до тебя! И чтоб я больше на тебе этого лапсердака не видел!

— С чего вдруг? Такая удобная куртка, с карманами…

— Езус-Мария, да теперь все бандиты охотятся за ней! Нет, не доходит.

— Поняла, успокойся.

— Если она тебе так дорога, можешь не выбрасывать, спрячь в сумку. Ах, у тебя нет сумки? Так разреши, я куплю тебе какое-нибудь приличное пальто, нормальную сумку, хоть издали не будешь бросаться в глаза. И вообще я не уверен, стоит ли позволить тебе вернуться в Варшаву, может, лучше раствориться где-нибудь на краю Европы? Работой я тебе обеспечу, не волнуйся, будешь работать на меня, я же помню, как у тебя получалась колористика. Ну как?

Блаженным чувством покоя я позволила себе потешиться не больше минуты. Заманчивое предложение, ничего не скажешь, остаться во Франции или Испании, часто общаться с Павлом. И плевать мне на его жену! Ну ладно, помечтала и будет! Не могла я вот так сразу исчезнуть — и дело с концом. Оставить все в Польше как есть, оставить свекровь с опасным грузом, оставить невыясненным вопрос о грозящей Павлу опасности. Столько дел! Нет, не имею права не вернуться.

— Я верну им сумку!-решила я.

— Отнесу в камеру хранения и скажу — взяла по ошибке, за свою приняла. Не знаю, что в ней, главное — не мои вещи. Может, моя до сих пор лежит под прилавком, вот я и возьму её.

Уговоры Павла не подействовали, я стояла на своём. Наконец он сдался.

— Поступай как знаешь. Судьба, как известно, бережёт таких чокнутых. Кто знает, может, в чем-то ты и права. Никого из них не рассмотрела, лиц не запомнила, возможно, тебе и удастся сохранить жизнь. Завтра сиди в номере, носа не высовывай. Я придумаю какое-нибудь дело к своему заказчику, посмотрю на него, может, по выражению лица догадаюсь, как дела. На второй случайный разговор по телефону в моем присутствии не смею надеяться.

— Завтра четверг! — простонала я.

— Ну и что ж, что четверг? — удивился Павел.

— На Шарлоттенлунде бега! Не будут же они меня высматривать на бегах?

— Ненормальная!

— Там в толпе меня не разглядеть! Павел, умоляю! Уже столько времени я не была там. Имею я право хоть на маленькие радости в жизни?

Павел не был упрямым, а о моем пристрастии к азартным играм хорошо знал. Он задумался.

— В таком случае надо будет сменить внешность. Куплю тебе парик, одежду. И чтоб показалась мне, как выглядишь!

Он купил что надо и отправился в Мальмё по делам, я же принялась осуществлять свой план. Идея родилась при взгляде на молодую негритянку, которую я увидела в холле гостиницы. Чёрные волосы, заплетённые в сорок две косички. Великолепная идея — стать негритянкой! Немного пошире сделаю нос, немного потолще губы. Смуглой я была с детства, цвет глаз тоже подходящий. В таком виде смело можно отправляться не только на бега в Шарлоттенлунд, но и в далёкий путь к родным рубежам!

С одной стороны, здорово, конечно. С другой — мне ещё предстояло какое-то время пожить в обществе Павла и не хотелось предстать перед ним этакой мартышкой. Вот, пожалуйста, как все-таки важно было для меня его отношение ко мне, хотя он уже давно не мой! Что важнее — жизнь или чувства любимого человека? В то, что моей жизни угрожает опасность, я не очень верила, на чувства же продолжала надеяться…

Идея себя оправдала. Павел меня не узнал. Вернувшись из Мальмё, он позвонил, и я в своём новом облике встретилась ему у дверей его номера. Он с интересом взглянул на меня и спросил по-английски:

— Вы ко мне? Слушаю вас.

— Притворяешься или действительно не узнал? — отозвалась я по-польски.

Ответа не требовалось, хватило одного взгляда на выражение его лица. Значит, негритянка у меня получилась что надо! А в последующие полчаса у меня родились серьёзные опасения в том, что чёрные женщины ему нравятся больше белых. Подумав, я решила, что из-за этого должна огорчаться его жена, а не я, и перестала…

Не везло мне с телефонами, опять я не застала дома ни Алиции, ни свекрови. С Миколаем же вообще телефон перестал соединяться, то есть соединялся, но неправильно, вместо Миколая все время отзывался какой-то чужой мужской голос.

Все эти неприятности, которые в значительной степени смягчило наличие Павла, заставили меня наконец думать.

У меня было три выхода. Первый, самый, пожалуй, правильный: немедленно по возвращении связаться с нашими компетентными органами, а те свяжутся с датскими фараонами. Павел ни секунды не сомневался в том, что его заказчик-бизнесмен не только по уши сидит в афёре с наркотиками, но и даже ею руководит. Фамилия, возможно, у него поддельная, потому что датская, но уж это проблемы здешних органов. Неприятно только, что он оказался поляком, земляк называется! И подручные его — поляки, подумать только, какую предприимчивость развивает наш народ, как быстро удалось ему подключиться к международному Эльдорадо, каких успехов добились на ниве нелегального бизнеса мои талантливые земляки! Вернувшись, я могла спокойно взять сумку у свекрови и отнести её в полицию. Нет, зачем носить, пусть бы сами волокли. И привет! Я исполнила свой гражданский долг, я умываю руки.

Ну да, как бы не так! Гражданская позиция имела два недостатка: как объяснить властям своё странное поведение на Центральном вокзале — это первое, а второе — вдруг недовольные контрабандисты упрутся и сживут-таки меня с этого света? Не очень-то приятная перспектива.

Ладно, рассмотрим второй выход. Притворюсь идиоткой, которая по ошибке прихватила не свою сумочку, вернусь с ней в камеру хранения, вежливо извинюсь и поменяю на свою.

Ну, и выход третий: ничего не делать, ничего никуда не относить, а идиотскую торбу с её содержимым утопить в Висле…

И тут запротестовал Павел, ибо я рассуждала вслух.

— Надо же все-таки хоть немного соображать! Они ведь знают, кто ты, и не оставят тебя в покое. Реальными являются лишь два первых варианта:

либо они получат своё имущество и отвяжутся от тебя, либо компетентные органы их переловят и обезвредят.

Я опять принялась на все лады перетряхивать шансы двух вариантов и выбрала тот, который мне казался более обнадёживающим.

— Значит, второй. Идиотка с милой улыбкой возвращает чужую сумочку, может, взамен отдадут мне торбу Миколая.

— Они не поверят, что ты не разглядывала содержимого.

— Ну и пусть. Идиотка подумала, что это очищенная сода. Хуже, если они заглянули в мою.

Относительно моих дальнейших действий мы с Павлом не пришли к соглашению. Он настаивал на том, чтобы я держалась подальше от афёры фальшивомонетчиков, ни во что не вмешивалась, не пыталась спасти его доброе имя, заверяя меня, что ему, Павлу, ничто не угрожает. В крайнем случае, наймёт хорошего адвоката и выпутается. Ведь ясно же, что с преступниками он никогда ничего общего не имел, никакой прибыли от их преступной деятельности не получал, банкнот нарисовал в нетрезвом состоянии, в таком же состоянии рассматривал и матрицу, оставив на ней свои отпечатки пальцев, был уверен, все это — розыгрыш.

В конце концов, притворяться идиоткой могу не я одна, он тоже способен изобразить из себя полного кретина. Это на тот случай, если до него все-таки доберутся. Но он уверен — не доберутся и нет у них никаких отпечатков его пальцев!

Я отчаянно возражала:

— Дурак ты! И совершенно не по-деловому подходишь к серьёзной проблеме. Коснись чего, так твои сообщники выдадут тебя с потрохами!

— А я уеду в Штаты. Или ещё лучше — в ЮАР, меня уже приглашали туда. Погоди, сколько ещё осталось до истечения срока давности? Всего два года. Так я эти два года могу и вовсе не работать, прекрасно проживу и без работы. Вот тебе, идиотка ты этакая, в самом деле грозит реальная опасность, ну как ты не понимаешь?

Меня вдруг осенила очередная идея. Лучше всего соединить два первых варианта: демонстративно возвратить мерзавцам товар, сделать это явно и открыто, а втихую сообщить органам. С органами договориться дипломатично, частным, так сказать, образом, с помощью свекрови.

— А при чем тут свекровь? — удивился Павел.

— А у неё есть давнишний хахаль из бывших полицейских, Похоже, давно и крепко любит её, да и она к нему относится соответственно, и они наверняка давно бы поженились, если бы не её отвращение к брачным узам. Да ты и сам знаешь, какая она. Насколько мне известно, он из так называемых органов уже уволился, но остался при них кем-то вроде консультанта, уж очень заслуженный и опытный фараон, так что с его помощью, мне удалось бы все прелестно обтяпать.

— Что ж, мысль неплохая, — милостиво одобрил Павел. — А у тебя найдётся, где спрятаться на некоторое время?

— Найдётся. Официально я прописана в комнате, которую снимаю на Мокотовской, живу же в квартире моей тётки. Тётка уехала в Швецию, вернётся не раньше чем через два года, а я сомневаюсь, что она вообще вернётся. Поехала к своей дочери, моей двоюродной сестре, и сейчас решает, не выйти ли ей там за шведа. Вроде подходящий кандидат в мужья подвернулся. А квартира у неё прелесть, на Вильчей, три выхода…

— Как это?

— Кроме обычного и чёрного хода, есть ещё выход на чердак, через который тоже можно выбраться. А дворник живёт в соседнем доме, очень удобно, правда? В случае чего могу пробраться в квартиру незаметно, а выходить из дому исключительно под видом… ну что ты уставился? Не обязательно негритянки, а например дряхлой старушки. С палочкой. Хочешь?

— Хочу. Я страшно тревожусь за тебя.

— Точно так же и я за тебя.

На бега в Шарлоттенлунд я отправилась в качестве негритянки. Добрая старая Дания за последние годы приютила из милости столько всевозможных слаборазвитых народов, что появление ещё одной негритянки отнюдь не произвело сенсации. Итак, мы с Павлом разлетелись в разные стороны. Он отправился по своим делам, я решила отдохнуть душой в атмосфере азартных игр.

Поскольку денег у меня было немного, действовать следовало осмотрительно. Три первых заезда я пропустила, присматриваясь к лошадям и изучая обстановку. А вот теперь можно и поставить. Путём сложных расчётов и умозаключений я выбрала восьмёрку, к ней следовало подобрать ещё две.

Бегами я заинтересовалась лет десять назад, втравила меня в это дело свекровь. Идеи у неё всегда были гениальные, но бедняге вечно не везло. Она объяснила — потому, что родилась в апреле, апрельские, оказывается, жутко невезучие. У меня шансов было больше, я родилась в январе, так что время от времени мне случалось и выигрывать. Впрочем, это не имело особого значения, я была счастлива уже тем, что просто участвовала в этой захватывающей операции, эмоции поглощали меня целиком, неудачи не огорчали.

Я стала разглядывать лошадей, разминающихся на поле.

Так кого же выбрать? Вот лошадка из пятого заезда, неплохо себя показал этот конь. Так, почитаем в программке, что о нем пишут. Из Рангеров, Рангеры всегда славились, два месяца не выставлялся, сейчас пойдёт первый раз. Как красиво бьёт копытами! Ото, как выбрасывает задние ноги! И ни малейшей склонности перейти в галоп. Ах, оказывается, это кобыла? Так может, поставить на эту вот Кристину Рангер? Подобрать к ней ещё кого-нибудь…

— Ты гляди, б…, не хватило самой малости и выигрыш в кармане! Всего за сотнягу! — услышала я вдруг за спиной чей-то голос и подумала — надо же, оказывается, прекрасно понимаю по-датски. И лишь потом сообразила, что говорят по-польски.

— Г… у тебя в кармане, а не выигрыш! — отозвался второй голос. — Оле сказал, надо ставить на двойку.

— Первая идёт, кретин!

— Ну так ставим!

— Если сотню, то уж лучше ставить на порядок. У меня выходит четвёрка, ставим два-четыре?

— А если проиграем? Тогда нам крышка. Останемся без копья, ведь хреновый мафиози скорей повесится, чем раскошелится, пока мы не отыщем ему эту идиотку. В картинах же ничего не оказалось.

— Ума не приложу, где успела припрятать — кроме чемоданов, при ней ничего больше не было…

Это же надо, какая я, оказывается, гениальная! Имею в виду идею с негритянкой. Стою с ними рядом, чуть ли не отираются о меня и не узнают! Незаметно бросила на них взгляд и опознала одного, того самого, что пытался вырвать, у нас с Кайтеком чемоданы в аэропорту. Возможно, второй и тогда был вместе с ним, но я не успела его разглядеть. Ищут меня, негодяи. Очень хорошо, пусть ищут, пока же я их нашла, и надо этим обстоятельством как-то воспользоваться…

Итак, Кристину Рангер я присмотрела, пятёрка пойдёт первой, восьмёрка третьей, а вот кого выбрать вторым? Всегда предпочитала ставить на троих, так интереснее. Кого же третьего? Никак не могла решиться, нравились мне три лошадки, кого из них выбрать? А может, составить три тройки? В конце концов, пятнадцать крон не Бог весть какое состояние. Я заполнила квиток, который закладывался в компьютер, и, наученная горьким опытом, сразу отнесла. Ведь уже не раз случалось — я просто забывала сдать заполненный квиточек, всецело поглощённая тем, что происходит на беговой дорожке. И чуть с ума не сходила, когда потом выигрывали выбранные мною кони, а я, оказывается, так и не сдала свой талончик.

Покончив с делами, я могла полностью переключиться на подслушивание. Оба мазурика общались свободно, не снижая голоса, ведь в Дании польский язык не очень распространён. Вряд ли у меня были шансы получить их анкетные данные, но клички я узнала: Хмырь и Кусок. Кусок неплохо понимал датский и говорил на нем почти без акцента, из чего я заключила, что он уже давно живёт в этой стране. Сначала из их разговора я извлекла кое-какую для себя практическую пользу, например совет неизвестного мне Оле поставить на двойку. О существовании таких знатоков я знала, пригляделась повнимательней к двойке и решила, что и без советов Оле сама бы поставила на неё, ибо к этому располагали как внешний вид двойки, так и её позиция в программе. Вот я и прибавила к ней ещё трех, выбранных уже самостоятельно кандидатов и заполнила купон на шесть порядков, руководствуясь вдохновением. И сразу же сдала в кассу, так как по опыту знала, что на рысистых испытаниях ничего исправлять нельзя.

Правду сказал Оле, двойка и в самом деле не подвела, причём ещё и с фуксом, так что я огребла в кассе сто восемьдесят крон и пришла в расчудесное настроение. Поскольку на тройку я уже поставила, могла посвятить теперь внимание и расследованию. Ведь интересно же было узнать, что они собираются предпринять против той кретинки с чемоданами. Зная же планы, можно было подумать и о противодействии им. Очень боялась привлечь их внимание, ну да ладно, пока послушаю в таком виде, а потом, если понадобится, изменю свой внешний вид в кабинке дамского туалета, в конце концов снять парик, стереть макияж и вытащить распорку из носу можно за пять минут.

Подследственные в основном говорили о лошадях, но время от времени отпускали и интересующие меня реплики. Вот Хмырь мрачно произносит:

— Я там, конечно, не знаю, но сдаётся мне, она этого вовсе с собой не привезла.

— Холера, на тройку надо было поставить! — отозвался Кусок. — Куда же она тогда это задевала? Свистнула — это точно, Болек собственными глазами видел, и прямиком в аэропорт! Что, случайность? Самолёт уже ногами перебирал, баба с чемоданами еле успела через контроль проскочить, таможенники её не беспокоили, тоже слышали, что из-за неё не улетают, радио разрывалось, все слышали. Болек клянётся — глаз с неё не спускал, ошибка исключена.

Хмырь не был столь прямолинеен и продемонстрировал недюжинные аналитические способности. Он не только согласился с мнением о тройке, но предложил ещё пристегнуть, к ней мою пятёрку, Кристину Рангер. Ничего не скажешь, соображает! А главное, подверг сомнению наблюдательность ихнего Болека.

— То-то и оно! — Уставился на одну бабу, как баран, глаз с неё не спускал и ничего кроме не видел! А мне сдаётся, у неё был сообщник. По дороге она с ним махнулась, ему товар отдала, сама для отвода глаз — чемоданы в руки, мы и купились. А он тоже прилетел, да только мы его прошляпили.

— Стой, раз её ждали, его бы тоже через радио разыскивали.

— Мозгов у него нет? Явился вовремя, багаж культурно сдал, как все, а сам сшивался где-то поблизости с ручной кладью, о нем и не беспокоились. Да и нас старик сбил с панталыку, баба и баба, мы только на неё и смотрели. А из самолёта, может, кто другой вышел с торбой. Не видел часом кого с зеленой торбой?

— Нет.

— То-то и оно.

Мысль хорошая, я бы так и поступила. Вот выходит из самолёта толстый пожилой индеец с зеленой торбой в руках. Или под её тяжестью склоняется школьница с косичками. Или её небрежно закинул на плечо прыщавый рыжий юнец ростом под два метра. Нет, не было у меня возможности нагрузить их своим товаром, разве что телепатически…

— Да ладно, чего теперь рассусоливать, не наше дело, — продолжал Хмырь. — Могла и сдрейфить в последний момент, вовсе не отправить, такая прорва порошка — это тебе не раз плюнуть, решили переправить не самолётом, а другим путём. Ну, к примеру, на пароме с верным человеком, там народу что сельдей в бочке. И семёрку пришпандорим, выйдет три, пять, семь.

— На семёрку ставят, — попробовал было возразить Кусок.

— На все ставят. Ну как?

— Валяй. А с бабой что?

— Пусть поджидают в Варшаве. Не навсегда сюда приехала, вернётся, там её и прищучат, мигом выложит, куда торбу задевала.

Меня очень приободрило услышанное, ибо из него следовало, что в их планы не входит немедленная ликвидация вредной бабы, Значит, оставались какие-то шансы на осуществление какого-нибудь из моих планов. Лучше всего-третьего, то есть вернуть им товар, а самой дипломатично известить нашу полицию и тем самым прикончить шайку. Переключившись на наркотический бизнес, я позабыла, на что поставила. Кристина Рангер легко выиграла, второй пришла четвёрка, кто пришёл третьим — я не поняла, прозевала, то ли семёрка, то ли восьмёрка. Пришлось подождать, пока не загорятся цифры на табло. Восьмёрка! В памяти почему-то застряла семёрка, ставила я на семёрку. или нет, черт бы её побрал! Да нет, я совсем спятила, ведь третье место заняла восьмёрка. А с четвёркой что, вроде я четвёрки не предусмотрела…

Посмотрела на билеты в руках и обалдела: 5 — 4-8. Выходит, я выиграла заезд из трех лошадей, так называемую тройку с фуксом, в одну сторону. Быть не может!

Наркотики, преступные шайки и прочие опасности вылетели у меня из головы. В упоении неожиданной удачи уставилась я на чудесные, восхитительные 5-4-8 и ждала объявления — сколько же денег выиграла. Надеялась на крупный выигрыш, ибо ни один из этих трех коней не принадлежал к фаворитам, и на них ставили немногие.

Захрипел репродуктор, и одновременно на табло вспыхнули цифры — 27.220 крон. Езус-Мария, почти четыре тысячи долларов! Жаль, что до этого я не являлась на бега под видом негритянки, теперь всегда буду делать ставки, только преобразившись в негритянку, интересно, как это я буду в таком виде появляться на ипподроме в Варшаве, где меня все знают как облупленную… Эти и тому подобные мудрые мысли хаотично клубились в голове, радость распирала душу, я потеряла способность трезво оценивать свои силы и уже считала, что справлюсь с этими наркоманами одной левой. Где им справиться со мной, разве они способны выдавать такие гениальные идеи, да я их просто по стенке размажу, придумаю что-нибудь ещё более гениальное!

И в результате потеряла всякую осторожность, постаравшись в кассе за выплатой выигрыша подойти сразу перед ними. Выслушав вежливое поздравление кассира, я с удовольствием перехватила полный зависти взгляд своих земляков и с благожелательной улыбкой на своей чёрной физиономии выслушала замечания об африканской обезьяне, которой повезло как… Не буду повторять, как мне повезло, лексика сотрудников наркобизнеса не для печати, но в данном случае все их слова доставляли мне истинное наслаждение. А потом я сказала им по-английски, с прекрасным английским произношением (а надо сказать, что произношение всегда удавалось мне при овладении иностранными языками):

— Мальчики, — сказала я по-английски со своим прекрасным произношением. — Передайте шефу. Дама прихватила сумку случайно, по ошибке, не имеет понятия о её содержимом и постарается её вернуть по принадлежности. Не пугайте даму, дайте ей возвратиться к себе, сумку она оставила в Варшаве. Пусть вернётся и возвратит её.

Если я собиралась их ошарашить, то это мне удалось. Оба просто остолбенели и слушали меня раскрыв рты. Я решила их добить.

— Фамилия дамы Хмелевская, — продолжала я, стараясь собственную фамилию исказить на английский мадер почти до неузнаваемости и произнося её с жутким трудом. — Нельзя допустить, чтобы она видела кого-нибудь из наших в Warsaw, пусть её встретит кто-нибудь из здешних, может, один из вас. Дама явится в ту же камеру хранения, откуда она забрала товар. Свяжитесь с шефом немедленно!

Мазурики пошевелились, к Хмырю даже вернулась способность говорить.

— А ты кто? Откуда знаешь?

— Тебя это не касается. Передаю то, что положено тебе знать. Неужели вы с шефом думали, что вас оставили без присмотра? Главное не забудь — ровно через три дня она появится с сумкой на вокзале, Все!

— Нет, не все! — опомнился и Кусок. — Пароль!

— Вот с вашими паролями вы и напортачили, теперь расхлёбывай. Скажите спасибо, что мы не зевали. Большой привет!

И я гордо удалилась. Они меня не преследовали. Видимо, «присмотр», выдуманный мной, не был для них такой уж неожиданностью. Когда речь идёт о больших деньгах, такого рода мафиозные структуры обычно подстраховываются, и о дополнительном контроле могут не знать не только исполнители, но даже и шеф операции.

Бережёного Бог бережёт, и я покидала ипподром Шарлоттенлунд уже в обычном европейском обличье, хотя в кабинку дамского туалета под трибунами вошла в виде негритянки. Горячая и холодная вода, чистое полотенце, все удобства. Быстро смыла я тёмную краску и чуть не забыла об ушах, оставив их чёрными. В последний момент заметила! Подаренный Павлом плащ я вывернула наизнанку, клетчатой подкладкой вверх, а поскольку уже стемнело, прошла в толпе мимо всматривающего в выходящих Куска беспрепятственно. Хмырь, наверное, дежурил у второго выхода с ипподрома. Белый «вольво» Павла я заметила издалека, подошла не торопясь и села рядом с водителем.

По дороге я рассказала Павлу о событиях на бегах — о неожиданном выигрыше, о случайных соседях на трибуне и о моем сообщении их шефу. Последнее особенно потрясло Павла.

— С тобой не соскучишься! — только и сказал он. — Какого черта ты вообще наплела им такое?

— Чтобы ненароком не пристукнули меня. Чтобы оставили в покое, чтобы считали глупой бабой и дали возможность вернуть похищенное. Чем черт не шутит, вдруг негритянка правду сказала? Пристукнуть же меня они всегда успеют.

— Ты и в самом деле собираешься явиться в камеру хранения Центрального вокзала?

— В самом деле. Демонстративно, вернее, показательно, обменяю сумки и ещё громко извинюсь. Что поделаешь, я такая рассеянная…

— Да почему ты так уверена, что сумка Мико-лая тебя ждёт? Может, её уже давно нет.

— Тогда и начну расстраиваться, зачем же раньше времени? Но я почему-то уверена, что она там так и стоит, под стойкой. Ты же знаешь, что я оптимистка.

— Знаю, и очень это люблю. Ну ладно, допустим, твой план осуществится. А что ты скажешь в полиции?

— Пока я ещё толком всего не продумала, да и, как я тебе говорила, для этого понадобится моя свекровь.

Мы доехали до гостиницы, и я опять сделала попытку связаться со свекровью по телефону. Она оказалась дома и огорошила меня какой-то пани Мациашек. Что-то не то. Я попросила Павла позвонить ей.

Павел позвонил.

— У неё там кто-то есть, — сказал он, положив трубку. — Боюсь, как раз из полиции. Попробуем позвонить позже. И вот что я хочу тебе сказать. Слушай внимательно и постарайся запомнить, но это информация только для тебя, будешь общаться с фараонами — им ни гу-гу. В афёре с фальшивомонетчиками сильно замешан один тип по фамилии Доминик, во всяком случае, я считаю, что должен быть замешан. Очень большая шишка и на редкость мерзкая личность. Если придётся с ним столкнуться — остерегайся его, от этого подонка всего можно ожидать. Запомнила? Доминик.

Свекрови мы через час позвонили, но её не было дома. Я забеспокоилась. Если и правда, что до неё добрались фараоны… Неужели из-за проклятой сумки? Ведь её могут и посадить вместо меня, очень просто!

— Немедленно возвращаюсь! — сказала я Павлу. — Надо узнать, что с Иоанной. Ты и в самом деле предполагаешь, что у неё в квартире были полицейские? Езус-Мария, ведь это я подкинула ей наркотики, никто не поверит, что она ни при чем. А она меня ни за что не выдаст. Вроде ты собирался по делам в Бельгию. Во сколько мы отправляемся?

Странное выражение появилось на лице Павла, когда он посмотрел на меня. Не иначе, подумала я, теперь окончательно убедился — правильно сделал, когда бросил меня и женился на этой своей последней, третьей жене. А все из-за Миколая, чтоб ему пусто было. Ну ладно, вот ужо я до него доберусь…

— Я ведь собирался ещё раз забежать к этому моему заказчику-мафиози, — задумчиво ответил Павел. — Даже предлог выдумал. Ну да ладно, придётся отказаться от встречи с ним. Ты права, с Иоанной тебе надо обязательно увидеться, и чем скорее, тем лучше. Хорошо, едем немедля. По дороге договоримся о том, каким образом будем поддерживать связь…

Говорят, не в деньгах счастье, и все-таки деньги здорово облегчают жизнь. Четыре тысячи долларов чуть ли не с неба свалились на меня. Легко достались — легко и растрачу, решила я и постаралась больше над финансовой проблемой не ломать голову.

Только во Франкфурте, расставшись с Павлом и расположившись с удобствами в спальном вагоне, я задумалась над тем, что меня теперь ждёт, и впервые усомнилась в правильности своих поступков. Стоило ли лезть на рожон? Ведь очень вероятно, что в данный момент меня разыскивает и полиция, и мафиози с их наркобизнесбм, причём последним я сама назвала свою фамилию. Может, уже поджидают на вокзалах? Ох, напрасно я решила ехать поездом, в нем чувствуешь себя как в тюрьме. Не могу же я между остановками на всем ходу выскочить из вагона и скрыться. Нет, надо как можно скорее покинуть этот дурацкий поезд, может, шпионы моих преследователей уже прочёсывают вагон за вагоном?!

Честно выигранные на бегах в Шарлоттенлунде датские кроны я ещё в Копенгагене обменяла на доллары и эту наличность везла в сумочке. Не Бог весть какая сумма, но за четыре тысячи долларов можно если не купить, то взять напрокат автомобиль, пусть не новый. Да что автомобиль, даже велосипед лучше этого проклятого поезда! А ещё лучше — байдарка. Жаль, отсюда ни одна река не течёт до Варшавы.

Я вышла вскоре по пересечении границы, в Жепине. С облегчением убедившись, что на станции никто меня не поджидает и не пытается задержать, я двинулась на поиски бензозаправочной станции, по возможности большой и оживлённой. Такая действительно оказалась поблизости, я добралась до неё на такси, естественно, не посвящая таксиста в свои дальнейшие планы.

Поскольку мне очень не понравилось то, что пограничный контроль слишком придирчиво разглядывал и меня, и мои документы, я сразу же по выходе из поезда изменила свой внешний вид, воспользовавшись, как всегда, для этой цели туалетом на вокзале. Боже, эти отечественные туалеты… Для изменения внешности я прибегла к простейшей метаморфозе — постарела. На голову напялила парик с сединой, а морщины под глазами и у рта изобразила одним росчерком. Ну, может, двумя-тремя. И сделала мешки под глазами. А поскольку известно — наиболее запоминающимся фрагментом человека является его одежда, я сняла с шеи ярко-оранжевый шарфик, дорожный костюм прикрыла лёгким плащом, а шпильки на высоких каблуках сменила на удобные туфли на среднем каблуке. И вместо прежней сумки — темно-синей в белую полоску — взяла в руки белую в красную полоску, тоже большую, куда поместился весь мой багаж. На плечо же повесила подарок Павла — маленькую изящную сумочку, которая всю дорогу пребывала в укрытии. Теперь я и сама бы себя не узнала!

Хозяином бензоколонки оказался интересный молодой мужчина, по всем признакам — бабник. Эх, жаль, знать бы заранее, тогда бы я не делала из себя пожилую женщину, а напротив, помолодела бы лет на десять. Но похоже, и в таком виде я показалась ему достойной внимания, ибо глаза его загорелись характерным блеском. А может, он предпочитает немолодых женщин? Я сказала, что намерена приобрести машину, все равно какую, пусть и не новую, кроме малолитражки. Или взять напрокат, в залог могу оставить доллары. Я уже давно приметила, что бабники, как правило, отличаются сообразительностью, вот и этот моментально усёк смысл моих пожеланий.

— Пошли! — только и сказал он.

Мы, правда, не пошли, а поехали, хотя ехать пришлось не больше четырех минут. Рассеянный хозяин какой-то роскошной виллы на окраине города подтвердил: да, он охотно избавится от этой старой развалины в лице «полонеза», куда ему столько тачек. Правда, развалина ещё в очень неплохом состоянии, да вы сами посмотрите. На сколько я успела сориентироваться, хозяин роскошной недвижимости сбил состояние на производстве кровельной черепицы. Во дворе блестел лаком новенький «мерседес», а в гараже, рядом с поношенным «полонезом» дремал новый «ниссан». Мы договорились, что пока я беру его «полонез» напрокат, вот, оставляю эти доллары, несколько сотен, а через неделю решу — покупаю ли машину или возвращаю. Мне вручили ключи и техпаспорт на машину. Вот только бензина в ней оказалось мало, перед тем как двинуться в синюю даль, следовало запастись горючим. Посреднику я дала сто долларов, он был счастлив.

На бензоколонке под заправкой стоял «фиат 125». Его хозяйка, женщина с огромной шапкой спутанных чёрных волос, стряхнула последние капли со шланга, и тут к ней направился какой-то мужчина, при виде которого у меня тревожно забилось сердце. Было в нем что-то такое, настораживающее. Я замерла за рулём «полонеза», боясь выйти, хотя ноги уже успела выставить наружу. Мужчина приближался. Пышноволосая владелица «фиата» подняла бензозаправочный пистолет, чтобы заткнуть его за колонку, но рука у неё дрогнула, она нажала на клапан, и мощная струя бензина ударила мужчине прямо в лицо!

За следующие десять минут я могла спокойно, не привлекая ничьего внимания, не только заправиться и расплатиться, но и отъехать с бензоколонки, ибо половина её обслуживающего персонала корчилась от хохота, держась руками за животики, остальные же суматошно пытались навести порядок. Черноволосая баба, вся в слезах, покинула наконец бензоколонку, по дороге раздавив чью-то канистру с маслом, за ней с проклятиями погнался хозяин канистры. Я удалялась в противоположном направлении.

До родного города я доехала без приключений, правда уже поздней ночью, и остановила машину у. тёткиного дома. Во дворе даже нашлось для неё свободное место. Ключи от тёткиной квартиры всегда были у меня с собой. Я решила — могу себе позволить отдохнуть после дороги, в конце концов, и время дня, то бишь ночи, не подходящее для того, чтобы что-либо предпринимать.

Предпринимать я начала с самого утра. Ни с Миколаем, ни со свекровью я никак не могла связаться по телефону, набирала и набирала их номера — без толку. Сколько можно крутить проклятый диск? Терпение кончилось, я решила — еду! Арендованный «полонез» очень хорошо себя вёл, бензином я запаслась предусмотрительно по дороге, так что ехать можно. Сев в машину, я вдруг решила по пути заскочить на Центральный вокзал.

За прилавком знакомого окошка камеры хранения стоял совсем другой человек, точно другой, у того не было усов. Вряд ли за неделю успел отрастить такие грандиозные. Я выждала момент, когда у окошка никого не оказалось, и подошла. Разговор начала вежливо и даже несколько заискивающе:

— Проше пана, такая у меня неувязочка получилась. Несколько дней назад я оставила вашему сменщику вещи, не стала сдавать, просто попросила сделать мне одолжение, подержать под стойкой. Он пошёл мне навстречу. Не скажете, когда его дежурство?

— Это зависит от того, какой был сменщик, — ответил усатый, задумчиво глядя на меня. — Нас тут трое работает.

— А те двое где?

— Тех двоих нету.

— Это я вижу. А когда будут? Можете мне сказать.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не могу сказать.

— Почему? Служебная тайна?

— Да ну, какая там тайна! Просто оба на больничном и неизвестно, когда выйдут на работу.

Говорил он со мной вежливо и даже охотно, но как-то слишком уж часто посматривал куда-то в сторону, что мне решительно не понравилось. Вспомнив, что я сама посоветовала мафиози подождать меня на Центральном вокзале у камеры хранения, я всполошилась. Возможно, они последовали моему совету… Нет, сейчас встречаться с ними не входило в мои планы, ведь их товар находился у свекрови, а с ней я ещё не встречалась.

— Придётся ещё раз забежать к вам, — небрежно бросила я усачу. — Или лучше расскажите, как отыскать этих ваших больных сменщиков. А для начала загляните под прилавок, стоит ли там ещё моя сумка? Такая большая, целлофановая, зеленого цвета. Не буду её забирать, не бойтесь, возьму у того дежурного, кому оставляла, вы только скажите, стоит ли она ещё?

Усач послушно нырнул под стойку и доложил, вынырнув:

— Нет, не стоит.

Какое-то шестое чувство заставило меня обернуться. В этот момент из-за газетного киоска вышли два подозрительных типа и направились ко мне. Третий приближался со стороны рядов пустых автоматических ячеек. Тут к окошечку камеры хранения с топотом и грохотом подвалила группа пассажиров с детьми и вещами, я воспользовалась случаем, протолкалась сквозь них в сторону, свободную от противника, и кинулась бежать. Выскочила на перрон, и тут опять повезло: перрон запрудила беспорядочная толпа только что выгрузившихся из вагона русских с кошмарным количеством багажа. Затесавшись в середину чудовищных узлов и сумок, под которыми почти не видно было тех, кто их нёс, я пробилась на ту сторону перрона и по стеночке добралась до выхода.

— Ты, послушай! — просвистело у моего уха.

Я оглянулась. Пчёлка!

Знакомство наше состоялось года три назад. Я подрядилась оформить витрину маленького частного магазинчика на оживлённой торговой улице. Работала я по ночам, оставляя дверь открытой, поскольку приходилось часто выходить, чтобы взглянуть на дело рук своих снаружи. Во время одного из таких выходов я услышала дробный стук каблучков, резко разносившийся в ночной тишине, и на меня налетела девушка. Безусловно, пьяная и смертельно напутанная.

— Спрячь меня! — попросила она, стуча зубами. — Будь человеком!

Я была человеком, тем более что услышала звуки приближающейся погони — цокот подкованных ботинок по неровным булыжникам мостовой. Втолкнув девушку в магазин, я на засовы заперла дверь за нами, через её тёмное стекло наблюдая за тем, что происходило перед моей освещённой витриной. Двое тоже пьяных охломонов, пошатываясь и грязно ругаясь, навалились на мою дверь и принялись дёргать её за ручку. А рожи у них… Особенно у одного, за одну такую рожу можно ссылать без суда и следствия. К счастью, на шум явилась патрульная машина, тогда ещё милицейская, и затормозила перед освещённой и разорённой витриной. Бандюги нырнули в соседнюю подворотню и удрали дворами. Разглядев за дверным стеклом моё лицо, милицейские власти выразили желание поближе со мной познакомиться. Я предъявила им паспорт и договор с владелицей магазина на оформление витрины, заверила, что сама в состоянии привести витрину в порядок, хорошо, в случае необходимости обращусь к ним за подтверждением того, что не я разорила витрину, мы расстались довольны друг другом, и они уехали.

Все это время девушка просидела в уголке под прилавком и от страха протрезвела. Эти двое, рассказала она, не такие уж плохие парни, прикончить её собирались просто потому, что нервы у мальчиков расшалились, ничего, к утру проспятся и успокоятся. Это они сейчас орали: «Пришьём суку!», а так они смирные, утром сами же пойдут на мировую. За что они так ополчились на неё, девушка уточнять не стала, назвала своё имя — Пчёлка — и поклялась мне в благодарности по гроб жизни. Пчёлкой же её назвали за её трудолюбие, она и в самом деле, проше пани, знаете, какая работяга! Никогда никому не отказывала, как бы ни устала. Ничего, сама она из деревни, надо же вернуться с деньгами, вот и вкалывает.

Девушка мне понравилась. Она не производила впечатления беззастенчивой прожжённой куртизанки, и я ещё подумала, что вряд ли она заработает состояние. Я попыталась направить её заблудшую душу на путь истинный и спросила, не лучше ли, раз уж она такая трудяга, заняться каким-нибудь другим трудом, ведь её профессия — тяжкий хлеб. Девушка вежливо согласилась со мной, но на этом разговор на тему о труде и закончился. И хотя она тяжко вздохнула, но я поняла, что менять профессию девушка не собирается. Я пожала плечами — в конце концов, я не Армия Спасения, грешников обращать не умею. Девушка провела у меня часа два, мы боялись, что смирные ребята вернутся. Все было спокойно, и на рассвете она удалилась-босиком, с туфлями в руках, на всякий случай. Потом я несколько раз встречала свою Пчёлку в разных частях города, и, признаюсь, она производила не наилучшее впечатление. Похоже, невзирая на работоспособность, дела у неё шли неважно. Она всегда мне кланялась и дружески подмигивала. И вот теперь встретилась на вокзале, в такой для меня драматической ситуации.

Схватив за руку, Пчёлка потащила меня за собой. Бегом мы преодолели несколько переходов, выбежали на перрон, откуда отправлялись пригородные электрички, и Пчёлка втолкнула меня в прушковскую, которая готовилась к отправлению. Двери за нами захлопнулись, мы остались на площадке, и, глядя через стекло двери на пустой перрон, Пчёлка удовлетворённо констатировала:

— Не успели! Спасибо русским, уж эти когда двинутся — тараном их не Пробить. Я все видела, могу рассказать, и сдаётся мне, на пани там засада.

Я всецело разделяла её мнение. Мы прошли в полупустой вагон, уселись в уголке, и Пчёлка поделилась со мной своими наблюдениями и соображениями.

Рассказывала она сумбурно, но мне удалось уловить главное из того, что Пчёлка подслушала и подглядела, сначала случайно, а потом, когда поняла, что дело касается меня, специально. Её информацию я попыталась хронологически упорядочить, и вот что у меня получилось. Свидетелем устроенного мною представления с похищением сумки Пчёлка не была, зато собственными глазами видела меня, когда я с похищенной сумкой вскакивала в автобус. Потом, совершенно случайно, сшивалась поблизости от камеры хранения в тот момент, когда мой дежурный, закончив работу, вытащил из-под стойки большую зеленую сумку и удалился с ней. Потом она, опять же случайно, услышала, как кто-то расспрашивал его сменщика о зеленой сумке и женщине, которая её оставила в камере хранения. Сменщик ничего не мог сказать, а она, Пчёлка, особенно не прислушивалась, поскольку ещё не знала, что речь шла обо мне. Хотя и видела, как я садилась в автобус с сумкой, точно такой же, с какой уходил в работы дежурный камеры хранения. И до сих пор она, Пчёлка, не может понять, каким образом сумка раздвоилась. Потом тот самый, первый дежурный опять пришёл на работу с той самой сумкой и в тот же день, под конец дежурства, уронил на ногу какой-то тяжёлый багаж, кажется деревянный ящик. Его увезли на «скорой помощи», но он, хоть и с переломанной ногой, был в сознании и все свои вещи забрал с собой в больницу, в том числе и ту самую сумку. А потом Пчёлка подслушала, как какой-то незнакомый тип расспрашивал другого дежурного камеры хранения о женщине, причём так обстоятельно описал эту женщину, что Пчёлка догадалась — речь идёт обо мне! А она, Пчёлка, знает, что у всех этих, из камеры хранения, какие-то тёмные делишки с турками, а может, и с русскими. И ей, Пчёлке, кажется… Да что там кажется, она точно знает, они имеют дело с наркотиками. Один из дежурных — не мой, а другой — от одних принимает и другим передаёт, ей, Пчёлке, нет до этого дела, поэтому она не знает, постоянная у них клиентура или нет. А потом, уже у вокзального буфета, она случайно подслушала, как трое парней уговаривались напасть на дежурного в камере хранения. Двое должны были начать с ним потасовку, а третий в это время перескочит через прилавок и обшарит камеру хранения, торба должна быть там: это точно! А если все-таки её там не окажется, придётся поприжать бабу, то есть меня. А она, Пчёлка, слишком хорошо знает, как такие умеют поприжать, и хочет меня от этого уберечь.

Но это ещё не все. Ещё про меня расспрашивали менты. Один из них с дежурным камеры хранения очень серьёзно, беседовал, про меня выпытывал, как раз с тем, что сегодня дежурит, и тот обещал дать им знать немедленно, как только я появлюсь и начну расспрашивать о сумке. Лично она, Пчёлка, считает, что моя сумка у работника камеры хранения со сломанной ногой, а она, Пчёлка, случайно знает, где он живёт, один раз он брал её, Пчёлку, к себе домой, когда его жена была в отъезде. Задаром, жмот! Обещал только иногда пускать её в камеру хранения, когда приезжие сдают багаж, по ним сразу видать, имеют ли желание поразвлечься. Она уже знает, когда есть шансы найти клиента…

На станции Варшава-Западная мы с Пчёлкой расстались. Она вышла, а я решила доехать до Варшава-Гданьская. Пока ехала, разработала план действий. Наносить визиты в Варшаве начну с Миколая. Все с него началось, пусть он и скажет, в конце концов, чем набил свою проклятую сумку! И пусть только попробует не сказать, на части его разорву! Ведь если бы не он, не было бы у меня теперь всех этих проблем.

Подойдя к дому Мйколая, я вспомнила о вредной бабе с глазком в двери, которая день и ночь подстерегала всех приходящих к Миколаю. Плевать на бабу, пусть подсматривает, пусть хоть сама просочится через свой глазок! Проклятую лестницу я одолела одним махом, кровь громко пульсировала в висках и от ярости и от физического напряжения, я почти ничего не видела, когда принялась стучать в дверь Мйколая. Сначала ещё довольно деликатно, потом, поскольку он не торопился открывать, принялась тарабанить изо всех сил. Помер он там, что ли? А может, и в самом деле наврал мне с три короба про свой повреждённый позвоночник, а сам носится по городу? Придётся оставить записку.

Наскоро набросав записку, я принялась искать на двери место, куда бы её пришпилить, и только тогда увидела, что дверь опечатана. Три бумажные полоски, на них пломба с государственной печатью. Что такое? Может, Миколай сам, с непонятной мне целью, имитировал опечатание собственной двери? Он и не на такре был способен, каких только мистификаций в своё время я не насмотрелась… Но сейчас все-таки отказалась от намерения оставлять ему записку и, растеряв всю бодрость, недоумевающая и поникшая, собралась покинуть его дом.

Трудно проследить путь ассоциаций в человеческом мозгу. Вот и сейчас я бы не могла сказать, что именно заставило меня вспомнить рассуждения Миколая с среднем звене партийной номенклатуры. Верхние её слои, по словам Миколая, были слишком уверены в себе, уверены во всесилии партийного аппарата, в незыблемости существующего строя, и их совершенно не тревожило будущее, которое представлялось безоблачным во веки веков. Им и в голову не приходило позаботиться — скажем теперешними словами — о приватизации тех благ, которые находились в их распоряжении в силу занимаемой должности, они не считали нужным юридически оформить своё право на недвижимость, на то, что им предоставило задарма благодарное государство. Представители же среднего звена то ли были поумнее, то ли подальновиднее, во всяком случае они-то проявили заботу о своём будущем. Не все, конечно, но многие. И был среди них один…

Как я ни напрягала память, не могла вспомнить, на какой он был должности. Не помнила даже, в какой области подвизался. Советник? Контролёр? Бухгалтер? Охранник? Нет, не вспомнить, а может, Миколай так толком и не сказал, мне же ни к чему было запоминать. А вот теперь вспомнилось… Сначала Миколай говорил о нем как о человеке приличном, порядочном, не таком, как остальные партийные работники. Его, по словам Миколая, возмущало всевластие партии и он склонен был к противодействию ему. Какое-то время они были с Миколаем близки, Миколай ему даже в чем-то доверился, не слишком, совсем немного, но достаточно для того, чтобы этот самый представитель среднего партийного звена мог держать Миколая в руках. И вовсе он не такой уж порядочный оказался, а совсем напротив, к Миколаю подлаживался только для того, чтобы заслужить его доверие и получить нужную информацию. И насколько я поняла, не только информацию о нелегальной деятельности Миколая, но и какие-то вещественные доказательства этой деятельности. Документы, наверное, какие-то, что же ещё? Ну и теперь держал Миколая в руках, Миколай его боялся. Не за себя боялся, за дело. Во власти этого партийного работника было погубить плоды многолетних трудов Миколая по раскрытию афёры с производством фальшивых денег. А Миколай по неизвестным мне причинам ничего не мог тому сделать.

Краем уха слышала я об этом типе. Дело происходило уже в самый последний период нашего сожительства с Миколаем, так что у меня сохранились о партийном прохиндее лишь самые общие воспоминания, но, кажется, эту гниду не раздавили, когда рухнула партия. Напротив, слетев со своего места, она мягко приземлилась в заранее подготовленном, хорошо унавоженном местечке и расцвела пышным цветом в атмосфере всеобщей разрухи и беспредела, вмиг позабыв о родной партии. Миколай как-то проговорился, что у него на эту партийную гниду тоже есть уздечка, найдётся, чем приструнить, кажется, какая-то ценная бумажка, с помощью которой можно очень хорошо скомпрометировать негодяя. А если тот добился теперь высокого положения, он мог для собственной безопасности первым приструнить Миколая. Не исключено, что все это связано с фальшивомонетчиками.

Прочно в памяти засела лишь одна деталь:

гниду из среднего звена можно было распознать по одной характерной черте. Очень характерной, но какой именно — я никогда не знала. Может, был он косым на один глаз, может, одна нога у него была короче другой, во всяком случае что-то очень бросающееся в глаза. И баба напротив наверняка его видела, потому что он довольно часто бывал у Миколая.

Очень не любила я эту бабу. Собственно, я против неё ничего не имела, Миколаю она всегда оказывала мелкие услуги, но сквозь глазок её двери на меня излучалась такая неприязнь и даже ненависть, что во мне поднималась в ответ волна стихийной, неосознанной антипатии. Нет, я с этой язвой общаться не собиралась, но, может, имело смысл напустить на неё полицию? Расскажу им все, что мне известно, а они уж сами пускай выжмут из этой приросшей к глазку в двери мегеры все, что той известно. В конце концов, не так уж много людей посещало Миколая, по характерной детали среди них нетрудно выявить нужного.

Все это пронеслось в мозгу за какие-то две-три секунды, и я уже собралась спуститься с лестницы, покинув площадку перед дверью Миколая и вредной бабы, как до меня донёсся снизу женский голос, молодой и звонкий:

— Адель, назад! Стой! Ты куда помчалась? Тебе ещё мало этих ступенек? Немедленно возвращайся! Назад, Адель! О Боже, это собака меня в гроб вгонит!

Снизу что-то стремительно поднималось по лестнице. Я немного поднялась вверх по лестнице, ведущей на шестой этаж, ибо в мои планы никак не входила встреча с жильцами дома, я не хотела, чтобы меня здесь видели, бабы напротив было совершенно достаточно. И тут внизу лестничного пролёта в поле моего зрения появилась собака, крупная немецкая овчарка. Она уже не мчалась наверх, а поднималась по ступенькам осторожно. Тело её напряглось, шерсть вздыбилась, нос тревожно втягивал воздух. Я тоже встревожилась — встреча с таким крупным зверем, настроенным агрессивно, ничего хорошего не сулила. А собака была явно возбуждена. Что она против меня имеет? Не привыкла я к такому отношению, как правило, всю жизнь и с собаками, и с кошками всегда хорошо ладила.

Овчаркиной хозяйке явно не хотелось подниматься, она продолжала убеждать собаку:

— Адель, назад! Что с тобой? Забыла, где живёшь? Адель!

Не слушая хозяйку, напряжённая как струна Адель ступила на площадку пятого этажа, и тут я поняла, что не являюсь объектом её внимания. Не реагируя на призывы хозяйки, Адель была вся поглощена тем, что учуяла за дверью вредной бабы. Подойдя к этой двери вплотную, она интенсивно принялась нюхать щель под дверью, потом села у двери, подняла морду вверх и жутко завыла.

— Езус-Мария! — в ужасе произнесла её хозяйка.

— Адель, ты что?

Адель выла художественно, с переливами, меняя интенсивность и высоту звука, и так громко, что вытьё, казалось, уже не умещалось в пространстве лестничной клетки. Этажом выше и этажом ниже хлопнули двери, на третьем не хлопнула, но за дверью отчаянный детский голосок не переставая допытывался: «Кто там?» Я оказалась в дурацком положении, спрятаться было решительно некуда, пришлось покориться судьбе. Первой меня заметила женщина с шестого этажа. Свесившись через перила, она спросила:

— Что там происходит? Это ваша собака? Мне не пришлось отвечать, за меня это сделали поднявшиеся по лестнице хозяйка Адели и какой-то мужчина. Хозяйка овчарки, красивая молодая женщина, бросилась к воющей гангрене и, павши перед ней на колени, схватила её в объятия:

— Адель, собачка моя ненаглядная, что с тобой? Ну хватит, ну успокойся, .все хорошо, я с тобой.

Овчарка осторожно вынула свою морду из рук хозяйки и продолжала самозабвенно выть, словно считала это своим святым долгом. И ни за что не позволяла оттащить себя от двери. Девушка сама чуть не плакала. Её спутник внимательно следил за собакой.

— Она что-то учуяла, — сказал мужчина. — Надо позвонить в полицию.

— Не стану я звонить, ещё чего! — возразила хозяйка впечатлительной Адели.

— Обязательно надо позвонить! — настаивал мужчина. — Там что-то не в порядке. Может, газ откручен. Кто там живёт?

— Одна женщина, ещё не старая, — ответила соседка сверху. — Наверное, её нет дома, иначе выглянула бы.

Я удивилась — как это не старая? Но взглянула на соседку сверху и перестала удивляться, Та была лет десять уже как на пенсии, не меньше. И все ещё жила! Надо же, на шестом этаже, в доме без лифта. Впрочем, я слышала, что женщины и Гималаи покоряли. Она имела полное право соседку Миколая назвать нестарой, та лет на двадцать и в самом деле была помоложе. Ребёнок на третьем этаже замолчал, должно быть, пытался через замочную скважину расслышать, о чем говорят. Единственный мужчина среди собравшихся счёл своим долгом что-то предпринять. Он решительно подошёл к дверям, под которыми выла Адель, и позвонил. Долгий звонок прозвучал изнутри.

Я тоже бы считала, что бабы нет дома, раз до сих пор она не проявилась, но вот овчарка была другого мнения. Она вырывалась из рук хозяйки и все пыталась выть. Хозяйка вдруг перестала её оттаскивать от дверей и со страхом произнесла:

— Ох! Адель права. Я тоже чувствую какой-то запах, но это не газ.

Все, больше у меня сомнений не оставалось. С бабой все ясно, надо подумать о себе. Ничего себе положение! Миколай запломбирован, над бабой собака воет. Мне здесь делать нечего. На лестнице разгорелась дискуссия. У овчаркиной хозяйки в квартире был телефон, но звонить брался мужчина, он оказался сантехником, направлялся в квартиру на втором этаже, а на пятый взобрался из любопытства, Откуда-то появились ещё люди, они советовали сразу вызвать и «скорую». Я не стала ждать окончания дебатов, принялась потихоньку спускаться. На втором этаже в раскрытых дверях квартиры старушка с палочкой остановила меня и забросала вопросами. С трудом мне удалось выбраться из подъезда.

Видели меня многие, свидетелей больше чем достаточно, но я утешала себя мыслью, что их показания на мой счёт будут самые разные. Ну, может, сойдутся в том, что я — женского пола, а вот возраст… Думаю, в параметрах от девочки-подростка до столетней старухи. Могут из меня и горбунью сделать… Видимо, Миколая посадили, он предвидел такую опасность и заблаговременно избавился от опасной сумки, чтоб ему лопнуть, баба же погибла на боевом посту у своего глазка от любопытства.

Господи, а куда же подевалась моя свекровь?!

Я не выдержала, пренебрегла опасностью и поехала к ней. Дома её не было. Наученная горьким опытом, я внимательнейшим образом изучила её дверь, убедилась, что ничего на ней нехорошего не налеплено, и оставила записку, засунув её в замочную скважину. Дескать, нахожусь у тётки и жду. Коротко и неясно, без подписи, Конспирация! Оставив записку в скважине, я отправилась на поиски дежурного камеры хранения.

Пчёлка мне сказала, что он живёт в Виланове, и описала его дом. Старенький, бревенчатый, он ничем особенным не отличался, но найти его не представляло труда, так как он находился рядом с виллой, над которой возвышалась смешная башенка из кирпича, очень характерная деталь. Когда я уже звонила в дверь, мне пришло в голову, что следовало бы явиться к дежурному в той самой куртке, в какой я была на вокзале, когда поручала ему свою сумку. Ведь теперь этот человек меня наверняка не узнает. Жаль, поздно сообразила, не возвращаться же теперь, когда уже и дом разыскала. Счастье ещё, что до сих пор никто меня не преследовал — ни мафиози, ни полиция. Нет, пока за мной нет хвоста, надо покончить с этим вопросом.

В ответ на мой стук изнутри донеслись какие-то странные звуки — постукивание, шарканье, шуршанье, дверь открылась, и я с облегчением узнала мужчину, которого разыскивала — это был он, тот самый сотрудник камеры хранения, которому я доверила свою сумку, Нога у него была в гипсе, он стоял, опираясь на две палки.

— Добрый день! — защебетала я. — Вы меня не узнали? Жаль, на мне другая одежда, узнать действительно трудно. Это я оставила у вас в камере хранения зеленую сумку, попросила подержать под прилавком и не пришла за ней. Узнала, что вы на больничном, и вот позволила себе явиться к вам домой. Не помните? Потом ещё там какие-то на вас напали, и я случайно нанесла одному травму… Вспомнили?

Не отвечая, дежурный смотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Эх, не узнает! Надо было в своей куртке заявиться. А то в этом клетчатом костюме, да ещё в рыжем парике, да ещё с таким макияжем… Где же узнать?

Хозяин дома, все ещё не реагируя, вдруг посторонился, чтобы я смогла войти в дом. А зачем, ведь все равно не узнает. Надо быстренько вернуть себе прежний облик. В машине у меня есть зеркальце, сдёрну парик, смою макияж… Вместо того чтобы войти в дом, я сделала шаг назад.

— Вы меня не узнаете, понятно. Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Я не обратила внимания на подозрительный шум, донёсшийся откуда-то из-за спины хозяина, и только уже подходя к машине, почуяла опасность. Обернувшись, я увидела, как из дому выбегает какой-то мужчина. Меня всегда отличала быстрая реакция. Преодолев двумя прыжками оставшееся до машины расстояние, я нырнула в неё и успела стартовать, когда противник находился от меня ещё метрах в пяти. За ним мчался второй. Даже если у них и есть где-то припрятанная машина, им меня не догнать. Сделали ошибку, погнавшись за мной пешком, надо было сразу мчаться к своей машине.

До тёткиной квартиры я добралась без происшествий, хотя и в сильном волнении. Сначала я хотела оставить «полонез» у кафе в Вилайове и дальше ехать на такси, чтобы не увязался хвост за машиной, но подумала — сколько можно терпеть убытки? Сумка Миколая пропала, моя сумка, которую я оставила в его квартире, пропала, сумку с наркотиками, из-за которой меня преследуют наркотические мафиози, я так и не заполучила, моя собственная машина неизвестно где. Так я вообще останусь безо всего! Миколай сидит, свекровь моя, возможно, тоже, что же делать мне, несчастной?

Я решилась и позвонила майору Боровицкому, тому самому, поклоннику свекрови. Его, конечно же, не оказалось дома! Позвонила Зосе, она ни о чем не знала. Позвонила в «Европейский» и тут, наконец, поймала Анку.

— Не знаешь, что происходит с нашей свекровью? — осторожно поинтересовалась я.

— Да вроде ничего, — был беспечный ответ. — Звонила мне, интересовалась, не звонила ли ты, она тебя ищет. И велела передать, если ты проявишься, что Миколай мёртв.

У меня перехватило дыхание.

— Что?!

— Миколай мёртв.

Я сделала над собой усилие и по возможности спокойным тоном задала вопрос:

— Почему вдруг мёртв?

— Кажется, он убит.

По сравнению с потрясением, которое я испытала, землетрясение было бы мелочью, так, пустяком. Езус-Мария, а как же сумка? Черт с ней, с моей, старая уже, поношенная, но в ней столько было полезных вещей… Что с его сумкой?! Теперь я не узнаю, что было в ней. Негодяй убит, и я так и останусь с множеством нерешённых вопросов, не сумею помочь Павлу. Да как он смел позволить себя убить?! Обещал все рассказать и опять обманул!

— Ну и свинья! — вырвалось у меня, но я сдержала возмущение и не стала вслух высказывать претензии к Миколаю. — Слушай, расскажи, в чем дело? Когда? Где? Почему?

Анка начала было рассказывать, но успела сказать лишь: «Тебя ищут»?, как неожиданно перешла на английский, бросив мне: «Подожди, пожалуйста». Видимо, пришлось заняться кем-то из иностранцев, проживающих в отёле. Я слышала, как она подробно рассказывала об актуальном курсе доллара. Опять пошёл вверх, оказывается…

Я терпеливо ждала. И даже хорошо, что получила передышку, успею прийти в себя. Это же надо, какую свинью подложил мне Миколай! Интересно, как же он позволил себя убить, он, до смешного осторожный. Столько мер предосторожности всегда предпринимал; вот они, его меры! Ну, я ему покажу! Стой, как это покажешь? На том свете, что ли? Какое счастье, что мы давно чужие друг другу.

Меня ищут, тоже мне радость, всю жизнь мечтала, чтобы меня искала полиция! Интересно, почему ищут именно меня? Что же тут непонятного, а на что любопытная соседка с глазком?

Наконец Анка покончила с долларами и могла вернуться к разговору со мной:

— Свекровь хочет увидеться с тобой, — быстро сказала она, видимо, надвигался очередной заморский гость. — Нервничает по-страшному, везде ищет тебя, говорит, ты куда-то пропала. Не пропала? Ну так проявись, сама её разыщи. А твоя сумка в полиции. Ну, пока, больше я не могу говорить.

И Анка повесила трубку раньше, чем я успела вставить слово. Ну да ладно, и так все сказала. Выходит, свекровь меня ищет, значит, правильно я оставила ей записку в дверной скважине, может, кроме неё, никто не найдёт, А я пока подожду, ничего не стану предпринимать. Сейчас мне придётся заняться другим — обдумать и переварить обилие свалившейся на меня информации. Как хорошо, что в тёткиной квартире запасено множество консервов, консервированными креветками и моллюсками я могу питаться сколько угодно, вот пива маловато, но об этом подумаю потом. Сначала о главном…

Весть о воющей овчарке дошла до капитана Фрельковича в тот момент, когда он бы занят допросом на редкость несимпатичной ему бабы, то есть меня. Меня заловили, когда я ехала в машине невестки, и, похоже, были ужасно разочарованы, когда убедились, что это я, а не она. Эх, и зачем я в ней ехала, не могла взять такси!

Первые десять минут допроса прошли более-менее нормально. Я дала показания: машину я одолжила у невестки ещё до всего, а потом как-то времени не находилось вернуть. Они, естественно, мне не поверили. Потом я узнала, что моя невестка сбежала от них в Жепине. Это меня крайне удивило.

— Где?!

— В Жепине.

— А какого черта ей понадобилось в этом Жепине? Как она там оказалась?

— Наверное, возвращалась в Польшу на поезде.

— У неё же билет был на самолёт! — вырвалось у меня.

— Ага, на самолёт! И все-таки возвращалась она поездом. И всего вероятнее, на территории Польши решила покинуть поезд, ибо в Жепин уже прибыла на машине, большой «фиат». Чтобы её не узнали, напялила чёрный парик. И облила бензином нашего сотрудника, а сама сбежала. Нет, мы не настаиваем на версий, что именно она убила Миколая Торовского, но, согласитесь, своим поведением усугубляет тяготеющие над ней подозрения. Если не она совершила убийство, зачем так вести себя?

— Мне бы самой хотелось знать это, — совершенно искренне ответила я. Тревога моя сильно возросла. Действительно, многое в этом непонятном деле внушает тревогу. У Миколая Иоанна была, это не вызывает сомнения, ведь мне показывали отпечатки её пальцев, оставленных в квартире покойного. Полиция утверждает, что она вынесла из его квартиры какую-то сумку, и я знаю — так оно и было. Я почувствовала, как у меня голова идёт кругом. Нет, я совершенно запуталась во всех этих сложностях!

По мере дальнейшего общения с капитаном сложностей не убывало, напротив. Позвонил телефон. Выслушав сообщение, капитан устало сказал:

— Прошу прощения, я ввёл вас в заблуждение. В Жепине была другая женщина, а не ваша невестка.

— А кто же? — воскликнула я, но капитан уже обратился к своим сотрудникам, которых тоже потрясло сообщение:

— Не парик. Натуральные волосы.

— Тогда какого черта она облила бензином Шимчака? — раздражённо воскликнул подпоручик Вер бель.

— Она не обливала, — все так же спокойно, только, может, излишне спокойно, пояснил капитан. — То есть облила, конечно, но не нарочно. И очень извиняется.

— А это точно?

— Проверили.

— И парик проверили?

— И парик, и факт непреднамеренного обливания сотрудника полиции.

Совершенно забыв о моем присутствии, подпоручик Яжембский вскричал:

— Черт бы побрал всех этих баб, столько времени потеряли на постороннюю кретинку! Так может, Хмелевская вообще не вышла из поезда в Жепине?

— Где-то должна была выйти, в Варшаве же её уже не было в поезде.

— Уже в Познани не было, — поправил начальство подпоручик Вербель. — В страну же она прибыла на поезде, это проверено! Нам сообщили с пограничного пункта…

Тут опять зазвонил телефон. Если даже сотрудники следственной группы до сих пор ещё помнили обо мне, то после очередного сообщения совершенно точно позабыли. Выслушав сообщение, капитан позеленел, сжал губы, закрыл глаза, открыл, и с первых слов стало ясно, что и он тоже утратил хладнокровие.

— Кто, холера ясная, вёл наблюдения за этой самой Копчик? Собака воет…

— Да у неё не было собаки!

— Чужая собака! Под её дверью! Там что-то стряслось!

— Пся крев…

С проклятиями все трое вскочили и опрометью бросились из кабинета, забыв обо мне. Я не помчалась за ними с криком, добиваясь внимания, нет, пусть занимаются срочным делом, мне не к спеху. Значит, за какой-то очень важной для них женщиной по фамилии Копчик они установили наблюдение, а кто-то напортачил, и теперь у этой Копчик воет посторонняя собака, плохой знак…

Немного подождав из вежливости, я осторожно вышла из кабинета. Не сидеть же мне в комендатуре полиции всю оставшуюся жизнь! Какое все-таки запутанное наше дело. И нервное. Не только Миколай спятил, не только Иоанна была вся в нервах, вот и эти парни… Совсем не умеют держать себя в руках!

Сев за руль, я пощупала под сиденьем-проклятая сумка была на месте. Успокоившись на этот счёт, я поехала домой, размышляя над новой информацией. Собака воет у Копчик… Интересно, кто она такая и каким боком связана с нашим делом? Пока знаю лишь, что это женщина. Новая пассия Миколая?

Судя по эмоциям следственной группы, должно быть, тоже убита. Ничего себе! Да где же моя невестка?!

Найдя в замочной скважине её неподписанную записку, я почувствовала неимоверное облегчение. С души спал такой огромный камень, что только сейчас я осознала, до какой же степени беспокоилась за неё. Ну и конечно, хотела узнать, что вокруг меня происходит. Немедленно еду к ней, увижу её живую-здоровую в квартире тётки, и наконец-то она мне все объяснит!

Чуть было сгоряча не помчалась к Иоанне, даже не раздеваясь, да спохватилась. Как бы взволнованны ни были мои полицейские, вряд ли они меня так спокойно отпустили на все четыре стороны, небось тоже, как за той самой Копчик, установили наблюдение, будут следить за каждым моим шагом, Значит, надо что-то сделать, чтобы сбить их со следа, не могу же я привести их прямо к невестке! К её единственному и, надо признать, отличному убежищу. Поеду на такси, дура такая, чуть было на своей машине не кинулась! И изменить внешний вид.

На пятый этаж дома на Раплавицкой улице капитан Фрелькович поднимался в большой компании, исполненный самых мрачных предчувствий. Не больше десяти секунд ушло на то, чтобы открыть защёлкивающийся замок. В прихожей у самой двери валялся большой кусок говядины с костью, на суп, и жутко вонял. В сердце капитана зародилась безумная надежда, что больше никаких находок в квартире не будет обнаружено, хотя никогда не слышал, чтобы собака выла над мясом. Надежда, как зародилась, так и погибла мгновенно, ибо неподалёку была найдена хозяйка квартиры, одного взгляда на которую хватило, чтобы понять — она уже никогда не будет подсматривать через дверной глазок.

После того как полицейский врач установил время смерти женщины — как минимум четыре дня назад, подпоручик Вербель заметил:

— Тадеуш был прав, вряд ли убийца Хмелёв-ёкая. Её в это время не было в Варшаве.

— Что отнюдь не исключает её принадлежности к шайке, — сухо ответил капитан и велел браться за работу. Бригада приступила к тщательному осмотру квартиры. Яжембский по ходу дела пытался восстановить хронологию событий. Посчитав на пальцах, он поделился с коллегами пришедшими в голову соображениями:

— Получается, хозяйку квартиры прикончили за день до того, как «фиат» присутствовал при катастрофе у Константина. В это время Ковальский и Глосек были ещё на свободе, то есть я хочу сказать, за ними ещё не установили наблюдения. Неплохо бы опять каких-нибудь детишек порасспросить…

— Я тоже думаю, что эти два убийства связаны с твоими фальшивомонетчиками, — согласился капитан. — Теперь ясно, твой Торовский и в самом деле очень много знал. Так вот, предупреждаю: если в ближайшие два дня мы не найдём младшей Хмелевской, посадим старшую. И я буду держать её за решёткой до тех пор, пока та не отыщется.

Интуиция подсказывала подпоручику Яжембскому, что ни одна из Хмелевских в его афёре не замешана, но показания интуиции в расчёт не принимаются. Да ладно, пусть Хмелевская немного посидит, может, мафия самоуспокоится, решив, что следствие пошло по ложному пути, и наделает ошибок. А с Хмелевской он поговорит, объяснит ей по знакомству суть дела, пусть потерпит…

Тщательный обыск в квартире погибшей пани Копчик принёс неплохие плоды. Отличился подпоручик Вербель.

— Да это настоящее сокровище! — заорал он, перестав копаться в нижнем ящике комода. — И надо же, эту тетрадь она держала не под стопкой белья, а в ящике с гвоздями и молотками. Такая статистика, пальчики оближешь!

Бросив на произвол судьбы свои участки работы, капитан и Янек Яжембский поспешили к коллеге, который победно потрясал толстой тетрадкой в клетку. Последние страницы этой тетради представляли собой записи в двух экземплярах — оригинал и копия, сделанная путём подкладывания копирки, Начальные же страницы были только копиями, оригиналы кто-то вырвал, от них остались лишь узкие полоски бумаги в центре. Записи были довольно однообразные, но для читающих — неимоверно интересные; дата, время, описание личности.

— «Второго мая, 1990, шестнадцать семнадцать, фотограф, тире, семнадцать три», — с упоением зачитывал вслух капитан. — Надо понимать, этот фотограф в шестнадцать часов семнадцать минут вошёл, а в семнадцать часов три минуты вышел из квартиры Торовского, — прокомментировал он. — «Третьего мая, тринадцать девять, маленький и кудлатый. Одиннадцатого, восемнадцать двадцать три, большая чёрная. Четырнадцатого, восемнадцать двадцать две, фотограф, тире, восемнадцать тридцать семь». Интересно, почему же тире только при фотографе. Может, те не входили в квартиру? «Пятого июня, двадцать пять, маленький прилизанный, тире, двадцать два семь». Слушай, Тадеуш, поработай с этим, сделай выписку тех, кто с тире и тех, что без. Ладно, посмотрим последние записи… Вот! «Восемнадцатого октября 1991 года, пятнадцать двадцать шесть, жена в кавычках, тире, пятнадцать тридцать восемь». Недолго она пробыла в квартире, если это действительно продолжительность визита.

— Эта запись полностью снимает подозрения с Хмелевской, — заметил подпоручик Яжембский.

— Я и не говорю, что не снимает. Ну и баба, все расписано, а нам мозги пудрила. «Пятнадцать сорок две» — череа четыре минуты! «Большой бородатый заслонил глазок. Пятнадцать сорок девять, тот же самый опять заслонил». Интересно, почему она не выглянула?

— Так у неё же молоко кипело, — напомнил подпоручик Вербель.

— Холера! «Девятнадцатого, четырнадцать двенадцать, фотограф». Глядите, приходил на следующий день, может, стучал…

Подпоручик Яжембский удивлялся:

— Как же так случилось, что такие бесценные записи её убийца не забрал? Времени не было шарить по квартире? Но знал вообще об их существовании?

— А оригиналы наверняка были у Торовского, — уверенно заявил капитан. — За исключением, разумеется, последних записей.

— Должны! — поддержал начальство Яжембский. — Мы все-таки не до конца разгребли завалы макулатуры в его квартире. Если, конечно, он не уничтожил их.

— Судя по количеству макулатуры, он ничего не уничтожал. Интересно, кто такой фотограф?

— Приходил один такой, обвешанный фотоаппаратами. — Яжембский процитировал показания покойной. — А мы вцепились в Хмелевскую, как репей в собачий хвост, на остальных же — ноль внимания!

— Не преувеличивай, не совсем ноль. А адресов в этой тетради нет?

— Есть, — ответил подпоручик Яжембский, просматривая тетрадь, — но толку от них… Записи сокращённые, да и нацарапано нечитабельно. А впрочем, дайте мне эту тетрадь, я над ней поработаю.

— Я помогу тебе! — вызвался подпоручик Вербель и посмотрел на капитана, не возражает ли. Так как тот колебался, подпоручик добавил: — Оба наши дела тесно увязаны друг с другом, я знаю многих, проходящих по делу о фальшивомонетчиках, пока он ездил по заграницам, пришлось заниматься и ими. Вот, например, знакомыми Торовского, он им на участке поправлял крышу над беседкой, а они ему обещали за это «императорскую корону». Да не ухмыляйся, я знаю, что это название цветка. Он договорился позвонить им, потому как у него самого телефона не было…

— То есть как не было

— -удивился подпоручик Яжембский.

— Им сказал, что не было. Вот я с ними и пообщался.

— А с кем ещё?

— Хозяйка цветочного магазина. Красивая женщина. Сплошные дифирамбы нашему покойнику, он, дескать, столько раз ей помогал… Она за него готова и в огонь и в воду.

— Не собирался ли Торовский свить с ней гнёздышко?

— Очень может быть. К сожалению, от её показаний тоже не много толку. Ну и ещё состоялся у меня интересный разговор с одним судьёй. Торовского он мало знал, тот сам обратился к нему за консультацией, только уж очень темнил при этом. Судья понял лишь, что Торовского интересовали дела давно минувших лет, но какие именно, тот так и не решился сказать, только время тянул. Судья рассердился .и выгнал его из присутствия…

— Уважаемые коллеги, — железным голосом прервал эти неуместные воспоминания капитан, — разрешите вам напомнить, что сейчас мы находимся в этой квартире в связи с убийством её хозяйки, Анели Копчик, а не Миколая Торовского. Так что не отвлекайтесь. Тетрадь отдаю в ваше распоряжение на одни сутки, затем она поступит к дешифровщикам. Принимайтесь за работу и не тратьте времени на пустую болтовню! Надо во что бы то ни стало найти фотографа. Похоже, он из немногих, которые часто посещали Торовского, засиживался подолгу и может знать немало.

При виде меня невестка сделала попытку захлопнуть дверь у меня перед носом, и только тогда я вспомнила, как выгляжу. Пришлось поспешно заговорить, а войдя в прихожую, я ещё раз с удовольствием осмотрела себя в зеркале: пугало неопределённого пола и возраста в сваливающихся огромных поношенных брюках и вязаной шапочке типа «чулок» на голове.

— Ну уж если ты вблизи не узнала меня, издали меня никто не узнает, — с удовольствием сказала я невестке. — Надеюсь, ты не в претензии? Мне ведь надо было обмануть тех, кто, возможно, следит за мной.

— И обманула?

— Не знаю, надеюсь. Переодевалась я в подъезде того дома на Партизанской, где два выхода. Разреши, я сниму эти брюки, уж очень в них неудобно.

Сняв брюки сына и чулок с головы, я сменила и обувь на её тапки, удобно расположилась в кресле и внимательно оглядела невестку.

Выглядела она, в общем, нормально, не походила на убийцу и вообще на преступницу, хотя была явно взвинчена и в самом препаршивом настроении. Позабыв правила хорошего тона, она первой обратилась к гостье, к тому же почтённой даме:

— Скажи мне, кто, черт бы его побрал, пристукнул Миколая?

— А что, разве не ты? — в свою очередь поинтересовалась я.

— Ты спятила? С чего вдруг я? Он мне нужен был живой! Я до сих пор не могу поверить в его смерть, надеюсь, может, какая ошибка… Ты уверена, что его нет в живых?

Мне вспомнилось искреннее отчаяние подпоручика Яжембского по этому же поводу, ведь он и в Данию потащился только потому, что не осталось надежды пообщаться с Миколаем. Я ответила осторожно:

— Трупа я не видела, но все говорит о том, что его действительно убили. Его сумка до сих пор находится под сиденьем твоей машины. Полиция заловила меня как раз в твоей машине, думая, что это ты, торбы же не обнаружили. Во всяком случае, надеюсь на это.

Иоанна мрачно поправила меня:

— Это вовсе не его сумка. Давай-ка я тебе все-таки расскажу, как оно все присходило, ты же ничего не знаешь. Такое идиотское стечение обстоятельств, спятить можно!

С ужасом и восторгом слушала я Иоанну. Нет, не случайно эта девушка понравилась мне с первого взгляда! Можно сказать, побила все мои рекорды…

— Зачем же ты отняла у бандитов их сумку на вокзале? — не поняла я.

— Теперь вон как все из-за этой глупости осложнилось. Придёт же такое в голову!

— Да все из-за брезента! — оправдывалась Иоанна. — Увидела — брезент Миколая, какие-то мазурики хотят похитить торбу Миколая, вот у меня как-то и ассоциировалось… Некогда мне было разбираться в ассоциациях, надо было спасать сумку. Не могли же они случайно оказаться там с брезентом Миколая, ну я и решила, что нацелились на его сумку.

— Как-то странно получается, вроде специально брезент тебе на обозрение выставили.

— Наверняка им и в голову не приходило, что я могу узнать брезент. А ведь только благодаря ему у меня и зародились подозрения. «Зародились», какое слово неподходящее! Подозрения во мне словно взорвались!

Поставив себя на её место, я подумала, что у меня бы тоже не было времени осмысливать свои ассоциации и я бы тоже действовала импульсивно, не рассуждая. Помолчав, я сказала:

— Так, а теперь ответь мне на несколько вопросов. Я понимаю, свою сумку ты оставила у Миколая, так как с тебя было довольно тяжести, не хотелось по лестнице лишнюю таскать. Но зачем ты носила в своей сумке камни?

— Камни? — удивилась Иоанна. — Ах, правильно, это ещё из Канады привезла, да все забывала выложить. А что там было ещё?

— Из нетипичных для дамской сумки предметов две банки пива и ручной фонарик. Да, ещё мешочек с галькой.

— Гальку я специально собирала для кактусов. Пиво купила по дороге, а к фонарику надо было подобрать батарейки. Теперь понимаю, почему она была такая тяжёлая…

— Не отвлекай меня, дай подумать. Теперь, когда я знаю все обстоятельства, многое становится понятным, но выхода я пока не вижу. Нужен Януш.

— Я тоже так считаю, — согласилась Иоанна. — Я даже звонила ему, но не застала дома.

— И не застанешь. Тебя они успели рассмотреть?

— Кто?

— Те двое, в Виланове. И как ты думаешь, кто это был-контрабандисты или полицейские?

— Вот уж не знаю. Сзади видели меня хорошо, а вот спереди… Один вроде мог и спереди увидеть. А что?

— А то, что лучше бы они не видели твоего лица. А с дежурным поговорить надо. Придётся мне туда поехать. Я найду дом?

— Найти легко. Он рядом с виллой, на которой такая смешная башенка, сразу бросается в глаза…

— Что ты сказала? — воскликнула я.

— Я сказала — на соседнем доме очень заметная башенка.

— Кирпичная?

— Точно, кирпичная. А что?

— Не может быть!

Надо же, опять такое стечение обстоятельств! Тот самый Доминик, о котором рассказывала Алиция. Как все это взаимосвязано? Или просто случайность? Иоанна вопросительно смотрела на меня, . и я поспешила передать ей рассказ Алиции в далёком Аллероде. Реакция Иоанны была самая что ни на есть правильная:

— Представляешь, как бы обрадовались фараоны, если бы я им все это рассказала? Да я бы и медлить не стала, но сделаю это лишь после того, как лично проверю, что же находится в сумке Миколая. Ох, совсем забыла, надо же тебя угостить.

Иоанна засуетилась, принесла пиво, орешки и нарезанный сыр. Я смотрела на неё, а мысли были далеко. Точнее, в Виланове. Пчёлка наверняка не врала, сумка была у того самого сотрудника камеры хранения, которому Иоанна её и оставила. А он забрал её домой… А может, Пчёлка ошиблась, он забрал другую сумку? Вряд ли, профессия вырабатывает в девушках такого рода наблюдательность и цепкость, жизнь, можно сказать, заставляет, борьба за существование. Глупые и нерасторопные просто не выживут. Сумка — приманка. Кто приманку забросил, полиция или мафиози? Полиция сумку не нашла, это я знаю, остаются преступники. Может, из них тоже кто-нибудь видел, как дежурный забрал её домой, может, просто обнаружили у него под стойкой, сообразили, что хозяйка рано или поздно явится за ней, и устроили засаду. Самый верный способ поймать вредную бабу, заставить отдать их сумку и заодно устранить ненужного свидетеля. Может, и дежурного устранят. Хотя, кто знает… Возможно, поверили тому, что сообщила негритянка, дескать, ошибка, сумка будет возвращена… Нет, риск остаётся в любом случае, и выходит, смерть дежурного будет на нашей с Иоанной совести…

Да, как ни прикидывай, получается, что без помощи полиции нам не обойтись, а полиция сразу потребует сумку Миколая, без неё и говорить с нами не будет. То есть говорить-то будет, может даже и с радостью, но ни о каком сотрудничестве и заикаться нельзя. Единственный, кто нам может помочь — Януш.

— А что с Янушем

— -спросила невестка. — Почему его нет и не будет? Где он?

— В Кракове. Занимается собственными делами. Он назначен душеприказчиком скончавшегося дяди, в Кракове собрался съезд наследников, вот он с ними и разбирается. Дядю похоронили, а дело о наследстве может тянуться долго. Не знаю, когда вернётся.

— А позвонить ему можно?

— У меня нет его краковского телефона, мне и в голову не пришло, что он нам понадобится. Адреса покойного дяди я тоже не знаю. Правда, раз мы с ним были у краковского дядюшки, дом я бы нашла по памяти.

Мрачная невестка помрачнела ещё больше. Отрезав кусочек сыра, она положила его себе на тарелку, но есть не стала, вспомнив о самой последней неприятности.

— Знаешь, та вредная баба, что жила напротив Миколая… Если пёс воет у неё под дверью, что это значит, по-твоему?

Я чуть не подавилась своим куском сыра.

— О Езус-Мария, так они об этом говорили! На полуслове прервали разговор со мной и умчались как на пожар. Чужая собака выла под дверью некоей Копчик…

Мы с невесткой обменялись своими знаниями о воющей овчарке, и теперь уже помрачнела я. Действительно, плохо дело. Невестка раздражённо выкрикивала:

— Сколько я натерпелась из-за этой Анели Копчик, ты не представляешь. Миколай требовал, чтобы я всячески её ублажала, была с ней вежлива, чуть ли не била поклоны перед её глазком, не знаю уж, чего он так с ней носился. А я была в его квартире перед убийством, все меня видели, прикончила Миколая, а потом и бабу пристукнула. Как мне теперь из этого выпутаться? Все улики против меня. Разве что меня спасёт чудо.

— Без Януша никакого чуда не будет, — решительно сказала я. — Они с радостью все на тебя навесят, ведь ты им столько неприятностей причинила.

— Ведь я же не нарочно, Боже мой! Случайно! Идиотское стечение обстоятельств!

— А это неважно, что наделала, то наделала. Надо нам связаться с Янушем, другого выхода я не вижу. Сам по себе он не вернётся, торопиться ему нечего, он уверен, что я в Дании. Еду в Краков!

— Сегодня?

— Прямо сейчас. На поезде. Кажется, сегодня ещё есть какой-то скорый, позвони в справочную. Постараюсь завтра же вернуться, может, вместе с ним. Ты же сиди в квартире тётки и носа не высовывай! Если тебя найдут, обязательно посадят.

— О сумке Миколая я все равно им не скажу. Откажусь давать показания и все!

— И ничего хорошего. Слушай, что бы такое сделать с твоей машиной? Если и дальше будет продолжаться все это дурацкое стечение обстоятельств, её непременно свистнут вместе с Миколаевой сумкой. Может, мне её забрать к себе, а машина… Бог с ней?

Невестка тем временем разыскала телефонную книгу под грудой журналов и приготовилась звонить в справочную. Услышав мой вопрос, она задумалась.

— Есть один знакомый гараж в Константине, — не очень уверенно произнесла ока. — Не знаю только, успеешь ли. У меня есть ключ от него, там мои знакомые строят себе дом, уже почти построен, сейчас они уехали, а ключ оставили мне, попросили принять в их отсутствие решётки для окон, должны были на днях привезти. Или лучше мне поехать?

— Нет, тебе нельзя. Звони же в справочную. Оказалось, поезд в Краков отправляется через два часа. Я не стала терять времени. Последний участок пути я проделала в сопровождении такси, взятого со стоянки в Константине. Водитель знал местность и быстро нашёл нужный дом. Я поставила машину Иоанны в гараж при недоконченной вилле. Сумка с наркотиками осталась под сиденьем машины. На поезд я успела.

Дом краковского дядюшки я нашла довольно скоро, всего два раза ошиблась, Януша у тётки не оказалось. Я высказала свои соболезнования, принятые очень холодно, и узнала, что все наследники в данный момент пируют в китайском ресторанчике, в центре города.

Хозяйка, пожилая женщина с забинтованной ногой, с трудом передвигалась по дому с помощью двух палок. Она ввела меня в курс их семейных перипетий:

— Наследство не Бронека, Бронек был только его хранителем, сберёг для молодёжи, хранил долгие годы, ему все доверяли, знали, кристальной честности человек, в своём завещании расписал все подробно, что кому причитается, теперь они поделили и обмывают…

И мне в подробностях сообщили об этом грандиозном фамильном мероприятии. Я узнала многих представителей той самой «молодёжи», большинству из которых далеко за пятьдесят и у которых были какие-то необоснованные претензии. Но Януш молодец, Янущ знает, как с ними ладить, Януш кого угодно убедит. Все остались довольны и вот теперь обмывают. Непросто было поделить наследство так, чтобы все остались довольны, но вот Янушу удалось, а поскольку Бронек столько лет хранил его для молодёжи, ей, его вдове, следовало устроить приём по окончании этой операции, но она старая и немощная, Януш предложил устроить приём в ресторане, и вот теперь там обмывают. Она бы тоже поехала в ресторан, говорят очень приличный, и все её просили, но вот ушибла колено, ни ходить не может, ни даже сидеть с согнутой ногой, куда она потащится? И вообще она, тётя, на диете, ей китайские блюда и раньше не нравились, всякие там бамбуковые червячки, она и не жалеет, что не поехала. А мне следует туда поехать, так как прямо после пира Янушек отправляется во Вроцлав, там осталась ещё одна пожилая родственница из наследников, что не могла приехать в Краков, возраст уже не тот, а ей тоже что-то причитается, она, тётя, точно не знает, что именно…

Мне стало плохо при мысли, что придётся гоняться за Янушем по всей стране, неизвестно, куда он после Вроцлава отправится, а он ведь не знает, что мне нужен. Уверен, я в Дании, на его звонок нечего рассчитывать. Я вежливо прервала бесконечное повествование старушки и, переключив её внимание на китайский ресторанчик, попросила её дать мне адрес. Адреса тётя не знала, где-то в самом центре, да мне там всякий покажет.

Ресторанчик я нашла скорее, чем ожидала. Он оказался премиленький и такой же показалась мне его владелица, очень симпатичная молодая женщина. А может, она показалась мне такой потому, что, узнав кого я разыскиваю, с таким восторгом отозвалась о Януше, о его благородном сердце и желании всегда прийти на помощь невинно пострадавшим. Вот, оказывается, и этой женщине помог в трудную минуту, и теперь она всех его друзей принимает как дорогих гостей. Сейчас она меня проведёт в зал, где происходит пирушка, только предупреждает, что это скорее поминки, чтобы я соответственно настроилась. И хозяйка китайского ресторанчика так незаметно и тактично провела меня в угол зала, где за столом собрались дядюшкины наследники, что из них меня никто не заметил.

— С нами крёстная сила, — только и сказал при виде меня мой старый поклонник.

У меня же при одном взгляде на него отлегло от сердца, легче стало дышать. Как хорошо, когда есть кому свалить на голову придавившую сердце тяжесть и все эти идиотские стечения обстоятельств! Спохватившись, я подумала, что это не слишком-то благородно с моей стороны, особенно теперь, когда он занят хлопотами с фамильным наследством, а я немного знала, чем оборачиваются в нашей милой стране такие хлопоты. А тут я собираюсь нагрузить его дополнительными и очень опасными. Выдержит ли? Впрочем, выбора у меня не было, второго такого под рукой нет.

Увлечённые оживлённым разговором наследники автоматически потеснились, я заняла место за столом рядом с Янушем и вкратце изложила ему суть проблемы. Его реакция была однозначной.

— Ты совершенно прав, — согласилась я, — полнейший кошмар, вот почему ты обязан немедленно подключиться.

— Да как же я могу… Тут все от меня зависит, я ведь душеприказчик… И билет во Вроцлав уже куплен…

Я перебила:

— Знаю, тётя меня информировала. Ты не понял, о чем я тебе только что рассказала?

— Ты рассказывала немного сумбурно. И несмотря ни на что, я счастлив, что вижу тебя…

— Об этом потом. Сейчас я тебе по кусочку ещё раз все повторю, немного подробнее, а их ты не слушай. Улыбайся, делай вид, что слушаешь, а сам слушай меня.

— Понял, начни с начала.

Я начала, и мой рассказ затянулся, потому что нас то и дело прерывали наследники. Один перерыв затянулся, и я воспользовалась им в личных целях. Дело в том, что у меня с годами, по мере накопления заграничных впечатлений, развилась мания, или, скажем так, хобби. Путём наблюдений и умозаключений я пришла в выводу, что государственный строй непонятным, но решительным образом сказывается на состоянии санитарных заведений страны. Если мне завязать глаза, завести в любой конец земного шара, поставить в дамском туалете и развязать, я безошибочно определю государственный строй данной страны, капиталистический ли он или наоборот.

Пока что мне не удалось подвести фундаментальную научную базу под это наблюдение. Поначалу я выдвинула гипотезу, что сходство общественных туалетов в Польше и сопредельных странах объясняется общностью славянского происхождения и, следовательно, сходством неуловимых нюансов ментальности. Но как тогда быть, например, с Кубой или Алжиром? Они в эту схему никак не укладывались. Не скажешь, что славяне там слишком распространены, а явление наблюдается сходное. Взять роскошные отели Гаваны, бывшие «Хилтоны», с климатизационными установками, громадными ваннами в полах мраморных залов, называемых здесь ванными комнатами, и прочими излишествами. А туалет в ресторане ну точь-в-точь наш нужник при баре «Фрикас» в варшавском центральном универмаге. Алжир же в этом отношении жутко напоминает Ялту, хотя, казалось бы, что между ними общего? Где Рим, а где Крым…

Мания… Нет, все-таки хобби. На всякий случай я проверила в медицинской энциклопедии, поговорила со знакомыми врачами и с огромным удовлетворением убедилась, что пока науке не известно психическое заболевание на почве общественных туалетов. Так что будем считать — хобби. Так вот, я решила разобраться со своим хобби и довести до конца дело своей жизни. А коль скоро я выдвинула гипотезу о прямой зависимости состояния санитарных учреждений от государственного строя, я решила на собственном опыте проверять её правильность в собственной стране. Если наш государственный строй изменился, следовательно… Вот и теперь, оказавшись в китайском ресторанчике, частном заведении, я отправилась в научную командировку, прервав свой многосерийный рассказ Янушу.

— Что с тобой

— -приветствовал меня любимый мужчина, когда я вновь заняла место рядом с ним. — Сияешь, как медный грош перед получкой…

Я и в самом деле чувствовала себя способной собственной персоной осветить темноту осенней ночи. Проинспектированный мною туалет сиял неземной чистотой и оправдал самые смелые мои надежды. И я вполне могла бы представить, что нахожусь в Дании или даже в Канаде, если бы не совершённый пустяк — щель под дверью туалетной комнаты заштукатурена была небрежно, остались неровности миллиметра в два. А все остальное было просто идеальным!

— Только теперь я поверила, что у нас сменилась формация, — ответила я на вопрос. — Ну, что смотришь? Нет у нас больше социализма. А я так и не узнаю, почему он так преследовал предметы сан-гигиены. Не было ли об этом чего в трудах Ленина?

— Не понимаю, как можно опьянеть от одной рюмки лёгкого вина… Ты выпила натощак?

— Да, но я же не об этом! Я посетила туалет.

— А! — сказал он, припомнив моё хобби. — Понятно. А продолжать можешь?

Антракт в сериале немного нарушил его плавность, но я постаралась выкинуть из головы научные проблемы и сосредоточиться на происшествиях последних дней, естественно, выбирая из них главное. В одном месте я, правда, опять немного запуталась в сюжете, ибо тут к Янушу обратилась одна из наследниц, и он ей улыбнулся, а у него такая улыбка, такая… не хочется мне ни с кем ею делиться! Вот как! Оказывается, я считаю его уже своей собственностью.

Наконец, я закончила своё повествование и без остановки перешла к излюбленной теме:

— А вот туалеты в Советском Союзе — это целая эпопея. О них я могу говорить бесконечно, впечатление незабываемое. Например, в зоопарке…

Так получилось, что в этот момент все разговоры между наследниками как-то прекратились и мои слова прозвучали в наступившей тишине ясно и отчётливо.

— Перестань, ради Бога, — прошептал Януш, но его перебил низкий дамский голос:

— Нет! Пусть пани продолжает. Меня не надо было упрашивать, я охотно продолжала:

— Тема деликатная, я понимаю, особенно за столом, но я попробую поделикатнее к ней подойти. Так вот, в киевском зоопарке были такие поперечные доски и к ним двери, как в фильмах о Диком Западе, там в салунах такие двери, до пояса и без замков, в обе стороны распахиваются. А вот моя тётка побывала в таком, где унитаза вообще нет, только дырка в полу, дверей тоже не было, а на противоположной стене висело большое зеркало, так она, тётка, себе в нем не понравилась. Не понравилась и использованная туалетная бумага, набросанная на полу, по колени. А как-то раз, будучи в Крыму, зашла я в такой туалет, из которого открывался роскошный вид на экскурсию школьников, они же, со своей стороны, видели меня как на ладони. Не могла я воспользоваться такими удобствами. Ну, ладно бы, взрослые, но дети… А в Ялте и таких удобств не было, вернее, отыскалась будочка у театра, но она оказалась забита досками, вот так, крест на крест. Пришлось прибегнуть к хитрости, я проникла в какой-то Дом отдыха для заслуженной комсомольской молодёжи, выдав себя за такую привилегированную особу, и воспользовалась их удобствами.

— А почему же использованная туалетная бумага на полу валяется? — поинтересовался кто-то из наследников.

— Потому что её запрещается бросать в унитаз.

— Как это?

— А вот так. Будто может засорить канализацию, хотя это неправда, размеры труб позволяют ей пройти запросто. Причина в другом. Трудно объяснить, почему можно бросать в унитаз туалетную бумагу, а нельзя, например, ненужную обувь, консервные банки, тряпки, кости и прочие предметы. Проще запретить вообще что-либо бросать в унитаз, ибо народ сам не в состоянии различить, что бросать можно, а чего нельзя. Впрочем, то же самое в Болгарии. Там я поставила опыт: две недели бросала в унитаз туалетную бумагу, и ничего страшного не произошло.

— Я хотел бы поднять тост… — попытался прервать мою лекцию Януш.

Ничего у него не получилось. Правда, присутствующие автоматически подняли бокалы, но глаз от меня не отрывали. Заинтересовала их тема моей лекции. Наверняка нечасто такие читают на поминках. Окрылённая успехом, я стала развивать тему:

— А у нас разве не так? Как только чья-то дурья голова не в состоянии разрешить какой-либо проблемы, тут же издаётся строгий указ: «Запрещается!» Исходят из общего принципа, что народ — то же стадо баранов. В реке грязная вода, очистить не умеют-»Купаться запрещено!» Ведь баран может куда угодно забрести и утонет, значит, надо запретить вообще заходить в воду. Исполнительная власть внизу отличается таким же типом мышления, что и власти наверху. Или вот ещё, я опять о русских. Зашла я как-то в археологический музей, там сразу у входа большая таблица, на ней указано, где, когда и что найдено из экспонатов музея. Очень хорошо сделана. Вошёл парень, увидел таблицу, подошёл к ней, включил, лампочки загорелись, он внимательно рассматривает, изучает. Тут как налетит на него сторожиха, толстая, в три обхвата, принялась кричать на посетителя, что в музее ничего трогать нельзя. Таблица была так и задумана, чтобы на ней зажигались огоньки, но это неважно. Главное — нельзя ни к чему прикасаться! Мало того, сторожиха помчалась и привела на подмогу ответственного искусствоведа музея, такую же огромную бабищу, и они уже вдвоём, как две гарпии, вцепились в бедного парня. Тот погасил таблицу и сбежал из музея. Я не стала бы ничего говорить, пусть русские распоряжаются у себя, как им нравится, но такие порядки и к нам перешли, а я не согласна!

— Предлагаю выпить за то, чтобы успех всегда сопутствовал тем из нас, кто успешно завершил все наследственные дела… — Януш пытался меня перекричать.

— Пан Бартоломей, пани Мария…

— Нет! — громко крикнула женщина, по всей вероятности пани Мария. — Как я вас понимаю! Долой влияние востока! За европейские туалеты!

Какая милая женщина! Её призыв нашёл живой отклик среди собравшихся. Я перестала быть центром внимания, у всех нашлось что сказать на затронутую тему. Мы с Янушем получили возможность поговорить о наших делах.

— Некого мне отправить во Вроцлав, — сказал он. — Да я там недолго пробуду, дня два. Выдержите вы два дня без меня?

— В крайнем случае проведём эти два дня с Иоанной за решёткой, — беззаботно отозвалась я.

— Может, обойдётся без этого. Иоанна пока в безопасности, вряд ли кто доберётся до квартиры тётки, а ты поезжай со мной.

И в самом деле, почему бы мне не поехать? В Варшаве все равно без него мне нечего делать.

— Хорошо, только мне надо позвонить Иоанне, чтобы не волновалась.

— Позвони, конечно, из квартиры тётки. А потом вернёмся, и я попробую подключиться к вашей невероятной одиссее…

Свекровь позвонила из Кракова, чтобы меня успокоить, причём она была явно выпивши. Странно, ведь не на свадьбу она ехала, неужели теперь так напиваются на поминках? Два дня, сказала, перекантуйся в тёткиной квартире, носа не высовывай, Два дня… Может, и в самом деле, срок небольшой, но ведь все зависит от того, когда и как.

Сначала я решила было послушаться старших, а потом меня стало что-то подзуживать. В конце концов, о моем «полонезе» никто не знает, если я не стану нарушать правил дорожного движения, никто не узнает. Езжу я обычно осторожно, разве что уж очень повезёт. Да ладно, не повезёт, тогда и стану расстраиваться, зачем же заранее?

На следующий день я отправилась в Виланов.

Надо где-то написать громадными буквами: УЧИТЕСЬ НА ОШИБКАХ! Люди, учитесь на ошибках! Не только своих, но и чужих. И прежде всего я, кретинка несчастная, должна усвоить это золотое правило. Если бы я следовала ему! Не запарковала бы машину в сторонке, не направилась бы к интересующему меня объекту пешком.

Я уже была шагах в двадцати от домика дежурного камеры хранения, когда из его домика вышел какой-то человек с сумкой Миколая в руках. Споткнувшись, я навалилась на заборчик у другого дома и застыла на месте. Сумку я опознала с первого же взгляда, человека опознать не могла. Наверное, никогда не видела. Был он высокого роста, очень худой, можно сказать тощий, волосы обычные, ни длинные, ни короткие. На шее болтался при ходьбе фотоаппарат. Больше мне нечего о нем сказать, потому что шёл он ко мне в профиль, лица я не рассмотрела, да и профиль лишь на минуту мигнул. Матерь Божия!

Быстрым маршевым шагом мужчина удалялся в сторону, противоположную той, откуда я приближалась, вернее, перестала приближаться, замерев у забора. Очнувшись, я отвалилась от него и бросилась следом. И вот именно тогда оказалась в том же самом положении, что и преследующие меня бандиты три дня назад. Человек сел в свой «фиат» и уехал, а я, как дура, разинув рот, лишь смотрела ему вслед. Преследовать не могла, ведь имела глупость оставить машину в ста метрах. Теперь сумка Миколая пропала для меня навсегда!

Не стану перечислять, какими эпитетами я награждала себя, дуру безмозглую, кретинку безнадёжную, идиотку несчастную. Что теперь делать? Сесть было не на что, и я незаметно для себя оказалась опять же возле чужого забора, на этот раз из деревянных крашеных досок. Оперевшись на них локтями, я закурила и принялась обдумывать сложившуюся ситуацию.

Этот тощий явно не был полицейским, факт. Тогда мафиози? Очень возможно. Но есть и ещё один вариант. Я помнила, у Миколая был свой фотограф, хотя висящий на шее аппарат ещё не означает, что его хозяин — профессиональный фотограф, но допустим. Фигура подходящая, высокий и тощий, раз, как-то очень давно, я его мельком видела у Миколая, Покойник питал к нему безграничное доверие, из чего можно заключить, что доверия фотограф не заслуживал, слишком уж поразительный, можно сказать, выдающийся антиталант проявлял Миколай в оценке людей. Хотя… нет правил без исключения, может, как раз в данном случае Миколай не ошибался. Да и был ли это тот самый фотограф? Если и был, зачем ему сумка Миколая? Возможно, действительно пользовался полным доверием Миколая, был им втянут в афёру по производству фальшивых купюр и теперь выполнял поручение покойника, данное им, когда последний покойником ещё не был?

Я стала припоминать, что мне было известно о придворном фотографе Миколая. Молодой, талантливый, Миколай когда-то спас ему жизнь, по крайней мере, так мне говорил, мог и соврать за здорово живёшь, ему это раз плюнуть. Итак, молодой талантливый парень, работал на Миколая, тот доверял ему полностью. Раз я этого худого парня видела, причём видела лицо, может, и узнаю теперь, если на лицо посмотрю. Этот сегодняшний с одинаковой дозой вероятности мог быть тем художником и мог им не быть. Конструктивный вывод из моих размышлений, ничего не скажешь.

Уже в середине размышлений я подспудно понимала — посещение разрушенной беседки неизбежно. Значит, придётся ехать в Поеднане, как-то проникнуть в подземный коридор, проверить, что там и уничтожить все, связанное с Павлом. Раз торбу черти взяли, придётся пойти на это, больше ничего не остаётся.

Пока я решила оставить в покое сумку с наркотиками и вообще всю наркотическую проблему, ведь все равно к той сумке не было доступа, ключей от гаража в Константине свекровь мне не вернула, не пойду же я на кражу со взломом, похищая из чужого гаража свою машину. Тем более, что от неё ключа тоже не было. Вернее, был запасной у меня дома, но и собственный дом был для меня недоступным. Наверняка мой адрес знают уже все — и полицейские, и преступники, и кто-то там меня поджидает. Это ж надо, в какую историю втравил меня Миколай, чтоб ему ни дна, ни покрышки, то есть… прости Господи.

Из того, что мне рассказала свекровь, следует — пока я в относительной безопасности. Полиция прозевала меня в Жепине, её внимание очень вовремя отвлекла женщина, облившая бензином оперативника. Даже если бы мы с этой бабой сговорились, она не могла бы лучше справиться со своей задачей, и теперь я получила короткую передышку. В конце концов, полиция не располагает никакими конкретными доказательствами, что я была в Жепине, одни предположения, и, если не выйдут на бабника с бензоколонки, ещё долго будут искать меня вслепую. А в том, что меня ищут, можно не сомневаться. Я — последний человек, видевший Миколая живым, не исключено, что именно я его и прикончила, думаю, подозрений против меня более чем достаточно. На их месте я бы тоже поставила себя первой в списке потенциальных убийц. Но если даже предположить, что они обладают какими-то доказательствами моей невиновности, все равно станут разыскивать меня для того, чтобы распутать дело с убийством, ибо я, по их мнению, должна знать всю подноготную о Миколае, семь лет любовной связи что-нибудь да значат, Нет, без меня их расследование с места не сдвинется, наверняка все силы бросили на мои поиски. Об этом говорит и тот факт, что так вцепились в бабу на бензоколонке, ведь у неё на голове была громадная шапка всклокоченных чёрных волос. Очень похоже на парик, я бы наверняка попыталась изменить свою внешность с помощью парика.

Как бы там ни было, та женщина дала мне несколько дней передышки, и я обязана использовать их с толком.

Все это время я стояла, опираясь локтями на деревянный штакетник какого-то участка, и вдруг сообразила, что стою перед виллой со странной кирпичной башенкой. Свекровь рассказала мне о сомнительном типе Доминике, который, по всей вероятности, жил именно в этой вилле, может, и теперь живёт, так что стоять столбом, уставившись бараньим взглядом на этот подозрительный дом, глупо и опасно. Странно, что никто до сих пор ещё не обратил на меня внимания. Может, потому, что в доме никого нет? Тогда почему не воспользоваться случаем?

Калитка в штакетнике оказалась в двух метрах от меня. Осторожно передвигаясь вдоль забора, я добралась до неё и взглянула на табличку с фамилией владельца. Какая-то Зофья Равчик, вовсе не Доминик, небось он уже давно продал виллу.

У меня хватило ума не соваться в чужой дом с целью разведки, И тут же пришла в голову новая идея; проживающий по соседству дежурный из камеры хранения избавлен от балласта, сумки у него уже нет, значит, и сторожить беднягу незачем, возможно, часовые сняты и мне удастся поговорить с человеком спокойно. Я бы на их месте больше не торчала там, откуда меня уже раз спугнули. Надо быть дурой, чтобы во второй раз сунуться туда, во всяком случае, они обязаны так рассуждать. Ну что, рискнуть?

По сравнению с соседней виллой домик работника железной дороги выглядел очень скромно, забор, почерневший и трухлявый, во многих местах обвалился, зато от дороги его отделяли заросли буйной зелени. Уже подойдя к калитке, я увидела приближавшуюся машину. Большой «фиат», старый, обшарпанный, медленно проехал по улочке и скрылся за утлом. Мне дела не было дй посторонних «фиатов», но на всякий случай я при его приближении скрылась в упомянутой буйной зелени, Надеюсь, видитель «фиата» меня не заметил, хотя очень внимательно вглядывался в дома, мимо которых проезжал, возможно, старался разглядеть номер разыскиваемого дома.

Выбравшись из зарослей, я подошла к двери дома и постучала. Послышались уже знакомые звуки — постукивание, шварканье, поскрипывание. Дежурный открыл дверь и сразу меня узнал.

— Войдите, проше пани, — сказал он не задумываясь. — Дома я один, жена на работе, больше никого нет.

— И моей сумки тоже нет, — грустно продолжила я. — Её забрал высокий, худой мужчина, только что, я видела. Вы можете мне сказать, что все это значит?

Хозяин дома сел на стуле у стола, со вздохом облегчения положив ногу в гипсе на соседний стул, нагнулся и извлёк откуда-то из-под стола бутылку пива, раскупорил её и разлил пиво в два стакана, из которых один отличался просто сверкающей чистотой. Мне никогда не удавалось довести до такого совершенства посуду у себя дома. Должно быть, хорошая хозяйка его жена…

— А я, по правде сказать, надеялся, что это вы мне объясните, что все это значит, — сказал он, пододвинув ко мне пиво в сверкающем стакане. — В людях я разбираюсь, вы не из тех, за которыми должна следить полиция, а она следит. Так в чем дело?

— Я оказалась свидетелем одного неприятного происшествия, — ответила я правду. — И прежде чем позволю себя поймать, хотела бы сама кое в чем разобраться. Не буду от вас скрывать, в той сумке, которую я попросила вас спрятать, находились вещи человека… убитого человека, из-за него меня полиция и разыскивает. Но не беспокойтесь, когда я вам их отдавала, он был ещё жив. То есть, возможно, уже и не был жив, но мне-то сумку отдавал живёхоньким! А потом я узнала, что он убит, поэтому и хотела обязательно получить ту сумку.

— Ну ладно, а какого черта вы отобрали сумку у тех, что на меня напали? Что вам в голову стукнуло? Ведь это же бандюги, уголовники, от них надо держаться подальше. Зачем вам их сумка?

— Так я же думала-это моя! Нужен мне их товар как рыбке зонтик! Увидела, как этот бандюга вытаскивает мою торбу из-под прилавка, ну я и кинулась её отнимать, даже как следует не сообразила, что это опасно. А потом давай Бог ноги. Откуда я знала, что у вас там столько сумокпо-напихано!

Хозяин дома смотрел на меня с подозрением, явно раздумывая — верить или нет.

— Вы это серьёзно? Или голову мне морочите? Отколоть такой номер! В жизни ни с чем подобным не сталкивался. Вы и в самом деле по ошибке спёрли их сумку?

— В самом деле, чтоб мне до утра не дожить.

— Это ж надо отмочить такое! — расхохотался дежурный.

— А они-то… Совсем головы потеряли. О вашей сумке им ничего не было известно, я сразу понял, вот и прихватил её с собой, когда смена кончилась. И никто меня ни разу не спросил о ней, хотя менты о многом расспрашивали, и только вот теперь этот…

— Минутку, проше пана! — перебила я хозяина. — Минутку, очень прошу, расскажите обо всем по порядку, чтобы я наконец поняла, что к чему. Менты своим путём, но бандиты ведь тоже?

— А это смотря когда и где. Ну да ладно, скажу. Но только вам, если придётся где давать показания, отопрусь от своих слов, имейте в виду. Мой сменщик снюхался с турками и русской мафией, меня, конечно, не информирует, но я знаю, они промышляют наркотиками. Что я, моё дело маленькое, я слеп и глух, если проболтаюсь — мне крышка, это ежу понятно. Ну, я и молчу. А действуют они точно таким образом, один оставляет товар, другой за ним приходит. Может, у них пароль какой, может, знак условный, черт их знает, не моё дело. Этим сменщик занимается, а не я. Вот они и стараются подгадать к его смене, особенно, когда приходят получить товар. Потому как оставлять, так и мне оставляли, я что, я не против. Служба у меня такая — принимать вещи на хранение. Пусть оставляют, сволочи. А тут первый раз явились за товаром, когда того не было, наверное, накладочка у них вышла из-за того, что мы дежурствами поменялись. Он недавно болел, пришлось за него работать, так он потом два дежурства сряду за меня отстоял, а когда я вышел, получилось, в его смену. Мне сдаётся, со мной потасовку они затеяли для вида, серьёзно бить меня не собирались, просто хотели сделать вид, что спьяна в амбицию полезли, третий же их дружок тем временем схватит свой товар, и все трое смоются, поминай, как звали. А тут, как на грех, пани в это дело встряла! Уж какого я страху натерпелся — сказать нельзя! Ведь они могли заподозрить меня, дескать, я в сговоре с пани и себе их товар забрал. В следующее моё дежурство подкатывает ко мне один из ихней мафии, я его в лицо знаю. Ну, я и рассказал правду. Спрашивает, что я о вас знаю. Ничего, говорю, не знаю, святую правду сказал. Только о сумке промолчал.

— Так что же вы ему сказали?

— Что подошла ко мне незнакомая женщина, расспрашивала, как обстоит дело с автоматическими камерами хранения, очень расстроилась, что они не действуют, потом попросила жетончик позвонить, я дал, а того, что потом произошло — сам не понимаю. Может, и поверили мне, до сих пор ничего мне не сделали…

— А здесь?

— Что здесь?

— Когда я к вам в первый раз зашла…

— Да ведь то менты были.

— Что?!

— Следователи из полиции, уже который раз меня допрашивали. А пани что думала? Бандиты?

— Езус-Мария! — только и могла я произнести и, чтобы прийти в себя, опорожнила стакан с пивом. — Менты, значит?

— Они. Тоже о пани расспрашивали. И о той сумке, что пани прихватила у бандитов. Что да как. Ну, я им, конечно, ничего не рассказал, как вот сейчас пани. Мне ещё жить не надоело! А они все пани ждали. И дождались. Велели впустить, если появитесь. Я вас не сразу признал, думал, какую другую вы прислали, только как вы стали от них драпать, сразу признал, тогда, на вокзале, тоже лихо мчались. А им я сказал — такой рыжей не знаю, незнакомая баба. Вы покрасились или парик надели?

— Парик.

— Надо же, совсем не узнать! Я и решил — незнакомая баба. Только менты все равно догадались, что это вы были, хотя полной уверенности у них не было.

Ну и получается, что не только мою свободу, но и мою жизнь спас этот скромный работник железной дороги.

Не зря тогда показался мне ангелом небесным! И моё предположение о наркотиках тоже подтвердил, Естественно, я тоже была с ним откровенна:

— Теперь я знаю, что в чужой сумке, которую я украла у контрабандистов, были наркотики, и боюсь я этой проклятой сумки по-страшному. А что с ней делать — не знаю. Нужно было бы отдать её полиции, но ведь тогда мафия меня сразу со свету сживёт, правда?

— Ясное дело.

— А со своим сменщиком вы не говорили об этом?

— Говорил, а как же! Обо всем, что случилось, рассказал, только о вашей сумке опять-таки словечка не промолвил.

— А он что?

— Прямо ничего не сказал, ясное дело, будто он тут ни при чем, но дал понять, что если больше никто о наркотиках не дознается, дело кончится тихо-мирно. И пани оставят в покое, потому как считают, что пани их не знает, так, по дурости, схватила не ту сумку. Если я, конечно, правильно понял. Поэтому никто из них не хочет вам на глаза попадаться, чтобы и впредь вы никого из них опознать не могли. А то придётся тогда пани прикончить, а они люди мирные, мокрое дело им ни к чему. Главным у них неглупый мужик, контрабанду наладил — без сучка и задоринки, все идёт как по маслу, и труп в их бизнесе лишний. Вонять будет… Так я понял и, думаю, не ошибаюсь.

— А как вы думаете, если я им отдам их проклятую сумку, поверят они, что я в неё не заглядывала и понятия об их контрабанде не имею?

— Интересно, как вы её думаете вернуть?

— Через камеру хранения. Вроде забрала по ошибке, увидела, что не моя, и, как честная женщина, принесла обратно.

Железнодорожник погрузился в размышления, наморщив лоб, потом задумчиво произнёс:

— Тогда вам придётся сказать о своей сумке. И я должен буду подтвердить — так оно и было. С виду вы вроде не похожи на такую уж дуру, но, может, пройдёт. Вот только ко мне прицепятся, чего это я с самого начала молчал о второй сумке. Так что лучше не стоит.

Я совсем пала духом. Что же это такое, куда ни кинь — везде осложнения. Сначала Павел, забота о нем, теперь вот этот ангел во плоти на моей совести. Не могу же я подставить его под нож! Добро бы ещё свою сумку получила, а так…

— Вроде бы теперь ситуация для меня становится ясной, — мрачно сказала я. — Остался ещё этот тощий, кому вы отдали мою сумку. Зачем вы отдали? Кто этот человек? — А он разве не от вас? Не вы его прислали?

— Да я его вовсе не знаю! Дежурный огорчился и встревожился.

— Холера! До сих пор меня никто, кроме вас, о вашей сумке не расспрашивал, это первый, который о ней знал. И вообще знал обо всем. Пришёл, сказал, что от вас, рассказал, как вы оставили у меня сумку, как приходили ко мне за ней, как сбежали, потому что менты здесь засаду устроили, ну, в общем, все знал, И что будто вы его прислали за сумкой, а сами потом придёте и мне все объясните, вот вы и пришли. Все знал! Оставил мне пятьдесят злотых за труды, а я, дурак, и уши развесил! Откровенно говоря, очень уж мне хотелось избавиться от сумки! Я обрадовался, что вот наконец её от меня забирают.

— А не сказал, кто он такой? Может, тоже из полиции?

— Нет, не сказал, но не из полиции, точно. И не из бандитов, уж у меня глаз намётан. Как увидел эту зеленую пакость, так и расцвёл весь, я и поверил, что сумка ему знакомая, Как было не поверить, когда его прислали вы?

Не знаю почему вспомнился мне вдруг свёрток, завёрнутый в брезент, который принесли якобы сдавать в камеру хранения два мафиози. Не может быть, чтобы между всем этим не было никакой связи. Может, следили за мной, когда я с торбой Миколая вышла из его дома, видели, как я отправилась на вокзал, помню, ехать быстро я тогда не могла, пробки на улицах. Времени у них было более чем достаточно, чтобы приготовить сдаваемые в камеру хранения вещи. Вот только запаковывать их в знакомый мне брезент… Да, это было с их стороны непростительной ошибкой. Хотя откуда им знать о гвоздике и лошадиной подкове? Могли и не знать. И вот теперь спокойно, без шума, дождавшись подходящего момента, спёрли-таки проклятую сумку у меня из-под носа. Эх, зачем я медлила, зачем не пришла за ней вчера?!

— Послушайте, — сказала я, догадавшись наконец о новом повороте дела. — Выходит, те менты, что в вашем доме устроили засаду, охотились не за мной? Зачем тогда выскакивали и меня преследовали?

— Ясное дело, не за пани. Несколько раз меня допрашивали, и все о тех бандюгах, вы тут с боку припёка. И когда вы пришли, думали, это кто-то от них. Спрашивали, правда, не вы ли пани, что сумку у бандюг спёрла, а я отвечал — нет, совсем не похожа. Они ещё между собой говорили — надо бы устроить здесь засаду, может, вы появитесь, никак вас найти не могут. Им и в голову не приходило, что вы можете появиться в моем доме, ведь о вашей сумке они ничего не знали. Так с какой стати вам приходить ко мне домой?

Да что же это такое, сколько всего накручивается, а я только и знаю, делаю глупости одну за другой! Кем мог быть этот тощий? Логично предположить, что из шайки фальшивомонетчиков. Те наверняка пронюхали, что Миколай слишком много о них знает, вот и решили избавиться от него, прикончили, обыскали квартиру и догадались, что именно я унесла в сумке…

Железнодорожник неожиданно прервал ход моих рассуждений:

— Сдаётся мне, этот тощий — фотограф, — неожиданно сказал он.

— Почему вам так кажется

— -вздрогнула я.

— Так у него на шее висел фотоаппарат, а ведь он не турист, только туристы ходят с фотоаппаратами на шее, в основном американцы или какие японцы. И при аппарате висел такой… как его…

— Фотоэкспонометр?

— Наверное, он. А когда тощий полез в карман за сигаретами, сначала достал новую запечатанную плёнку, она ему мешала. Может, конечно, все это не имеет значения, никакой он не фотограф, но сдаётся мне, все-таки фотограф. Это я только пани говорю, полиции, если опять придёт, ничего, конечно, не скажу, как и о сумке вашей не сказал. Боюсь я, не хочу, чтобы меня бандиты прикончили, так что предпочитаю язык держать за зубами, вот только вам и сказал. И о вас никому…

Человек был явно в раздёрганных чувствах, и ничего удивительного, опасность над ним нависла реальная. Я с сочувствием взглянула на своего ангела-хранителя и попыталась его хоть немного успокоить:

— Обо мне можете говорить все, что хотите. Особенно полицейским. Они все равно меня разыскивают, я им и так разрешу себя поймать, вот только ещё кое-что осталось сделать… а потом поддамся. На русскую мафию мне начхать, её я не знаю и знать не желаю. Эти наркоманы думают, что мне что-то известно, и уж скорей меня станут убивать, а не вас, хотя я тоже совершенно случайно столкнулась с их бизнесом. Глупейшее стечение обстоятельств… И поверьте, мне бы тоже хотелось выпутаться из этого без ущерба для здоровья.

Хозяин дома вроде немного успокоился и даже похвалил себя:

— Я же говорил-у меня глаз намётанный, я сразу понял, вы не из их мафии. Хотя, кто там знает, человек может быть таким приличным с виду… Вот я и выложил вам все, как на духу, вдруг вы от них, а мне жизнь не надоела. А коли гак, слава Богу. Значит, я ничего не знаю, ничего не видел. О вас имею право рассказать полиции. Может, и о фотографе рассказать? Если речь зайдёт…

— Можете рассказать, мне без разницы. Часы на стене пробили один раз. Пора. Сумею ещё сегодня побывать и в Поеднане, вот только надо опять изменить внешность.

До тёткиной квартиры я добралась без происшествий. Итак, изменить внешность. Пожалуй, негритянка подойдёт, этот имидж я ещё не полностью использовала. Негров у нас не так уж много, буду бросаться в глаза, ну и что? Во всяком случае, с первого взгляда никто меня не узнает. Заправлюсь в Янках, там к заграничным гостям привыкли, трасса международная. А я, допустим, туристка из Судана. Еду польским «полонезом»? А что, вышел указ, запрещающий иностранцам ездить на польских машинах? Имею право и на нашей малолитражке ехать! Говорить буду по-английски, а по-польски — ломаным языком и только в исключительных случаях.

Когда я добралась до Поеднане, был уже четвёртый час. Оставалось часа полтора светлого времени, потом начнёт смеркаться. Я не стала близко подъезжать к бывшему имению, оставила машину на обочине шоссе, несмотря на недавний печальный опыт, и к поместью подошла ножками.

Дом ремонтировался. Наверное, кто-то недавно приобрёл участок с домом и теперь дом перестраивал. Работы шли полным ходом.

Судя по сваленным во дворе стройматериалам и сантехническим трубам, в доме меняли полы (Ещё бы! Хранение картофеля в комнатах никогда не шло на пользу паркету.) и сантехнику. Работы ещё не закончились, и снаружи и внутри дома крутились рабочие, а один, наверное их прораб, проверял во дворе колена от водопроводных труб и чугунные муфты канализации.

Бывшее поместье окружала загородка. Состояла она из забора, сделанного из досок, перелезть через который не составляло труда, и металлической сетки, совершенно для меня непреодолимой. Хоть бы сторожа на ночь не оставляли! Слабая надежда, вон сколько дефицитного добра валяется во дворе, так, без присмотра, не оставят, это ведь не государственная стройка.

А нет ли здесь злой собаки? Пока есть время, я бы съездила за колбасой или костями. Нет, вроде не видать, ни собаки, ни будки, в которой она может днём сидеть на цепи.

Итак, разработаем план очередной операции. Мне надо проникнуть в дом и осмотреть его подвалы. Неплохо бы знать фамилию нового владельца, вдруг придётся импровизировать. Дождаться, когда закончат на сегодня работы? А если они работают в две смены, дневную и ночную?

Так и не разработав до конца плана операции, я двинулась к дому. Прораб как раз закончил подсчитывать свои колена и муфты, что-то записал в блокноте и повернулся. И тут увидел меня. Я стояла в распахнутых воротах и совершенно забыла о том, как выгляжу. Напомнила об этом реакция прораба. Нет, он не заорал диким голосом, но вид у него был такой, словно он про себя крестится и повторяет: «Сгинь, нечистая сила!» И в самом деле, экзотические негритянки не каждый день посещают подваршавские стройки.

Поняв, что моё присутствие обнаружено и другого выхода нет, как легально проявиться, я решила действовать, использовать фактор внезапности.

Ещё от ворот оскалившись людоедской улыбкой, я двинулась к попятившемуся от меня прорабу.

— How do you do? — произнесла я на прекрасном английском языке с суданским акцентом и, не получив ответа, с явным трудом попыталась заговорить с мастером по-польски: — Сорри! Дзень добры. Эта мистер… пан… он это иметь…

И я широко повела рукой по дому и участку. Умный прораб все понял.

— Рощиковский? — подсказал он.

Моя улыбка уже вышла за пределы ушей.

— Йес, пан Рош… он есть тут?

— Его нет.

— Пан его… пан на его ждать?

— Нет, я на него не ждать… Тьфу! Я не жду его, владелец редко приезжает на стройку. А пани… мисс… что желать?

— Обозревать пан Рош, — ответила я чистую правду, показав все имеющиеся зубы в своём африканском оскале.

Не знаю, что подумал этот несчастный, которому я прервала рабочий процесс. Видимо, принял меня за знакомую его богатого заказчика, к тому же явную иностранку, вот и старался изо всех сил. Орал так, что у меня уши заболели, считал, должно быть, что чем громче, тем мне понятнее. Не переставая улыбаться, я его заверила на своём экзотическом польском, что прекрасно знаю их язык, вот только говорить не умею, мы с паном Рош всегда общаемся по-английски.

Прораб и в самом деле оказался умным человеком, — если понял мой «польский». Он перестал орать, снизил голос до обычных децибел, с опаской взял меня под руку и повёл в дом. Посадил, сам сел рядом, и в спокойной обстановке мне удалось довести до его сознания, что я представляю фирму, взявшуюся поставить хозяину дома кухонное оборудование и кое-что из импортной сантехники. Не знаю уж, как он понял, я постаралась говорить посложнее, напустив как можно больше непонятных иностранных слов и специальных терминов. Понял, умница, может, благодаря специальным терминам?

Понял и повёл меня в кухню. Осмотрев её внимательным профессиональным взглядом и даже измерив взятым у прораба сантиметром, причём подсчёт вслух вела в дюймах, я потребовала показать мне подвалы, дав понять, по возможности весьма туманно, что там будут установлены вентиляционные установки. К счастью, о таких установках он тоже не имел никакого понятия.

Он был так любезен, что спустился со мной и в подвал, и там я тоже продемонстрировала свои деловые качества. Мы поднялись наверх, я постаралась ещё раз осмотреть и удержать в памяти многочисленные препятствия в виде нагромождения каких-то ящиков, штабелей досок и т. п. Потом рассыпалась в благодарностях и освободила вежливого прораба от своего присутствия, покинув дом пана Рощиковского.

Жаль, с переодеванием в негритянку придётся покончить. Наверняка до владельца поместья весть о визите негритянки из заграничной фирмы домчится с быстротой молнии. Мало того, хозяин насторожится, поставит часовых, если до сих пор нет ещё сторожа, и тогда из моих планов вплотную заняться подвалами ничего не получится. Выходит, операцию надо провернуть ещё сегодня, хочешь не хочешь.

Уже в воротах я обернулась. Прораб и трое его рабочих смотрели мне вслед, один из них даже сделал шаг вперёд, будто собирался пойти за мной. Надо бы узнать, будет ли он за мной следить. Очень пригодилась густая зелень, заросли кустов у соседнего дома. Скрывшись там, я увидела, как этот рабочий быстрым шагом прошёл мимо, оглядываясь в поисках меня. Поскольку и дальше дорожка шла среди густой зелени и доходила до следующей деревни, я могла забрести куда угодно. Видно, он это понял и расстался с мыслью найти меня или мою машину. Думаю, последнее его интересовало больше, ибо у такой экзотической дамы мог быть и «роллс-ройс».

Дождавшись, когда он вернётся, я вылезла из своего укрытия, пробралась на зады владения пана Рощиковского и перелезла через забор. В этой запущенной части некогда роскошного сада находились развалины интересовавшей меня беседки, и мне хотелось осмотреть их ещё засветло.

Старую беседку я нашла легко, хотя её совершенно скрывали разросшиеся кусты одичавшей сирени, дикого винограда и крапивы. С той стороны, откуда некогда открывался прекрасный вид на пруд, теперь панораму заслоняли все заполнившие высокие кусты бузины, крыжовника и малины. Да и любоваться уже нечем было, пруд почти весь высох, лишь кое-где виднелись участки темно-зеленой воды, заросшей ряской. От розария, который некогда располагался рядом с беседкой, и следа не осталось, да и сама беседка обрушилась, осталась лишь часть стены и скамейки внутри. Сев на одну из них, я решала, как лучше поступить. Жаль, не спросила прораба, когда у них кончается рабочий день, и вообще, не приходит ли сюда вторая смена рабочих. Ну да ладно, теперь подожду немного, потом посмотрю, уйдут, так уйдут, а если явится смена, отложу своё мероприятие. И чего я так стараюсь? Неужели и в самом деле люблю Павла? Иначе с чего бы торчала здесь, да и вообще ввязалась в это дело с сумкой Миколая? Но тут мне вспомнилась эта вредная жена Павла, и я сразу постаралась переключить мысли на что-то другое. Не имею права тратить бодрость духа, готовясь к ответственной операции! Пойти, что ли, посмотреть, не уходят ли рабочие домой? Или пришла смена, тогда мне торчать здесь нет смысла.

Вздохнув, я встала со скамейки, согнувшись, кустами, подобралась к дому и, обогнув его, выглянула во двор. Мне повезло, я увидела что хотела. Прораб, уже в костюме и при галстуке, садился за руль «ниссы», за ним поспешал и остальной рабочий класс, тоже вымытый и приодевшийся.

Кажется, настало моё время! Я дождалась их отъезда, с удовлетворением отметив, что они тщательно заперли как дверь дома, так и ворота, — значит, сторожа нет! Потом опять вернулась в беседку.

Внимательно осмотрела пол, судя по всему, не повреждённый. В соответствии с инструкциями Павла отыскала под скамейкой рукоятку и повернула её. Как-то очень легко она повернулась, а я уже опасалась, что там все заржавело или вообще от старости отвалилось. Потом я подошла к другой лавочке. На этой, похоже, иногда сидели, крапива вокруг неё была вырвана, а лопухи примяты. Одна из шайб, которыми ножки скамейки крепились к бетонному полу, была немного откручена. Отвёртку я предусмотрительно захватила с собой, была она гигантских размеров, но именно такая тут требовалась. Я ещё подумала, неплохая идея — отвёртка вместо ключа. Я сделала полоборота, прижала — все получилось. Часть сохранившейся стены у самого пола со скрежетом отошла в сторону, открыв узкий проход.

Я посветила фонариком вглубь, неизвестно, что там может сейчас находиться, и, махнув рукой, — была не была! — осторожно протиснулась в подземный ход.

Ступеньки, ведущие вниз, оказались в очень приличном состоянии. Я осторожно спустилась, неизвестно для чего пересчитав их. Одиннадцать штук, лестница не очень крутая. Я оказалась в небольшом подземелье под беседкой. Очень хорошо, пока все шло так, как рассказывал Павел. Теперь вот этот узкий подземный ход, который я осветила фонариком, должен довести меня до подземного помещения под домом, точнее, под подвалом дома, собственно, цели моего путешествия. Выход в доме наверх, по словам Павла, находился как раз в том месте, где я недавно, не больше часа назад, видела гору ящиков и штабеля досок.

Вот в этом подземном апартаменте под подвалом дома и кипела в своё время работа по производству фальшивых денег, здесь стоял сначала печатный станок, потом ксерокс и ещё какие-то хитроумные аппараты, здесь хранился запас необходимой бумаги и красок, здесь же скапливался конечный продукт преступной деятельности, при виде которого волосы вставали дыбом. В настоящее время, как предполагает Павел, там остались какие-то следы этой преступной деятельности: припрятанные орудия труда и кое-что из конечного продукта. А возможно, также и кое-что из того, что могло указать на глупое, младенческое участие Павла в ней, и вот это кое-что мне следовало во что бы то ни стало уничтожить. Поскольку я не могла бы разобраться, что из оставшихся вещдоков свидетельствует против Павла, а что против кого-то другого, мне следовало на всякий случай уничтожить все, что покажется подозрительным.

Я должна была по подземному ходу добраться до вышеупомянутых апартаментов, но я до них не добралась. Прошла всего несколько метров, когда свет электрического фонарика упёрся в груду земли, преградившую путь, причём ухо уловило тихий шелест. Земля ещё осыпалась. Завал! И кажется, свежий. С помощью фонарика мне удалось установить, что именно в этом месте кончался дощатый потолок, опиравшийся тоже на доски, а дальше следовал просто вырытый в земле туннель. И вот на стыке досок и земли и произошёл обвал. Ничего удивительного, годы и воды сделали своё дело. Гляди-ка, все ещё сыпется — Не дай Бог, ещё рухнет за спиной, заживо замурует в этом туннеле!

Осторожно, не дыша, стараясь ни к чему не прикасаться, задом выбралась из подземного коридора. Оказавшись в подземном помещении под беседкой, я посветила вокруг себя. Здесь крепление держалось хорошо, крестовины из досок подпирали полукруглый свод, самое прочное перекрытие, ясное дело. Перекрытие-то прочное, каждый начинающий архитектор это знает, да что проку, если подгнили доски. Вон, видно же, держатся только силой воли, того и гляди и они обрушатся. Можно считать, прохода под дом со стороны беседки больше не существует.

Хотя перед отъездом я предусмотрительно написала свекрови письмо с сообщением о том, куда направляюсь, и даже бросила по дороге письмо в почтовый ящик, все же, выбравшись на открытое пространство, испытала большое облегчение. Неизвестно, дождалась бы я помощи, если бы все это обрушилось мне на голову, и в каком состоянии извлекли меня из-под обвала… Никогда в жизни я не радовалась так, как теперь, нащупав ногой первую ступеньку и позволив себе наконец развернуться передом по ходу движения. По ступенькам я взлетела, не взбиралась, меня несла на своих крыльях неведомая сила. Та же сила заставила меня немедленно выскочить из полуразвалившейся беседки, и я пришла в себя лишь после того, как сильно обожглась о невидимую в темноте крапиву.

Заставила себя вернуться и закрыть проход в подземный коридор. Механизм по-прежнему действовал безотказно. Оставлять эту ловушку в открытом состоянии было нежелательно по многим причинам. После этого я уселась на лавочку, отёрла пот с лица и, убедившись, что не пустила краску, принялась размышлять.

Тот факт, что желанные подземные аппараты оказались недоступны с этой стороны, вовсе не означал, что они недоступны и со стороны дома. Наверняка апартаменты сделаны более капитально, чем ход к ним, и через подвал дома до них можно будет добраться. Задачу я не выполнила, значит, операция продолжается! Вот только как пробраться в дом, если его на моих глазах заперли?

Я выкурила вторую сигарету и совсем успокоилась, ко мне даже вернулась память, Заперли входную дверь, но ведь в доме есть ещё одна, стеклянная, ведущая из столовой на террасу. Раньше в этой двери решётки не было, интересно, как сейчас-Теперь я уже настолько пришла в себя, что почувствовала раздражение и даже злость. На мужиков. Что за народ! Спятить с ними можно! То из-за одного, то из-за другого попадаю в совершенно идиотские ситуации, жизнью рискую. Нет, не позволю так с собой обращаться!

Однако не время сейчас предаваться абстрактным и явно запоздалым сожалениям, перейдём к конкретике. И я двинулась к террасе, чутко прислушиваясь, не набежит ли откуда сторожевая собака. Вокруг царила тишина, на соседних участках тоже было тихо. Поднявшись на террасу, я нажала ручку стеклянной двери. Заперто. Разбить стекло? Жалко. Решётки на двери и сейчас не было, можно было запросто проникнуть в дом, разбив стекло, но я решила поискать открытое или плохо запертое окно. Обошла дом вокруг и в самом деле обнаружила одно приоткрытое, маленькое и узкое. Кажется, в чуланчике или кухне. Дом был на высоком цоколе, достать до окна просто так я не могла, пришлось бы подтягиваться и сдирать в кровь руки, зачем? Я притащила несколько кирпичей, положила их один на другой, без труда достала до окна, толкнула приоткрытую раму и посветила внуть фонариком. И в самом деле, чуланчик, вон через полуоткрытую дверь и знакомая кухня видна.

Я уже сидела раскорякой на подоконнике, собираясь спрыгнуть внутрь дома, когда услышала шум мотора. Он приближался, вот уже и свет фар стал виден сквозь деревья; по дорожке, ведущей к участку, ехала машина. Легковая, не «нисса», судя по звуку двигателя. Не хватало ещё, чтобы меня застигли в такой идиотской позиции! Я быстренько протиснулась в окошко и свалилась на пол чуланчика. Вовремя! Уже в следующую секунду фары осветили дом. Автомашина остановилась перед воротами. Фары потухли, мотор затих, наступила тишина.

В кромешной тьме — фонарик зажигать не рекомендовалось — я потихоньку попыталась подняться с пола, выбираясь из груды чего-то, наваленного здесь. Дура, не сообразила предварительно рассмотреть место, куда прыгать буду! А теперь вот и шуршать опасно.

Хлопнула дверца автомобиля, значит, из него кто-то вышел. Забренчало железо, щёлкнул запор — отперли ворота. Вот они заскрипели, и я услышала скрип гравия под осторожными шагами. Вроде шёл один человек. Так, посмотрим, что будет дальше.

А дальше ничего не было. Человек затаился, я его больше не слышала. Езус-Мария, что это значит? Кто он? Зачем ночью приехал? Почему так крадётся? И что делает сейчас, может, увидел свет моего фанарика и сейчас подкрадывается, чтобы захватить меня врасплох? Это не рабочие, те уехали на «ниссе», фургонетку я всегда узнаю по звуку двигателя…

Звук, раздавшийся во дворе, там, куда приближался неизвестный, заставил волосы на голове подняться дыбом. Звук какой-то потусторонний, жуткий, ни на что не похожий. Кто-то совершенно нечеловеческим голосом заорал хрипло и пронзительно, и так как-то на одну букву «е». Звук приближался, делался все громче и страшнее, И тут я услышала, как кто-то уже человеческим голосом в ярости прошептал:

— Пошла прочь, холера! Брысь! Ай!

Поскольку непонятные звуки заглушали все вокруг, я смелее выбралась из кучи какого-то тряпья и бумаг, наваленных на полу, и осторожно выглянула в окошечко.

Езус-Мария, коза! Коза, лопнуть мне на этом месте!

Большая чёрная коза с агрессивно нацеленными рогами, устрашающе мекая, атаковала какого-то незнакомого мужчину. Ну, чистый сюрреализм! Мужчина прыгал перед ней, пытаясь увернуться от острых рогов, отчаянно отмахивался, но почему-то не кричал, не звал на помощь. А агрессивное животное во что бы то ни стало пыталось вонзить в него свои большие, почти прямые рога. Не знаю, откуда здесь взялась коза. Может, самостоятельно пришла из близлежащей деревни, соблазнённая густой травой в заросшем саду. А может, её здесь оставляли специально, в качестве сторожа, вместо собаки. Вон как отлично выполняет её обязанности! И не привязана, пользуется полной свободой движений. А до чего грациозное животное! До чего ловкое! Вон как скачет, вон как ловко уклоняется от столкновения с разбросанными повсюду стройматериалами, даже копытцем их не заденет, даже головы в их сторону не повернёт, ни на секунду не отвлекаясь от противника. Вот она зацепила-таки рогом за карман пиджака и разорвала его. Мужчина схватил попавшуюся под руки какую-то железяку, пытался огреть агрессора, куда там! Коза с такой точностью уклонялась от ударов, словно в неё была вмонтирована радарная установка. Зато сама наносила их то и дело, грациозно кружась вокруг неприятеля. Ну просто балерина, да что балерина, циркачка!

Неприятель, похоже, изнемогал. Он уже из последних сил хрипел:

— Пошла прочь, свинья! Чего привязалась! Чтоб ты сдохла, скотина проклятая! Вот как дам в лоб! Отцепись, зараза!

Лампа у ворот светила ярко, и я могла в подробностях рассмотреть всю эту захватывающую, нетипичную корриду, с трудом сдерживая смех. Потом спохватилась-что же я теряю время? Мужчина, отбиваясь от козы, явно стремился продвинуться к двери дома, если войдёт в дом, как тогда проникнуть в подпол? А вдруг он тут намерен заночевать? Оба они с козой производили достаточно шума, чтобы под этот шумок я могла безопасно пробраться к люку в подвал. Думаю, и посветить себе под ноги могу, он теперь не видит ничего, кроме воинственно нацеленных на него длинных прямых рогов.

Где на ощупь, а где посвечивая себе под ноги, пробралась я в прихожую, оттуда по лестнице спустилась в цокольный этаж и сквозь завалы стекловаты и какие-то трубы пробилась к каморке, где, как я знала, находился потайной ход в подземелье. Прежде чем спуститься, я остановилась и прислушалась. Из крошечного окошка под потолком доносились звуки продолжающейся корриды.

Судя по звукам, война шла уже рядом с входной дверью. Сквозь яростные, приглушённые проклятия жертвы агрессии и яростного мемеканья агрессора явственно различила я бряканье замка. Наверное, мужчина одной рукой отбивался от козы, а другой нащупывал замок и пытался вставить в него ключ. Ага, и ворота открыл ключом, и от входной двери у него был ключ, значит, явился сюда легально, не так, как я…

Вот несчастный наконец ворвался внутрь дома и грохнул дверью, отгораживаясь от козы. Уфф! А потом я услышала его шаги на той самой лестнице, ведущей в цокольный этаж, по которой только что сама спустилась. На ходу он продолжал извергать проклятия по адресу дикой бестии и её безмозглых хозяев, которые не сажают её на цепь, а пускают разгуливать по посёлку. На его месте я бы так не разорялась. При его брюхе — а я видела в окно, какой он толстый, — такие физкультурные упражения пойдут лишь на пользу, наоборот, специально следует упражняться с козой.

Ох, да что мне за дело до его кондиции? Сейчас он будет здесь и увидит меня. Где спрятаться? Хламу вокруг много, но все мелкий, под ногами. Господи, куда же деваться?

В панике бросилась я в угол, где стояли прислонённые к стене доски, и попыталась спрятаться за ними, но моментально отскочила, потому что не только запуталась в паутине, заполнившей весь угол густой сетью, но и почувствовала на шее, на руках, в вырезе блузки вместе с паутиной и бесчисленных пауков. Нет, я не из тех женщин, которые визжат при виде самого невинного паучка, но столь неожиданный, прямой контакт с ними оказался сильнее меня.

Я инстинктивно отпрянула и вылетела на середину каморки в тот самый момент, когда в неё, распахнув дверь, ворвался козий враг и включил свет. Зажглась не люстра, не ослепительный юпитер, а всего жалкая лампочка под потолком, но этого оказалось достаточно: увидев выскакивающую из угла жуткую фигуру, мужчина как-то странно булькнул, — такой звук издаёт канализационная засорённая труба, когда её прочищают, — на полусогнутых ногах повернулся и кинулся прочь, да зацепился ногой за одну из труб на полу и, падая, врезался головой в первую из каменных ступенек.

Я подождала — он не двигался. Езус-Мария, этого мне только не хватало! В смерти Миколая меня уже подозревают, весьма вероятно, что и его соседку приписывают тоже мне, а теперь вот — третий труп?! С сильно бьющимся сердцем подбежала я к несчастному и нагнулась, желая узнать, что с ним. Дышит ли вообще? Под рукой нет зеркальца, как проверить? Есть фонарик, я попыталась приложить к губам потерпевшего стекло фонарика и, кажется, в волнении как следует двинула его в зубы. Стекло сразу же затуманилось. Хвала тебе, Господи!

Преодолев брезгливось, — в санитарки я никогда не годилась — я взяла потерпевшего за руку. Пульс прощупывался, значит, сердце билось, даже очень неплохо билось, сильно и ритмично. Все в порядке, выходит, он только разбил лоб и здорово врубился в ступеньку, потеряв сознание. Ничего, оклемается. Может, снять его голову со ступеньки, уложить поудобней? Нет, лучше не трогать пострадавшего, может, поврежу ему что… Если что с шейными позвонками, лучше ему не двигаться до прибытия врача. И что, так его оставить? Нет, надо хоть под голову ему что-нибудь подложить.

Я огляделась. Кроме стекловаты, водопроводных труб да извести, ничего поблизости не было. Не стану же я совать под разбитую голову стекловату! Может, в кухне что найдётся?

Спотыкаясь от волнения чуть ли не на каждой ступеньке, я поднялась наверх и отыскала кухню. Там действительно было много всякого тряпья, в том числе и не очень замурзанного, а главное, была вода.

Обратно я шла медленнее. Не хотелось споткнуться на ступеньках и растянуться рядом с уже одним пострадавшим в этом доме. Мне показалось, что он чувствовал себя лучше, во всяком случае, когда я стала смывать кровь с его лица, он вздрогнул и тихо застонал. И тогда мне пришла в голову очередная идея.

Вот я наконец оказалась в том месте, куда так стремилась, куда так непросто было попасть. Имею ли право не воспользоваться случаем? Проникнуть в подземелье, посмотреть, что там осталось, унести с собой что надо, уничтожить или спрятать. Вряд ли второй раз представится такой случай. Помешать мне может вот этот тореадор, когда оклемается, даже если и не помешает, то увидит меня и запомнит. Значит, надо сделать так, чтобы не помешал. Он жив, не помрёт, если полчасика подождёт врача, мне полчаса хватит. Нет, не помрёт! А смотреть на меня совсем лишнее, не в театре чать, пусть полежит спокойно, подождёт немного.

Я ещё не до конца продумала свою идею, а руки уже сорвали с него галстук и крепко, хотя по-возможности гуманно, связали его руки. Найденное в кухне тряпьё я подложила ему под голову, чистой тряпкой обернула верхнюю часть лица, оставив нос и рот для дыхания. Подумав, спустила повязку ниже, хватит с него и рта, челюсти, кажется, не вывихнул, может и ртом подышать, а все вернее. Под ногами у меня путался белый пластиковый шнур, я использовала его для того, чтобы связанные галстуком руки мужчины связать с его ногами. Знаю, пластиковая верёвка не очень прочная, но минут пятнадцать он с ней провозится, когда придёт в себя, а я уже решила, что управлюсь и за пятнадцать минут, зачем мне целых полчаса?

И приступила к операции. Волнение удесятерило мои силы, наваленные на люке нагромождения ящиков и досок я разметала в считанные секунды. Труднее пришлось со старыми водопроводными трубами и муфтами, которые заполняли один из ящиков. Вместе с ящиком сдвинуть их оказалось не под силу. Пришлось вытаскивать их из ящика и поодиночке отволакивать в сторону. Потом отволокла опустевший ящик, тоже с трудом, такой он был большой и тяжёлый. И только тогда под слоем пыли разглядела желанную дверцу люка в полу.

Все указания Павла я помнила отлично, в мельчайших подробностях, да тут именно в подробностях и состоял секрет. Я без труда отыскала нужные детали механизма-вроде бы на виду, а случайно все равно до них не додумаешься. Нажав где надо, подождала, задвижка с лёгким стуком легко отскочила вверх. Напрягая все силы, — тяжёлая, проклятая! — я потянула за скобу и открыла крышку люка. Эх, не сообразила предварительно потренироваться! Посветив фонариком, увидела ведущую вниз лестницу.

Ну, теперь отступать поздно, вперёд! Спустившись в нижнее помещение, я нашла выключатель и повернула его. Вспыхнул яркий свет. В первом помещении, размером с небольшой чуланчик, не было ничего, зато в следующем, пожалуй, все.

Ошеломлённая увиденным, я ещё пялилась на неизвестные мне станки и оборудование, соображая, с чего начать поиски, как вдруг до меня донёсся непонятный шум. Шелест? Стон? Шарканье?

Я замерла, напрягая слух, мурашки побежали по спине. Вот опять этот непонятный звук. Доносится как будто из соседнего помещения. На цыпочках двинулась я вперёд. Здесь мне обвал не грозил, подземные апартаменты были сделаны капитально. Медленно двигаясь вперёд, я оказалась в третьей комнате, заставленной какими-то пачками, и из неё начинался проход в уже знакомый мне подземный коридорчик. Именно оттуда и доносились встревожившие меня звуки.

Я не знала, есть ли в третьей комнате электричество, об этом Павел не сказал, света, поступающего через открытую дверь большой комнаты оказалось недостаточно, пришлось опять пустить в ход фонарик. Холера! Свод комнаты у входа в туннель обрушился, доски еле держались, некоторые из них уже валялись на полу, земля сыпалась с потолка.

И все-таки не этот звук меня встревожил. В туннеле кто-то был! Теперь я явственно слышала, как кто-то там барахтался и постанывал. Все ещё на цыпочках, внимательно прислушиваясь, не слышно ли чего подозрительного у меня за спиной, я прошла в туннель и увидела страшную картину. Обвал в туннеле доходил аж до самого дома. Земля вперемешку с досками заполняла его целиком, а снизу торчало полчеловека. Его верхняя половина, Четвёртый труп на моем пути? Хорошо бы труп, меньше хлопот… Как бы не так! Застонал, подлец, живой, только наполовину заваленный, верхняя половина туловища оказалась на свободе, значит, мог дышать, а остальное, начиная с пояса, было основательно засыпано грудой обвалившейся земли. Интересно, зачем я явилась в этот дом? Спасать потерпевших кретинов?

Света из соседней комнаты было недостаточно, я ещё пристроила зажжённый фонарик на груде земли, чтобы освободить руки. Раз уж такая моя планида, спасать кретинов, придётся заняться им, не оставлю же я человека помирать под завалами? А вызывать полицию и «скорую помощь»… Хватит с меня непродуманных действий, попробую обойтись своими силами, и к тому же помощь надо оказать немедленно. О Боже, ведь я не успела своих дел сделать! Осмотрев доступные мне полчеловека, я осторожненько попробовала его вытянуть из-под завала. Куда там, и не шевельнулся, завален был основательно.

Вот когда пригодилось мне моё архитектурное образование! Отыскав подходящие доски, я подпёрла ими потолок подземного коридора с торчащими в нем остатками деревянного перекрытия. На человека уже меньше давило, под завалом остались лишь ноги, и я опять попыталась потянуть его за плечи. Наверное, я сделала ему больно, потому что он страшно застонал и открыл глаза. Наклонившись над ним, я пристально всматривалась в лицо потерпевшего, пытаясь на глазок определить его состояние.

Сначала он смотрел, явно меня не видя, потом в глазах появилось осмысленное выражение. Выражение такого ужаса, какого мне ещё не приходилось никогда видеть в глазах человека.

— Ты чего

— -почти нежно, хотя и немного хрипловато спросила я, поддерживая руками его голову, и наклонилась ниже, чтобы разобрать, что он там шепчет.

— Почему? — в безграничном отчаянии прошептал пострадавший. — За что? Боже милостивый, за что же сразу в пекло? А я так надеялся хотя бы на чистилище…

Странно. Ведь ему придавило ноги, а не голову, а у него явно не в порядке с головой. Может, все-таки получил сотрясение мозга?

Меж тем пострадавший явно приходил в себя, голос его набирал силу, вот уже не шёпот, а крики издавал этот человек, за что-то смертельно обидевшийся на Бога.

— Заткнись! — со злостью крикнула я спасённому безумцу, ибо шум мне был совсем ни к чему. — Надо посмотреть, что у тебя с ногами. Какого черта ты вообще сюда полез?

— Черт! Черт! — подхватил безумец. — Не трогай меня! Я все объясню.

Не ожидая объяснений, не обращая внимания на слова потерпевшего, я начала спасательную операцию. Скоро выяснилось, что на ноги ему свалилась одна из полукруглых досок свода, которую засыпало тонны две прекрасной унавоженной земли.

Доски торчали из груды земли, если, проклятые, ещё не переломили ему ноги, то в любую секунду могут переломить.

Я вспотела, как мышь, пытаясь отгрести в сторону землю, она тут же насыпалась сверху на расчищенное место. Того и гляди рухнет ещё гори и засыпет меня вместе с этим несчастным. Сознание опасности придало мне не только физической бодрости, но и заставило быстрей шевелить мозгами. Я разыскала несколько досок и закрепила их поближе к торчащему своду — надо сделать так, чтобы можно было его осторожно вытащить, доски пока подержат потолок, а потом потихоньку освобожу из-под завала и ноги страдальца. Только потихоньку, осторожно, одно неловкое движение — и все испорчено.

Получилось! Доски попридержали сыплющуюся землю, я опять ухватилась за плечи страдальца и опять потянула. Он от боли потерял сознание, но ноги его теперь были свободны. Нет, не до конца, проклятая перекладина свода наклонилась и свалилась на колени, вызвав новую лавину земли. Холера!

— За что? — вдруг снова затянул пострадавший. — Господи, смилуйся надо мной, убери этого дьявола хоть на минуту, о, за что…

Бредит или пришёл в себя? Разбираться было некогда, и я без того потеряла много времени.

— Заткнись, идиот, тебя же спасаю! Я опять потяну за плечи, а ты подопрись руками и подтянись изо всей силы, если не можешь ногами, ну, раз, два, взяли!

И в третий раз я ухватилась за плечи пострадавшего. Бредил он или пришёл в сознание, не знаю, но послушался меня сразу. А может, инстинкт в нем заговорил? Главное, он подпёрся руками, поднатужился, я дёрнула сильнее и вытащила его ноги целиком из-под завала, который тут же снова обрушился вместе с моими досками. К счастью, ему на ноги попало только немного чернозёма.

Не успокаиваясь на достигнутом, я отволокла его подальше от завала. Бедняга жутко стонал и от боли опять потерял сознание. А я выволокла его в первую каморку и, совершенно обессиленная, уселась на одной из пачек, Не знаю, сколько времени прошло, пока я снова получила способность соображать, и сообразила, что где-то здесь видела кран. Правильно, вот он. Подойдя к крану на все ещё ватных ногах, я открутила его. Полилась вода, черт возьми, горячая. И к тому же ржавая. Выбирать мне было не из чего, ждать я тоже не могла, разве что минутку. Эту минутку я думала над тем, почему вода горячая. Наверное, в доме имеется своя котельная. Рабочие нагревают воду, ведь осень на дворе, краски и извёстка должны сохнуть, да и самим работягам приятнее работать в теплом доме. Господи, да какое мне дело до них? Набрав в ладони тёплой коричневой гадости, я вылила её на голову потерпевшего.

Знаю, вода нужна в таких случаях холодная и чистая, ну уж какая есть… Подействовала, потерпевший опять пришёл в себя. Теперь, в электрическом свете, я смогла его рассмотреть: худощавое лицо, глубоко сидящие глаза, курчавые волосы, тонкий нос. Вроде знакомое лицо, когда-то я его видела. Вот только когда и где? Езус-Мария, так ведь это же фотограф Миколая! Тогда он был моложе, но я все равно узнала его. На всякий случай заглянула сбоку, чтобы видеть профиль — точно он, недавно выскочил из дома железнодорожника с торбой Миколая в руках, тот самый профиль!

Придя в себя, фотограф молча глядел на меня широко раскрытыми глазами в смертельном ужасе.

— Где сумка?-страшным голосом прорычала я.

— Ты, мерзавец, забрал сумку Миколая! Что с ней сделал? И не говори, что осталась под завалом, убью мерзавца!

Мерзавец сделал попытку заговорить, губы дрожали, слова с трудом проходили сквозь стиснутое страхом горло.

— Проше дьявола… Я не… Какая-то ошибка… Какое дело дьяволу до сумки? За что пекло на меня ополчилось? Не могу говорить… Воды!

Как бы от этой воды он и вовсе не окочурился. Хотя, кто знает. Может, вода поступает в дом из какого-нибудь чистого источника, тут не Варшава, черт с ним, выдержит! Открутив кран, я дала воде стечь. Вскоре вместо коричневой полилась почти прозрачная, хотя по-прежнему горячая. Понюхала — ничем вроде не пахнет. Разыскала на полу почти чистую банку и налила воду. Подойдя к потерпевшему, приподняла его дурацкую голову и дала напиться. Он жадно пил, хотя зубы стучали о стекло, и бормотал:

— О Господи, и вода у них горячая, хотя откуда в пекле быть холодной, что теперь, Господи, и так до конца света…

Он закрыл глаза, голова со стуком опустилась на бетонный пол. Что ему в голову втемяшилось, .почему вообразил, что находится в аду? Неужели такой грешник? Понимаю, нервный стресс после пережитого, но почему представлять себе именно ад? Ведь здесь же светло, а там должно быть наоборот…

— Хватит нести чепуху! — разозлилась я. — Приди в себя, кретин, и попробуй пошевелить ногами, хочу знать, нет ли перелома.

Кретин послушно попытался пошевелить ногами и снова жалобно застонал. Но глаза открыть боялся.

— Открой глаза, олух! Ты не в пекле! Открой и смотри! Ты ещё живой, кретин, но если будешь дурака валять, недолго тебе таким оставаться!

Наверное, он очень боялся меня, потому что послушно раскрыл глаза и недоверчиво спросил:

— Как это?

— А вот так. Ты жив и пока находишься ещё на этом свете. Оглядись, узнаешь помещение? — А ты разве не дьявол?

— Ах ты!.. Меня, свою спасительницу…

— А тогда почему ты такая чёрная? И страшная? Ага, понимаю, негритянка. — Он приподнял голову и осмотрел подземелье, — Откуда здесь негритянка?

На стене за ним чётко отпечаталась моя тень. Некоторые из моих бесчисленных косичек выбились из причёски и торчали наподобие кокетливых рожек. Так вот откуда у него ассоциации с пеклом! Я ещё раз мысленно поздравила себя с удачным перевоплощением.

— Случайно я здесь, — проворчала я, — И у меня много другой работы, некогда мне цацкаться с параноиками. Усеки наконец, что только благодаря мне ты жив, и отвечай на мои вопросы, времени у меня в обрез. Какого черта ты явился в этот дом?

Он помолчал, потом нагло заявил:

— Не скажу.

— Тогда я тебя здесь оставлю, и сдохнешь, как пёс. Где сумка Миколая?

— Дома. В ней я нашёл указания… и о том, как пройти сюда из беседки.

У меня потемнело в глазах. Значит, в сумке действительно были документы, относящиеся к Павлу! Значит, невзирая ни на что, надо дурака вытащить отсюда, чтобы добраться до чёртовой сумки. Тот, наверху, возможно, уже настолько пришёл в себя, что поразвязывал все верёвки и галстуки, не дай Бог, захлопнет люк в подземелье и навалит сверху ящики и арматуру! А этот идиот не желает говорить, у меня же нет времени на тщательный обыск. Где здесь найти материалы, относящиеся к Павлу? Питомец ада может о Павле ничего не знать, он слишком молод, не стану же я его просвещать…

— Ты зачем сюда явился? — строго спросила я. — Забрать то, что может привести полицию к тебе? Можем и забрать, говори — где?

Он кивнул головой и, ещё не очень хорошо соображая, принялся разглядывать помещение. Его мутный взгляд прояснился, когда остановился на железном шкафу у стены. Не спрашивая, я поднялась с пола и подошла к шкафу. Он был заперт. Обернувшись к идиоту, я заметила, как рука его непроизвольно дёрнулась к карману брюк. И в самом деле идиот, пытался помешать мне, когда я начала рыться в его карманах. Вытряхнув из них немного земли, сигареты, спички и билеты на автобус, я добралась и до связки ключей. Один подошёл к замку толстой, тяжёлой двери шкафа.

— Вот, открыла, — сказала я, обернувшись к пострадавшему.

— Говори, в чем дело? Что в них опасного для тебя? На всех этих бумагах отпечатки твоих пальцев? Ты их все лапал?

В глазах идиота метнулась паника. Он что-то вспомнил, на лице отразился панический страх, и он с ужасом, повернулся в сторону подземного коридорчика.

— Я это забрал! — пробормотал он. — О Господи, оно осталось там.

— И с концами, — безапелляционно заключила я. Ясно, от этого дурня я сейчас ничего не узнаю. А как там первый кретин? Оставив второго, не говоря ему ни слова, бросилась в другую комнату и вылезла через люк в дом. Козий матадор с разбитым черепом оказался на месте. Он явно приходил в себя, шевелил руками и ногами и пытался развязаться. Передо мной встала альтернатива: или его добить, или скорее смыться из этого дома, забирая с собой второго идиота, который, надо надеяться, знал все.

Я вернулась к нему. Ну почему жизнь всегда подсовывает мне такие идиотские сложности?

— Слушай, котик, — сказала я ему. — На своём хребте я тебя не вынесу. Хочешь спасти свою жизнь — приложи сам усилия. Шевелись же, холера ясная!

Котик, по всей вероятности, смертельно перепутался, когда я исчезла, ни слова ему не говоря, ибо изъявил судорожную готовность делать все, что я скажу. Сначала попытался пошевелить ногами и громко застонал сквозь стиснутые зубы, а на лице его выступили крупные капли пота. Мне все-таки казалось, что ноги его не переломаны, но кость треснуть могла. Конечно, и это очень болезненно, но уже не так страшно.

Подпираясь руками, он принял сидячее положение. Теперь я убедилась, что его верхняя половина была в порядке, только на голове росла огромная шишка.

— По лестнице будешь подниматься с помощью рук и задницы, я тебя подопру. С помощью рук сумеешь, любая обезьяна так делает. Другого выхода нет. Хочешь здесь оставаться — пожалуйста, мне пора отчаливать.

Оставаться ему очень не хотелось, и он предпринял поистине сверхчеловеческие усилия, чтобы выбраться из подземелья. Со стонами и проклятиями, надо признать довольно монотонными, принялся несчастный подниматься со ступеньки на ступеньку, главным образом подтягиваясь на руках, ноги волочились за ним. Я деятельно ему помогала. Не по доброте душевной. Какая уж тут доброта! Сорвал мне операцию, теперь вот цацкайся с ним. Нет, не нравился он мне, не стану врать, помогала в собственных интересах.

Вытащив из подземелья, я отволокла в прихожую чуть живое это недоразумение и оставила его приходить в себя, а сама опять спустилась вниз. Оказавшись в центральном помещении подземных апартаментов, я встала посередине комнаты и приказала себе вслух:

— Думай! Думай, черт тебя побери! Что надо отыскать, что забрать? Что ты должна сделать?

Среди всех этих хитрых машин одна наверняка является печатным станком. Попробую методом исключения. Вот это ксерокс и это тоже, а впрочем, черт их знает, может, просто похожи на ксерокс. А это что? Во всяком случае, ксероксы меня не интересовали, они появились позднее, когда Павел уже отошёл от этого грязного дела. Что в этой комнате могло быть с ним связано? Запасов бумаги он явно не касался, стопок готовых купюр тоже. Надо искать его рисунки, оригиналы, по которым потом печатались банкноты. Оригиналы должны быть крупного формата.

Я отыскала их в углу за шкафами. Большие, не очень тщательно свёрнутые рулоны. Их было несколько штук, но сейчас некогда разбираться, какой именно из них делал Павел. Свернув рулоны плотнее (я же не собиралась использовать их по назначению), сунула их под мышку. В одном из шкафов обнаружила ещё что-то похожее на эскизы, во всяком случае, это не были купюры, и тоже прихватила их с собой. Теперь у меня руки стали полны макулатурой. Эх, не догадалась захватить с собой пакет или сетку!

Порывшись в сумке, я раскопала на самом дне рекламный целлофановый пакет, сложенный малюсеньким кубиком. В каком-то магазине между Данией и Германией мне его дали. Очень кстати! В него поместилась значительная часть отобранных материалов, но не все, и я вынуждена была остальные просто держать под мышкой.

Матрицы… О них я не забыла. Одну из них Павел держал в руках. Описывая её, он сказал, что это нечто очень тоненькое, вроде как из алюминия. Где они могли их хранить? Может, вот в этом шкафу? Заперт. Ах, так?

Вставив отвёртку в щель под дверью, я как следует налегла на неё, и дверца шкафа выскочила из петель. Да, рычаг — это вещь! Правильно я взламывала шкаф, на одной из его полок лежала стопка серебристых тонких листов. С трудом мне удалось согнуть их пополам и тоже затолкать в пакет. Сделала это с большим удовлетворением, ведь на одной из них должны быть пальчики Павла. Кстати о пальчиках. Своих я здесь не оставлю, и не потому, что такая предусмотрительная. Перчатки я надела ещё раньше. Чёрные, тоненькие, они логично дополняли имидж моей негритянки, а вот теперь пригодились и для конспиративной работы. Нет, моих пальчиков здесь не найдут, могу себе позволить шарить вволю.

Мне пришло в голову, что я весьма целеустремлённо и продуманно уничтожаю средства производства этой преступной шайки. Они оставили все свои станки, материалы, бумагу и прочие причиндалы в полной уверенности, что сюда никто не доберётся, что подземный ход из беседки известен только им одним. Об обвале ещё не знают. Полиции использовать бы сейчас этот момент внезапности, устроить здесь засаду, переловить всех поодиночке. Где этот чёртов хахаль свекрови?

Нагруженная до невозможности, я вылезла из подземных апартаменов.

— Заткнись! — прошипела я на стонущего страдальца, — Мы тут не одни. Могут услышать.

Страдалец раскрыл закрытые глаза и при виде меня нервно вздрогнул.

Собственными силами мне его из дома не вытащить, это ясно. К тому же руки заняты вещественными доказательствами, а плечо оттягивает тяжёлая сумка, набитая ими же. Придётся сделать два рейса, другого выхода не вижу.

— Прекрати музыку, перестань канючить! — приказала я. — Страдай молча, враг может услышать. Оставлю тебя ненадолго, сейчас вернусь.

— Нет! — шёпотом воскликнул раненый. — Не покидай меня! Я пойду с тобой! Даже в пекло, но не останусь здесь!

— Как пойдёшь, голова садовая? — раздражённо поинтересовалась я и немедленно получила ответ. Пострадавший развернулся к двери задом и начал с поразительной ловкостью, рывками двигаться задом наперёд, подпираясь руками, шлёпаясь на задницу и волоча ноги за собой.

Надо же, молодец! Видя, что я довольна, несчастный преисполнился энтузиазмом и с удвоенной энергией продолжал движение, лишь изредка постанывая сквозь стиснутые зубы.

Мы добрались до первого пострадавшего. Он так и лежал, головой на ступеньке, но был в сознании, хоть глаз не открывал. Я нагнулась и услышала учащённое дыхание. Притворяется, мерзавец, что в обмороке, наверняка нас услышал, но не увидел, тряпки с морды сорвать не смог. Ладно, хорошо, что жив и в сознании, я боялась, как бы он ещё раз не ударился дурацкой головой о каменные ступеньки. Ладно, пусть немного подождёт, надо только выбраться из этого проклятого дома, который преподнёс мне столько неприятных сюрпризов.

Тем временем человек, которого я считала фотографом Миколая, доехал на заднице до первого пострадавшего, обернулся и замер.

— А это кто? — прохрипел он при виде неподвижной фигуры.

Я попыталась закрыть ему рот рукой, бумаги выскользнули из-под мышки и засыпали лежащего. Злой рок преследует меня в этом месте, думала, уже кончились неприятности, нет, они на каждом шагу, скорей, скорей наружу! Жестом указав фотографу на лестницу, я принялась собирать с лежащего свои бумаги, потом обогнала взбирающегося с трудом по лестнице калеку, сложила ношу на полу, вернулась к кретину и помогла ему выбраться на первый этаж дома. Нелегко пришлось и мне, и ему. Он понял необходимость соблюдать тишину, даже старался, бедняга, не сопеть, но временами от боли терял сознание, и в таких моментах я действовала негуманно. Думаю, даже мешок с картофелем счёл бы, что я дурно с ним обращаюсь. Сейчас мне было не до первого пострадавшего, не знаю, что он чувствовал, о чем думал, ибо не мог не слышать шарканья по ступенькам лестницы.

Дотащив попеременно до входной двери весь балласт — и фотографа, и свою ношу, я вспомнила о козе. Нет, это уж слишком!

Я осторожно выглянула за дверь. Стоит, холера кошмарная, посередине двора и пялится на дверь! Поджидает!

— Сиди здесь и жди! — свистящим шёпотом приказала я фотографу.

— А почему? — шёпотом же поинтересовался он.

— Потому! Гляди, что там стоит!

Несчастный выглянул и увидел козу. Посмотрел на неё, потом на меня, потом опять на неё, потом опять… Глаза у него закатились под лоб, в общем-то, его понять можно, впечатлений на одну ночь вполне достаточно. Что-то такое подходящее я видела в комнатах…

Оставив потерявшего сознание страдальца и свою макулатуру, я пробралась в столовую. Так и есть, у стены свалены старые шторы. Схватив одну, я выскочила во двор, подумав, что мне не хватало только выступить теперь в качестве матадора. Вроде, женщин среди них не было?

Я успела подогнать машину к воротам и остановить её у машины того, с разбитым черепом, а коза все ещё пыталась выпутаться из щторы. Помогла своему бедолаге спуститься с крыльца, тут пришлось метнуться в дом за второй шторой, ну и наработаюсь же я сегодня! Бегом перетаскивала я в машину свою макулатуру, пока фотограф на заднице из последних сил пересекал двор. Мы ещё были у ворот, когда коза расправилась со второй шторой, но на нас нападать не стала, только глядела издали. Может, ей потребовалось время на обдумывание происходящего?

Забросив в машину свою поклажу, я доволокла бедолагу и тоже забросила на переднее сиденье. Ворота мы захлопнули перед самым носом стража, который уже успел прийти в себя.

Нам обоим понадобилось какое-то время, чтобы отдышаться. Я отодвинула назад, насколько можно, сиденье с пострадавшим, чтобы он сумел вытянуть ноги. Сквозь зубы он по-прежнему издавал душераздирающие стоны. Потом поинтересовался:

— Кто ты?

— Тебе какая разница? Скорая помощь, ниспосланная небесами.

— А я думал — дьявол, — признался он. — Ей Богу, думал — отдал концы и в ад попал, на растерзание дьявола… Ох. извини, — спохватился он, — я не расист, ничего против негров не имею, но уж очень ты того… И с рогами.

— Это не рога, а косички, — пояснила я, делая левый поворот.

— А выглядело прямо как рога! А это кто там был? Труп?

— Точно такой труп, как и ты. Послушай, давай поговорим по-хорошему. Ты забрал у железнодорожника сумку Миколая. Откуда ты знал, что она там?

Фотограф ответил не сразу.

— Подглядывал я, — признался он наконец. — Миколай, подлец, втянул меня в грязное дело, я на него ишачил как негр… ох, извини! А потом он настроился пойти с полицией на мировую, и я понял — мне конец. Он ведь, падла, мог запросто подвести человека под монастырь, ему это — раз плюнуть. Слушай, а ты его знала?

— Знала.

— Ну, тогда нечего тебе объяснять. А я подглядел, как от него эту сумку вынесла девушка, его бывшая симпатия, он с ней давно порвал. Она на машине приехала, пока бензином заправлялась, я успел позвонить… И на своём мотоцикле-за ней. На вокзале я видел, как она спёрла чужую сумку, и сразу понял — не Миколая, другую. Ну я и стал дежурить на вокзале, охотиться за сумкой Миколая. Видел, как дежурный из камеры хранения забрал её домой. Там я выдал себя за посланца той девушки, он мне сумку и отдал.

Я обратила внимание на то, как он слегка запнулся, когда сказал «успел позвонить». Потом, пытаясь замаскировать вырвавшуюся фразу, заспешил и старался обратить моё внимание на другие детали. Ладно, сейчас не стану об этом расспрашивать, всему своё время.

— Остальное мне известно, — сказала я.

— Что было в сумке?

— Улики против меня. И бумажка, где написано было, что остальное спрятано в подвале этого дома, тут они себе малину устроили. Ну я и приехал поискать, в бумаге вычитал про подземный ход из беседки.

— А звонил ты кому? — безжалостно спросила я и, прежде чем он успел ответить, сама догадалась, — Эти два бандита со свёртком, завёрнутым в брезент, были от тебя? Ну, те, что затеяли потасовку с дежурным камеры хранения?

По всему чувствовалось, что фотографу очень не хотелось об этом говорить, но стрессы, испытанные за последний час, явно ослабили его силу воли и способность сопротивляться.

— Это был мой брат, — признался он. — Я договорился с ним.

— Их свёрток был завернут в брезент. Где они его взяли?

— Они не брали, брезент был у меня. Я его взял у Миколая, ещё летом.

Все понятно. В спешке схватили первое, что подвернулось под руку, Подвернулся брезент Миколая, Если бы не знакомый брезент, наверное, ничего бы и не было. Никакие подозрения не зародились бы в моей душе, не стала бы я отбирать сумку, бить головой в живот. Черт бы побрал все на свете идиотские стечения обстоятельств!

— Как же они успели?

— С Познанской недалеко. Я на Познанской живу.

Вспомнила я, как тыкалась во все углы вокзала в поиске камеры хранения. За это время они десять раз успели бы доехать, ничего удивительного. А если ещё вспомнить, как отдала сумку дежурному, как попросила у него жетончик, как звонила, висела на телефоне! Как полгода потом торчала у камеры хранения, решая, что теперь делать… С Жолибожа успели бы доехать, не то что с Познанской.

— Ладно, что было дальше?

— Ты сама, похоже, все знаешь. Нашёл я беседку, пробрался в туннель…

— …и тебе на голову свалилось перекрытие.

— Не сразу. Влез я в туннель, значит, через беседку, добрался до мастерской, взял что надо и хотел вылезти через люк в погребе, в дом. Не смог, люк не смог открыть. Пошёл обратно тем же самым путём, через туннель, и тут как обрушится! Я отскочил назад, поэтому меня не совсем засыпало. А долго я там лежал?

— Зависит от того, когда пошёл. Сразу? Как только забрал сумку?

— Почти сразу.

— Тогда не очень долго. Часа два-три. Получается, я поехала сюда через час после того, как ты заявился.

Моему собеседнику с каждой минутой становилось хуже, он едва мог сидеть. Я велела сообщить его домашний адрес. Вообще-то следовало бы отвезти его прямиком в больницу, но уж очень мне нужна была сумка Миколая. А от Познанской до Хожей, где больница, рукой подать.

— Спасла я тебе жизнь или нет? — поставила я вопрос ребром.

— Спасла, факт. Просто чудо…

— Так вот, отдашь мне за это сумку Миколая и считай, мы квиты. У тебя сейчас в квартире этот самый братец?

— Да нет, я живу один. Он только ждал у моего телефона.

— А сейчас его там нет?

— Сейчас там никого нет.

— Очень хорошо. Сделаем так. Подъедем к твоему дому, ты дашь мне ключи от квартиры, я поднимусь, возьму сумку, а потом отвезу тебя в больницу. И никому обо мне ни слова. Ну, если будет нужда, скажешь, какая-то незнакомая негритянка, а впрочем, говори что хочешь. Ты сильно замешан в деле с фальшивомонетчиками?

— Как тебе сказать? Может, и порядочно. Я им цвета подбирал. Заставили меня, мерзавцы, силой. Я ведь чем раньше занимался? Голых снимал, когда у нас порнография ещё была под запретом, и, как последний дурак, последний кретин, попался! Побоялся их шантажа, они каким-то образом получили мои плёнки, негативы, грозились посадить за решётку, и я, как последний дурак, как…

— Об этом ты уже говорил!

— А что я теперь буду делать? Все мои негативы остались в туннеле, землёй засыпаны…

— Очень хорошо, пусть там и лежат. А что лежит на заднем сиденье моей машины? Эти бумаги я выгребла из шкафа.

— Должно быть, улики против других. Ведь тот подонок, который сейчас делом заправляет, держит всех в руках. Значит, ты их забрала? Очень хорошо!

— Так это он купил дом?

— Не такой он дурак, подговорил другого, если что и обнаружат в доме противозаконного, другой и будет отвечать.

— А почему все осталось как раньше? Приходи и снова печатай денежки. Никто не сторожит, вдруг украдут?

— Ведь очень хорошо законспирировано, никто и не найдёт. Кому придёт в голову, что под подвалами есть ещё один этаж? А производство приостановили до лучших времён, видала, сколько этого добра наготовили? Надолго хватит. Про ход из беседки вообще мало кто знал, я бы тоже не нашёл, если бы не указания в сумке Миколая. Не только было написано, но и нарисовано.

До улицы Познанской осталось совсем немного. Надо успеть расспросить об остальном.

— А в этом доме ты никогда не был?

— Был как-то раз, но меня везли на машине и позаботились, чтобы я не увидел куда. В доме сразу в погреб загнали, я и не разобрался, где это. И заставили работать. Цвета я им подбирал, да я тебе уже говорил. Не волнуйся, придёт время, опять возьмутся бумажки штамповать.

—А ты знаешь этих людей? Их фамилии, адреса?

— Теперь уже знаю, через Миколая. Слушай, а мне в больнице ноги не отрежут? — вдруг забеспокоился он.

— Пошевели пальцами. Можешь?

— Вроде могу.

— Значит, только придавило или кость какая треснула.

— Боль жуткая…

—Считай, Господня кара за дурость. Этот дом, что ли?

— Этот.

—Давай ключи.

Он сунул руку в карман, скривился от боли, извлёк ключи и вдруг отдёрнул руку.

— Ты чего?

— Знаешь, а ведь я те бумаги сжёг.

— Что? Какие бумаги?

— Ну те, что были в сумке Миколая. Все, что могло гореть, взял выгреб из сумки и сжёг над унитазом. Пепел туда спустил. Доллары там были, фальшивые наверное, фотографии, что я сам делал. Разные записки, фотографии, да я не разбирал, все подряд сжигал. Одну только бумагу и прочёл, ту самую, в которой Миколай описал дом в Поеднане, как найти, как из беседки пройти. Я несколько раз прочитал, выучил наизусть и тоже сжёг. Остались только матрицы.

В жутком волнении слушала я этот хаотичный рассказ, не зная, радоваться или огорчаться. Конечно, записи Миколая были бы бесценны для полиции, ну да что уж теперь. А при чем здесь матрицы? Ведь матрицы же у меня с собой.

— О каких матрицах ты говоришь?

— Медные матрицы, чтобы с них печатать. И нумераторы. Не знаю, как Миколаю удалось это у них свистнуть, похоже, старые. Одна из них алюминиевая, на сто долларов…

Я вздрогнула.

— И это осталось в сумке? У тебя дома?

— В сумке. Времени было в обрез, ими я не стал заниматься, сунул в шкафчик в прихожей, за обувью спрятал…

Врал он или говорил правду, я все равно проверить не могла. Хотя многое я так себе и представляла. Нельзя терять времени. Оставив фотографа в машине, я поднялась в его квартиру, нашла в шкафчике за обувью сумку Миколая, и камень свалился с души. Не соврал! В сумке и в самом деле что-то осталось, и она по-прежнему была очень тяжёлая. Бумаги, которые сжёг фотограф, облегчили её лишь немного. Потом я подошла к телефону.

— Примите к сведению, я говорю серьёзно, — начала я своё сообщение в полицию. — В одном из домов посёлка Поеднане, в четырех километрах за Тарчином, в доме, где ремонт, лежит человек с разбитой головой. Двигаться он не может. Если ему не оказать медицинской помощи — помрёт. А у нас никто не может так оперативно оказывать помощь, как полиция. Привет!

И я выключилась. Поскольку моё сообщение явно записывали на магнитофон, говорила я почти шёпотом. По шёпоту голос трудно опознать.

Не назвала я полиции своей фамилии, хотя там успели рявкнуть: «Фамилия!», не сказала ни словечка о подземных апартаментах и их интересном содержании. Не стоит пока. А вдруг я чего-то не учла и мне придётся опять нанести туда визит. С сумкой в руках поспешила я к машине, отвезла жертву собственной глупости на Хожую, остановилась у приёмного покоя больницы. Отдав ему ключи, я подошла к дежурному приёмного покоя и заявила, что привезла жертву несчастного случая. На заданный мне вопрос поспешила ответить отрицательно. Нет, это не я наехала на несчастного, ноги ему повредили без моего участия, я же благородно лишь доставила его в больницу. Санитары с носилками спустились к машине, пострадавший подтвердил, что не я виновница его несчастья, я дождалась, чтобы его переложили на носилки, и поспешила убраться восвояси.

Полночи заняло у меня изучение трофея. Начала я с рисунков. Сто долларовых купюр было две, несомненно, лучшая из них была делом рук Павла, да беда в том, что я не в состоянии была определить, которая из них лучшая. На всякий случай я уничтожила обе. Уничтожать я могла с удобствами, не то что глупый фотограф. В квартире тётки был камин. Наверно, его давно не топили, тяга была та ещё, в комнатах изрядно надымило, но шедевры фальшивомонетного искусства уничтожить удалось. К сожалению, матрицы не сгорали. Пришлось их сначала выстирать в ванне с горячей водой, с щёткой и мылом, тёрла я их изо всех сил, а потом кулинарными ножницами разрезала на мелкие кусочки. Не все, только самые старшие, времён Павла, остальными пока не занималась.

Покончив с этим и отдыхая после трудов неправедных, я призадумалась. Что я сделала? Уничтожила следы преступления, вещественные доказательства, которым нет цены. Полиция очень не любит таких вещей. И если я даже выброшу и развею по ветру пепел из камина, в случае чего не так уж трудно будет установить связь между алюминиевыми обрезками и моими кулинарными ножницами. Значит, мелкие кусочки алюминия надо выбросить куда подальше, нет, ближайший бак для мусора не годится. И ножницы лучше всего бросить в Вислу…

И теперь уже никого я так не жаждала увидеть, как мою обожаемую свекровь и её полицейского хахаля.

Весть о нечистой силе, которая появилась под Тарчином и бесчинствует там, совершенно случайно с быстротой молнии домчалась до капитана Фрельковича.

Дело в том, что, опять же совершенно случайно, в тарчинском отделении полиции оказался один из ближайших сотрудников капитана, сержант Рудальский. По личному делу. Ведь даже в полиции случается, что кто-то из её состава получает вдруг свободный день и тогда занимается своими сугубо личными делами. Вот тот сотрудник и занимался. В городе Радоме. Оттуда он возвращался на служебном мотоцикле, а в тарчинскую комендатуру полиции заехал к корешу за яблоками. Тесть Кореща выращивал их в собственном саду. Отличные яблоки! Приехав с полной сумкой этих отличных яблок к себе, в родную комендатуру, полицейский принялся угощать сотрудников, а заодно и рассказал о том, какой странный звонок поступил к тар-чинцам, когда он у них сидел, беседуя о том о сём, пока ему насыпали яблоки. А поскольку он был на мотоцикле, он и подвёз дежурного оперативника в Поеднане, к ремонтируемому дому, хотя полицейские не очень-то поверили анонимному сообщению.

Рудальский вместе с тарчинским полицейским зашёл в названный дом, действительно обнаружил пострадавшего и даже выслушал его первые сбивчивые показания. И вот теперь утром рассказывал обступившим его коллегам, бодро хрустящим яблоками:

— В общем-то он с виду вроде нормальный, только умом тронулся. Всю дорогу твердил, что в том доме нечисто. Сначала, ещё во дворе, нечистая сила явилась ему в образе огромного ужасного козла, не допускала к двери… Что касается козла, очень может быть, читал я, что дьявол в виде огромного козла участвовал в шабашах на Лысой горе, когда туда колдуньи на мётлах слетались, так он их… того, обслуживал в эротическом, значит, плане… Особенно ночью.

— Вы что, ещё не протрезвели после вчерашнего отгула? — сурово поинтересовался капитан.

— Да нет, пан капитан, я только повторяю то, что этот пострадавший наплёл, ассоциации у него правильные. А потом та же нечистая сила явилась ему и в доме, уже форменный дьявол, фигура человеческая, не козёл, чёрный и с рогами. Вот только пола неопределённого, он больше склоняется к женскому.

— Кто склоняется? — не поняли коллеги.

— Ну, этот, с разбитой головой.

— Значит, дьяволица ему явилась, — поучающе констатировал подпоручик Вербель.

— Может, и дьяволица, да тот всю дорогу называл его дьяволом. Бедняга до того перепугался, снова увидев дьявола, что бросился наутёк, споткнулся на ступеньках лестницы и раскроил себе череп. Не берётся утверждать, что это дело рук дьявола, может, тот к нему и не прикоснулся, а, может, воздействовал своей дьявольской силой. А потом связал бедолагу, лицо тряпьём обмотал и при этом ещё, скотина, дьявольски хихикал.

И опять подпоручик Вербель вставил своё замечание:

— Все правильно, как же ему ещё хихикать?

— Может, хватит мне морочить голову? — рассердился капитан Фрелькович. — Какого дьявола… тьфу! Какого черта вы мне всю эту чушь рассказываете, время отнимаете?

— Да потому, пан капитан, что когда этот пострадавший в нервах рассказывал нам о нечистой силе, вырвалось у него одно такое словечко… Вот я и решил обо всем в подробностях рассказать, кто знает.

— Какое словечко?

— Плетёт, значит, он чушь о нечистой силе, — продолжал ободрённый Рудальский, — о Лысой горе, о проделках дьявола, о том, как нечистая сила только и ждёт, чтобы заполучить душу христианскую, а уж сколько от неё вреда людям… Найдёт человек, скажем, клад, протянет руку к золоту, а оно в пыль обращается. Или какие драгоценности, вмиг подделает, одни фальшивки в руках останутся. Вот меня, пан капитан, эти фальшивки и насторожили. Может, так сболтнул, говорил точно в бреду, но ведь сказал? Где, бормотал, фальшивки, там и дьявол с рогами! А когда в сознание пришёл, я пробовал его насчёт фальшивок порасспросить, так он ото всего отперся. В бреду, говорит, чего не наплетёшь, за это, — говорит, я не отвечаю, знать не знаю ни о каких фальшивках, ничего такого, говорит, я не говорил. Только на дьяволе настаивает. В двух обличьях. Один, значит, в виде козла во дворе, другой — чёрной дьяволицы в доме. Ну и тут приехала вызванная нами «скорая помощь», надо было его скорее в больницу доставить.

— А что за человек, ты узнал?

— А как же! — обиделся Рудальский. — Рощи-ковский, владелец дома. Купил старую развалюху и принялся ремонтировать дом.

— А зачем он туда ночью явился?

— Не совсем ночь, теперь рано темнеет. Явился посмотреть, что ему там наремонтировали, засветло, говорит, не мог. Но ничего не посмотрел, дьявол помешал. Этот Рощиковский ещё сказал, что слышал, будто и в самом деле там нечисто, да купил дом, решил, пустяки все это. Когда его санитары забирали, опять впал в забытьё и грозиться стал:

«Я ему ещё покажу!».

— Кому?

— Не уточнил, пан капитан. Я думаю — дьяволу, кому же ещё.

— Где Яжембский? — бросил капитан в пространство.

— У себя, наверное, — ответил подпоручик Вербель, догадавшись, что вопрос обращён к нему.

— Немедленно вызовите!

Через несколько минут явился подпоручик Яжембский, и ему пересказали сообщение о нечистой силе. Вот кто проявил к ней живейший интерес, будто рассказ о сверхъестественных явлениях — самое желанное для офицера полиции, будто сам давно мечтал поучаствовать в каких-нибудь шабашах.

Связались с тарчинским комиссариатом, те сообщили, что вопрос с первым из дьяволов уже выяснен. Действительно, у одного из хозяев в деревушке, рядом с посёлком Поеднане, есть чёрная коза, страсть бодливая. Да нет, не до смерти бодает, так, шутит себе, поиграть любит. Привязывали, конечно, но тогда она перестаёт доиться, а это коза молочная.

Яжеыбский задумчиво сказал:

— Молочный дьявол — явление редкое. Надо съездить, посмотреть. Кто знает? Ведь известно, что денежки фальшивомонетчики печатали где-то под Варшавой.

— Под Варшавой, а это уже за Тарчином, — возразил подпоручик Вербель.

— Можно считать, под Варшавой, не под Гданьском же! Черт его знает, может, и там.

— Вот уж черт-то наверняка знает, — ехидно заметил школьный товарищ.

— Нечего ехидничать, лучше поезжай со мной.

— Правильно, поезжайте вместе и оставьте меня в покое с вашим дьяволом, — сказало начальство:-А ещё бы мне хотелось знать, куда поде-вался Сдунчик. Поселился, что ли, на веки вечные в этом Константине? И вообще, что за холерное дело такое, все из рук валится, какие-то осложнения на каждом шагу, вот ещё нечистая сила подключилась. Того и гляди я тоже увижу дьявола во плоти, хоть череп у меня пока в порядке, А предупреждали меня коллеги, предупреждали, это все она, Хмелевская. Если уж как-то причастив к делу — такого наворотит, что спятить можно.

—А которая из Хмелевских? — попытался было уточнить подпоручик Вербель, но взглянул на начальство, и его как ветром сдуло из комнаты.

Прибыв на место в Поеднане, оба подпоручика застали строительную бригаду в полном составе. Сначала они осмотрели все, что оказалось им доступно, потом поинтересовались, где же хозяин этого дома, и без труда выяснили, что лежит в больнице. Прежде чем повидаться с пострадавшим, Яжембский решил посмотреть на нашумевшую чёрную козу. Её хозяин не стал скрывать животное, оба могли насладиться его видом сколько хотели. Потом неведомая сила заставила подпоручика Яжембского вернуться в подозрительный дом и ещё раз осмотреть подвал, в котором явился нечистый дух хозяину дома. При первом осмотре подвал никакого интереса у следователей не вызвал. При втором они пустили в ход мощный рефлектор, ибо окошечко под потолком, как и жалкая запылённая лампочка на потолке, давали слишком мало света. И они увидели.

— Гляди

— -воскликнул подпоручик Вербель. — По полу явно что-то волочили, след в пыли остался. Погляди, говорю, очень странно это выглядит…

— Сейчас погляжу, — отозвался из-за кучи досок, стоящих в углу комнаты, школьный товарищ.

— У меня тоже.., точно, кто-то в паутине недавно запутался, всю порвал. Бедный паук!

— Ты там не спятил?

— Нет, гляди, как торопится сплести, новую, как старается. Паучище, что твоя лошадь! Как работает, стервец! Одно загляденье! Да ты сам полюбуйся.

Подпоручик Вербель не — выдержал, покинул следы на полу и отправился любоваться на паука. И в самом деле, было на что посмотреть. Паук был просто гигантский и работал как зверь.

— Интересно, чем он здесь питается? — неожиданно для себя заинтересовался Вербель. — Мухи сюда не могут залететь.

— Может, через окно залетают, — ответил коллега. — Во всяком случае, чем-то же питается, раз не сдох с голоду. И в такой прекрасной форме!

Довольно долго оба подпоручика с уважением наблюдали за тонкой, артистической работой мастера, у которого дело шло споро, без сучка и задоринки. Паук испускал из себя тончайшую нить, которая незаметным образом тут же превращалась за его спиной в знакомый филигранный узор. Он восстанавливал наружные окраины своего царства, внутри все было в порядке, и похоже, над созданием этого царства трудились целые столетия бесчисленные поколения вот таких работяг.

— Слушай, — вдруг сказал подпоручик Вербель, — где хозяин видел своего дьявола? В подвале, я знаю, а не в этом ли углу? Кто-то мог на спине унести часть паутины вот этого нашего труженика.

— Ты что, думаешь, он и в самом деле видел черта?

— Думаю, что тот, кто спрятался в этом углу, был явлением материальным, никак не потусторонним.

— Действительно, лампочка еле светит, в комнате темновато, мог и спрятаться вечером. И сидеть до посинения. Зачем же вылез?

— Этого я не знаю. А если прятался, то только здесь.

— Да, в остальных углах паутина в полном порядке, — заключил Яжембский, убедившись в этом.

— Ну теперь пошли смотреть на мои следы. С трудом оторвавшись от феноменального паука, следователи перешли к изучению следов на полу. Вербель обратил внимание не только на дорожку, проложенную по пыльному полу, по которой будто что тяжёлое волочили, но и на странные следы по обеим сторонам этой дорожки.

— Очень похоже на след ладони человека, — сказал он, приглядевшись.

Интересная мысль, следовало заняться этим вплотную. Оба принялись самым тщательным образом изучать странные следы, подсвечивая рефлектором под разными углами. К. сожалению, уж очень много накопилось на подвальном полу и старого мусора, и столетней пыли. и всевозможных наслоений позднейших времён. Наконец Яжембский решился:

— Да, ты прав. Очень похоже на то, будто кто-то ехал по полу на заднице, подпираясь руками, Инвалид?

— А вот это пусть решают специалисты, ясно же, надо вызвать экспертов. Опечатаем помещение и пошли отсюда. А потом уже станем думать, нужен нам этот инвалид или нет.

Длительное пребывание в погребе, где являлась нечистая сила, не доставляло особенного удовольствия, поэтому оба молодых человека с удовольствием его покинули и вышли во двор. Тут дышалось легче, сад, хоть и заросший, но все-таки зелень, и они с видимым облегчением закурили, глядя на сад и отдыхая от трудов праведных. И тут заметили, что в одном месте в саду кусты росли как-то криво. Подошли поближе и обнаружили странное явление: земля под кустами осела, вроде как провалилась, и не только под этими кустами, но и немного дальше, вдоль узкий полосы. Густая трава, заросли бурьяна и лопухов, старые кусты колючих одичавших роз и крапива в рост человека не позволяли изучить странное явление поближе. В других же местах сада и кусты, и заросли сорной травы росли в принципе нормально, прямо.

Пройдя вдоль непонятного углубления в почве, длинного и узкого, оба подпоручика пришли к выводу, что почвенный катаклизм произошёл совсем недавно и им следовало бы заняться особо.

— Я бы это раскопал, — не очень уверенно высказался подпоручик Яжембский.

— Я бы тоже, — согласился его коллега. — Хотя и сам не понимаю — зачем, поэтому давай пока без шума.

— Придётся испрашивать разрешения у владельца.

— Говорят, он все ещё не в себе.

— Тогда у его жены.

— Это можно.

Вызвали группу экспертов, а поскольку она приехала бы не раньше, чем через полчаса, решили за это время съездить в больницу, навестить хозяина злополучной виллы.

Доктор разрешил им побеседовать со своим пациентом, только просил его не очень утомлять. Поэтому подпоручик Яжембский сразу взял быка за рога: дать разрешение на раскопки в саду своего дома. Пациент, не задумываясь, разрешение дал и даже подписал нужную бумагу, не читая её.

На этом посещение больного закончилось. Следователи подъехали к дому в Поеднане одновременно с бригадой экспертов. Сначала все вместе прошли в подвал. Специалисты подтвердили: целостность паутины в углу за досками нарушила фигура человека ростом от метра шестидесяти до метра шестидесяти пяти. По полу подвала проехалась тоже человеческая фигура, волоча за собой ноги, ехала на заду, подпираясь руками. Потом та же фигура точно таким же образом преодолела ступеньки на первый этаж и подъехала к входной двери. А вообще людей было двое, один, значит, передвигался на заднице, второй, скорее всего женщина, двигалась нормальным образом. Женщину заставили предположить следы дамских туфель на каблуках, ну и рост того, кто прятался за шкафом и повредил паутину. Больше всего следов отпечаталось приблизительно в центре комнаты, а также возле стены, и дело представлялось таким образом, будто эти два человека там материализовались из воздуха. Короче — они не входили в помещение, зато вышли.

— Вы не ошибаетесь? — переспросил подпоручик Вербель. — Не могло быть наоборот — вошли, но не выходили? И здесь исчезли.

— Исключено

— -авторитетно заявили опытные эксперты-криминалисты. — Направление движения совершенно однозначно диктуется характером следов. Никто сюда не входил! То есть, не совсем так. Потом входил, а именно женщина. Вот, смотрите, вот здесь вошли дамские туфли на высоком каблуке, — вот она зачем-то полезла в паутину. Я говорю о женщине, если это не переодетый мужчина. А вот другой… другое, мы не знаем его пола, так вот, то другое отсюда вылезло, а сюда не влезало.

— Так откуда же оно здесь взялось?

— А вот это уже вы должны выяснить.

В этот момент один из экспертов подозвал всех к себе.

— Вот тут что-то есть, — сказал он, топая по полу, — вроде там, под полом, ещё один подпол, выходит, в доме подвалы двухэтажные. Да только как туда пробраться, не знаю, сколько ни смотрел, не могу найти люка. Хитрая штучка!

И тут подпоручика Яжембского осенило:

— В огороде, помнишь, вроде ложбина? — толкнул он в бок подпоручика Вербеля. — Что, если сначала там раскопать, а вдруг…

— Копать в саду ты все равно не начнёшь без согласия Болека, — сказал тот, имея в виду капитана фрельковича, — без него людей не пришлют. Разве что мы сами возьмёмся за лопаты, но у меня со временем плохо.

— У меня тоже. Ладно сделаем все путём: вернёмся, доложим начальству, оно даст распоряжение, и завтра приступят к раскопкам.

— Завтра! — возмутился Вербель. — Нам же показалось, что там земля просела недавно. А если обвал и там кто-то лежит, присыпанный ?

Свежая мысль заставила действовать оперативно, и уже ближе к полуночи шестеро дюжих полицейских почти кончали раскапывать заваленный подземный коридорчик. Даже капитан Фрелькович не выдержал и тоже приехал на раскопки, хотя они к его делу об убийстве уж никак не относились. Теперь уже не оставалось сомнения в том, что из такой невинной на вид, старинной, почти разрушенной беседки подземный ход вёл прямо в подвальное помещение дома. Эксперты следственной бригады тоже могли похвастаться успехами. Изрядно поломав голову, они таки нашли механизм, который открывал люк в полу.

Подземные апартаменты, в которые сначала проникли через раскопанный туннель, привели подпоручика Яжембского в состояние полнейшей эйфории. В подземелье он ворвался, как тайфун, от счастья совсем потерял голову, с ним просто невозможно было говорить — все равно ни слова не понимал. Казалось бы, его радость достигла предельной силы, но это только так казалось. Предельной силы она достигла в тот момент, когда ему доставили обнаруженную в раскопанной земле большую пластиковую сумку, битком набитую вещественными доказательствами.

Ответственность за ремонт дома нёс прораб. Это был спокойный уравновешенный человек, с чувством собственного достоинства и весьма неглупый, В выполнении графика ремонтных работ он был заинтересован кровно и прекрасно ориентировался в том, насколько полиция может ремонт приостановить, а в чем этому ремонту может не помешать вовсе. Не пожалев личного времени, он остался после работы, так сказать на сверхурочные, и издали наблюдал за ходом раскопок.

Прораб с умеренным интересом отнёсся к факту наличия подземного хода, не торопясь прикончил четвёртую бутылку пива, а для откровенностей выбрал себе капитана, безошибочно вычислив его как главного среди полицейских, хотя тот и держался в сторонке, якобы безучастно наблюдая за ходом работ, а все офицеры полиции были в гражданской одежде.

—Я не торопился с признаниями, — спокойно сказал прораб, — видел, у ваших хватает работы, но теперь самое время сказать — негритянка сюда приходила вчера. Ни с того ни с сего заявилась. Может, это для вас важно?

Моментально прораб стал центром внимания. Интереса к его сообщению ни подпоручик Вербель, ни даже сам капитан даже не пытались скрыть. Прораб чистосердечно рассказал обо всем подробно: явилась такая, совсем чёрная, сказала, от проектировщика, по кухонному оборудованию и вентиляционным установкам, надо, дескать, на месте посмотреть. А его, прораба, никто не удосужился предупредить о визите такой важной особы, к тому же столь экзотичной. Он, прораб, не в темя битый, негров в своей жизни повидал немало, но когда в воротах внезапно появляется такое… как бы это сказать?.. экзотическое и скалится на тебя, а потом оказывается, что ещё по делу явилась… Нет, надо предупреждать. Да, представилась, да разве ихние имена запомнишь? Какая-то Бамба Мбаба или что-то в этом роде. Да нет, по-негритянски он, прораб, не умеет, по-польски говорили, она немного лопотала. Ну, значит, осмотрела, что ей требовалось, даже измерила и в книжечку записала и пошла себе. А вон туда, в сторону деревни. Франеку, плотнику нашему, очень хотелось посмотреть на её тачку, так он за ней пошёл, да только она куда-то задевалась.

— Тачка или негритянка?

— Обе, наверное, оставила машину далеко. Ну, он и вернулся, нечего баклуши бить, у меня с дисциплиной строго!

— Ну, с дьяволом женского пола вопрос ясен, — облегчённо вздохнул подпоручик Вербель. — Может, она у фальшивомонетчиков распространителем работает, фальшивые зелёненькие в слаборазвитые страны поставляет?

— Довольно молодая, — добавил прораб.

— Молодая или старая, это для нас значения не имеет…

Оказывается, прораб ещё не закончил свои показания:

— И такая, знаете, не очень страшная, я бы сказал, даже немного красивая, вернее, симпатичная. Пан следователь, я вам сейчас все как на духу рассказал, потому как чувствую себя немного виноватым, что чужого человека на вверенный мне объект впустил, то есть нельзя сказать, что впустил, все время сам с ней был, глаз с неё не спускал, так что сделать она ничего не могла, и если что — я не виноват. Главное, уж очень неожиданно она появилась. Говорю вам — как увидел её в воротах, подумал, чудится мне это: чёрное, пёстрое, а на чёрной морде только глаза и зубы блестят.

— Никто вас ни в чем не винит, — успокоил прораба капитаНг отпустил успокоенного свидетеля и обратился к Вербелю:

— Может, ты и прав. Приехала за партией товара, не знала о последних событиях. Что наш Янек там нашёл?

— Пока не знаю.

— Ты же был с ним, слышал.

— Слышал о сокровищах Али-Бабы и прочую чепуху. Подождём, пока первое впечатление уляжется, человек придёт в себя.

Внезапно вспомнив о втором воплощении нечистой силы, капитан решил и об этом расспросить прораба, который явно понравился ему как свидетель своей рассудительностью и трезвым подходом к происшедшему. Ещё бы, после того, как предыдущий, то есть владелец дома, знай твердил о нечистой силе. Разыскав прораба, капитан спросил:

— А что вы можете сказать о козе? Могла она во двор проникнуть?

— Очень даже свободно, Забор, правда, вокруг дома довольно прочный, ну да уж она себе обязательно какую-никакую доску рогами подденет и пролезет. Нам уже и приколачивать надоело, тем более что приходит она, когда я рабочих увожу, а уж сторожит получше иной собаки. Мы и перестали её гонять, пусть себе зверушка тешится.

Тут во дворе появился подпоручик Яжембский, и капитан, поблагодарив, отпустил свидетеля.

От Янека Яжембского исходило сияние, к груди он прижимал целую груду самых разнообразных предметов: картонные папки, несколько пластиковых пакетов с землёй и чем-то ещё, кучу бумаг, вещевой мешок и многое другое. Подойдя к капитану, он попытался показать ему наиболее ценные из своих трофеев, но это оказалось трудно сделать. Доставая одно, он ронял другое, нагибался, подбирал с земли и опять что-то ронял. Капитан понимал волнение младшего коллеги, который после нескольких лет поисков нашёл наконец необходимые вещественные доказательства преступной деятельности фальшивомонетчиков, И когда у подпоручика Яжембского от волнения вывалилась из рук вся груда вещдоков, он присел рядом с молодым офицером на корточки и принялся разбирать вместе с ним бесценные материалы. Вышел во двор подпоручик Вербель, увидел коллег и, немного поколебавшись, присел рядом с ними.

— Именно в этом доме был приостановлен обыск, помните, я рассказывал? — с триумфом объявил Яжембский. — Ну и сами видите. Минутку, где оно? Вот, глядите! Наверное, уже выносил, так подземный коридор обрушился, — Ну и как ты считаешь? Продолжают печатать или перестали?

— Печатали до последней минуты, больше я не успел… Это такое сокровище, что и сказать нельзя! Хочу немедленно заняться им, двенадцать лет искали, о такой удаче и мечтать не смели… Вы тут выясняйте что хотите, меня это не касается, то есть касается, конечно, но там биллионы в фальшивой валюте, мне не унести, надо вызвать грузовик, лечу за подмогой, а это из рук не выпущу, вы как знаете, а я…

Поднявшись, капитан решительно приказал подпоручику прекратить! Прекратить служебную истерику, а он, капитан, своей властью освобождает, его, подпоручика, от дальнейшего участия в осмотре места происшествия и разрешает вернуться в комендатуру. Подозвав водителя служебной машины, он тихонько приказал ему проследить, чтобы по дороге в комендатуру подпоручик из машины не выходил и ни во что не ввязывался. Затем капитан вызвал подкрепление, ибо для опорожнения подземелий требовалось много рабочих рук и транспортных средств.

Подпоручик Вербель взял на себя поиски дьявола. С чёрной козой познакомился лично и все про неё разузнал. Не так просто было найти вторую ипостась нечистой силы — таинственную негритянку. Естественно, начал с проектанта, солидного предпринимателя, якобы направившего к заказчику своего представителя в лице экзотической дамы. Проектант неизвестно почему был оскорблён до глубины души бестактными расспросами офицера полиции и скандальным голосом доказывал, что он фирма всемирно известная и дело имел только с белой расой. Что же касается кухни в доме пана Рощиковского, то он, проектант, её даже и не проектировал, потому что пани Рощиковская пожелала оборудовать её по своему вкусу.

Пока Вербель поверил ему, да и внутреннее чувство подсказывало, что проектант не врёт. Узнав, что жена владельца находится при пострадавшем муже в больнице, он поехал в больницу. Мог, конечно, вызвать пани Рощиковскую и в комендатуру, да не хотелось тратить время на формальности.

Здоровье пострадавшего владельца подозрительного дома за ночь окрепло, врач уже не ограничивал время беседы с ним. На предмет кухонного оборудования сказать ему было нечего, он кухней совершенно не интересовался и ничего не знал. А про ванну полицию не интересует? Вот про ванну он, Ропщковский, многое мог бы сообщить компетентным органам, может, наведут наконец порядок с этими грабителями и обманщиками. Бешеные деньги заплатил он, Рощиковский, за оборудование ванной комнаты, а оборудования нет как нет, водят за нос его, Рощиковского. Только вот вчера поступила часть арматуры, он и отправился её посмотреть, прораб позвонил, хаял. Из-за арматуры и поехал. И вот видите, пан капитан… не капитан? Скажите, пожалуйста, а выглядите совсем, как капитан! И вот видите, пан поручик, что из этого вышло!

Сидящая рядом жена не выдержала:

— Я тебе говорила, чтобы поехал пораньше! Пока там ещё рабочие были. Прямо не знаем, что делать, пан поручик. Может, купить проклятую козу и к мяснику отвести?

— Ну как ты можешь так говорить, коханая? Как же можно — к мяснику? Нет, я на такое никогда не пойду.

Подпоручику Вербелю с трудом удалось прекратить супружескую дискуссию о чёрной козе и перевести разговор на кухонное оборудование. Эта тема жену тоже интересовала. Да, кухней в собственном доме она намерена заняться лично, ни один мужик, будь он мужем или дипломированным проектировщиком, в кухнях не разбирается, и нечего им соваться не в своё дело. Пока что, однако, она ещё не приступила к делу, переговоров не вела ни с какой фирмой, а уж тем более с негритянской. Пока что она, жена, дальше просмотра каталогов не продвинулась, у неё множество всевозможных проспектов, главным образом шведских и французских, ей больше нравятся шведские, они… Что? Нет, ни о какой негритянке она понятия не имеет. Разве что…

И осенённая вдруг вспыхнувшим подозрением, жена сурово глянула на мужа. Та же мысль пришла в голову и подпоручику Вербелю, и он тоже с интересом поглядел на пострадавшего. Однако на пострадавшей физиономии последнего не выразилось ни малейшего замешательства, и он лишь пожал плечами, к счастью, не пострадавшими.

— Я предпочитаю блондинок, — сказал он, адресуясь к подпоручику, настоящих, таких, как моя жена. На чёрных даже не взгляну, а крашеных за версту распознаю. Уж в чем-чем, а тут меня не обманешь!

И такая искренность прозвучала в словах потерпевшего, что следователь понял — здесь ему делать больше нечего. Проклятую негритянку придётся искать в другом месте.

У подпоручика Яжембского тем временем прошла истерия, но эйфория осталась. Да и как не остаться, когда такие бесценные документы оказались в руках! Правда, в засыпанной садовой землёй сумке представлены были материалы, относящиеся в основном к одному человеку — некоему Адаму Гродзяку, Судя по всему, он был специалистом-фотографом. Однако в документах упоминались ещё два-три других мафиози и даже их шеф. Шеф упоминался нечленораздельно, следовало непременно раздобыть о нем другие сведения, в том числе железные вещественные доказательства, без которых к государственному мужу подступиться было невозможно. А вот таких «железных» пока не было, и это приводило, в отчаяние молодого офицера полиции.

Весьма заинтересовал Яжембского новый персонаж, Адам Гродзяк. Судя по всему, он стал жертвой шантажа, о чем свидетельствовало подписанное им грустное признание. В своё время он подрабатывал порнографическими снимками, а было это время, когда само-слово «порнография» произносилось с оглядкой, а явление как таковое считалось подрывающим государственные устои. И выходило, что в печатании фальшивых денег он участвовал не по своей воле. Опытный следователь без труда понял, что найдётся сколько угодно смягчающих обстоятельств в деле этого парня, и тем самым последний становился коронным свидетелем. Найденные в блокноте Миколая Торовского инициалы «А. Г.» наверняка относились к Адаму Гродзяку. Торовский использовал Гродзяка на всю катушку. Возможно, Гродзяк с ним откровенничал и плакался в жилетку на свою горькую участь. Посещения фотографом Торовского были скрупулёзно записаны Анелей Копчик. Все совпадало, Яжембский даже пожалел этого бедолагу Гродзяка. Угодил между молотом и наковальней. С одной стороны — фальшивомонетчики, с другой — следящий за каждым их шагом хладнокровный наблюдатель Торовский, использующий для этого ни о чем не догадывающегося Гродзяка. Каждая из сторон использовала бедного Адама в своих целях, а он метался между ними и окончательно запутался. Итак, начать с Адама!

В телефонной книге фигурировал «Адам Гродзяк, художественная фотография». Все, как положено: адрес, телефон. Вот только телефон не отвечал. Сначала Яжембский названивал Адаму довольно спокойно, потом, когда выяснилось, что телефон молчал в любое время суток, подпоручика охватило беспокойство. Уже один его бесценный свидетель концы отдал, не хватало, чтобы и второй… Как второй, третий! Вторым была Анеля Копчик, и она тоже концы отдала. Может, имеет смысл больше не тянуть, а исхлопотать разрешение и вскрыть двери квартиры этого Гродзяка? Может, он тоже там мёртвый лежит, не дай Бог!

Своими соображениями подпоручик поделился с руководством, капитан Фрелькович советовал ещё подождать. И тут подпоручика Вербеля снова осенила идея. Оно и понятно, он не был так подвержен эмоциям, как его школьный товарищ. И он первым ухитрился выбросить из головы проклятую негритянку и перестроиться на другие персонажи, оставившие следы в доме Рощиковского.

— Там кто-то полз, — вспомнил подпоручик Вербель. — Вернее, передвигался на заднице, подпираясь руками. Оставь пока своего Адама, может этот, с задницей, окажется ещё ценнее его. Что тебе стоит порасспрашивать? Позвони в больницы и травмпункты, раз ноги не работали, мог обратиться к ним.

Подпоручик Яжембский послушно опять схватился за телефонную трубку. Начал он со станции скорой помощи и дозвонился в их справочную всего через полчаса. На вопрос, не поступали ли к ним вчера люди с травмами ног, получил ответ: да, поступали, семь человек. Подпоручик попросил назвать их фамилии, но в ответ у него самого спросили фамилию того, кто его интересует. Без особой надежды назвал подпоручик фамилию Адама Гродзяка, подумав, что придётся туда самому поехать и, предъявив удостоверение, выяснить все интересующее его.

По ту сторону трубки не спешили дать ответ, может, отвлеклись, может, долго выясняли. Наконец женский голос ответил:

— Есть. Адам Гродзяк. Ушиб и подозрение на трещину в берцовой кости. Доставлен в больницу на Цегловской, травматическая хирургия.

Новые силы вступили в подпоручика и помогли ему дозвониться до больницы на Белянах, где справочная подтвердила: да, Адам Гродзяк лежит у них в травматической хирургии, а больше ему по телефону ничего не скажут. Полиция? По телефону каждый может назваться полицией…

Какой же дурак! За то время, что дозванивался, он три раза успел бы доехать. И вот, накинув белый халат, подпоручик отправился в указанную ему палату. Вернее, к дверям палаты, ибо Гродзяка положили в коридоре, у двери в палату. И в самом деле, стояла там койка, но она оказалась пустой.

Дотошный офицер полиции прочесал всю травматическую хирургию, всех подходящих заставлял называть свою фамилию. Люди не отказывались, называли, он ни один из них не был Адамом Гродзяком. Придётся побеседовать с медперсоналом.

Сестричка, которую Яжембский спросил о Гродзяке, равнодушно ответила:

— Правильно, есть у нас Адам Гродзяк, койка рядом с палатой номер восемь, он там лежит.

— Нет, не лежит, — возразил молодой человек.

— То есть как не лежит? Ему не позволено вставать.

— Посмотрите сами, у меня со зрением порядок. Не лежит, и я хочу, чтобы мне сказали, куда он делся. Полиция.

Равнодушная сестричка перестала быть равнодушной и шустро выбежала из дежурки. Через минуту оба они плечом к плечу стояли над пустой койкой.

— Теперь видите? — сердито спросил Яжембский.

— Куда же он мог деться? — растерянно лепетала сестричка. Она ещё раз оглядела больничную карточку и добавила: — Ведь у него же ноги совсем… Может, в туалете?

Очень скоро оказалось, что в туалете Адама Гродзяка тоже нет. И вообще нет нигде. Исчезновение больного вызвало небольшой переполох среди медицинского персонала, тем более что, судя по их уверениям, больной был не в состоянии передвигаться на ногах. В голове подпоручика Яжембского опять зародились самые страшные подозрения, ибо Гродзяк был коронным свидетелем, а найдётся немало людей, которые могли поспособствовать тому, чтобы такой свидетель покинул не только больницу, но и вообще этот мир.

Страшно расстроенный, стоял подпоручик посреди больничного коридора, не зная, что же теперь предпринять, как вдруг услышал, как его тихонько окликают. Подзывал его к себе один из больных, тоже коридорных жителей, сидящий на своей койке. Подпоручик подошёл к нему и наклонился.

— Пан им не скажет? — спросил мужчина средних лет.

— Кому и чего не скажу?

— Этим коновалам. Вижу, вы расстроились, вам скажу, а им — ни за что!

Яжембский поклялся всем святым, что коновалам словечка не пикнет, и тогда больной признался: он одолжил соседу свои тапки на шнурках. У того одна нога была в гипсе, вторая вся перебинтована, как уж он эти тапки напялил — уму непостижимо, но напялил, сказал, на минутку отлучится, ушёл и не вернулся. А тапки больничные.

— Скажу — нянечка забрала, когда чистоту наводила, — шёпотом делился с подпоручиком своими соображениями свидетель. — Тогда мне, может, выдадут другие. Мне вставать уже можно.

— А куда же тот ушёл?

— В нижний холл спустился.

Тут из палаты № 8 вышел молодой парень с согнутой рукой в гипсе. Он огляделся и незаметно кивнул Яжембскому. Тот сразу воспринял поданный знак и пошёл за парнем, который остановился, лишь дойдя до холла в середине большого коридора.

— Дадите сигарету, все скажу, — произнёс парень. — Только так, чтобы никто не видел.

— Подслушивают? — не поверил подпоручик.

— Подглядывают, Курить не разрешают!

— Дам тебе целую пачку, только говори!

— Тогда вот сюда, в утолок, здесь не увидят. И я сяду, стоять ещё тяжело. А я все слышал!

Парень по-прежнему говорил шёпотом, впрочем, как и первый больной, и подпоручик вдруг почувствовал себя разведчиком, оказавшимся во вражеском стане. Тоже оглядевшись, он постарался как можно незаметнее вытащить из заднего кармана брюк едва початую пачку сигарет и сунул её за спиной парню, а тот так же незаметно спрятал её в карман больничной пижамы.

— Рассказывай все по порядку! — потребовал Яжембский.

— Вон там я спрятался, — указал парень в угол за креслом и какими-то высокими растениями в кадках. — Хотел свою последнюю сигарету выкурить, как человек, а не как… в сортире. А тот и приволокся. Позвонить.

И опять жест подбородком, проследив за которым, подпоручик заметил на стене телефон-автомат.

— Приволокся, значит, чтобы позвонить, жетон у него был, да никак номер не мог набрать, все сгибался, на ногах стоять, должно быть, трудно было. Я и то удивился, как ещё двигается, в гипсе ведь. Хотел было из своего угла вылезти да помочь человеку, номер для него набрать, но сигарету уже раскурил, с ней не показывайся. Ну, тот в конце концов набрал номер и сказал такие слова: «Говорит Адам, Я в больнице на Белянах. Немедленно! Тачку побольше, у меня копыто в гипсе. Подъезжай с тыла». И все, и трубку повесил. А сам в лифт потащился, знаю, потому что глядел ему вслед. И вниз съехал. Пригодится вам это?

— Ещё как! — заверил его Яжембский.

Информация и в самом деле была ценная. Благодаря ей отметалось предположение, что Гродзяка выкрали с целью умертвить. Выходит, больницу Адам покинул сам, добровольно. На всякий случай офицер полиции побеседовал с работниками больничного пищеблока, которые подтвердили, что больной с ногой в гипсе действительно вышел прогуляться через кухонную дверь. К двери как раз вёл пандус, чтобы машины подъезжали, так больной по этому пандусу спустился, по лестнице не захотел.

Куда потом делся больной, кухонный персонал не обратил внимания, был уверен, что как вышел, так и обратно вернулся. Лишь после долгих поисков удалось обнаружить одну наблюдательную кастеляншу, которая видела, как человека с ногой в гипсе какой-то другой человек вёл к машине, стоящей вон там. Был ли это больной из их больницы, кастелянша не берётся утверждать, потому что на человека было наброшено пальто, а под ним не видно, в пижаме человек или нет.

Покончив дела в одной больнице, подпоручик заодно решил побывать и во второй. На Хожей ему повезло больше, он попал на санитара, который вчера помогал переносить из машины жертву несчастного случая. Он хорошо помнил, что пострадавшего привезла на машине негритянка.

Подпоручику Яжембскому удалось скрыть волнение, не вскрикнуть, не вздрогнуть. Он почти спокойным голосом задал вопрос:

— Вы уверены в этом?

— Пан полицейский, не часто такие чёрные сюда приезжают. А эта была молодая и даже немного красивая. Марку помню, как же! «Полонез». Мы ещё не успели взяться за носилки, как она дала газ и была такова, «Полонез» белый, но номера я не запомнил.

Злой как черт вернулся Яжембский в комендатуру. На первый план решительно выдвигалась негритянка и почти затмевала коронного свидетеля Гродзяка. Выходит, теперь ещё её надо разыскивать, мало ему было тех, придётся ещё просить людей у капитана.

В одной из комнат комендатуры сержант Бабяк, как всегда, принимал от коллег заказы на заполнение зажигалок. Войдя в полную сотрудников милиции комнату, подпоручик раздражённо бросил:

— Интересно, сколько в Варшаве может быть молодых и красивых негритянок? Наверное, не так уж много? В африканских посольствах в основном сидят негры.

Коллеги с интересом посмотрели на вошедшего, с особенным интересом — капитан Росяковский. Стали делиться соображениями насчёт негритянок в Варшаве. Сержант Бабяк вспомнил:

— Одна такая работает в магазине на Краковском Предместье, но она, кажется, наша, очень уж хорошо по-польски говорит.

— Наверное, не она, но не мешает и её проверить-до скольки вечера была в своём магазине. Томашек, для тебя боевое задание. Надо отыскать эту негритянку. И что за напасть такая, то фамилия без человека, то человек без фамилии? Пошли, Томашек, получишь указания.

Сотрудник полиции Томаш Томашек таким сочетанием имени и фамилии был обязан подвыпившему крёстному отцу, который, усиленно скрывая своё состояние во время церемонии крещения, упорно отстаивал для младенца имя Томаш, хотя прекрасно знал, что фамилию тот будет носить Томашек. И вот теперь этот двойной Томашек вышел вместе с подпоручиком Яжембским, а вслед за ними поднялся и вышел, тяжело вздохнув, и капитан Росяковский.

— Раз уж вы добрались до негритянки, придётся и мне к вам подключиться, — заявил он, входя в кабинет капитана фрельковича. — Почему у вас всплыла негритянка? Не должна бы. Не тот хвост у вашего кота…

Капитан фрелькович с подпоручиком Яжембским встрепенулись и воспряли духом. Подпоручик Вербель тоже бы воспрял, будь он в тот момент рядом с ними.

Фрелькович набросился на коллегу:

— А что, у тебя проходит негритянка?

— В том-то и дело.

— Думаешь, одна и та же? Моя проходит по фальшивомонетчикам.

— А моя по наркотикам.

— Думаешь, одна и та же? Такая универсальная?

— Думаю, да. Давайте попробуем разобраться. На Центральном вокзале действовала Хмелевская. Это установлено. Вами тоже?

— Пожалуй.

— Оттуда она сбежала, похитив сумку. Так вот, я могу вам сообщить, что было в той сумке. Наркотики.

— Никакие не наркотики! — запротестовал горячо Яжембский. — Там были вещи моего покойника, которые Хмелевская в его сумке вынесла из его квартиры.

— Ничего подобного. Это установлено твёрдо. Никаких покойников, именно наркотики.

— И сбежала с сумкой наркотиков? Какого же тогда черта я её разыскиваю? Где же, в таком случае, сумка Торовского?! И учтите, нам пока не встречалось упоминаний о том, что эта Хмелевская связана с наркотиками. А главное, нет никаких сведений, что с ними был связан мой покойник, Миколай Торовский! — кипятился подпоручик Яжембский.

— А они и не были связаны, — флегматично заметил капитан Росяковский. — Просто произошла ошибка. Не только у нас бывает, в мафиях последнее время — сплошь и рядом накладки.

— А эта накладка где произошла?

— Я же сказал — на Центральном вокзале Варшавы. Я уже нацелился тихо-мирно снять их связного с товаром, мы давно следили за ними. Так вот, снимать было некого! Связной не пришёл за товаром, а может, и пришёл, холера его знает, да товара уже не было, его перехватила Хмелевская. Мы за ней проследили, за границу наши наркотики не полетели. Хмелевская отчалила с двумя посторонними чемоданами, сумка с наркотиками куда-то исчезла. Переложить товар в чемоданы она не могла, по времени не сходится, до сих пор ломаем голову, что она с ним сделала. На всякий случай дали знать датским таможенникам, те проверили её чемоданы на предмет наркотиков — не было. Вот теперь и ломай голову… Зато нам стало известно, что в Дании у наших подопечных из наркобизнеса появилась вдруг какая-то негритянка, дала им инструкции. Теперь я слышу о негритянке уже у нас, в Варшаве. Новый персонаж в деле.

— А ты откуда об этом всем знаешь?

— Есть у нас свои каналы, свои люди и в мафии.

— Так выспросил бы у этого своего человека…

— Многое не выспросишь, человек он маленький. А мне сдаётся, надо нам с вами действовать теперь сообща.

Капитан фрелькович меланхолически заметил:

— Наркотиков мне только и не хватало! Сначала на меня свалилось два убийства, ну, это по моей части, потом дело фальшивомонетчиков, потому что оно тесно увязано с моими убийствами, теперь вот ещё наркотики. Что я вам, городская свалка? И ведь на самом деле получается, что все взаимосвязано…

— …и разрастается из этого всего одно дело, такое разветвлённое… Разрешите, пан капитан, я схемку набросаю, чтобы не запутаться.

— Набросай. А ты, Юрек, — обратился он к капитану Росяковскому, — предоставь ему свои данные. — Подпоручик, в своей схемке оставьте место для сведений, которые ещё сегодня сообщит нам оперативник Сдунчик, я в него верю. Слушайте, а вообще кто-нибудь видел эту проклятую негритянку?

— Видел, а как же, — ехидно ответил подпоручик Яжембский. — Пропавший коронный свидетель Гродзяк.

— А хозяин виллы в Поеднане? Этот, как его…

— Рощиковский. Этот видел только дьявола и никого больше!

— Ну так ищи Гродзяка!

— За этим я и шёл. Нужны ещё люди.

— Ты же привёл Томашека…

— Значит, его направляем? Но одного мало!

— Пока я займусь один, — пообещал Томашек. — Начну с поисков негритянки. Прочешу гостиницы, ну, не знаю ещё что… Высшие учебные заведения…

— Учебные заведения пока оставь в покое, — распорядился Яжембский. — Санитары «скорой помощи» давали ей не меньше тридцати, вряд ли ещё учится. Я пока не знаю, где её целесообразнее поискать, что-то ничего путного в голову не приходит. Может, пан может посоветовать? — обратился он к капитану Росяковскому.

Росяковский стал думать вслух:

— Значит, она была в Дании, теперь всплыла у нас. Сейчас не разгар туристического сезона, пограничники могли запомнить, не так уж много чёрных приехало к нам за последнюю неделю, правда? Мне бы тоже очень хотелось её найти, чувствую, что-то здесь не то… Как-то не укладывается она в схему, у меня с наркотической мафией уже наметилась ясность, а эта ни с какого конца не подходит… Неужели противник начинает предпринимать шаги в новом направлении? Африка?..

Оперативник Томашек не стал дослушивать рассуждения капитана, теория — не по его части. Записав нужные ему адреса и фамилии, он незаметно выскользнул из комнаты.

Невестка моя опять исчезла. Должна была сиднем сидеть дома, никуда не вылезать, но телефон её молчал!

Мы с Янушем вернулись из Вроцлава на утреннем поезде, и Януш сразу же удалился в неизвестном направлении, а меня бросил на произвол судьбы и темперамента. К сожалению, именно темперамента, боюсь, разум в дальнейших моих действиях участия не принимал.

Я честно старалась, но больше пятнадцати минут не в силах была усидеть на месте без дела. Вызвала такси, съездила к дому, где была квартира тётки Иоанны, и убедилась, что «полонеза» невестки у дома нет. Значит, и в самом деле — снова её. куда-то черти понесли! Поскольку я была уже подготовлена к этому открытию, не очень встревожилась, зато воображение заработало на полную катушку. Почему-то сразу подумала о сумке с наркотиками, которую затолкала под сиденье машины, спрятанной в чужом гараже в Константине. Когда вернутся хозяева гаража, я не знала, а спросить у Иоанны не догадалась. А если уже вернулись?

И проклятое воображение живо изобразило картину: возвращается хозяин виллы, с возмущением обнаруживает в собственном гараже чужую машину, начинает её осматривать, извлекает из-под сиденья злосчастную торбу, высыпает товар… Минутку, как может быть товар запакован? Скорее всего, расфасован по маленьким упаковкам. Так вот, высыпает, значит, гору упаковок на стол… Минутку, вряд ли на этой стадии строительства там может быть стол. Не может? Воображение тут же с готовностью изобразило другую картину: вместо хозяев виллы появляются рабочие (раз дом ещё строится), и рабочий класс в лице трех дюжих молодцев распатронивает проклятую торбу. Прежде чем я успела додумать, чем же кончится её распатронивание, в воображении предстала третья картина: действующие лица не рабочий класс, а грабители, которые под прикрытием ночной темноты взламывают двери гаража, столбенеют при виде блестящей и беззащитной машинки и, опомнившись от неожиданной удачи, садятся в неё и уезжают в синюю даль…

Ну уж нет! Не позволю! Схватив второе такси, я помчалась в Константин.

Занятая преследованием вымышленных воров-грабителей, я позабыла обо всем на свете и опомнилась лишь тогда, когда машина мчалась уже через Виланов. А ведь прошлый раз я ехала по Пулавской, с этой стороны вряд ли попаду куда надо. Водитель ещё хуже меня знал Константин, но зато прекрасно умел водить машину и обладал ангельским терпением. Я помнила, что ехать надо через какие-то большие зеленые массивы и посёлок, название которого связано с какой-то исторической личностью. Может. Казимиром Великим? Вроде бы.

Доехав до Обор, водитель не знал, куда двигаться дальше.

— Тут должна быть зелень! — в отчаянии настаивала я. — Никаких построек, никакой целины, много высоких зелёных насаждений, и там следует свернуть…

Зелень нам попадалась несколько раз, и несколько раз мы сворачивали, вот только не туда, куда требовалось. Знакомого дома и забора нигде не было, а воры-взломщики уже выезжали на похищенной машине из гаража! Ангел-шофёр послушно поворачивал, задом выезжал обратно, ездил по кругу в соответствии с моими бестолковыми указаниями… И ещё меня же старался утешить:

— Не мы одни здесь блуждаем, проще пани, — сказал он, в третий раз проезжая один и тот же сомнительный кусок дороги. — Вон те, за нами, тоже запутались.

Я без особого интереса обернулась, меня больше интересовали собственные проблемы. На некотором расстоянии за нами неуверенно двигался большой «фиат», довольно подержанный. За «фиатом» просматривалась крестьянка на велосипеде. Наконец-то живое существо! До сих пор нам не попадалось ни одного человека, некого было спросить, а велосипед — несомненный признак того, что женщина из местных.

— Подождём, пока подъедет баба на велосипеде, — сказала я шофёру. — Спросим её.

— О чем?

— Ну, где здесь новый дом, недавно построенный, ещё не доконченный, с железными воротами. Может, знает. Даже, если таких ворот окажется несколько, осмотрим все.

Мы остановились. «Фиат» сделал попытку втиснуться в какой-то явно узкий для него проулок, видимо, решил повернуть обратно, но после неудачного маневрирования прочно застрял в проулке. Баба на велосипеде ехала так медленно, что мой водитель не выдержал и задом двинулся ей навстречу. Когда мы сблизились, я приоткрыла дверцу такси и спросила:

— Простите, вы не местная?

— Какая?

— Вы здесь живёте?

— А что? Жить не живу, приезжаю помочь в уборке дома. Домработница я.

При слове «домработница» все во мне всколыхнулось-вот так, совершенно случайно, когда совсем не ждёшь и не ищешь, можно встретить человека, о котором мечтаешь годами! Который снится тебе бессонными ночами, которого уже не чаешь встретить! «Надо как-то закрепить наше случайное знакомство!»-мелькнуло в голове, тем более что женщина на велосипеде была воплощением мечты: жилистая и очень крепкая на вид, солидная и наверняка трудолюбивая. Шофёр с удивлением взглянул на меня — чего это я замолчала и ни о чем не спрашиваю? Стряхнув с себя наваждение, я поторопилась задать вопрос о разыскиваемом объекте, постаравшись возможно точнее описать нужную виллу и всячески подчёркивая её особую примету: огромную кучу всевозможных железяк, наваленную на будущем газоне сразу же за воротами. Рассеянно глядя на фырчащий «фиат», баба задумалась.

Я уже потеряла было надежду, как баба вдруг оживилась:

— Видела я это железо! — сказала она. — Совсем близко. Я еду как раз в ту сторону, покажу, поезжайте за мной.

Не баба, а бесценный клад! За три минуты мы доехали куда нужно. Оказывается, я крутилась в правильном направлении, только ездила по задам участков и поэтому не могла узнать нужный.

— Да что там, не за что, — отмахнулась баба от моих благодарностей, осуждающе разглядывая упомянутую груду железа. — Это зачем же они здесь навалили? Теперь убирать придётся, столько намучаешься. Это ваше?

— Да нет, хозяева пока уехали.

— Как вернутся, скажите им, я бы взялась и тут прибраться.

— Обязательно скажу! — горячо пообещала я. — Наверняка обрадуются, что найдётся человек, который наведёт здесь порядок. Да вы и сами наведывайтесь.

Больше нам обеим некогда было разговаривать. Баба подъехала к соседней вилле, прислонила к штакетнику свой велосипед и принялась подкручивать педаль. Откуда-то из глубины участка её принялась облаивать — нерешительно, явно лишь для проформы — крупная овчарка. Мне тоже следовало поскорее приступить к делу. Отпустив такси, я приступила.

Отперев ворота, я вошла во двор, осмотрелась. Хозяев по-прежнему не было, вокруг царили тишина и спокойствие, оконные решётки лежали там же, где и прошлым разом, на самом ходу, Дом меня не интересовал, я прямиком направилась к гаражу. Отперла замок, распахнула железную дверь. Машина невестки стояла как миленькая на месте, точно там, где я её сама оставила. Не украли! Камень скатился с души. Сумка под сиденьем находилась на месте, я её сразу нащупала.

Я столько напереживалась из-за тех самых воображаемых воров-грабителей, что решила — никаких стрессов больше! Ведь в этот гараж забраться — плёвое дело, замок самый обыкновенный, возможно, потом владельцы и установят новомодные хитроумные запоры, но пока такого нет, надо принять меры. Из багажника машины я извлекла оригинальное и нетипичное противоугонное устройство — прочную толстенную цепь, запирающуюся на кодовый замок, скрытый в одном из звеньев цепи. Крепится такая цепь под педалями машины, и никакая сила не сдвинет её с места. Невестка привезла эта бесценное устройство из какой-то своей поездки за границу и пока не использовала её. Нагнувшись, я скрепила ею газ и тормоз и набрала код — номер собственного телефона, ибо все другие могла забыть. Потом тщательно заперла все замки: сначала в автомашине, потом в дверях гаража, потом ворота. И удалилась.

Мне и в голову не могли прийти последствия моих профилактических мер…

Сержант Сдунчик явился со своим рапортом в двадцать тридцать четыре. Начал он с конца, ибо он представлял наибольшую ценность.

Одна из Хмелевских, по его мнению свекровь, посетила Константин, где вела себя крайне подозрительно. Не может быть, чтобы не знала, куда едет! А делала вид, что не знает. Таксисту не назвала адрес, только приметы дома, потом всю дорогу этот дом разыскивала. В Константине разыскала недостроенную виллу, вошла во двор, ключи у неё были, отперла гараж, немного побыла в гараже, потом вышла, заперла его и уехала. В гараже стоит «фольксваген» ВИМ 8824, собственность младшей Хмелевской…

— Откуда вам известно, что стоит в гараже? — удивился подпоручик Яжембский.

Непонятливому подпоручику сержант дал уклончивый ответ-дескать, у них есть свои методы. И что это за сыщик, если не умеет заглянуть в какой-то гараж? Оскорблённый до глубины души, он немного помолчал, чтобы успокоиться после нанесённого оскорбления, затем продолжил свой отчёт.

Данная вилла является собственностью неких Подольских, которые в настоящее время пребывают в Швейцарии, где упомянутый Подольский устанавливает необходимые ему торговые связи. Впрочем, Подольские по делу не проходят. За Хмелевской, во время её поездки в Константин, повсюду таскался знакомый «фиат» с Ковальским и Глосеком. Они явно следили за Хмелевской, о чем та явно не подозревала. И не только они, за ней… впрочем, об этом потом, сейчас срочно следует направить людей на виллу, там что-то готовится. Нет, он не знает, что именно, но нюх его не обманывает, никогда ещё не подводил.

Вся столичная полиция знала, что на нюх оперативника Сдунчика можно положиться, и капитан Фрелькович медлить не стал. На виллу Подольских был немедленно послан наряд полиции. Сержант Сдунчик мог теперь спокойно продолжить свой отчёт.

В ходе отчёта выяснились потрясающие вещи. Оказывается, в Константине проживает некий Доминик. Да, да, тот самый! И поддерживает постоянную связь с Ковальским и Глосеком, стараясь её держать в тайне. До этого Доминик проживал в Виланове, тот самый дом с башенкой. А потом продал его… официально продал сестре Ковальского, а в действительности там проживает сам Ковальский со своей любовницей. У этого дома вчера с полчаса торчала какая-то женщина и пялилась на двери, а потом сразу же отправилась к работнику камеры хранения Центрального вокзала со сломанной ногой. Он, Сдунчик, не сомневается — это была одна из Хмелевских, ему кажется — младшая, а железнодорожник со сломанной ногой такого наплёл о ней! Плести начал лишь после того, как он, Сдунчик, доказал свою причастность к полиции. А до того врал, что это была совсем посторонняя баба, просто спрашивала, не сдаётся ли комната.

— А что наплёл? — нетерпеливо спросил капитан, Сдунчик постарался возможно точнее повторить рассказ железнодорожника. Присутствующими он был выслушан с недоумением, недоверием и, наконец, чуть ли не с восторгом. Уже где-то ближе к середине рассказа подпоручик Яжембский схватился за голову.

— Фотограф! — стонал он. — Гродзяк, холера ему в бок!

Сдунчик не позволил сбить себя с темы и чётко продолжал отчёт, не реагируя на стенания присутствующих. Женщина, которая пялилась на дом Ковальского, хоть и не входила в него, тем не менее произвела переполох в стане врагов. Ковальскому донесли о ней… Кто? Любовница и донесла, как только тот вернулся. И он явно встревожился, потому как сразу отправился в Константин, а вечером, под покровом темноты, вывез из дома какие-то пачки. Нет, пока неизвестно, что с ними сделал, одно ясно — Доминику их не отвёз. Пока он, Сдунчик, отвлёкся, наблюдая за Ковальским, Хмелевскую стерёг его коллега из конкурирующей фирмы, кто-то из мафиози. Наблюдательный пункт последнего находился у дома сотрудника камеры хранения, обосновался парень солидно, но когда надо было срочно мчаться вслед за Хмелевской, у него отказал мотор. Мотоцикла, чего же ещё! Никак не заводился. Но потом он, Сдунчик, видел его в Константине. Хорошо, можно и яснее. Видел своего конкурента на мотоцикле в Константине, как тот тащился в хвосте за Хмелевской и теми двумя в «фиате», видел, как наблюдал за Хмелевской через забор виллы Подольских, сбоку заглядывал, там такая тропинка между сетками двух соседних участков. На соседнем участке живёт семья с ребёнком, овчаркой и попугаем, и все жутко шумные, там такой галдёж стоит! Вот номер мотоцикла, хотя он, Сдунчик, подозревает, что фальшивый.

— И вообще, я должен немедленно вернуться обратно! — завершил бравый оперативник свой рапорт, и все с ним согласились.

Мотоцикл наблюдателя из конкурирующей фирмы был найден уже на следующий день, и номера у него оказались самые что ни на есть настоящие, да что толку — мотоцикл был украден за два дня до описываемых событий и брошен за ненадобностью вчера вечером. Выходит, чуть ли не в тот же момент, когда сержант Сдунчик докладывал о мотоцикле и его похитителе. Зато сразу же отыскался владелец похищенного мотоцикла, молодой парень, заканчивающий техникум. По его словам, купил этот металлолом, можно сказать, за бесценок, ремонтировал его собственными руками, и тут какая-то сволочь спёрла его со двора. Кореш парня видел собственными глазами похитителя и мог бы его опознать. Зовут кореша Хенек Гродзяк, конечно, если надо, он все опишет.

Вышеприведённые сведения раздобыл уже другой оперативник, Томаш Томашек, которого, ясное дело, весьма заинтересовал кореш-свидетель по фамилии Гродзяк. Тем более что Томашек не мог похвастаться успехами в розысках негритянки, потерпев в этом отношении полнейшее фиаско. Томашеку удалось лишь установить, что за интересующий полицию отрезок времени в нашу страну въехал лишь один негр (мужского пола) и такого роста, что переодеться в женщину ему никак было невозможно. Женский пол не въезжал. Таким образом, кроме Гродзяка, ничего другого выявить не удалось, хотя и в данном случае не сходилось имя: Хенек, Хенрик? Но на всякий случай Томашек адрес этого Гродзяка записал и сообщил своему руководству в комендатуру полиции.

И уже через пятнадцать минут события стали развиваться со скоростью стартовавшей ракеты. Оторвавшись от изучения записей двух покойников, которые с помощью коллеги Вербеля почти удалось расшифровать, подпоручик Яжембский схватил присланную Томашеком записку с адресом и бросился на поиски кореша.

Едва подпоручик умчался из комендатуры, туда вбежал капитан Росяковекий, добиваясь немедленного ордера на обыск всех мест, куда ступила нога, точнее, ноги этих двух проклятых Хмелевских. Дело в том, что только что у него состоялась доверительная беседа с сотрудником камеры хранения Центрального вокзала, и он практически составил себе цельную картину происшедшего на этом вокзале и, следовательно, был абсолютно уверен в том, что одна из этих баб где-то прячет разыскиваемую компетентными органами сумку с наркотиками весом в несколько килограммов. И он, капитан Росяковекий, отнюдь не уверен, что они, Хмелевские, уже не распродают эту пакость большими партиями! Не мешало бы профилактически посадить обеих под арест! Ошарашенный натиском старшего по званию, подпоручик Вербель пытался было пробормотать что-то насчёт того, что вот, дескать, результаты лабораторного анализа неопровержимо свидетельствуют: микроследы на двери убитой соседки Торовского оставлены курткой Ковальского, это он закрывал глазок, когда у соседки кипело молоко, а в это время Торовского убивал Глосек. Глосек, а не Хмелевская! Руководил же всей операцией Доминик, но чтобы посадить за решётку эту шишку, требуется сначала найти посредника, о котором до сих пор ничего не известно.

В комендатуре создалась напряжённая, нервная атмосфера, и вот в неё-то и угодил неожиданно зашедший вывший сотрудник Гражданской Милиции ПНР майор Боровицкий.

— Я стучал, да вы не услышали, — сказал бывший сотрудник. — А сейчас заткнитесь и помолчите, уже на улице было слышно, из-за чего горло дерёте, то бишь дискутируете. Я как раз и пришёл по этому поводу.

— Ну? — жадно выдохнул капитан Фрелькович.

Майор Боровицкий привычно уселся на угол капитанского стола и вздохнул.

— Со стариком я уже говорил, он велел мне прямо с вами связаться. Так получается, что одна из Хмелевских, которых вы тут так поносили, доводится мне… ну, скажем, женой, так что о вашей проблеме я имею понятие. Согласен, несколько одностороннее, но у вас и того нет. Получив от Иоанны сведения, я кое-что домыслил, кое о чем догадался, думаю, теперь имею представление о проблеме целиком. И получается у меня, что тут в одно сошлись, собственно, три афёры, ну, точно подштанники после стирки…

Телефон позвонил в тот момент, когда сенсационное сообщение бывшего сотрудника народной милиции было фактически закончено, и капитан Росяковекий чуть не разрыдался от счастья, узнав наконец, кто такая таинственная негритянка. Трубку поднял младший по званию подпоручик Вербель.

— Это Сдунчик! — невежливо прервал он обмен впечатлениями старших по званию. — По его словам, вокруг виллы в Константине какая-то подозрительная возня, кажется, неприятель собирается взломать двери. Там и парень, укравший мотоцикл… Что ты сказал? Ага, Сдунчик говорит, пока у нас есть время, неприятель вынужден отложить операцию, им мешает празднество, устроенное на соседнем участке. Там крутится множество народу, участок ярко освещён. Мы успеем подбросить подкрепление.

— Я сам поеду! — вскочил Росяковекий. — Там сумка с наркотиками!

— Да хоть все поезжайте! — разозлился капитан Фрелькович.

— А мы с Янушем подождём вас здесь, правда?

— Да нет, пожалуй, и я поеду туда, — нерешительно отозвался майор Боровицкий. — Как-то неспокойно на душе, хотя, казалось бы, нет никаких оснований…

Подпоручик Яжембский в рекордный срок добрался до улицы Пшибыльской и по указанному адресу никого не застал. Хуже того, в списке жильцов вычитал, что в квартире № 14 проживает некая Анна Двуйковская, а вовсе не искомый Гроздяк. Подпоручик встревожился — ошибка или намеренный обман? Чтобы получить ясность, помчался из Урсинова на другой конец Варшавы, на Волю. Там встретился с пострадавшим, Войтусем Лебедой, владельцем украденного мотоцикла, и тот подтвердил, что названный им Хенек Гродзяк и в самом деле проживает на улице Пшибыльской, дом 12, кв. 14, но проживает вместе с матерью, у которой другая фамилия, так как она второй раз вышла замуж.

— Хенека может и не быть дома, — пояснил Войтусь, — он вечерами учится, а мать и вовсе уехала отдыхать, вернётся только недели через две. Поэтому, если Хенека нет дома, то и открывать некому, но не беспокойтесь, он вернётся и даст показания, какие надо.

Яжембский задал каверзный вопрос:

— А у этого твоего Хенека братья есть? Может, двоюродный какой?

— Зачем двоюродный? Родной есть. Но он уже давно живёт отдельно, старший брат, живёт своим домом.

— Случайно, не на улице ли Познанской?

— Правильно, на Познанской. А что?

— Да ничего. Очень важен для нас ваш свидетель, вот мы и проверяли его анкету. Получается, есть у него брат Адам Гродзяк…

— Да, брата Хенека зовут Адам.

Окрылённый, вернулся подпоручик Яжембский опять в Урсинов, на улицу Пшибыльского. Путешествие в Урсинов, из Урсинова на Волю и потом обратно в Урсинов заняло порядочно времени. Уже стемнело. У двери в парадное нужного дома подпоручик заколебался — звонить снизу, значит, заранее себя деконспирировать, мало ли что. Хорошо бы возникнуть сразу в дверях квартиры, но как? Проблему помог решить ребёнок, выводивший прогуливать собаку. Он позвонил в свою квартиру, дверь в парадное открылась, и все трое вошли спокойно, мальчик даже не взглянул на незнакомого мужчину. Подпоручик бегом устремился по лестнице на третий этаж, ждать лифт было свыше его сил.

Двери квартиры номер четырнадцать сразу же открыл симпатичный молодой человек.

— Пан Гродзяк? — поинтересовался подпоручик.

— Да, я. А в чем дело?

— Я из полиции. Мы ведём следствие в связи с кражей мотоцикла вашего друга Войцеха Лебеды. Вы были свидетелем похищения?

При слове «полиция» симпатичный молодой человек вроде бы смешался, но при слове «свидетель» сразу успокоился, с трудом удержавшись от вздоха облегчения. Он посторонился, пропуская представителя полиции в квартиру.

— Да, я действительно был свидетелем. Собственными глазами видел! И поймал бы негодяя на месте, да малость обалдел, ведь в мотоцикле ещё двигателя не было, я это точно знал, а тут гляжу — едет, сукин сын! Я в воротах столбом застыл, он мимо меня просвистел, только его и видели. Оказалось, рано утром Войтек двигатель вмонтировал сам, не стал меня дожидаться, так торопился поездить…

Подпоручик сначала блаженно слушал показания свидетеля, который не только оказался дома, но и столь охотно стал давать показания, и до него не сразу дошло, что показания эти даются оглушительным голосом, способным разрушить стены Иерихона. Вот они, последствия работы с мотоциклетными моторами, сочувственно подумал подпоручик и высказал пожелания записать показания свидетеля. При записывании подпоручик собирался как бы ненароком навести разговор на брата свидетеля, но не успел. Только он сел за стол и раскрыл блокнот, как в соседней комнате раздался оглушительный грохот, будто обрушилась гора железа, затем со звоном и бряцаньем посыпались железные предметы. Усевшийся на соседний стул парень вскочил на ноги и бросился было в ту комнату, но усилием воли заставил себя вернуться, что-то нечленораздельное бормоча о проклятом коте, который…

Подпоручик не стал дослушивать бредни о коте и молнией метнулся в другую комнату. Представший его очам вид наполнил душу офицера полиции неземной радостью. На полу валялся огромный кованый торшер, заваленный кучей досок, без сомнения ещё недавно бывших полками, заполненными бесконечным множеством миниатюрных моделей автомобилей, которые теперь разлетелись по всей комнате. И посередине этого разгрома стоял столбом, замерев от ужаса, высокий, худой мужчина с ногой в гипсе, опираясь на палку.

— И какого черта шастаешь? — напустился на несчастного из-за спины полицейского хозяин квартиры. — Говорил тебе — сиди и не рыпайся, а то зацепишь своим копытом! Говорил, что удлинитель в обрез! Говорил? Вот и отвечай теперь, раз шило в…

Человек в гипсе и слова не мог вымолвить. Вымолвил подпоручик:

— Адам Гродзяк, если не ошибаюсь? — спросил он голосом медовым, бархатным, язвительным до невозможности…

— Господи Боже мой, куда же ты подевалась? — воскликнула я, услышав в телефоне голос своей невестки.

— Долго рассказывать, — был мрачный ответ. — А ты сама? Вчера я весь вечер тебе названивала. На автоответчике записываться не имею ни малейшего желания.

— Правильно, — уже спокойнее сказала я. — Меня не было в доме, я ездила в Константин.

— А Януш уже подключился?

— Да, действует.

— Знаешь, я, пожалуй, приеду к тебе. Тут у меня кое-какие вещи и сумка Миколая. Передай это им, пригодится, но передай ты, я пока не хочу встревать. Или пусть передаст Януш.

Я согласилась. У моего дома вроде бы не торчала никакая подозрительная фигура, думаю, Иоанне не угрожала здесь опасность, а вещественные доказательства, находящиеся в её распоряжении, очень могли пригодиться властям. Ладно, пусть приезжает, решила я. И попросила заодно привезти мне пиво.

Прибыла она около шести вечера и вывалила мне на стол целую кучу бумаг, какие-то рулоны, плёнки, фольгу. И все это прижала тяжёлая большая сумка. Наверняка та самая злополучная торба Миколая. И в самом деле, очень похожа на ту, что спрятана под сиденьем в автомашине Иоанны. Очень, очень похожа, ничего удивительного, что их перепутали. От сумки с пивом я освободила невестку ещё в дверях моей квартиры.

— Что касается поставленных передо мною задач, я их, пожалуй, все выполнила, — сказала невестка без малейшего удовлетворения в голосе. — И теперь я бы желала избавиться вот от этого балласта. Не знаешь, я все ещё под подозрением?

— Мы обе под подозрением, — попыталась я её утешить, доставая стаканы. — Правда, ты немного больше. Однако теперь уже можно предполагать, что это не ты убила Миколая и его соседку.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, это мне Януш успел сказать по телефону. И ещё то, что ты являешься для полиции бесценным источником информации. Был у них ещё источник, да куда-то подевался. Я кивнула.

— Знаю, фотограф Миколая. Хотя я его лично доставила в больницу, и мне казалось, исчезнуть ему будет затруднительно с такой ногой.

Мы обменялись последними новостями, что заняло порядочно времени. Меня очень огорчало отсутствие Януша. Свекровь разделяла мои чувства.

— Не имею понятия, где он может быть сейчас, а следовало бы ему рассказать все, что ты мне только что рассказала. И передать вот это барахло. И вообще, насколько я понимаю, ты умудрилась влипнуть в историю, где смешались целых три отдельные афёры, одна грязнее другой, и с каждым шагом расследования становится все очевиднее — возрастает и общая материальная ценность преступных средств, и опасность для причастных к ним нежелательных свидетелей вроде тебя. Особенно когда полиция лишена возможности защитить их.

— Это он тебе сказал?

— Ты же знаешь, прямо он ничего сказать не может, но я уже научилась понимать Януша с полуслова, да и от тебя кое-что мне известно, так что есть простор для дедукции. Самое же сложное, что трудно подобраться к большим шишкам, возглавляющим мафию. А на вокзале тебя угораздило впутаться в самую дурацкую историю, о которой только мне приходилось слышать. Ну да ладно, может оказаться, нет худа без добра…

Невестку мою в настоящее время больше всего беспокоила до сих пор находящаяся в её автомашине сумка с наркотиками.

— Не желаю, чтобы эта пакость все ещё стояла в моей машине

— -нервно вскрикивала она. — Ладно, я по дурости добровольно взялась за афёру Миколая, но с наркотиками не хочу иметь ничего общего! Протестую! Желаю как можно быстрее сдать их полиции!

Я пожалела, что не забрала товара с собой. Невестка была того же мнения.

— Ясно, надо было забрать, привезти сюда, а отсюда Януш бы уж взял. Вместе вот с этим мусором, — кивнула она на вещественные доказательства на столе. — Больше вещдоков нет, этот кретин уничтожил часть, я остальное, но мне бы не хотелось об этом вспоминать… Слушай, поехали за ней!

— Прямо сейчас?

— Чем скорее, тем лучше! Может, успеем обернуться до возвращения Януша. Оставь ему записку.

Я позволила себя уговорить. Да и в самом деле, невестка права, а главный вещдок следовало держать в безопасном месте, под рукой. Мы быстренько съездим, записку же я сейчас напишу… Вот так, пусть лежит с самого верху…

Уже через пять минут мы мчались в Константин на «полонезе» Иоанны. В пол-одиннадцатого ночи на улицах было почти пусто, дорога до Константина заняла не больше пятнадцати минут. Иоанна прекрасно знала, в отличие от меня, куда ехать, но ехала как-то странно, два раза снижала скорость до минимальной и вроде бы сомневалась, куда дальше ехать, и в конце концов остановила машину совсем не там, где, по моему мнению, следовало. Я не успела спросить почему.

— Слава Богу, попала куда надо, — произнесла она с облегчением.

— Мы на задах участка. Оставим тачку здесь, а сами пойдём по тропинке между сетчатым ограждением двух участков, я знаю дорогу, и незаметно подкрадёмся к воротам. Сама понимаешь, надо соблюдать осторожность, вдруг тут сшивается кто-нибудь из мафиози…

И опять я согласилась с невесткой. Ночь была тёмная, но глаза постепенно освоились с темнотой, и я стала узнавать местность. Правильно, вот здесь я встретила бабу на велосипеде. На нашем участке было темно и тихо, в доме на соседнем горел свет, и изнутри доносилась музыка. Должно быть, смотрят телевизор. Впрочем, мне было не до них, пришлось внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в яму на заросшей тропинке, Не хватало ещё переломать себе здесь ноги! Я перестала отвлекаться, прибавила шагу и налетела на спину идущей впереди Иоанны.

— Куррр…

— страшным шёпотом произнесла она, обернувшись ко мне и схватив за руки. Жест в сторону гаража я скорее почувствовала в темноте, чем увидела.

На моих глазах чёрная плоскость гаражных ворот, выделяющаяся на более светлом фоне гаража, медленно и бесшумно отъезжала в сторону. Я замерла.

— Блокаду ты установила? — прямо мне в ухо прошипела Иоанна.

— Ещё бы! — ответила я триумфальным шёпотом. — Газ и тормоз, сцепление могут себе выжимать!

И тут произошло нечто невероятное. Из соседнего дома донёсся короткий вскрик, полный смертельного ужаса. Мы с Иоанной вздрогнули так, что зашелестели скрывавшие нас кусты.

Дело не ограничилось одним криком. Женский голос, пронзительный, с чудовищно-истерическими нотками настырно добивался от кого-то:

— Убирайся! Немедленно убирайся! Забери её отсюда, выброси, о Боже!

— Не трогай! Не трогай, идиотка! Не двигайся! Лежать! — орал в ответ раздражённый мужской голос.

Начали лаять собаки, кажется, две или три, причём лаяли как-то неуверенно, то мощным басом, то пронзительно-пискливым тявканьем, с глухим подвыванием, и, создавалось впечатление, что на разные голоса лаяла целая свора псов. В общую какофонию вмешался тоненький детский голосок, настойчиво спрашивающий, что случилось. Ко всему этому примешался какой-то ужасающий хрип, от которого кровь стыла в жилах. Женский голос бился в истерике, требуя, чтобы к ней не смели прикасаться. Женские рыдания перемежались с дикими выкриками мужчины. Сквозь весь этот невообразимый шум, доносившийся с участка соседей, лишь по временам прорывались тоже очень интересные звуки, исходившие из гаража. Гараж был к нам ближе, гараж нас интересовал больше, мы слышали какое-то позвякивание, стук раскрывшихся створок ворот, какие-то ещё непонятные звуки…

Мы с Иоанной, оказавшись на своей тропинке как бы в зрительном зале между двумя одновременно разыгрывающимися спектаклями, не знали, куда смотреть и который слушать, шеи от постоянного вращения уже болели. Вот вроде бы у гаража началась непонятная возня, но опять все заглушил мощный мужской голос, от которого, казалось, содрогались стены соседнего дома:

— Где лопата? Черт вас всех подери, где лопата?! В этом доме ничего не найдёшь! Лопату!!!

— Ты же сам оставил её в саду! — с трудом пробивался сквозь собачий лай пронзительный детский голосок.

А у ворот гаража явно происходила драка, метались неясные тени, вот одна из них так врубилась в дверцу гаража, что та загудела. Мне уже казалось, что у гаража крутится не меньше четырех человек, но услышать их было трудно, мешал разошедшийся мужской голос с соседнего участка, которому теперь понадобилась сковорода. С оглушительным звоном посыпались, надо полагать, предметы кухонной утвари, горшки и кастрюли. Не замолкала дама, с рыданиями требуя, чтобы кого-то забрали отсюда немедленно. Не переставая звенел детский голосок, добиваясь от мужчины каких-то немедленных оперативных действий по отношению к особе женского пола.

— Вместо того чтобы давать указания отцу, спустись сюда сам, несносный мальчишка, да и сам лови! — раздражённо отбивался мужской голос.

Женский раздирающе крикнул:

— Под кресло! Под кресло забралась!

Драка у гаража закончилась, неизвестно, с каким результатом, наверное одна сторона победила, во всяком случае две тени исчезли, а оставшиеся две на наших глазах проникли внутрь гаража. Ну вот, пожалуйста! Недаром боялась я воров-взломщиков! Езус-Мария, машину они, может, и не украдут, а сумку с наркотиками как пить дать свистнут, и опять полиция будет думать на нас! Да что там соседи ищут под креслами?!

Шум в соседнем доме несколько стих, вероятно, чего-то там добились. Зато продолжали лаять собаки, лай упорядочился, теперь стало ясно, что там действительно всего две собаки, и лаяли они уже не растерянно, а целенаправленно, по-деловому кого-то облаивали. Кто-то там пробежал через садик, туда и обратно, от дороги до дома, хлопнула дверь. У гаража оживились, появилось несколько теней, неожиданно грохнул выстрел. Уж не знаю, во что целился стрелявший, но пуля просвистела у меня мимо уха, Господи Боже мой!

Вот опять прогремел выстрел, кто-то приглушённо вскрикнул. Видимо, шум услышали на притихшей соседней вилле, потому что там опять открыли дверь и женский голос обеспокоенно спросил:

—Что это там прогремело?

— А жаба лопнула! — с торжеством пропищал детский голосок. — Она была такая большая, что ей пришлось лопаться аж два раза!

— Марш в постель, засранец!

У гаража все было кончено. Горе побеждённым! Два силуэта победителей появились в дверях гаража, один стал запирать дверь, второй держал в руке огромную сумку.

Прижавшаяся ко мне невестка тихо выразилась сквозь зубы. Я была другого мнения.

— Молчи, не двигайся! А тебе какое дело? Они получили свою сумку, теперь отвяжутся от тебя. Лишь бы они сейчас тебя не заметили!

— А если это кто-то другой?

— Ну так что? Главное, не ты!

Ещё не стих мой шёпот, как снова разгорелась битва. Откуда-то, будто из-под земли, появилось несколько новых силуэтов, и все они набросились на тех, с сумкой. Со всех сторон раздались крики, залаяло сразу несколько собак, две за нами, а остальные в других метрах. И опять раздался тот же самый ужасающий хрип. На дороге взревел мотор автомашины, видно было, как машина промчалась вдоль ограждения, за ней понеслась вторая, на крыше которой крутился мигающий фонарь. Полиция!

Думаю, у тех, с сумкой, не осталось никаких шансов. А мне стало не по себе. Господи, где же этот Януш?! Раз полиция здесь, знает, что сумка с наркотиками спрятана здесь. И мы с Иоанной тоже здесь! Поди доказывай потом, что мы ни при чем. Ну, со мной ещё так-сяк, можно выпутаться, а вот Иоанне придётся туго.

— Смывайся! — тихо приказала я. — Только осторожно.

И, пропустив вперёд Иоанну, я осторожно двинулась следом за ней по узкой тропинке. Проклятые каблуки! Зацепившись за какую-то корягу, я свалилась в траву. Не успела подняться, как прямо над моей головой яркий луч света разорвал ночную темноту. Я замерла, прижавшись к земле.

— Что тут происходит? — громко спросил мужской голос, тот самый, который требовал сковороду. Краем глаза я заметила мужчину на соседнем участке, который смотрел на ярко освещённое теперь владение Подольских. Что там происходит, мне не было видно, я боялась пошевелиться, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Ничего особенного, — ответил соседу официальный мужской голос. — Полиция. Пойманы взломщики. Слушайте, что это у вас так страшно хрипит?

— Попугай. От волнения,

— А чего он у вас разволновался?

— В дом забралась жаба. Из тех, знаете, ядовитых. Пришлось удерживать собак. А у вас кто-то стрелял?

— Да, но не мы, они стреляли. Теперь все в порядке.

Похоже, сосед был из любопытных и не собирался удовлетворяться такой скупой информацией. Но и полицейский оказался не промах.

— А вы что-то видели? Хотите быть свидетелем? — спросил он официальным тоном.

Фонарик в руках соседа задёргался и осветил его ноги, уже развернувшиеся в противоположном направлении.

— Да нет, ничего я не видел. У меня своё представление было в доме. Я пойду, пожалуй. До свидания.

Застыла я в очень неудобной позе, все члены тела у меня одеревенели, но я боялась пошевелиться, чтобы движением не выдать себя. Что-то мне говорило, что сейчас не очень подходящий момент для общения с полицией.

Сосед выключил фонарик и побрёл к своему дому, но вокруг, на мой вкус, и без того было слишком много света. Однако оставаться далее в этом месте было опасно, и я осторожно, на четвереньках, стараясь скрыться в траве, двинулась на зады участка.

Когда через тысячу лет я выбралась-таки на дорогу, не обнаружила там ни «полонеза», ни невестки. Спрятавшись в тени какого-то дерева, я попыталась осмотреться. Их нигде не было видно.

С возвращением в Варшаву проблем не было. У меня по-прежнему находились ключи от невесткиной машины, заблокированной мною тут, в гараже, так что не это меня беспокоило. Беспокоило другое. Не в характере Иоанны было вот так бросить меня одну ночью, в месте, полном опасностей, а самой смыться. Нет, наверняка опять что-то ещё случилось.

Свекровь, безусловно, права — мне надо как можно незаметнее выбраться из этого светопреставления. Посторонившись, она освободила мне тропинку и подтолкнула вперёд. Спорить я не стала, не время. Бодро двинулась в темноте, слыша за собой все нарастающий шум. Вот там уже выделялись отдельные голоса, вспыхивали яркие блики света электрических фонариков. Я прибавила шаг.

На дорогу я выскочила в метре от моего «полонеза». Точнее, не выскочила, а собиралась выскочить. В последний момент меня что-то от этого удержало, я сначала даже не поняла, что именно.

В домике по другую сторону дороги горел свет, неяркий, но достаточный, чтобы с его помощью можно было разглядеть просвечивающую сквозь стекла моей машины неясную тень человека на переднем сиденье. Естественно, не всего человека, а его головы, размером, как мне показалось со страху, с пивной котёл. И этот пивной котёл покачивался над рулём моей машины как-то зловеще, как-то потусторонне… Езус-Мария, опять мне подсунули труп? Да ещё какой-то уродский, к тому же немного живой? От ужаса перехватило дыхание.

Тут на минуту в машине вспыхнул слабый свет электрического фонарика, и я пришла в себя. Вовсе не труп, а какой-то негодяй сидел за рулём моей машины и, нагнувшись и подсвечивая себе фонариком, что-то делал под приборным щитком. Впрочем, ясно, что именно: ключей от зажигания у него нет, вот и пытается вырвать провода, чтобы замкнуть напрямую, замок же в дверце машины просто сломал, мерзавец! А впрочем…

И я ясно увидела себя, как несколько часов назад приезжаю к дому свекрови, нагружаюсь охапкой вещдоков и тяжеленной сумкой с пивом, с трудом вылезаю из машины со своей ношей, ещё забираю рулоны с заднего сиденья, руки у меня заняты, пригодилась бы третья, так что заднюю дверцу машины захлопываю ногой. На блокирующий штырек я не нажала, даже не подумала о нем. Вижу себя, как, тяжело нагруженная, иду к дому свекрови, оставив машину незапертой…

Выходит, мерзавцу даже не было необходимости взламывать дверцу «полонеза», я сама оставила её незапертой. Выходит, он запросто проник в машину. О Господи, что я все о том, как проник? Надо думать о том, что сейчас делать!

Первым побуждением было, разумеется, схватить мерзавца за шиворот и выволочь из моей машины, но я задушила в зародыше глупые агрессивные побуждения. Правда, в своё время я обучалась некоторым приёмам самообороны и нападения, но когда это было? Да и в тесном пространстве машины вряд ли могу применить выученные приёмы. Что же делать? Одно лишь я твёрдо знала: не позволю украсть у себя из-под носа последнее средство передвижения!

Шум во владениях Подольских нарастал, к нему прибавился лай собак, лай целенаправленный и солидный, видимо, лаяли служебные собаки. Мерзавцу наконец удалось разорить систему зажигания, он напрямую подключил провода, мотор заурчал. Сейчас умчится, подонок, на моей машине и поминай как звали! Одним прыжком преодолела я оставшийся до машины метр, прыгнула, точно разъярённая тигрица, или лучше, разозлённая змея. Схватившись за ручку задней дверцы — не запер, слава Богу! — я просочилась внутрь в тот момент, когда машина потихоньку сдвинулась с места. Меня он не увидел и не услышал. Съёжившись на заднем сиденье под прикрытием спинки переднего, я старалась занять как можно меньше места, чтобы он не смог заметить меня в зеркале заднего обзора, все ещё продолжая придерживать дверцу рукой, так как очень трудно было в такой позиции бесшумно её захлопнуть. Уличив момент, захлопнула, но рычажок блокировки не нажимался, значит, все-таки не захлопнула. И в самом деле, при первом же левом повороте дверца распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. Тип за рулём выругался, притормозил, проявив немалое самообладание, перегнулся назад и, вытянув руку, с силой захлопнул дверцу. Похоже, его не удивило, что она распахнулась, значит, и в самом деле, в машину он проник через неё и теперь себя же выругал за то, что сразу её не запер как следует. Ну и рука у него, длинная, как у обезьяны! Вниз он не догадался взглянуть, захлопнув дверцу, нажал на газ и помчался вперёд.

И только тогда я задумалась над тем, что же дальше делать.

Спокойно, без паники. Ты хотела сбежать с опасного места? Это тебе удалось, сбежала. Да ещё как! Оставив свекровь на произвол судьбы, в окружении двух соперничающих мафиозных групп и охотящейся за ними — и за нами — полиции. Сбежала, по собственной воле забравшись в машину с одним из преступников. А если кто из полиции наблюдал за нами? Что он может подумать? Естественно: мы из одной шайки, я села в машину к сообщнику. Не хватает, чтобы менты сцапали меня вместе с ним. Это уже не говоря о такой мелочи, как его реакции на моё присутствие, когда он меня обнаружит. Не вызывает сомнений, реакция будет совершенно однозначная — свернёт мне шею, уже это как пить дать.

Впрочем, что толку думать об этом, лучше переключиться на конструктивные размышления — что я могу сделать в создавшейся ситуации. Интересно, куда он едет? И как можно отнять у него мою тачку? Может, он где остановится на дороге, выйдет из машины… Ну, хоть на минутку выйдет, мне достаточно. Я ведь тоже сумею, в случае необходимости, соединить торчащие проводки, хотя и очень этого не люблю…

Боясь обнаружить себя, я не поднимала головы и не знала, где мы сейчас едем. Бандит, похоже, тоже подумал о ментах, потому что после первоначальной гонки теперь снизил скорость и ехал в соответствии с правилами дорожного движения. Под колёсами чувствовался асфальт, значит, ехали мы по шоссе, не по просёлкам, но поскольку он несколько раз сворачивал, я запуталась в направлении езды. Вот опять левый поворот. Варшава, черт возьми, или Гора Кальвария?

Осторожно, очень осторожно я приподняла голову, но вместо дороги видела лишь ухо бандюги и фрагмент его щеки. Но ехали мы по освещённой дороге, горели фонари, мелькнули крыши домов. Больше похоже на Константин, чем на продолжение Пулавской. Судя по фрагменту щеки, мерзавец двигал головой, разглядывая дорогу, и в один из таких моментов я заметила, что он держал в зубах спичку.

Поняв, что вперёд глядеть опасно, я решила ограничиться видом через боковое стекло, так как меня скрывала спинка переднего сиденья. Теперь мы все время ехали прямо, не сворачивая, надо мной мигали фонари, потом проехали отрезок по почти неосвещённой дороге, потом стало очень светло, похоже, въехали в город или посёлок, он свернул направо, я отважилась и приподняла голову. Оказалось, мы въезжаем на мост. Теперь сомнений не осталось, это Варшава, в Горе Кальварии к мосту пришлось бы сворачивать влево. Вот сейчас он мчится по Вислостраде, теперь едем по Лазенковской трассе. Куда его черти несут, к русской границе, что ли?

Вот мы пересекли шоссе, отходящее на Люблин, впереди была Зелёнка. Знакомый путь! Постой-ка, а сколько у меня бензина в баке? Не заправлялась я со времени возвращения, значит, бензин на исходе, до Вышкова не дотянет, и думать нечего. Кстати, думать было очень трудно, ибо физическое состояние весьма отражалось на умственном, а у меня занемели все члены. «Полонез» явно не был приспособлен для езды на корточках.

В Зелёнке этот подонок неожиданно притормозил и свернул направо. Жаль, левую сторону я лучше знала. А он свернул вправо ещё раз, потом влево, потом ещё раз влево. Я старалась запомнить повороты. Шоссе закончилось, мы ехали по грунтовой дороге. Ещё больше снизив скорость, он свернул последний раз вправо и остановил машину. Я услышала лай собак. Мерзавец вышел из машины. Я осторожно выглянула.

Машина стояла на крошечной въездной платформе у ворот какого-то дома, и мерзавец вышел как раз для того, чтобы отпереть эти ворота. За ограждением из проволочной сетки виднелся двор и большой дом, скрытый зеленью кустов и деревьев. Над входной дверью светила лампа. Две собаки выскочили из под ворот и, яростно лая, бросились к машине.

Медлить больше нельзя. Ну-ка, быстренько! В рекордно короткий срок я перемахнула через спинки передних сидений. Спасибо бандиту, двигателя он не выключил. И он ещё не распахнул ворота, как я уже двинулась с места, следя лишь за тем, чтобы не раздавить этих чёртовых псов. Реакция у подонка была что надо, бросив ворота, он успел выскочить к машине, а я успела рассмотреть его рожу в зеркальце, как раз на неё падал свет фонаря. И ещё я увидела, как он выхватил что-то из-за пазухи и в вытянутой руке направил в мою сторону. Некогда мне было рассматривать, что он там выхватил, я резко свернула в первый подвернувшийся проулок, меня занесло, ничего страшного, зато машину прикрыли деревья и постройки. Вот только не кончится ли проулок тупиком? И эти собаки, несутся, проклятые, за машиной, не отстают. Я люблю собак, но не до такой степени, чтобы отдать себя им на растерзание.

Тупичка не было, но и дороги тоже, машина выскочила на луг, а, может, и незасеянную пашню, начала подскакивать и скрипеть. Хорошо, что это не мой «фольксваген», «полонеза» мне не было так жалко. Вот вдали показался свет фонарей вдоль шоссе, надо свернуть туда. Придорожный кювет оказался совсем мелким, я перевалила через него и выбралась на шоссе.

И сразу нажала на газ г ибо пришло в голову — непременно, подонок, бросится в погоню? Теперь не важно, знал ли он, что я еду с ним в машине, или нет. Если в его башке есть хоть капля мозгов, должен сообразить — я для него опасна, значит, меня надо обезвредить. Пока на шоссе совсем пусто, еду я одна, но долго ли так будет? Если это единственное шоссе, ведущее в Варшаву, он обязательно по нему пустится вдогонку. Впрочем, мог видеть, как я петляла по лугу, как пробиралась к шоссе, мне приходилось время от времени включать фары, мог и видеть. А машина какая-нибудь у него наверняка найдётся… Во дворе дома я заметила трактор, возможно, есть и автомашина.

Сбросив скорость, я выключила фары и продолжала осторожно ехать дальше. Светил кусочек луны, вполне достаточное освещение. Въехала в какой-то посёлок, потом оказалось — Чвартаки. Свернув несколько раз, я остановилась на маленькой улочке, скрытая со всех сторон в густой зелени.

Сидя в машине, я размышляла и вот к каким пришла выводам. Возможно, у него и была машина, да ведь он наверняка на ней отправился в Константин, а когда пришлось оттуда драпать, бросил её, недаром вынужден был в мою забраться. Второй могло и не быть, вторая могла мне просто пригрезиться там, во дворе, рядом с трактором. Пожалуй, могу потихоньку двигаться…

Двигаться я решила просёлочными дорогами, не выезжая на шоссе, и это была одна из самых больших глупостей, которые когда-либо приходили мне в голову. Я блуждала, как неприкаянная душа в чистилище, по незнакомым предместьям Варшавы, не зная, как из них выбраться. Да ещё ночью… Да ещё боясь расспрашивать редких прохожих…

В моей машине был план Варшавы, с которым я никогда не расставалась, в «полонезе» же никакого плана под рукой не оказалось. И вот я сначала блуждала по Чвартакам, потом окончательно запуталась в Новом Брудне. Спохватилась, что еду из Варшавы, вместо того чтобы ехать к ней. А тут ещё совсем кончился бензин, красная полоса на указателе резала глаза. Попалась заправочная станция, конечно же, закрытая. Что делать? Продолжать и дальше тыкаться в незнакомые улочки и перё7 улки? Остановиться и ждать неизвестно чего? Небеса послали мне на помощь ночное такси, и таксист показал дорогу к бензозаправочной станции, работающей круглосуточно.

На бензоколонке был и телефон-автомат. Я позвонила свекрови. Никто не ответил. Боже, смилуйся надо мной!

Что делать? Я развернулась и поехала обратно в Константин. Когда я туда добралась, было полтретьего. Тишина стояла мёртвая, ни одной живой души не видно. А чего я ожидала? Что свекровь сидит на обочине ночной дороги и ждёт меня больше трех часов? Конечно же, не имело никакого смысла возвращаться сюда, но коль скоро я уже возвратилась…

Посидела в машине, прислушиваясь и присматриваясь. Ничего не увидев и не выслушав, я вышла из машины, аккуратно заперла все дверцы, и через загородку на задах перелезла на участок Подольских. В гараже было небольшое оконце. Посветив сквозь него фонариком, я убедилась: моей машины в гараже не было!

И только теперь до меня дошло, ведь я только и делаю, что сплошные глупости. Не надо было садиться в машину с бандитом, а раз уж так получилось, надо было ехать прямо к себе, вернее, на квартиру тётки и там ждать звонка, я бы уже два часа как сидела в тепле и сытости, вымытая и отдохнувшая. И может быть, уже знала, что здесь произошло.

Перелезла я обратно через загородку на задах участка Подольских, села в машину и уехала.

Невестку я ждала минуту, не больше. Раз её не оказалось на месте, значит, что-то произошло. Ну а мне как отсюда выбраться? Вдруг полиция заинтересуется её «фольксвагеном»? В панике бросилась я обратно по только что пройденной на четвереньках тропинке, но меня остановила блеснувшая в мозгу мысль о цепи, которой я собственноручно заблокировала газ и тормоз. Так быстро полиции с ней не справиться, даже если в её распоряжении и имеются ножницы для разрезания стали. И подъёмный кран вызвать ночью не так просто, даже для полиции. Так что нечего мне мчаться наобум, как спугнутому буйволу, могу не торопясь проверить, что там делается.

Из-за туч показался кусочек луны и неплохо осветил окрестности. Спрятавшись в густой тени кустов, я принялась наблюдать. На участке Подольских ещё крутился народ, что-то там делали, наверное, наводили порядок после битвы, ибо доносилось побрякиванье железок и звон стекла. Вот заперли гараж. А что делают теперь? Плохо видно, хотя у них во дворе и светят фонарики. И все-таки что-то мешает мне рассмотреть происходящее. Я и так и сяк старалась выглядывать по разные стороны мешающего дерева, пока не сообразила: берёза ведь ровная и гладкая, не могут на ней быть такие утолщения, так что же?

И, переключив внимание с участка на берёзу, я вдруг поняла — за её стволом прячется человек, который тоже с интересом следит за происходящим.

Все ясно. Один из бандитов, самый наглый и дерзкий, не убежал с остальными, может, просто не успел, и теперь, как и я, подглядывает за действиями полиции. Только, в отличие от меня, с территории самого участка, спрятавшись за одним из деревьев под покровом ночной темноты и воспользовавшись тем, что проводники с собаками бросились ловить его дружков.

А теперь подглядывает, негодяй, хочет знать, не оставят ли засаду, а может, на наш «фольксваген» нацелился? Ну уж дудки!

Гениальный план зародился и созрел в голове в одно мгновение. Неважно, кто там прячется за берёзой, главарь ли банды или мелкая сошка. Я сама, своими собственными руками, лично доставлю его в комендатуру полиции и тем самым раз и навсегда сниму с себя все дурацкие подозрения!

В каменном спокойствии пережидала я целых двадцать минут, пока полицейские не закончили всех своих дел. Вот они погасили фонарики, выключили юпитер, вышли за ворота, аккуратно заперли их за собой, уехали. А тот все ещё неподвижно торчал за берёзой, хладнокровная бестия! Должно быть, хотел выждать, не вернутся ли случайно.

Я принялась за осуществление своего плана. Спокойно, открыто, не прячась, подошла к воротам, отперла и прикрыла их за собой, войдя во двор. Отперла гараж. Легко отперла, значит, полиция воспользовалась отмычкой, а не ломом. Машина спокойно стояла на месте.

Первым делом я освободила педали от цепи, пока было время, потом могло и не быть. Гараж был большой, просторный, машина стояла посередине, а у стены ещё оставалось место для нескольких сколоченных из досок козёл и наваленных кучей досок. Забравшись на ближние от входа козлы, я вооружилась доской и стала поджидать бандита. Убивать его я не собиралась, требовалось только порядком оглушить.

Вот сейчас бандит войдёт в гараж. О машине он наверняка знал, если собирался убегать, лучшего транспортного средства не найти. Ну, а с бабой справиться ему раз плюнуть…

Я все правильно рассчитала. Правда, подождать пришлось дольше, чем думала, года два, как минимум, но вот у двери гаража раздался шорох. Я её притворила, не стала запирать. Дальнейшее меня несколько озадачило.

Бандит не стал заходить в гараж. Он приоткрыл дверь, вдруг блеснул луч фонарика, и в его свете я увидела лишь часть человека, точнее, его руку с пистолетом.

— Руки… — послышался грозный голос. Больше он ничего сказать не успел. Ах, руки? Пожалуйста, пусть будут руки! И я изо всех сил трахнула доской по руке с пистолетом.

Не знаю, каким чудом я успела первой схватить чёрный предмет, покатившийся по бетонному полу гаража. Возможно, бандюга не ожидал от меня такой прыти, возможно, я основательно ему повредила руку и это был не только шок, но и травма. Во всяком случае, я оказалась первой, а с оружием обращаться я всегда умела…

В час двадцать ночи капитан Фрелькович выслушал рапорт своего подчинённого.

— Разрешите доложить, получилось так от неожиданности, — мужественно признался сержант, и в его усталом голосе слышалось сдерживаемое бешенство. — У неё были ключи… Хорошо, по порядку. Стою я, значит, как велено, и вдруг вижу, кто-то идёт прямо к воротам. И даже не очень долго я ждал. Идёт, значит, к воротам, не скрываясь, преспокойненько их отпирает и запирает и шасть в гараж! Ключи от гаража тоже у неё были. Я там в темноте не очень разобрал, но показалось — баба. В гараж влезла — и ничего! Тихо! Света не зажигала, кто её там знает, что она делает в гараже. А ну как сядет в машину и попытается скрыться, вот я и подкрался потихоньку к дверям, она их только притворила, думаю, на испуг её возьму. Подкрался неслышно, в щель фонарём посветил и хотел крикнут: «Руки вверх», да только меня чем-то так огрели, что в глазах потемнело. Будь там мужик, я бы ещё поостерёгся, но кто такого ожидал от бабы? На оружие бросилась, как тигрица, откуда-то сверху прыгнула, а на меня, разрешите доложить, ещё одна доска свалилась, на ноги, двухдюймовая, ну и как раз этой секунды мне и не хватило. А эта стёр… извините, баба, и говорит: «Не я руки, а ты!» Ну и ту доску под ноги швырнула. И ещё велела не надеяться, что она меня застрелит, а потом придётся сидеть как за убийство человека. Ничего подобного! Она мне, дескать, колено прострелит, а стрелять уж она умеет… Ах, не веришь? Смотри, поганец! Видишь, спрашивает, вон ту баночку с крышечкой? Да вон же, рядом с твоей пустой башкой, на полочке! И как даст по крышечке! В самую серёдку. И надо же, там как раз проходила водопроводная труба, так струя прямо мне в ухо! Такая ушлая, знала, где кран, велела мне перекрыть воду, а сама все о моем колене, чтоб я ненароком не позабыл. А ухо до сих пор болит, хорошо ещё, вода холодная была, а не горячая. Что мне было делать? Пришлось в машину сесть, ключи она мне бросила, такая, говорю, ушлая, поумнее меня, близко ко мне не подходила, держит меня на мушке, и пришлось подчиниться. И ворота я открывал и потом запирал, и машину вёл. А она с моей пушкой сзади села. От колена отцепилась, на лопатку перешла. В голову, говорит, стрелять не стану, нужна мне твоя голова, а лопатку прострелю, мол, не сомневайся. Мало будет одной — и вторую прострелю. Мне же, говорит, легче будет, надоело тебя держать на прицеле, сама поведу машину, пока ты мешком будешь валяться на полу. Ну я и вёл машину, думаю, может, какой случай подвернётся, а она знай командует — вправо, влево.. И оказалось, прямиком ехала к нашей комендатуре! Я слышал, она дежурному говорила, что бандита поймала и пану капитану велела сообщить…

Капитан Фрелькович в молчании выслушал рапорт и даже не очень сердился на сержанта, обнаружив множество смягчающих его вину обстоятельств. Он лишь махнул рукой и перевёл взгляд на женщину.

— Ну вот, сами видите, — только и промолвил он укоризненно.

Я сидела злая и искренне расстроенная. Ведь была уверена, что по крайней мере хоть одного мафиози собственноручно обезвредила! Я очень хорошо понимала, насколько в моем шатком положении требуются особые заслуги, а тут такая! И вот пожалуйста — никакая не заслуга, совсем наоборот: сняла человека с боевого поста, там никого не осталось охранять объект, преступники могут действовать свободно. Правда, не совсем понятно, что им там ещё делать, если торба с наркотиками уже конфискована, но ведь для чего-то же часовой был оставлен! Может, они не знали о конфискации товара, могли явиться за ним, их можно было задержать на месте преступления… Эх!

— А невестка ваша опять скрылась, — сообщил капитан, и в голосе его звучали раздражение и претензия. — Ну, хорошо, допустим, не она убила Торовского, мы это уже установили, но почему же в таком случае она явилась к вилле Подольских, машину поставила на задах и, увидев полицию, скрылась. Выводы напрашиваются сами собой. Что скажете?

Говорить о своей невестке я с полицией по-прежнему не собиралась, а делать выводы — их обязанность, не моя. Заговорила я о другом. Тоже с раздражением и претензией; как можно не отметить мою неоценимую помощь полиции? Ведь не кто иной, а только я вывела их на Константин, показала дом. Я уже поняла, что баба на велосипеде была их лучшим оперативником, никакая не домработница, увы, а я ещё собиралась туда вернуться, разыскать её…

Уже наступило утро, когда мы вернулись домой.

— Если бы я все о тебе не рассказал, сидеть бы тебе уже за решёткой! — упрекал меня Януш. — Куда, черт возьми, подевалась Иоанна? Послушай, ведь это не шуточки, она сейчас нужна полиции по зарезу, без её показаний дальше не двинуться! Так что, пожалуйста, не сердись на меня за то, что я сообщил им о квартире её тётки, если она не причастна к афёре, ей ничего не будет, а вот если причастна…

Я не сердилась, просто бросилась к телефону, глянув по дороге мельком на часы — двадцать минут четвёртого. Номер телефона Иоанны я набирала без особой надежды, скорее всего, её нет, скорее всего, она уже мчится в направлении к государственной границе. И когда в трубке услышала её голос, сначала не поверила своим ушам. Может, какая-то ошибка?

— Слушай, если это ты, немедленно смывайся, — сказала я решительно. — Приезжай ко мне, если сумеешь. Боюсь, что у твоего дома уже торчит шпик.

Во взгляде Януша, устремлённом на меня, выражались самые противоречивые чувства.

— Никогда бы не подумал, что, выйдя на пенсию, смогу пережить нечто подобное, — вздохнул он.

— Думаю, шпика к её дому ещё не успели направить…

У капитана Фрельковича было три пары ботинок и летние сандалии. Кроме этого, у него была жена и собака. Точнее, ещё щенок, беспородный, но от крупных родителей. Жена и щенок имели самое непосредственное отношение к ботинкам. Да, ещё у капитана был сын, но в данном случае он не учитывался, ибо к дальнейшим событиям никакого отношения не имел.

Две пары ботинок жена капитана отнесла в починку сапожнику-частнику, чья лавчонка находилась рядом с их домом. Ремонт был небольшой, надо было просто набить новые набойки, однако, когда жена Фрельковича через два дня явилась за обувью, лавчонка оказалась запертой. Записка, приколотая к дверям, извещала, что мастер заболел, просит уважаемых клиентов извинить и подождать недели три. И если кто из клиентов и удивлялся. что сапожник так точно предвидел продолжительность своей болезни, потом удивляться перестал, когда выяснилось, что человеку предстояло удалить аппендикс, так что можно было приблизительно рассчитать время на операцию и послеоперационный период. Ну да это тоже к нашей истории отношения уже не имеет.

Третью пару капитанских ботинок изгрыз щенок. Впрочем, капитан сам виноват: вернувшись с работы, он разулся, перелез в домашние тапки, а ботинки легкомысленно бросил в прихожей. Да и не целиком их изгрызли, один ботинок всего, ко второму щеночек и не прикоснулся, зато от первого остались одни ошмётки. Капитан вспомнил — были у него ещё старые ботинки, он уже давно их не носил. Увы, оказалось, до них щенок добрался в первую очередь, как только у него начали резаться зубки. Впрочем, и из них изгрыз только один.

Капитан оказался перед выбором: летние сандалии или два ботинка от разных пар и разной степени изношенности. Слякотное начало ноября предопределило выбор в пользу ботинок, в конце концов, они были одного цвета, а что различались оттенком и степенью изношенности, так это пустяки. Умная собачка предусмотрительно изгрызла в одном случае правый, в другом — левый ботинок.

Остро встал вопрос немедленного приобретения новой пары, и по уши занятый капитан вынужден был выкроить для этой цели время между посещением криминалистической лаборатории и совещанием начальства.

Покончив с криминалистикой, он вышел из служебной машины в центре и отослал её, намереваясь по дороге в комендатуру зайти в один-друтой обувные магазины.

И почти сразу же пожалел о том, что отправил машину, потому что нужную обувь приобрёл уже во втором кряду обувном магазине. И обутый нормально, выйдя из магазина под моросящий дождь, сразу же и пожалел. Тем более что моросящий дождь через две минуты превратился в настоящий ливень, да ещё с градом.

Капитан Фрелькович был мужчина закалённый, простудиться не боялся, но уж очень неприятно, когда тебе за воротник попадают ледяные струи с кусочками льда, и он поспешил толкнуть стеклянную дверь какого-то кафе, возле которого случайно оказался. Очень хотелось сесть за столик и выпить чашечку ароматного горячего кофе, но совещание у начальства должно было вот-вот начаться, поэтому капитан решил минутку переждать самый сильный ливень в предбаннике кафе, а потом быстренько добраться до комендатуры полиции. Привлечённая шумом дождя, из зала выглянула официантка.

— Это ж надо! — сказала она кому-то невидимому в зале. — Такой град! Прямо как горошины!

Как заворожённая, смотрела она на сыпящийся за стеклом град, а капитан, как заворожённый, смотрел на поднос в её руках. На подносе стояли собранные со столика грязные чашечки с блюдцами, а среди них бросалась в глаза пепельница, полная обломанных, будто изгрызенных спичек. Сначала капитан, естественно, травмированный историей со своими ботинками, подумал о щенке, любителе грызть все, что попадётся, а потом в мозгу мелькнуло воспоминание о ком-то, кто любил грызть спички. Где же, холера ясная, он мог слышать о таком любителе?

Приблизительно на шестой секунде вспомнил — подпоручик Яжембский говорил о таком любителе, подпоручик Яжембский много бы дал, чтобы его найти.

Официантка повернулась и скрылась за бисерным занавесом, капитан не раздумывая шагнул за ней. Официантка прошла через зал и оказалась в. маленьком подсобном помещении, где капитан и заговорил с девушкой.

— Минутку, проше пани, не высыпайте этого из пепельницы. С какого столика вы её взяли?

И указал перстом на пепельницу, чтобы было ясно, о чем идёт речь. Официантка только начала свою смену, ещё не устала, радовалась, что успела на работу до дождя с градом, настроение у неё было замечательное, а мужчина такой симпатичный! Не смешавшись, она сразу же ответила, даже не поинтересовавшись, зачем это тому нужно:

— А вон с того столика, видите, у окна? Мой участок.

Капитан взглянул на указанный столик. За ним сидели двое мужчин. Один из них был с бородой, второй безбородый.

Послав девушке одну из самых своих завлекательных улыбок, капитан задал следующий вопрос:

— А вы не заметили случайно, который из них грыз спички?

— Заметила, конечно. Тот, что без бороды.

— Сердечно вам признателен, — несколько старомодно поблагодарил капитан, склонившись в старомодном же поклоне, и, тут же позабыв о хорошем воспитании, излишне поспешно покинул свою собеседницу.

Проходя через зал, он незаметно оглядел типа у окна, воплощённую мечту подпоручика Яжембского. Таинственный Зенек, безуспешно разыскиваемый столько времени посредник фальшивомонетчиков, правая рука шефа! Единственной приметой этой мифической личности, известной полиции, была привычка грызть спички. Вот этот, у окна, изгрыз не меньше двух коробков. Пока сидят, беседуют, так их… Сию секунду не разойдутся, град за окном продолжается в полную силу.

Телефонный автомат висел в тёмном коридорчике, ведущем из прихожей куда-то на задний двор. Оттуда не просматривался ни столик у окна, ни входная дверь. Попытаться взять преступника методом: «Полиция, следуйте за мной»? Ничего не выйдет, их двое, а стрелять капитан не станет по той простой причине, что у него нет с собой пистолета. Притвориться пьяным и затеять драку? Администрация вызовет полицию…

Найденный в кармане жетон разрешил сомнения. Капитан устремился в закуток к телефону, стал набирать номер, после первых двух цифр шли гудки. Понятно, на улице дождь с градом, в такую погоду варшавская телефонная сеть выходит из строя, не любит она излишней влаги. Черт бы их всех побрал, холера ясная…

Когда наконец удалось соединиться с комендатурой и вызвать подкрепление, капитан вернулся в прихожую кафе. На улице вовсю сияло солнце, а за столиком у окна никого не было. Капитана чуть кондрашка не хватил. Теперь придётся здесь торчать, надо подождать, пока ребята не подъедут…

— Добрый день. Никак пан бандита углядел? — услышал он за собой женский голос. Обернулся — Хмелевская, та самая, старшая, с которой он вчера вечером, вернее, сегодня утром так нехорошо простился в комендатуре, недвусмысленно давая понять, что неплохо было бы упрятать её за решётку.

— Добрый день, — холодно отозвался он. — Какого бандита?

— Долго объяснять, слушайте. Он из их шайки, только мы не знаем, из которой, был в Константине, оттуда сбежал на машине моей невестки. А сейчас он сидел вон за тем столиком и только что вышел.

В капитане гейзером взорвались самые противоречивые чувства. Вот перед ним кошмарная баба, из-за которой с самого начала столько неприятностей, которую неизвестно за что любит славный парень майор Боровицкий. Нет, расчудесная женщина, ведь заметила же бандита, правильно Боровицкий её любит! Может, наконец-то от неё будет реальная помощь?

— Продолжайте, — только и вымолвил он, подавив в себе противоречивые чувства.

— О чем продолжать? — поинтересовалась кошмарная баба.

— Расскажите обо всем, что вам известно. О нем и вообще.

— Ну, наконец-то! — с непонятным удовлетворением произнесла эта противоречивая особа. — Вчера у нас не очень хорошо получилось, сейчас вы по-другому относитесь ко мне, может, я и смогу лучше рассказать. Ну, значит, поставили мы «фольксваген» на платную стоянку, тут полил дождь, и мы укрылись в кафе…

— Кто это «мы»?

— Так я же говорю, мы с невесткой! Капитан взял себя в руки и почти спокойно произнёс:

— Хотелось бы мне увидеть собственными глазами эту легендарную личность. Она здесь?

— Да, сидит смирно и не знает, кого ей больше бояться — вот этого бандюги или пана. И если вы намерены поступить с ней нехорошо, лучше сразу скажите, чтобы она успела смыться. Знаете, а ведь она ни в чем не виновата, хотя в это вам трудно поверить.

Если у капитана и были какие-то нехорошие намерения по отношению к младшей Хмелевской, ему удалось их скрыть. Спокойным и даже ласковым голосом он заверил свекровь, что верит железно в полнейшую невиновность её невестки, а если даже она и не столь невиновна, то он, капитан, клянётся всеми святыми — преследовать младшую Хмелевскую начнёт с завтрашнего дня. Сегодня же желает с нею увидеться и немного побеседовать.

— Боюсь, не сдержите вы себя! — кротко заметила старшая Хмелевская.

— А зря. Ведь это именно Иоанна опознала бандита со спичками, именно она совершила с ним интересное путешествие, да ладно, пусть она сама вам обо всем расскажет. Ей прийти сюда или вы пойдёте к ней?

Тут подъехала полицейская машина, и капитан, разъяснив ситуацию, мог сесть за столик, чтобы побеседовать с молодой дамой.

Он сам чувствовал, что разглядывает её до неприличия пристально.

— Почему мне никто не сказал, что вы такая красивая женщина? — вырвалось у него. Видимо, забыл на миг о своих служебных обязанностях и почувствовал себя просто мужчиной.

— Потому что, насколько я понимаю, обо мне вы говорили только с майором Боровицким, а для него единственной красивой женщиной на всем белом свете является моя свекровь, — меланхолически ответила красавица, — Впрочем, это дело вкуса. Так с чего же начать?

— Расскажите о самых последних событиях. Подробный рассказ послушаю позже, сейчас нет времени.

События последних суток младшая Хмелевская излагала кратко и чётко и уложилась в три минуты. Капитан узнал о событиях в Константине и о её поездке в Зелёнку. Слушал затаив дыхание и чувствовал, как сердце распирает радость служебного порядка.

— И вот тут я его и увидела, — продолжала очаровательная свидетельница. — Из-за дождя мы оставили «фольксваген» на стоянке, а сами вошли в кафе, хоть никаких забегаловок нашими планами не предусматривалось…

— Глупо сделали, — перебила свекровь. — Надо было ехать на двух машинах.

— Я увидела его сзади, точно так же, как видела во время нашей… гм… совместной поездки, — продолжала младшая Хмелевская. — И волосы такие, и длинная ложбинка спускается к шее, и спички грыз точно так же, как и тогда. Наверное, это у него на нервной почве… И кусок щеки с ухом тот же самый, у меня очень хорошая зрительная память на такие мелочи.

— А лицо? — хищно выкрикнул капитан. — Лицо его вы опознаете?

— А как же! Когда он выскочил к машине, оставленной у ворот, и стрелял в меня, фонарь светил ярко, и я в зеркальце заднего обзора чётко увидела его лицо. Широкая такая рожа…

— Едем! — Капитан энергично поднялся со стула. — Покажете место. И немедленно!

Всю дорогу, пока мы мчались в Зелёнку, подпоручик не выпускал из рук моего паспорта, разглядывая его во всех деталях, словно какую-то интереснейшую книгу. И с упоением слушал мой рассказ о Миколае. У меня создалось впечатление, что он испытывал такое наслаждение от «звука и света», точнее, звука и вида, что готов был ехать хоть всю оставшуюся жизнь.

Счастье закончилось, когда мы приехали в Зелёнку. Мне удалось довести до нервного расстройства всю следственную бригаду, и, когда мы в третий раз по кругу объезжали одни и те же места, они уже дружно скрежетали зубами. Подумаешь! Ведь тогда я ехала здесь ночью, была несколько взволнована, и видела лишь то, что светилось. Главным образом, уличные фонари. Так что места поворотов я могла указать лишь приблизительно, руководствуясь преимущественно временем, затраченным на проезд каждого очередного участка извилистой трассы, и это, надо честно признать, у меня не очень получалось. Раза три я ошиблась, мы выехали почему-то к железной дороге. Пришлось вернуться на шоссе и начать по новой. Боюсь, подпоручик меня окончательно разлюбил. Во всяком случае, моим паспортом он уже не любовался.

Я должна найти этот проклятый дом! Меня до сих пор подозревают, и боюсь, будут подозревать до тех пор, пока я им не найду их бандита. Это меня реабилитирует и возместит все те неприятности, которые я якобы им доставила. А если не найду дом бандита, меня посадят.

Нашла я его случайно. Неожиданно за воротами разглядела в нужном ракурсе кроны деревьев над крышей дома — на фоне неба, более светлого, как и тогда, ночью. Надо же! Ведь тогда видела какие-то доли секунды, а вот отложилось в памяти!

— Тут! — заорала я, перебив бурчание шофёра по моему адресу, и обернулась назад, потому что мы проскочили нужный дом. — Вон те запертые ворота! Он их тогда отпирал. И фонарь вон, видите?

Машина все-таки проехала дальше и остановилась за поворотом, метрах в двадцати от объекта. Это был тот самый проулок, куда я свернула, спасаясь от собак и бандита. Похоже, у полицейских был уже разработан план действия, потому что они не стали совещаться. Один сразу вышел, мы остались в машине, четыре человека. Думаю, неподалёку сшивались вспомогательные силы, так мне казалось. Подпоручик перестал разговаривать со мной и переключился на радиотелефон. Ну конечно же, сначала им надо проверить, что происходит в доме подозреваемого, проверить незаметно, чтобы не спугнуть птичку. И если враг там есть, показать сначала его мне, чтобы убедиться, нет ли тут какой ошибки. Похоже, они не очень мне поверили. Их дело. Да, надо предупредить их о собаках.

— Там две собаки, крупные, — сказала я. — Недоброжелательные по отношению к чужим и очень громкие.

Вокруг стояла тишина. Относительная, конечно. Доносился шум проносящихся по шоссе машин, стук вагонов пригородных поездов и лай тех самых собак. Они и в самом деле заходились от лая, который доносился откуда-то из-за дома. Наверное, днём их там привязывали.

— На Бартека, что ли, лают? — забеспокоился шофёр, выйдя из машины и подойдя к нам. К тому времени мы все уже стояли у загородки, прислушиваясь.

— Вроде нет, — не очень уверенно ответил подпоручик. — Они уже давно так лают.

И тут вернулся наш человек. Вернулся он не скрываясь, прошёл нормально через двор и вышел через калитку.

— Двое сидят в комнате, выходящей на зады, — сообщил он. — Больше никого нет.

— А собаки? — вырвалось у меня. — Чего они лают?

— Собаки заняты котом и света Божьего кроме него не видят. Советую поглядеть, пока кот там.

Кот и не думал убегать. Мне большое удовольствие доставила сцена, которую мы узрели, обойдя вокруг дома. Кот сидел на крыше сарая и вёл себя так, что каждый нормальный пёс при виде такого нахальства имел полное право впасть в бешенство. Обе собаки были привязаны длинными цепями и бегали вокруг этого сарая. А кот… Огромный наглый котище то демонстративно и небрежно разгуливал по крыше сарая, то усаживался на самый краешек, издевательски свесив хвост и прекрасно понимая, что совершенно озверевшим и уже охрипшим от бессильного лая собакам до него не допрыгнуть, то делал вид, что спускается ниже, и тогда собаки на миг замолкали в безумной надежде, что вот сейчас сцапают и разорвут на мелкие кусочки этого нахала. Тщетная надежда! Умное животное прекрасно отдавало себе отчёт о пределах собственной безопасности и этих пределов не преступало, явно издеваясь над своими извечными врагами.

— Можно заглянуть вон через ту стеклянную дверь, — сказал разведчик. — Лучше всего подобраться снизу. По стеночке, проше пани.

Я поняла, что в первую очередь следует заглянуть именно мне. Ясное дело, кто тут самый главный? Многое будет зависеть от того, что я им сейчас скажу. Подпоручик так волновался, что на него больно было смотреть, хотя он изо всех сил и старался казаться спокойным. С трудом оторвавшись от собачье-кошачьего представления, я послушно по стеночке, на четвереньках прокралась к большой стеклянной двери, выходящей в сад, и, осторожно приподняв голову, краешком глаза заглянула.

То, что я увидела, длилось не более секунды, но осталось в памяти надолго. В роскошно меблированном салоне сидели двое мужчин. Обоих я знала. Не успела я и глазом моргнуть, как один из них резким жестом выхватил откуда-то из-за спины чёрный предмет. Грохнул выстрел. Второй в тот же момент навалился на первого. Видимо, не одна я заглядывала в салон, потому что одновременно со вторым выстрелом посыпалось разбитое стекло, Я не совсем осознала происходящее и очерёдность излишне быстро следующих одно за другим событий и немного пришла в себя уже тогда, когда один из бандитов лежал на полу, а второй, в наручниках, сидел прислонённый к стенке. Сама же я тоже оказалась в салоне, а вот как туда попала — не помню. Глянув в разбитое окно, я увидела, что собаки и кот продолжают своё представление.

Наверное, подпоручик принимал участие в операции, потому что запыхался. Но обо мне не забыл. Схватив меня за локоть, он решительно потащил в другую комнату и там спросил в страшном волнении:

— Ну? Я знала, что скажу человеку приятное.

— Тот, что лежит, мой вчерашний спутник. Похитил мой «полонез» в Константине, приехал сюда, я притаилась на заднем сиденье, всю дорогу грыз спички, а сегодня сидел в кафе. Того, в наручниках, у стенки, я видела лишь раз-у дома пана Торовского. Слышала о нем очень немного, если хотите, могу сказать.

— Скажите, очень прошу. И по возможности все. Я постаралась сосредоточиться.

— Это произошло во времена нашей близости с паном Торовским и в тот вечер, когда мы здорово повздорили, потому и — запомнилось, Я привезла Миколая на своей машине к его дому, не хотела заходить к нему, мы разговаривали, сидя в машине. Надо было выяснить одну очень важную вещь, я требовала объяснений, Миколай начал что-то говорить, но тут подъехал какой-то «фиат», и он вдруг замолчал. Я бы и не обратила внимания на чужую машину, если бы Миколай внезапно не замолчал на полуслове и стремительно выскочил из машины, не извинившись. Я страшно разозлилась. Не ответить мне на такой важный вопрос, бросить меня и выскакивать навстречу какому-то типу! Вот почему я и запомнила этого типа, ради которого пренебрегли мною. Впрочем, раз увидев, забыть его трудно, согласитесь. Маленький, черненький, кругленький, как будто весь сложен из шаров разного размера.

Подпоручик кивал головой, полностью соглашаясь с моим мнением о внешности преступника.

— А ещё вы что-нибудь о нем знаете?

— Инициалы. Когда пан Торовский соизволил, распрощавшись со своим неожиданным гостем, вернуться ко мне в машину, я поинтересовалась, что это за урод. Пан Торовский тогда меня, вроде, любил, поэтому на вопрос соизволил ответить. Не скажу, чтобы полностью, но все же. «Это пан Ю. Д., — сказал он.

— Личность выдающаяся. И будет для тебя лучше, если ты забудешь, что встречала его». Как видите, я не последовала совету…

Подпоручик перестал дышать, лицо его запылало. У меня создалось впечатление, что какое-то время он колебался, что ему лучше сделать: схватить меня в объятия, пасть к моим ногам или перегрызть мне горло. На всякий случай я отступила на дав шага.

— И все-таки я должен вас благодарить, — решился он наконец. И рассеянно добавил, видимо, переключившись уже на других персонажей: — Сейчас вас отвезут домой. Пожалуйста, постарайтесь больше ни во что не вмешиваться.

Ну что ж, мавр сделал своё дело… Убедившись, что коту ничто не грозит и тот тоже благополучно удалился с крыши сарая, спрыгнув в другую сторону, я осторожно обошла сарай, ибо собаки вспомнили вдруг о своих обязанностях и принялись облаивать чужих людей на вверенном им дворе. Правда, делали это они как-то вяло, должно быть, полностью выложились в битве с котом, и скоро совсем замолчали. И мне стало слышно, как подпоручик сообщал по рации:

— Схвачен Доминик, стрелял в Зенека. Да, Юзеф Доминик, тот самый! — кричал он, и в голосе его звучали победные фанфары. — Зенек ранен, но не опасно. Нет, не в голову, ключица, во всяком случае, стрелял в плечо. Да, на наших глазах… Да нет, я ничего, понимаю, что просто повезло, просто стечение обстоятельств, к тому же ещё кот с собаками… Да нет, со мной все в порядке… Ладно, приеду-доложу лично!

— Так кем же был тот чёрный урод? — спросила моя свекровь.

— Во-первых, не чёрный, — ответил очень довольный майор Боровицкий. — На самом деле он блондин, лысоватый правда. Носил чёрный парик. Это и был Доминик, глава мафии. Наконец его поймали. Во-вторых, Зенек раскололся и теперь сыпет всех подряд. И знаешь, кто его к этому побудил? Ты. Он знал, что ты с ним едешь в машине, и у него после твоего бегства было время продумать линию поведения.

— Скажи пожалуйста, — не очень удивилась я. — Знал, что я в машине, и ему не пришло в голову, что я сбегу?

— Ты была на заднем сиденье, там не так легко перелезть, а выйти из машины и пересесть за руль ты не могла, псы стерегли. Он намеревался втащить тебя в дом и малость поприжать.

— Он действительно не подумал, что она сбежит на своей машине ? — удивилась свекровь.

— Не мог же он знать, что наша Иоанна такая спортсменка, перемахнёт через препятствие в виде спинок сидений. :

—А у него и в самом деле не было другой машины, чтобы за ней погнаться?

— Не было. Его машина осталась в Константине. Мы со свекровью с интересом выслушали сообщение о том, чего ещё не знали. Оказывается, Доминик был гениально законспирирован, единственный человек, который знал о нем все, — это Зенек. Только события самых последних дней заставили Доминика встревожиться, он почувствовал, что и ему может угрожать опасность, и решил устранить её вместе с Зенеком. Зенек был силён как бык, поэтому ручная работа исключалась, устранить его можно было только с помощью пистолета, что Доминик и решил провернуть. Приехал в Зелёнку, машину оставил в стороне, и, если бы полиция со свидетелем не поспела, кто знает, чем дело бы кончилось.

Свекровь была шокирована:

— Как же так? Разве за ним не следили? Майор Боровицкий ответил не сразу. У меня создалось впечатление, что он не мог решиться, как отреагировать на казалось бы логичный вопрос — разразиться громким смехом или горькими проклятиями. В конечном счёте выбрал золотую середину и ответил, горько усмехаясь:

— Следили, а как же. Но тут имело место опять стечение обстоятельств, совершенно идиотских. Доминик уехал из своего министерства на служебной машине, наши отправились за ним и на Хочимской улице потеряли его. Имели глупость свернуть от площади Унии, а там стоянка такси, платная стоянка машин и вечная толкучка. Под их машину кинулась какая-то баба с сумками, пришлось притормозить, чтобы не сбить её, заминкой воспользовался маленький «фиат», который никак не мог выехать со стоянки, и рванул. Наши встали перед выбором — торпедировать его или переждать, переждали, а за это время машина с Домиником уже проехала Хочимскую. Бросились следом и ещё успели заметить, как он сворачивает в Вил-ловую. Перед больницей им прочно преградила путь машина «скорой помощи», пришлось по рации вызвать подкрепление. Поскольку там одностороннее движение, второй машине сообщили маршрут следования преступника, за ним уже стала следить вторая машина, она и сопроводила его опять до министерства, и тогда оказалось, что в служебной машине нашей птички уже не было. Вы его видели, знаете, каков он из себя. Когда сидел на заднем сиденье, голова его над сиденьем не возвышалась — рост не тот. Теперь-то мы уже знаем, что из машины он вышел у больницы на Хочимской, когда мы ненадолго потеряли его машину из виду, зашёл в здание, в вестибюле переждал, потом поймал такси и на нем доехал до своего «форда». И уже на нем отправился в Зелёнку.

— А за его машиной не было установлено наблюдения?

— Не было, о ней наши вообще не знали. Этот автомобиль он держал в запасе, зарегистрирован «форд» на другого человека, а стоял на стоянке у датского посольства. Официальная же машина Доминика, «мерседес», ездила не скрываясь по Варшаве с Доминичихой, дама покупки совершала…

Мы со свекровью с большим интересом слушали рассказ майора и не могли не отдать должное уму и расторопности этого толстого коротышки. И предусмотрительности, разумеется — на все случаи жизни подготовил себе лазейки. О чем свекровь и заявила со свойственной ей прямотой:

— Недооценили вы его. От такого нельзя было ни на секунду отрываться, следить за ним полагалось круглые сутки.

Майор встал на защиту родного ведомства:

— Не забывай, что о нем мы узнали только в самое последнее время. То есть уже точно знали о его… гм… деятельности. А наблюдение за человеком, занимающим высокий пост в государстве, может быть установлено лишь по разрешению, полученному в самых верхах. Он действительно был неуязвим, а подозрения, которые были у подпоручика Яжембского… Ну что ж, этими подозрениями подпоручик мог… простите, мог их на стенку повесить и любоваться, больше ничего не мог сделать. Большую работу в этом направлении проделал покойный Торовский, пусть земля будет ему пухом, но своё расследование вёл из чисто эгоистических побуждений, действовал втайне, с нами не делился, а когда надумал поделиться, тут-то беднягу и пришили. Убийцы — Глосек и Ковальский, а они в жизни ни разу никакого Доминика и в глаза не видели, посредником выступал Зенек из Зелёнки, о котором они тоже знали лишь одно: имеет дурную привычку грызть спички…

— Езус-Мария! — только и произнесла я в ужасе. — И если бы эти тайные апартаменты в подземелье не были раскрыты…

— …он спокойно через какой-нибудь месяц мог приступить к дальнейшему производству, — продолжил мою мысль майор.

— А те двое на вокзале, — напомнила свекровь. — Ведь через них же в конце концов вышли на фотографа?

— Те двое сбежали. Ну, что уставились? Так-таки и сбежали. Железнодорожный патруль думал, что имеет дело с самой заурядной дракой, какие на вокзале случаются каждый день, так что за ними никто и не погнался. Тот, которого пани обезвредила, — майор галантно склонился передо мной, — тот, который от удара в живот сел на пол, так и остался сидеть, нет, не бежал, бедняга с трудом поднялся, так он казался и вообще невинно пострадавшим. С теми двумя ничего общего не имел, стоял себе, чтобы сдать вещи, а тут какая-то ненормальная ни за что ни про что вдруг нападает на него… Ещё и претензию высказал — дескать, куда смотрит полиция, невинных граждан бьют! В картотеке полиции он не значился, проверили и отпустили. Так что весь улов ограничился куском брезента, на котором, правда только вчера, обнаружили отпечатки пальцев Гродзяка и Торовского.

— А моих не было? — удивилась я.

— Не было, — ответил майор, свекровь же дополнила:

— За пять лет брезент наверняка не раз стирали — насколько я помню, Миколай очень любил стирать, верно ведь?

— И что, Глосек и Ковальский сами признались в убийстве Миколая?

— Нет, но поверьте, и наша полиция идёт в ногу со временем, технический и научный прогресс не обошёл и нас. А убийцы — существа материальные, у них были руки и ноги, пусть даже в перчатках и ботинках, следы остались… К тому же они пожалели выбросить и нож, и длинные перчатки.

— Вот интересно, как полиция так быстро вышла на меня? — угрюмо поинтересовалась я. — Ведь я тоже в картотеках не фигурирую, разве что вот теперь занесут мои данные… Да нет, я понимаю, что оставила у Миколая свою сумку, но ведь в ней не было никаких документов, а та светлой памяти зараза, что подглядывала в глазок, моей фамилии не знала…

Майор Боровицкий так и расцвёл.

— А через пиво! — ответил он и выдержал эффектную паузу, открывая банку с пивом.

— Через какое пиво? — в один голос вскричали мы со свекровью.

Немного помучив нас, Януш снисходительно пояснил: в сумке находилась открывалка для пива, единственный предмет в моей сумке, на котором были и другие отпечатки пальцев, кроме моих. Плоский отполированный предмет из стали, на нем отпечатки сохранились отлично…

— Все правильно, — с горечью подтвердила свекровь. — Та самая открывалка, которую я тебе дала месяца два назад, её мне в прошлом году подарила Алиция. Естественно, мне и в голову не пришло стирать с неё отпечатки пальцев!

— А теперь, уважаемые пани, минуточку внимания, — сказал майор Боровицкий, становясь вдруг страшно серьёзным и официальным. — Иоанне по-прежнему угрожает опасность.

— Интересно, из-за чего? — разозлилась я. — Вы и в самом деле считаете, что заползшие в глубокие норы недобитки посвятят остаток своей жизни вендетте? Кровная месть? Не успокоятся, пока не загонят меня в могилу? Теперь-то я для них не опасна.

— Из-за негритянки.

— Что?!

— Своей негритянкой ты подняла такую бурю в их стоячем болоте, что оно до сих пор не может успокоиться.

И поскольку мы обе вопросительно смотрели на Януша, тот начал перечислять, загибая пальцы:

— Ты появилась, как чёртик из табакерки, и сразу вызвала переполох в их рядах. Главное — посеяла взаимное недоверие. Стало ясно, в шайке действует тайный агент полиции, шпик, предатель, и все принялись подозревать друг дружку. Из-за тебя примчался в Польшу Роман Пергеля, тот самый Хмырь, им пришлось предпринимать непредусмотренное меры предосторожности, хорошо налаженная машина доставки застопорилась, и в руки полиции попала очередная партия товара на крупную сумму. Видишь, какие из-за тебя убытки? И первую партию потеряли ведь только из-за тебя. Ты поломала хорошо отлаженную машину доставки и распространения товара, из-за тебя мафия понесла колоссальные убытки, учитывая невозможность распространения наркотиков и в ближайшем будущем — ведь неизвестно, кто может донести полиции, и вообще неизвестно, что тебе ещё известно…

— И все из-за её дурацких бегов! — изумлённо вскричала свекровь.

— Вот именно — дурацких. Как тебе вообще пришла в голову шальная мысль вмешаться в деятельность мафии?

— Из-за дурацких бегов, — призналась я. — Знаете же, на них я сама не своя, тут ещё эйфория по случаю выигрыша…

— Нет худа без добра, из-за тебя Хмырь пустил краску и теперь сыпет всех направо и налево.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, какую комедию мы разыграли с капитаном Росяковским. По его просьбе я под видом негритянки согласилась на очную ставку с Хмырём, и эффект превзошёл все ожидания. До этого твёрдый Хмырь упирался всеми лапами и упрямо твердил, что знать ничего не знает. До тех пор твердил, пока в лёгком полумраке вдруг не узрел перед собой ужасающее видение. Во всяком случае впечатление было такое, что он увидел привидение, выходца с того света и вообще кошмарный призрак, от которого волосы у бедняги поднялись дыбом и перехватило горло. Этот твердокаменный уголовник чуть не задохнулся от ужаса, а когда пришёл в себя, начал не переставая сыпать коллег и сообщников, после каждой второй фразы нервно допытываясь у следователя, действительно ли добровольное признание служит смягчающим вину обстоятельством. Я упиралась, когда по окончании моей миссии меня пытались удалить из комнаты следователя, уж очень захватывающим было зрелище.

— Так вот, когда они узнают, что негритянкой была ты, тебе не простят, — сказал майор Боровицкий. — И за твою жизнь я не дам гроша ломаного. Фальшивомонетчики, правда, сидят в полном комплекте, но шайка дельцов наркобизнеса столь разветвлена, что до сих пор всех ещё не выловили. Росяковский считает, что переловил половину, датчане тоже могут похвастаться кое-какими успехами, но нечего себя обманывать — это ещё далеко не конец.

— Так что же мне делать? — совсем уже разозлилась я. — В монастырь уйти? Или, для разнообразия, перекраситься в альбиноску?

— Просто уехать на время. Я уже говорил об этом с нашими, те тоже так считают. Тебе надо уехать за границу, но ни в коем случае не в Данию.

Каждое слово майора свекровь сопровождала таким энергичным кивком, что у неё пиво выплеснулось из стакана.

— И уезжай обязательно на поезде, — добавила она. — Машину твою они знают, а в самолётах составляют списки пассажиров. Правда, они вроде бы представляют государственную тайну, но лучше не искушать судьбу.

Я уже раскрыла рот, чтобы горячо возразить, но раздумала и закрыла. Мне вдруг пришло в голову, что здесь, на родине, в данный момент меня ничто не удерживает, кроме чистого патриотизма. Человек, залечивший в своё время раны моего сердца, нанесённые Миколаем, как-то перестал меня интересовать, и я незаметно для себя позабыла о нем совершенно. Даже не заметила, что уже больше шести недель мы не виделись, ничего себе! Профессия у меня, можно сказать, международная, языки я знаю…

— И разреши заметить, что имя Павла так и не мелькнуло в деле, — небрежно бросила свекровь, Она не хуже меня знала, какая заноза сидит в моем сердце. Я притворяться не стала, лишь головой кивнула и всерьёз принялась обдумывать выдвинутое предложение…

— Никогда не хотел стать пупом земли, но занять в этом мире достойное место стремился. В своей стране мне это не удалось, характер не позволил смириться, ну а результат ты можешь сейчас видеть собственными глазами.

Я обвела взглядом его скромную мастерскую-квартиру. Общая площадь — не менее двухсот квадратных метров, в двух уровнях. Внизу — огромный салон и гигантская мастерская, наверху — спальни и прочие жилые помещения. Через огромное окно салона просматривался в поэтической дымке Париж.

Сюда я приехала, как и было решено, на поезде. За мной никто не следил, это я проверила. Остановилась в недорогой гостинице и позвонила Павлу на работу. У него была собственная контора, домашняя мастерская служила лишь дополнением. В заботе о его паршивом супружеском счастье я не стала звонить домой, больше всего на свете боясь нарваться на его проклятую, ненавистную красавицу жену.

Итак, позвонила я ему на работу и застала на месте.

— Ты надолго приехала? — был первый вопрос.

— Ещё не знаю, — был грустный ответ. — Может, и на всю жизнь.

— Сам Бог тебя послал! Не знаю, что там стряслось, но я нанимаю тебя на работу прямо с сегодняшнего дня. У меня срочный заказ на торговые павильоны, ты займёшься колористикой.

Это его мне послал Бог! Только приехала — и сразу нашла работу по специальности! Я согласилась не задумываясь. Как на наше сотрудничество посмотрит его баба — не моё дело, пусть сам разбирается. Сообщив адрес, по которому я должна приехать вечером, он закончил со мной разговор.

— Что это? — подозрительно поинтересовалась я, застыв на пороге роскошных апартаментов.

— Мой дом.

Я невольно сделала шаг назад.

— А твоя жена со скалкой притаилась за дверью?

— Не знаю, что сейчас делает моя бывшая жена, — ответил Павел и за руку втащил меня в гостиную, хоть и с некоторым трудом, ибо ноги меня не слушались. — Аська, говорю тебе — сейчас ничто не могло меня так обрадовать, как твоё появление. Знаешь, такое стечение обстоятельств и вдруг ещё ты!

В огромном доме мы были одни. Возможно ли такое счастье? Павел был мой, только мой! Господи, каким кошмаром был Миколай, каким безграничным подлецом его предшественник, каким абсолютным ничтожеством его преемник! Павел, один Павел был настоящим, только о нем я всегда мечтала, ощущала его каждой частичкой своего существа, он был у меня в кончиках пальцев, в каждой волосинке…

Все мои вещи оставались в гостинице, но разве это имело значение? Часа через два мы были в состоянии начать более или менее нормальный разговор, и я спросила, что же произошло.

— Наконец-то я могу об этом рассказать. Только тебе и могу.

Оказалось, у его третьей жены был сын от первого мужа. Она оставила его отцу, потому что мальчишка его обожал, но борьбу за сына вела неустанно. И недавно одержала победу, потому что первый муж приобрёл ещё двоих детей со своей второй женой, сын от первого брака перестал быть главной персоной в доме и предпочёл вернуться к матери.

И в доме Павла начался форменный ад. Ну, может быть, не сразу, пока ещё парень не вырос — туда-сюда, но в последнее время семнадцатилетний буцефал, воспитанный в обстановке вседозволен-ности, заполнял собой все на свете. Павел уже не воспринимался как представитель рода человеческого, на него смотрели лишь как на автомат, выбрасывающий денежки. И этих денежек постоянно не хватало, юный отпрыск жены транжирил их в поразительном темпе. Мамочка наблюдала это со снисходительной улыбкой.

— Ничего не скажу, она все ещё очень красивая женщина, — продолжал Павел. — Не знаю, что на неё такое нашло, но ко мне она стала относиться просто наплевательски. Может, потому что подвернулся ей страшно богатый старичок и она с радостью переменила обстановку. Так и не знаю, всегда ли она была такой и только скрывала свои чувства или стала из-за своего засранца, во всяком случае со спокойной душой я с ней расстался. И не питаю к ней претензий, мать имеет право обожать сына, пусть этим и занимается, но только без моего участия.

Тут он взглянул на меня, и голос его дрогнул.

— А сейчас я тебе скажу то, чего никогда ещё никому не говорил. Мне очень хотелось иметь собственного ребёнка. Пусть одного, но моего собственного. А жизнь складывалась так, что из этой мечты ничего не получалось. В первом браке мы с женой просто не могли себе позволить завести ребёнка, вторая жена не могла иметь детей, третья не хотела. Потом я понял почему, все свои материнские чувства она израсходовала на первого сына и мечтала лишь о том, чтобы он был при ней. Я даже и не отдавал себе отчёта в том, как мечтаю о ребёнке…

И только тут я поняла, как же сильно я его люблю! И всю жизнь любила, вопреки мужу, вопреки всем моим хахалям и Миколаю. Ненормальная, да что поделаешь…

— И ты уже присмотрел себе очередную жену, с которой у тебя будет наконец желанный ребёнок? — осторожно спросила я вдруг севшим голосом.

— Да, присмотрел, — ответил он и, прежде чем я успела прийти в отчаяние, добавил: — Тебя. Если ты согласна.

Откашлявшись, я ответила чистым голосом:

— Что ж, пожалуй, я соглашусь. Откровенность за откровенность. Все эти годы я хотела, чтобы моим мужем был ты. И не против того, чтобы что-нибудь родить. Это у меня получается неплохо…

И тут он сказал такие слова, что мне показалось, первый раз в жизни показалось, будто я вдруг очутилась в раю.

— Если хочешь знать, то я с самого начала хотел жениться на тебе, — сказал Павел. — И ты сама знаешь, у нас как-то не получалось. Был уверен, что всех этих своих придурков-хахалей во главе с первым мужем ты предпочитаешь мне. А я — так себе, где-то в стороне…

— Взаимно.

И больше ни о чем не надо было говорить.

Знала я, что моя райская жизнь будет не совсем райской. У Павла характер трудный, да и мой не сахар. Но после всего, что нам пришлось в жизни вытерпеть, после бесконечных трагедий и разочарований, потерь и поисков, длившихся годами, человек становится умнее и мягче. Живи сам и давай жить другим. Да нет, пожалуй, мы с ним поладим, а мне в глубине души всегда хотелось иметь третьего ребёнка…

Вынимая из бара бутылку шампанского, Павел сказал:

— А знаешь, я чувствую, что чем-то обязан этому чёртову Миколаю. Давай выпьем за то, что мы с тобой наконец договорились. И кажется, только благодаря исключительно дурацкому стечению обстоятельств.

Я подставила бокал под струю шампанского. Пожалуй, Павел прав. Не было бы меня здесь сейчас, если бы не… если бы не какое-то там брезентовое полотнище, которое я некогда заштопала с помощью лошадиной подковы. Значит, правда, подкова приносит счастье! Может, непрочное? Ничего, хорошо уже то, что вот сейчас я счастлива.

И я твёрдо решила — буду счастливой как можно дольше.

1

непереводимая игра слов. По-польски gacie — подштанники

Content

Хмелевская Иоанна и др Бесконечная шайка. Стечение обстоятельств.

Иронический детектив Иоанны Хмелевской Том 5. Бесконечная шайка. Стечение обстоятельств.

БЕСКОНЕЧНАЯ ШАЙКА

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

1