Ночь Ева

Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 1. Танцуя по лезвию стило

Панграв

Зоуинмархаг никогда не спит. Этот городишко тем и славен, что жизнь кипит в нём, как в котле, где постоянно варят то еду, то зелья – кому уж в чём есть нужда. А если есть спрос, властитель Зоуинмархага Панграв всегда рад оказать услугу. Любую – без разбора. В этом сладость власти.

К полуночи на некоторых улочках повышается активность, а кое-где становится тише. Как, например, здесь, где расположен его любимый домик под зелёной крышей. Панграв терпеть не мог замок властителя.

Мейхон хорош, конечно. Замок, изготовленный из этого материала, почти вечен. Да и о мебели и прочих безделушках беспокоиться не стоит: белому мейхону под силу вытянуть из головы любой каприз и воплотить его в настоящую материальную вещь. Но Панграв не переносил эту бесхитростную магию живого минерала.

Он любил вещи простые и стойкие: из дерева, металла, тканей. Так оно надёжнее. Если сломаются, туда им и дорога. Хуже, когда эти белые мейхоновские медузы превращаются из одного в другое – бррр, мерзко и всегда вызывает настороженность.

А Панграв привык к стабильности без лишних выкрутасов. В мире, где и так слишком много магии, лучше доверять простым, проверенным материалам и вещам. И не доверять ни одному живому существу, способному меняться. Будь то мейхон или человек.

Он собран, словно хищник. Мышцы напряжены, мозг работает активно. Властитель не любил человека, который вскоре войдёт в его дом. Панграв пожалел, что не договорился о встрече в замке. Пусть лучше бы те стены помнили опасного и скользкого гайдана. Но уже ничего не изменить. Остаётся только подмять ситуацию под себя. Если получится.

Он напоминал ему мерзкую гадину с червями вместо души. Беспринципный и рисковый Панграв, что частенько вёл дела с бандитами и нечистыми на руку и деяния людьми, неосознанно содрогался, стоило только этому человеку появиться на горизонте его жизни.

Он не мог понять, что настораживало и заставляло напрягаться. Может, неподвижный взгляд. Может, слишком большая самоуверенность. А скорее, почти животная опасность, исходящая от каждого жеста и слова. Будь он неладен. Не к добру он снова появился, ох, не к добру!

Лиммуарий вошёл в дверь без стука. Скользнул неслышно, словно сквозь стены. Панграв не уловил момент, когда высокая нескладная фигура замаячила в гулком пустом зале. Здесь малейший шорох подобен грому, а поди ж ты: ни звука, ни шевеления воздуха. Снова нехорошо засосало под ложечкой.

Как здорово, что у него канаты вместо нервов. Не дёрнулся, не изменился в лице. Сделал приглашающий жест, предлагая пройти и расположиться на удобном диване. Настоящее дерево, натуральный наполнитель, лучшая бархатная ткань – добротная, переливающаяся, почти вечная – новинка от заморских медан. Умеют заморчане удивлять.

Лиммурий не шелохнулся. Смотрел пристально из-под полуопущенных тяжёлых век, чем напоминал огромного ящера.

– Не люблю ходить кругами, Панграв. Сидеть на мягком диване и слушать обволакивающую ложь. Оставь эти приёмы для легковерных или тех, кому нравится танцевать. Я не охоч до интриганских танцев.

– Чего же желает почтенный Лиммуарий?

Лимм слегка поморщился. Он отвык от своего полного имени.

– Услугу.

Панграв напрягся, хотя куда уж больше. Обычно такие услуги стоили слишком дорого, но отказывать подобным гостям не с руки.

– Что на этот раз? Сведения о близлежащих селениях? Редкие сорта дерева? А может, снова тебе нужны солнечные камни? В последнее время что-то все помешались на них.

Лимм криво ухмыляется, отчего лицо его даёт трещину по левой щеке.

– Камни, камни… – насмешливо тянет он. В них нет нужды. Воры энергии, воры силы, бесполезный хлам.

Панграв ёкнувшей печёнкой почувствовал: врёт. Нагло, дерзко, почти в открытую. Видимо, нет нужды их покупать, но это не говорит, что камни потеряли свою ценность. Знать бы только какую. Лиммуарий знает точно, но болтать лишнее не будет.

– Какая услуга тебе нужна? – нейтрально, ровно, вежливо, не показывая заинтересованность или любопытство. Панграв знает: в переговорах и стратегиях ему равных нет.

– Небольшая, – кривит рот, подчёркивая голосом ерундовость дела. Так, безделица, почему-то нужная, иначе он обошёлся бы без Панграва. – Я знаю, что ты следишь за неким отрядом, что движется на север.

Властитель выдержал – только веки трепыхнулись, но по хищному блеску Лиммуариевых глаз он понял: гайдан не упустил его слабости. Откуда? – чуть не слетает с его губ вопрос, но, видимо, он настолько явен и незащищён, что странный гость охотно поясняет:

– Некая опальная сайна носит на шее магический кулон-передатчик. Запрещённый, между прочим. Замаскированный под украшение, так сказать. Но меня не волнуют мораль, законы, запреты и прочие условности. Мне нужна информация и определённые гарантии.

– Говори, – выдавливает, почти не разжимая губ великий интриган Зоуинмархага, чувствуя себя проворовавшимся зелёным мальчишкой, попавшим в железные объятья законника.

Лиммуарий удовлетворённо прикрывает глаза и пару раз перекатывается с пятки на носок, отчего колышется стоящий почему-то колом длинный плащ гостя.

– Ты расскажешь и покажешь всё, что успела передать тебе сгоревшая девка. Ты ведь любовно собираешь её донесения – я уверен.

Снова в точку. Панграв любит, когда всё по полочкам, чтобы потом посмотреть, покрутить, увидеть скрытые моменты и сделать выводы.

– Тогда услуга за услугу, – произносит властитель резко, быстрее, чем успевает подумать.

Лим показывает жёлтоватые зубы в нехорошей улыбке и вонзает тусклый взор во властительское лицо. Ощущение, будто в кожу впились сотни мелких, но острых крючков.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Но я сегодня добрый и выслушаю тебя.

– Что бы ни случилось с теми, кто шагает в этом беспокойном отряде, ни одна пылинка не сдувается с полумохнатки, Раграсса. На остальных мне плевать.

Лимм замирает, склоняя голову и пряча взор. Что за этим жестом, что в этих глазах?

– Тоже сын? Надо же.

Панграв вдруг понимает, что делает стойку, как пёсоглав, учуявший дичь. Тоже? Это значит?..

– Это ничего не значит, – рубит его мысли грубый, резкий голос. – Аналогичная просьба: не подсылать своих ребятишек и не делать глупостей. Мне нужны живыми и здоровыми другие люди из этой тёплой компании. Поэтому без самодеятельности. Иначе единственный сын властителя Панграва быстро найдёт пристанище в земле Зеосса на пару метров вглубь. В лучшем случае.

Панграв выпрямляется до боли в позвоночнике.

– Да. Он единственный, оставшийся в живых. Двое моих сыновей погибли, не оставив отпрысков. Мне не важно его происхождение. Я хочу только, чтобы с ним ничего не случилось.

– Вот и славно, – шевелит губами Лиммуарий. – Думаю, мы поняли друг друга. А теперь веди, показывай, что натворили эти горе-путешественники.

Лимм

Он не любил своё полное имя – Лиммуарий. Оно напоминало ему, как долго он живёт на свете. Ах, с каким удовольствием Лимм забыл бы многое из своего прошлого! Вычеркнул, стёр навсегда. Но в то же время события минувших дней хранили память о том, о чём он не хотел забывать. Прочные стержни, без которых жизнь лишается смысла.

Наверное, было время, помнившее его юным и наивным, порывистым и чистым. Смешно. Плести сети, создавать интриги, сталкивать лбами – вот что он любил сейчас больше всего. Больше спокойствия и женщин. Только родовые обязательства ещё хоть немного держали его на плаву, а так бы нырнул в полную темноту и отдался ей навсегда.

Осколки сентиментальности могут сыграть злую шутку, но без вот этих острых, подтаявших льдинок, не ощущал он полноты. Велики ваши шутки, дикие боги. Да что там: он помнил время, когда бог был един.

Есть ли они, силы, высшие за разум и магию? В мире, где у каждого – дар, боги становятся глиняными фигурками. Но лучше не гневить то, чего не понимаешь, да. Самонадеянность без границ делает человека тупым и неосторожным.

Лимм искоса смотрит на Панграва. Хитрован зоуинмархагский – стремительно стареющий хищник, у которого есть уязвимые места. Сын… кто бы подумал. У любвеобильного и многодетного Панграва не осталось сыновей. Да, если подумать, считай, и не было. В такой ораве – три чахлых заморыша, двое из которых – уже прах. Но Лимм понимал его чувства. Ещё бы.

Палёная кошка, Пиррия, кажется, лгала каждым словом. Точнее, не договаривала. Показывала только то, что считала нужным. Причём если поначалу ещё хоть что-то интересное проскальзывало, то позже информация свелась к ровным кубикам хорошо отмеренной полуправды.

– Можешь выкинуть всё, – посоветовал он Панграву. По всей вероятности, жареная курица с самого начала собиралась морочить тебе голову. И, думаю, даже если бы она горела праведным огнём в попытке выслужиться перед тобой, то не имела такой возможности: её вычислили.

Властитель Зоуинмархага согласно потупил глаза. Видимо, тоже понял.

– Мне достаточно того, что она доносит. Во-первых, я знаю, что с мальчиком всё в порядке. Во-вторых, я отслеживаю их передвижение.

Лимм захохотал, не таясь: Пангравское лицемерие выпирало из всех щелей.

– Да ты же послал по их следу своих людей, признайся!

И снова Панграв кивает, прикрывая глаза.

– Послал. И не одну группу. Что толку? Одни потерялись на подходе в Виттенгар. Другие сумели почти нагнать отряд, но спасовали перед Груанским лесом. Её прилизанные доносы – единственная нить.

– Почему бы тебе просто не забрать сына? – Лимм приподнял бровь, пытаясь понять логику властителя.

– Чтобы навсегда остаться для мальчишки тираном и деспотом?

Панграв умел показывать зубы. И в такие моменты вызывал уважение даже в заклятых врагах, коих у него водилось очень мало. Лимм мысленно поаплодировал сам себе за сдержанность и выбор нейтральной позиции.

Властительный мерзавец же посмотрел ему в глаза прямо и, отчётливо разделяя слова, поставил точку в объяснениях собственных поступков:

– Ему и так досталось. И я не всегда был с ним… добр. А он не привык подчиняться. Если сейчас не дать ему свободы, потом ни за что не получить доверия. Как ты понимаешь, он наследник. Всего, что есть у меня. Поэтому пусть развлекается, не убудет. Может, глядишь, чему хорошему научится. А дурь лишнюю потом выбьем, как пыль из ковра.

Лимм закашлялся, но не стал объяснять, что некоторую дурь ничем не выбить, если она въестся через кожу внутрь. Уж он-то знал, как такое бывает. Но зачем тревожить и так неспокойного отца. Пусть пока побудет в святом неведении.

Кое-что Лимм для себя нужное извлёк из встречи. Немного, но этого хватило, чтобы сделать выводы, кое-что прикинуть и продумать дальнейшие шаги.

– Слишком много людей вокруг, Геллан, – бубнил он себе под нос, по привычке размахивая руками. – Слишком много, а это значит, что тебя можно безболезненно извлечь. Да, ты стакер, но эффект неожиданности ещё никто не отменял. Впрочем, пока можешь спать спокойно: есть дела поважнее, чем за тобой гоняться по всему Зеоссу. Для этого есть соглядатаи. А позже можно будет и провернуть дело. Если к тому времени ты и твоя девчонка ещё будете меня интересовать.

Лимм снова смахивал на сумасшедшего. Даже искусственные привычки становятся своими, если их взращивают слишком долго.

Он не стал торопиться и пристроился на одном из возов, что выезжал из города. Устроился поудобнее, укутался в длинный плащ и растянулся на мягком сене. Звёзды холодно подмигивали ему с неба, но древнему дракону нет дела до небесных светил. У него слишком много мыслей, что вскоре превратятся в стратегию и очень важные дела.

Ночная тишь и дремотное спокойствие расслабляли, но Лимм не спал. Утром ему предстояло одержать маленькую победу, что станет началом, мостиком для торжественного шествия, от которого, он на это надеялся, вздрогнет Зеосс. Вздрогнет, чтобы помнить и слагать новые легенды. Почему бы и нет? Он это заслужил.

Глава 2. Нянька для проглота

Дара

Вы были когда-нибудь нянькой? В смысле, бросали ли на вас братьев, сестёр, племянников и прочих мелких спиногрызов?

Наверное, нет в мире ни одного подростка, который хотя бы раз не остался за старшего – приглядывать и сопли вытирать.

Так вот: меня сия чаша миновала. Ну, почти. В семье я ребёнок единственный и неповторимый, родственников с мелкими детишками у нас нет – я самая младшенькая из ближайшего окружения. Поэтому самостоятельно никого не нянчила, зато имела честь помогать подружке следить за пятилетним братцем.

Тот ещё квест, скажу я вам! Любопытный и любознательный братец Серёга, которого Витуля называла Коржиком, бил рекорды по попаданию в дурацкие ситуации. Он неизменно падал и набивал шишки. Пачкал рубашку мороженым. Дёргал за шнур и ронял на пол утюг. Бил чашки и тарелки. Проводил испытания с использованием воды, насекомых, мокрого песка и грязи. В общем, список его деяний бесконечен.

Витуля привыкла к жизнерадостной познавательной активности пятилетнего гения, а я, когда попадала в водоворот высказывания «мы сегодня няньки», приходила домой с неизменным головокружением, пошатыванием и желанием спрятаться в тишине собственной комнаты. Уйти в закат красиво, как говорят.

Думаете, к чему это я? Лучше не спрашивайте. Потому что отныне и навеки вечные я стала нянькой. Видать, это проклятие Груанского леса. Или жестокая мстя Зеосса. А может, мироздание таким образом решило наказать меня за все прошлые и будущие прегрешения.

Сутки спустя до меня дошло, почему Груан мечтал сожрать Йалиса. Ещё через день я мечтала превратиться в огнедышащего дракона, который нападает на мирные стада, поджаривает и жрёт исключительно вымирающих мшистов.

Я понимала: он малыш, но его габариты никак не хотели стыковаться с образом пятилетки в моей голове. Я представляла Серёжу-Коржика и смотрела на Йалиса мшиста. Ну, вы понимаете, да? Ничего общего между маленьким юрким пацаном и громадиной с травой и цветами вместо шерсти. Зато по умственному развитию и любознательности, умению попадать в дурацкие ситуации и бедокурить – идеальное совпадение.

Во-первых, Йалис жрал всё подряд. Втягивал в себя со свистом, как пылесос, всё, что плохо лежало или было плохо приколочено. Не важно, сколько он съел за завтраком или обедом. Он постоянно хотел есть. Вечно голодное существо с тяжёлыми вздохами и несчастными глазами.

Во-вторых, он всё пробовал на зуб, обязательно нюхал, трогал лапами, совал свой плюшевый нос, куда не следует. А в минуты опасности прятался за мою спину. Естественно, какой он и какая у меня спина, но это его не останавливало. Йалис признал меня лидером, мамкой – я так и не смогла ничего вразумительного от него добиться.

По идее, с ним в лесу возилась Ферайя. Её он знал, охотница спасала не раз мшиста от всяких передряг, но поди узнай, что у этих тотемных древних полуживотных-полурастений на уме! Теперь я, я его нянька! Мне, прости господи, самой ещё подпорка нужна. И дури своей хватает. А тут – бабах! – и это огромное дитя стало моим кошмаром.

Вы не подумайте: мшист замечательный. И красивый, и добрый, и порой мудрый даже. Как когда на него накатит. Минуты взрослого просветления наступали нечасто, а всё остальное время я проходила испытания не хуже, чем в компьютерной игрушке.

В общем, самое страшное в воспитании малыша – это прокорм. Мало мне было Айбина, теперь ещё и ласковое чудовище добавилось. Йалис будил меня утром – тыкался мягким мокрым носом в лицо и руки, тёрся огромной башкой о бок или ноги – котяра, что возьмёшь, и если я притворялась ветошью, распускал язык: делал «мням» от подбородка до лба, и тогда я точно вскакивала, ругаясь и злясь.

Предатели-друзья тихо ржали, бросая украдкой взгляды на зелёные разводы, что украшали моё лицо. Наверное, я походила на Офу, но, честно говоря, ни разу я не захотела лицезреть своё преображение в дриаду. Для этого нужно было посмотреть в чьи-нибудь глаза и увидеть сдерживаемый смех. Обломаются. Не доставлю я никому подобное удовольствие.

Мы организовали безотходное питание: Айбин выпивал кровь из мелких зверушек, а всё остальное проглатывал Йалис. Собственно, для проглота с ненасытным и объёмным брюхом несколько пискликов – так, для аппетита только. Ферайе приходилось охотиться. Часто ей помогал Сандр: два лучника в некотором роде оказались спасением.

Но животной пищи для мшиста было мало: ему необходимо жевать растения. А на улице почти зима. После Груана, где время остановилось где-то между летом и ранней осенью, мороз и снег поначалу обрадовали, а затем чуть не довели до инфаркта. Хорошо хоть растения на Зеоссе странные: большая часть зеленеет даже под снегом и не опадет. Или отрастает заново – не понять.

А ещё я наконец-то поняла, зачем нам деревун в команде. Офа не то, чтобы бесполезной была – нет. Но вся такая тихая и забитая, она часто выпадала из поля нашего зрения. Особенно случай с Жерелью, когда Айболит спас ей жизнь, сломал её, что ли.

И тут Офа развернулась. Безошибочно находила сочную траву под снегом, ковыряла какие-то жуткие на вид корешки диких расцветок: красные, фиолетовые, голубые с синими прожилками. Особенно от последних мшист тащился, как удав по пачке с дустом. Чавкал корни, что походили на оторванные конечности синюшных трупов, с особым пиететом и наслаждением.

Я таскалась за Офой с огромной плетёной корзиной. Этим шедевром рукотворного зодчества меня наградила Росса. Увидев, как я мучаюсь с мешком, где корни, травы, листья смешивались в общую, неприятно выглядевшую бурду, лендра за день сплела корзину с тремя отделениями – заплечный лёгкий короб, в который, наверное, при большом желании и отсутствии перегородок могла и я спрятаться. Ну, Мила так точно туда поместилась бы. Зато носить корзину – одно удовольствие, пока она не наполняется травами, листьями, кореньями.

Это запас. Ежедневный, стратегический, на всякий случай. Мшистый проглот всегда топчется рядом и сметает то, что мы не успели оборвать. К вечеру стратегические запасы тают почти в ноль. И я начинаю впадать в отчаяние, понимая, что если еда с нашего пути исчезнет, я умру, глядя, как Йалис мучается от голода.

Меня не успокаивали, но и не бросили на произвол судьбы. Все члены нашей банды, как пафосно пишут в передовицах, приняли участие в операции под кодовым названием «добыть еду для мшиста».

Наваливаясь скопом, мы относительно быстро выполняли суточную норму по сбору растений. Единение душ и рабочих рук вдохновляло, иначе наш поход грозил бы превратиться в бесконечность.

– Надо бы его куда-нибудь пристроить, – задумчиво выдал Ренн за ужином. Я поперхнулась кашей.

Не подумайте неправильно. Вечной нянькой быть я не собиралась, но взять и спихнуть древнее существо с рук, как лежалый товар, как-то в голову не приходило.

– И у тебя не дрогнет сердце? – спросила тихо и отставила тарелку. Кусок в горло не полез, хотя до этого я умирала от голода.

– Не дрогнет, – отчеканил маг, – если мы отдадим его в хорошие руки.

– А ты можешь себе представить эти руки? – возмутилась я. – Мы тут вместе стараемся, деликатесы ищем, кто ещё будет так с ним возиться – раз, и если это будут одни единственные руки, то мшист всё время будет жить впроголодь. А ему расти надо, витамины, между прочим. Иначе шкурка испортится.

– Я думал, ты за идею обеими руками ухватишься, – нахмурился Ренн, поджимая губы. Рина рядом недоверчиво хмыкнула и осуждающе посмотрела на брата. Ну, хоть кто-то меня поддерживает.

В общем-то, я, наверное, ухватилась бы, да. Если б знала наверняка, что малыша не обидят и будут о нём заботиться изо всех сил. Наш кочевой образ жизни – не очень хорошие условия для мшиста. Но пока я не видела толпы желающих приютить существо древней расы. Да и если бы видела, то не мешало бы ещё кастинг провести. А то доверишься кому попало, а они грохнут ребёнка ради редкой шкуры или горы мяса. Меня аж передёрнуло от картины, нарисованной моей буйной фантазией.

– Завтра ты съешь на тарелку больше, может, и тебя сбагрить куда-нибудь? – меня аж трясло от злости. – Или все думают, как и Ренн?

Я вскочила и пошарила взглядом по лицам. Почему-то казалось, что народ возмутится, но все молчали. И с Ренном как бы не соглашались, но и защищать Йалиса не спешили.

К слову, он всех достал, да. То крупу перевернёт, то лошадь напугает, то Алесту за мягкое место укусил слегка. Любопытство и шалости. Он же ребёнок, нужно ему играть или не?..

– Никуда мы его не отдадим, – твёрдо сказал Геллан, и у меня от сердца отлегло. Его послушают.

– Он же сирота, маленький, – не могла успокоиться я, продолжая убеждать народ, хотя понимала: против слова Геллана никто не попрёт. Но задумчивость на лицах удручала.

– Да кому он нужен, твой задохлик, – фыркнула Рина. – Дай Ренну рот проветрить, а то воздух застаивается. Дурацкие разговоры ни о чём: здесь даже поселений нормальных нет. А в городе такое счастье разве что бродячий цирк приютит или мясник какой.

Геллан, наверное, увидел, как я изменилась в лице. Выпрямился и хотел что-то сказать, но его опередили Росса и Иранна, что в начале беседы не участвовали, а бродили по окрестностям в поисках очередных ведьминских трав, которые можно собирать только после захода солнца.

– Не болтай ерунды, девушка, – шикнула лендра. – Как только в голову пришло подобное. Кто разумное существо мяснику отдаёт?

– Йалис, возможно, последний из мшистов, – холодно и громко заметила муйба. – Всем, кто подумал, что его можно просто так отдать, должно быть стыдно.

Вот умеет она одной интонацией и бровями пристыдить – сидящие у костра глаза опустили. Рина покраснела, Ренн челюсти сжал и взгляд отвёл. Остальные, засуетившись, вспомнили о насущных делах.

Вроде как дурацкий разговор закончился, но я долго не могла уснуть: ворочалась, вздыхала и без конца крутила в голове сказанное. Как пластинку заело. Потом забылась тревожным сном, когда то ли спишь, то ли бредишь.

Проснулась от тоски в сердце. Тревожно – и ощущение: встать и бежать. Йалис! Опять он что-то натворил! И не спрашивайте, откуда берутся подобные предчувствия!

В такие моменты я плохо соображаю. По-хорошему, надо Геллана разбудить или ещё кого-нибудь, но настолько было плохо, что думалку отрезало напрочь.

Я брела в сторону, туда, куда вёл меня внутренний зов. Проваливалась в сугробы – намело прилично за ночь, кружила, не соображая толком, как правильно выбрать дорогу. Позже сообразила: кто-то крадётся вслед за мной. Волосы встали дыбом от ужаса, но оборачиваться я не спешила. Почувствовала только, как дрогнул, нагреваясь, нож у бедра. Нащупала пальцами ножны и потихоньку освободила лезвие. Сейчас или никогда!

Зажав в руке кинжал, я резко обернулась, готовая защищаться. Лезвие вспыхнуло розовым, освещая тёмную фигуру. Затем это нечто кинулось на меня, навалилось, прижимая к земле. Последнее, что я увидела, – острые клыки. Близко. Прямо у моей шеи. Там, где сумасшедшее бьётся взбесившееся сердце.

Глава 3. Сын властителя Зоуинмархага

Раграсс

У мохнаток очень острый слух. Посторонние звуки, замешанные на эмоциях, – сильнейший раздражитель. Он просыпался. Подобное случалось даже в глубоком детстве, когда ещё не осознавал, кто он есть.

Истинные мохнатки понимают свою сущность, не научившись толком разговаривать. Оборачиваться малыши начинают года в три-четыре. Некоторые – раньше, кое-кто – позже.

Раграсс рос среди людей. Взрослел, не понимая своей природы. Матери почти не помнил – умерла рано родами. Ему года два было, поэтому где-то очень глубоко сохранился её сладкий запах.

Первый оборот – болезненный и странный – случился, когда ему исполнилось тринадцать. Сложный возраст, бесконечное противостояние, бунтарство. Его не любили и побаивались окружающие. Никогда не было друзей – так, принудительные товарищи по играм, детишки подкупленных отцом людишек.

Он не понимал, почему так. Никто не объяснял вымершего пространства вокруг. Видимо, запуганные властителем, боялись рот открыть. О том, что он наполовину мохнатка, узнал, когда появились первые признаки ломки – предшественники оборота.

Тогда рядом появился золотокожий молчаливый Мут – довольно молодой, но уже покалеченный жизнью и людьми хищник – степной тайго. Располосованное на уродливые жгуты-шрамы тело. Оборванные уши. Вырванные клыки. В природе, будь он зверем, – не жилец.

Собственно, как и мохнатка, Мут мало что значил. О таких говорят: полутень, умершая сущность. Ипостась жива, но уже никогда не сможет по-настоящему проявить себя.

Где откопал Панграв этот раритет и почему Мут согласился стать наставником, осталось тайной, хотя Раграсс не раз пытался выудить из молчаливого, нелюдимого калеки правду. Спрашивал напрямую, использовал недозволенные приёмы, бил вопросами грязно, с издёвкой – ничего не помогло. Мут так и не признался.

Он стал для бунтующего мальчишки хорошим наставником и – как ни странно – другом. Наверное, единственным за всю его отроческую жизнь.

Только в тринадцать Раграсс наконец понял, кто он и что его ждёт. Ни тогда, ни сейчас не смирился он с участью, что готовила ему судьба в лице жесткого властительного Панграва.

К чести, отец никогда не скрывал, что он – родитель. Не увиливал, не пытался казаться лучше. Относился к нему, как и к другим своим детям – с любовью. Насколько вообще этот человек был способен на подобные чувства. Правда, Раграсс не почувствовал, что такое – быть семьёй. Потому что родился ублюдком – ребёнком, скорее всего, насилия, чем любви. Хотя наверняка он этого не знал.

Мать, как и он, была махой. Часто он думал: ведь она могла не подпустить к себе человека? Могла дать отпор? Ведь у неё – клыки и когти, но почему-то подчинилась, позволила себя обесчестить. Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать? Сколько их таких, порабощённых человеком, не смеющих показывать сущность, подавленных и несчастных?

Что ждёт мохнатку, напавшего на человека, он тоже узнал: огненное колесо и пытки, медленная смерть в лучшем случае. Каторга, выпивающая жизнь и дар, – в худшем. Вон, как в Розовом поселении, где они побывали недавно. Рабы карка – розового красивого камня, из которого люди побогаче строят дома. А таких мест на Зеоссе много. Бездушное опустошение внутренней энергии, после которой – только сухая оболочка остаётся и смерть – долгое угасание, если никто не прибьёт из милосердия.

Раграсс должен благодарить отца, что миновала его подобная участь, но он не умел быть ни благодарным, ни подобострастным. Не носил в душе тёплых чувств, не лизал сапоги: бунтовал всегда, бунтовал везде. Научился лишь со временем стратегически отступать, чтобы позже неизменно наказать обидчика.

Он давно хотел удрать – не находил лишь весомого повода. Пара раз в молодости – не в счёт: Панграв неизменно возвращал его под своё крыло. Зачем он ему нужен – непонятно. На то время у отца были законные сыновья-люди. Один из них – полноправный наследник, старший по возрасту, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Панграв женился несколько раз. Все жёны исправно рожали ему детей – почему-то преимущественно девчонок, и очень быстро отходили в мир иной. Ничего подозрительного: кто родами, кто от болезней, кто от несчастных случаев. «Такова их Обирайна», – говаривали старухи-прислужницы. Да и кто бы в здравом уме посмел сказать иное?

Раграсс посмел. Однажды. Глядя в глаза Панграву, высказал подозрение как истину, но старый сластолюбец не дрогнул, удивлённо приподнял брови и расхохотался сыну в лицо. Слишком естественно – такое не сыграешь. Тем более, что Раграсс почувствовал бы фальшь.

– Вырастешь, псёнок, поймёшь, – заявил он жёстко. – Я слишком сильный, а бабы слабы. Не смотри, что они верховодят – не всегда так было – это раз. И никогда не возьмут ведьмы верх в Зоуинмархаге – это два. Пока я жив. А дальше – как Обирайна повернёт.

Обирайна замесила тесто круто. Почти в одночасье ушли один за другим оба законных сына Панграва. Старший – женатый – не оставил после себя наследника. И властительная корона удушливым обручем сжала не только голову ублюдка, но и шею.

Стычка с отцом из-за гайдана Леррана стала отличным поводом улизнуть. И Раграсс использовал шанс на полный оборот Луны, не смея радоваться, но всё же ликовал в душе, выпуская когти и клыки – дерзко, почти сладострастно.

Он понимал: Панграв не из тех, кто выпускает птицу из клетки, но сама Обирайна давала Раграссу карты в руки. Ему всё равно пришлось бы скрыться, и если бы он слушался отца, то давно гнил бы в каком-то забытом дикими богами селении. А так – свобода. Неизвестно насколько данная, но сдаваться просто так маха не желал. Только не сейчас, когда наконец-то получил призрачное спокойствие – хрупкое, меняющее цвет, но всё же оно существовало, распускало робко бутон и позволяло надеяться: так будет всегда.

Он проснулся от беспокойства и тревоги, что разливалась, как шипучий дран. Где-то в ночи горько плакал мшист. Но не его всхлипы и подвывания подняли Раграсса. Небесная девчонка. Беспросветная дура, не умеющая действовать осторожно. Помчалась в ночь, одна. Здесь пустынно, но город рядом, и поэтому неизвестно, что там, во тьме. Какие опасности прячутся среди сугробов и тишины.

Раграсс, обернувшись, пошёл за нею вслед: в ипостаси махи легче догнать. Хороший нюх надо использовать, если он дан. Раграсс не собирался её пугать, но не успел окликнуть. Увлёкся погоней – звериные инстинкты сильнее человеческой натуры.

Он заметил, что девчонка замерла. Но не ожидал, что обернётся и кинется вперёд, сжимая светящееся стило в руке. Полуослеплённый, Раграсс кинулся на неё, чтобы не получить кусок розовой стали в бок.

Запах страха. Отчаяния. Боли. И темнота – тихая, безлунная, с привкусом подтаявшего снега на языке. Шаракан. Девчонка потеряла сознание. Ну да, не каждый день увидишь у своего лица мохнатую морду с клыками.

Раграсс лизнул горячим языком Дарину щёку. Почувствовал её дыхание. Лизнул вторую щёку – осторожно, чтобы не поранить шершавым языком, и, только уловив шевеление и вздох, начал преображаться.

Он уже почти поднялся, когда почувствовал движение за спиной. Плохо отвлекаться на хлопнувшихся в обморок девчонок. Ох, как плохо. Не на то уходит внимание. Об этом он подумал перед тем, как получить удар в затылок, словить искры и рухнуть на примятый и грязный снег.

Геллан

Он мог убить, если бы в последние мгновения не понял, кто перед ним. Липкий страх сжал в объятиях до помутнения, до темноты в глазах. Он не успел – за что казнил себя с яростью дракона.

Дара приподнимается, опираясь на локти. Рядом с ней валяется стило.

– Геллан, ты чего? – спрашивает она растерянно, наверное, ещё не понимая, что рисковала жизнью. Видать, у него страшное лицо, потому что девчонка испугана и не может оторвать от него взгляд. Это длится мгновение. Затем она прислушивается и забывает обо всём. Видимо, поэтому и попала в подобную ситуацию.

Дара вскакивает на ноги, хватает светящийся в ночи стило и готова снова мчаться в ночь. Спотыкается о неподвижного Раграсса, мохнатка стонет, девчонка испуганно отпрыгивает в сторону.

– Ой! Раграсс? – тянет она, удивлённо хлопая глазами. – А что случилось?

– Ты случилась, – ворчит, поднимаясь, мохнатка и ощупывает шишку на голове. – Так и знал, Геллан, что прилетит от тебя пакость. Хотел за Дарой последить, чтобы никуда не влезла. Одна чуть ножом не пырнула, второй по голове приложился. Поздравляю.

Голос его сочился язвительным сиропом, но Даре всё равно: стоит, нетерпеливо постукивая сапожком по рыхлому снегу.

– Кто тебя просил следить? – спрашивает отстранённо, переводит взгляд на Геллана и умоляюще просит: – Пойдём, а? Там Йалис плачет. Пожалуйста!

Геллан только кивает, указывая направление, а ей большего и не надо. Он никогда не может отказать ей, когда она просит. Ну, или почти никогда.

– Вот так они на голову садятся, – бормочет Раграсс недовольно, – все эти уловки, просьбы, умоляющие глаза…

– У тебя было много женщин? – спрашивает Геллан тихо. Раграсс от неожиданности закашливается и умолкает. Они идут за Дарой вслед. Приглядывают, а девчонка мчится впереди. Туда, где мшист спрятался и воет, как ободранный кош.

– У меня была мать и есть сестра. Я был властителем Верхолётной долины, где живут сумасшедшие меданы. Зеоссом вообще заправляют женщины, и многим мужчинам не претит их главенство. Я бы не сказал, что они садятся на шею. Иногда это приятно – уступать им, смотреть, как они радуются мелочам. А для Дары я могу…– он запинается, не желая до конца обнажать свою душу, – нет, я не считаю это слабостью. Может, даже наоборот – силой, когда уступаешь в том, что важно для неё и несложно для тебя.

Раграсс втягивает воздух в лёгкие, ноздри его трепещут. Он глухо покашливает, будто никак не может отделаться от першения в горле.

– Ты прав, – выдавливает он наконец. – У меня где-то есть сестра, но я никогда её не видел. Мать умерла рано – я не помню её. А рос среди мужчин. И о женщинах, наверное, знаю совсем мало. Меня воспитывали не уважать, а только брать, использовать. Я никогда не думал так, как ты. Наверное, это неправильно, но по-другому я пока не умею.

Геллан кивает понимающе. Раграссу не помешает урок. Тем более, что он понимал, откуда взялись у мохнатки подобные мысли и убеждения.

Мшист сидит под деревом, запутавшись в гибких корнях, Он похож на побитого пёсоглава, маленького нашкодившего коша.

– Йалис! – кричит Дара и кидается мшисту на помощь. Режет корни своим стило, пилит сосредоточенно, но с гибкими длинными корешками ракута, что опутали представителя древней расы как сеть – рыбу, так не борются.

– Подожди, Дара, – просит он девчонку, и она послушно встаёт с колен, отходит в сторону. – Здесь надо по-другому.

Геллан подходит к ракуту и бьёт о ствол навершием меча. Сильно, резко. Прислушивается к гулу. Ракут недовольно морщит кору и шумит почти голыми ветвями. Он снова повторяет удар. Ещё и ещё, пока корни, не хотя, шипя и извиваясь, не отпускают Йалиса и не исчезают в грязном снежном крошеве.

– Ух ты! – восхищается Дара и смотрит на него с восторгом. И взгляд её разливается горячей волной внутри. Так, что хочется взлететь от счастья. – Как это получилось у тебя?

– Ракут ловит тепло живых организмов. Не до смерти, не высасывает жизнь. У него очень чувствительная кора – зябнет зимними ночами. Вот и промышляет, пока не взойдёт солнце. Правда, он опасается захватывать разумных, но, видимо, соблазн был очень велик. Да и Йалис наш больше на животного похож, чем на разумное существо. Особенно, когда воет и не разговаривает. Испугался, наверное. Животные инстинкты взяли верх.

Дара обнимает дрожащего мшиста, целует его в лохматую гриву.

– Ну, зачем ты пошёл сюда, дурашка?

– Не отдавайте меня в другие руки, – выдыхает с дрожью Йалис. – Я хотел уйти, чтобы не быть обузой.

– Дурень ты, дурень! – сердится Дара, обнимая мшиста крепко за могучую шею. – Подслушал, да? А спросить меня не захотел? Гордый, да?

– Я только мешаю всем, – подмяукивает огромная туша и переминается на больших лапах.

– Я когда-нибудь удушу тебя за глупость! – выдаёт в сердцах Небесная. – Пойдём уже назад, чудо ты наше зеосское, древность ты наша раритетная.

Они ступают на протоптанную тремя парами ног неровную дорожку, и Геллан вздыхает с облегчением: ночное приключение закончилось. Наконец-то все в сборе, и есть шанс поспать несколько часов. Но в этот момент Раграсс настораживается, принюхивается, выпускает когти и, обнажая клыки, срывается с места и бежит куда-то в сторону.

– Куда это он? – встревожено бормочет Дара и спешит вслед за Раграссом.

Геллану хочется застонать, но он кидается вперёд, легко обходит девчонку с Йалисом и снова достаёт меч.

– Стойте здесь! – командует властно, понимая, что вряд ли Дара послушается. Но Небесная с мшистом застывают на месте. До тех пор, пока из близлежащих кустов не раздаётся женский крик.

Глава 4 Шпионские тонкости

Дара

Нет, я, конечно, ценю и уважаю Геллана, если не сказать больше, но его приказов хватает ровно до тех пор, пока из кустов, куда нырнул покалеченный на голову Раграсс, не раздаётся вопль.

Сидящую в засаде я хорошо понимаю: увидеть образину с клыками и когтями – то ещё удовольствие. Хотя, в общем-то, росомаха – довольно приятный внешне зверёк. Если не понимать, как он опасен.

Добежать до кустов мы с Йалисом не успели, влетели в Геллана, что резко притормозил, и наблюдали, как Раграсс, уже без когтей, но ещё с клыками вытаскивает за руку несчастную Пиррию. Да, ей определённо везёт на приколы с обломами.

Тянул он её недобро, с рычанием. Бедную Пиррию шатало из стороны в сторону, как бумажный листок на ветру.

– Она шпионит за нами! – такие возгласы только с экранов кино кричать – обвиняющее и с негодованием. Я фыркнула. Геллан сжал челюсти. Наверное, тоже пытался не улыбнуться. Йалис топтался рядом как слон: он всегда так делал, когда волновался или расстраивался. Несмотря на трагизм некоторых ситуаций, выглядело это топталово смешно: здоровая туша с лапы на лапу, как китайский болванчик – туда-сюда, туда-сюда.

– Остынь, – тихо попросил Геллан. Раграсс тут же насторожился, повёл носом и резко выпустил руку Пиррии из крепкого захвата. Слишком резко – Пиррия упала в снег.

– Вы знали! – обожаю, когда мужчины рычат. Плюс сто сразу в карму. У Раграсса получалось слишком хорошо, прям до мурашек.

– Догадывалась, – скромно потупила я глазки.

– Знали, – в голосе Геллана усталость.

Пиррия сидит в снегу потухшим веником, прикрывая рукой злополучный кулон. Не оправдывается, не порывается бежать. Мне кажется, она готова даже умереть.

Миг – и она встрепенулась, выпрямилась, подняла голову. Видимо, нынешняя ночь была явно не раграссовская. Финист налетел на него стремительно, никто и отреагировать не успел. В общем, если бы не реакция мохнатки – лежать бы ему с раскроенным черепом, не меньше. Или подранным когтями Тиная до костей.

– Не надо, Тинай! – кричу я птице, что собирается атаковать Раграсса снова. Финист недовольно кричит и опускается рядом с Пиррией, закрывая её крыльями. Вот как. Защитник. Не удивительно, конечно, даже приятно почему-то. Я смотрю на него во все глаза. Мне всё кажется – вот-вот… но нет, ничего не происходит. Я вздыхаю. Такой поворот слишком нереален, чтобы быть правдой.

Раграсс смотрит пристально на Геллана. Взгляд – настороженный и мерзкий, я бы сказала. В свете розового стило его золотистая кожа кажется неестественной. А может, он бледен – не разобрать.

– Панграв? – выстреливает он злобно, и я настораживаю уши. – Это его рук дело? Вы знаете, да?

Пиррия прячет глаза. Геллан кивает, не собираясь ничего объяснять. Одна я не в курсе, при чём здесь властитель городишки, куда мы на ярмарку ездили.

Раграсс вздёргивает подбородок, распрямляет плечи до хруста в позвонках. Вызывающая поза, но как он красив, как красив! От восхищения я аж рот приоткрыла. Вижу, как Геллан косится на меня, хмуря брови. Что опять я не так сделала? Но об этом я подумаю потом, сейчас бы узнать, что значат слова и поза Раграсса.

– Я не вернусь назад! Никогда. И если вы ему пообещали это – скажите лучше сразу, что ничего у вас не вышло и не выйдет! Я не желаю быть шаракановым властителем зловонного Зоуинмархага, не хочу быть похожим на своего отца, и мне плевать, сколько он вам пообещал – пусть хоть горы солнечных камней!

Властитель Зоуинмархага? Отец? Вот это номер! Мохнатка – сын человека? Тоже ничего так новость. Раграсс ещё что-то выкрикивал, но я уже не слушала его, пытаясь переварить новость. В общем-то, ничего сенсационного не было. Кроме одного. Пиррия шпионила и передавала сведения. А это значит – за нами следили. Интересно, только ли за Раграссом или каждый наш шаг – под прицелом?..

Раграсс

– Я ухожу, – сказал он, выдохнув. Чересчур спокойно и холодно для ярости, что клокотала внутри, как раскалённая лава. Он напоминал себе сейчас котёл с плотной крышкой. Ещё мгновение – и рванёт. Выплеснется наружу вязкой жижей и наделает ожогов всем, кто стоит рядом. – Видят дикие боги, с вами было хорошо, но всему приходит конец. Не могу находиться рядом с предателями, соглядатаями моего отца. Дальше наши пути расходятся.

Пиррия безвольной тряпкой сидела на снегу. Даже заступничество финиста её не очень подбодрило. Голова на груди, глаз не поднимает. Ещё бы. Мерзкая шпионка!

Геллан стоит изваянием, словно из камня высечен. На лице – застывшая маска и ни одной эмоции. Ни оправданий, ни заверений. Равнодушия тоже нет – только затвердевшие челюсти и прямой взгляд. Слишком твёрдый и открытый для предателя.

Девчонка стоит с открытым ртом – видно, что ничего не знала. И мшист такой забавный, растерянный, что, если бы не трагизм ситуации, наверное, можно было бы рассмеяться. Но ему сейчас не до смеха.

– Ели, пили, веселились, а на утро – прослезились, – брякнула Дара, и Раграссу захотелось ощетиниться, показать клыки и когти, чтобы напугать, но он знал: сейчас не время выпускать зверя, к которому привыкли, пока он слишком часто демонстрировал браваду.

Он ещё раз обвёл всех мрачным взглядом и направился к повозкам. Собственно, ничего там его собственного почти не было, но уходить вот так, слишком гордо, без запаса еды и минимального снаряжения – вопиющая глупость, а дураком Раграсс себя не считал.

Ничего, у него есть заплечный мешок с самым необходимым – кое-какая одежда, кошель с деньгами да верный конь. До города отсюда недалеко, доберётся. А дальше многое решится по ходу.

Он собирался спокойно, целеустремлённо. Лишнего не брал. Поклажу, что нёс его конь, аккуратно положил возле возов. Где-то в глубине души царапало, что никто даже не попытался его остановить. Никто не желал ничего объяснять.

– Что-то случилось?

Беспокойный взгляд жёлтых глаз. Пушистые розово-оранжевые волосы размётаны по плечам. Шаракан. Инда.

– Мне надо уйти, – сказал, проталкивая слова через глотку. Звуки идти не хотели: получилось хрипло и через силу.

– Зачем?

Ему не хотелось ничего объяснять впопыхах, рассказывать долгую историю своей жизни не было ни времени, ни желания.

– Так надо, Инда. Кое-что изменилось. Хочешь, пойдём со мной?

Она трясёт головой так, словно боится самой мысли идти с ним. Больно. Как же это больно!

– Я не могу, – шепчет, прикусывая пухлую нижнюю губу. – Я должна быть рядом с Небесной.

По крайней мере, честный ответ. Хотя, наверное, и с его стороны эгоистично и неправильно просить молодую девушку отправиться с ним наедине в путь.

– Э, нет, дружок, так дело не пойдёт! – только Россы здесь не хватало, но вот она стоит – во всей красе: взлохмаченная, сонная и злая. Стоит, расставив широко ноги, одной рукой задвигает Инду за спину, а другой упирается в бок. Воинственная шараканна – залюбоваться можно её грозным видом!

У Инды пылают щёки, как факелы. Такая тонкая, нежная кожа… Девушка прячет виноватый взгляд, словно согласилась удрать с ним.

– Сам иди, куда хочешь, раз приспичило, а порядочную девушку не тронь и не смущай!

У него нет сил ни оправдываться, ни спорить. Усталость наваливается внезапно. Внутри уже не клокочет и крышку не срывает.

– Раграссик, а может, останешься? – это Дара крутится рядом. – Прежде чем горячку пороть, может, надо спокойно сесть и поговорить?

– Пусть идёт, Дара, – развязно улыбается лендра, сверкая зубами. Трясёт блестящими локонами, словно станцевать хочет. – Видишь, надумал, решил, ничто его не остановит. Мужчины любят, когда уважают весомость их слов.

После такого точно не сядешь и не поговоришь. Да и говорить толком не о чем. Но коготь скребёт – тянет длинную царапину по живому.

– Как-то не то оно, – упрямится девчонка.

– То, Дара, то. Далеко не уедет, – изрекает загадочно зеленоглазая ведьма, и Раграсс тихо и незаметно чертит охранный знак. Вот же, навязалась прорицательница, чтоб у неё язык отсох!

Он легко вскакивает в седло, улыбается, показывая клыки, и машет рукой:

– Счастливо оставаться!

Конь срывается с места – горячий неспокойный жеребец. Летит – только ветер в ушах. Прощайте, друзья, с вами было хорошо, без вас будет лучше и спокойнее.

Пиррия

Пиррия приволоклась к месту ночёвки последней. В последнее время ей стало лучше. Тело не так болело, а может, она привыкла к боли. Ко всему привыкаешь со временем. Шрамы на лице стухли, из красных толстых и безобразных полос превратились в розовые отметины. Такие же уродливые, но менее заметные.

Верхняя и нижняя юбки промокли насквозь. Пиррия лихорадочно думала, как выкрутиться: лишней одежды у неё почти нет. Скорей бы в город, попасть на ярмарку или рынок, чтобы приодеться. Зима, холод, старенький плащ плохо держит тепло.

Алеста молча протягивает ей пару ярких юбок. Вот у кого запас барахла – при желании можно всех нарядить. Юбки, подъюбники, кофточки, рюши, кружева, меховая оторочка. Жакеты, плащи, безрукавки. Одним диким богам ведомо, зачем ей столько одежды. Впрочем, вот и пригодилась. Алеста щедрая, ей никогда и ничего не жаль. Удивительное качество для нелюдимой и скрытной девы-прорицательницы – последнее отдаст без всякого сожаления.

Росса ворчит и растирает Пиррии заледеневшие руки.

– Больная, слабая, не спится ей, не сидится. Что за манера шастать по ночам, приключения искать на пятую точку.

Дара фыркает негромко: это у неё потихоньку набираются все разных словечек. Пятая точка с приключениями – из её репертуара.

Пиррии хочется отмахнуться, но нет сил. Она чувствует себя виноватой. Раграсс уехал, а его здесь любили больше, чем её.

– Не переживай о нём, – влезает в мозги вездесущая лендра, – ты не сделала ничего плохого.

– Сделала, – вздыхает Пиррия. – Он застал меня врасплох, кулон был активирован. Теперь Панграв поймёт, что его хитрость раскрыли, а Раграсс ушёл от нас.

Дара аж подпрыгнула на месте.

– Так это ж хорошо! – горячо зашептала девчонка, блестя азартно глазами. – Ты прикинь, как здорово-то: этот мерзкий властитель знает теперь, что Раграсса с нами нет, и можно больше не докладывать ему. Ушёл ваш сын – до свидания.

Пиррия долго смотрит на неспокойный Небесный груз. Какая наивность. Она не догадывается, что и за ней приказано следить. Панграв не тот человек, чтобы гнаться за одним конём. Ему стадо подавай.

Хорошо, что объяснять ничего не нужно: Геллан и Ренн знают. Кулон жёг ей шею. Пиррия б с удовольствием забросила опасную штучку куда-нибудь, но эти двое почему-то запретили избавляться от передатчика.

Она натягивает на себя сухие вещи и вздыхает. Устраивается поудобнее на ночлег. В небе – яркий всполох. Не молния – финист. На душе теплеет. Вот он спускается, разбрасывает крылья. Может, кому-то холодно спать на свежем воздухе и не у костра. Пиррии холода нипочём. У неё свой огонь – горячие крылья Тинная.

Финист нежно воркует. Пиррия перебирает пальцами горячие перья. Единственный друг. Нет, к ней хорошо относятся. Может, даже очень хорошо для опальной сайны, но ни к кому она не чувствовала и части тех чувств, что вызывала в ней огненная птица. Прикипела душой – наверное, так правильнее будет сказать.

– Пиррия.

Рядом высится фигура Ренна. Сразу нехорошо завязывается узел в животе. В нём есть что-то опасное и раздражающее Ему не солжёшь и в ответ не огрызнёшься.

Маг слушает её сбивчивый рассказ внимательно, постукивая указательным пальцем по нижней губе.

– Может, хорошо, что так получилось. Теперь Панграв знает, что Раграсса с нами нет. Мы можем кормить его небылицами.

Пиррия холодеет. Она знает, что за этим последует. Ренн просчитывал шаги. Какую игру вёл? Зачем ему дурачить Панграва да ещё так мастерски? Она спрашивала. Маг никогда не отвечал. Только улыбался загадочно, а в глазах клубилась тьма.

Он прикладывает ладонь к её лбу. Чертит знаки и бормочет заклинания. Пиррия становится мягкой и безвольной от его действий, а голова после колдовства похожа на комок тряпья.

Пиррия перед кулоном выдавала то, что вкладывал в неё маг. Само выскакивало, стоило ей активизировать передатчик. Она принимала в себя ложь и понимала: ведётся какая-то тонкая интрига, но зачем – не разгадать.

Её тяготила эта обязанность. Благо, на связь не нужно было выходить каждый день, иначе в мозгу давно не осталось бы ни одной извилины.

– Я бы хотела избавиться от этой штуки, – сказала опальная сайна устало, как только Ренн закончил свой ритуальный танец вокруг неё. Пальцами она теребила украшение, желая одного: содрать его с шеи и не видеть больше никогда.

Маг неожиданно погладил её по голове. Просто, как ребёнка. С сочувствием. Его жест испугал Пиррию до темноты в глазах.

– Скоро. Потерпи немного.

В голосе его – человечность, извинение. Жёсткий неулыбчивый Ренн – Пиррия не могла поверить ушам и ощущениям. Может, он продолжает играть? Маг сутулится и уходит прочь. Пиррия машинально зарывается пальцами в перья финиста.

– Я никогда не понимала их, Тинай, – задумчиво разговаривает она с птицей. – Проще разбушеваться, натворить дел, кинуть столб огня до небес. Но вот это – постоянный контроль, вечные интриги, зажатое лицо, просчёт каких-то ходов-выходов – не понять. Может, потому я слепо доверилась заносчивому Леррану. Никогда не хватало ума плести сеть заговоров, и я не жалею об этом. Сейчас – особенно.

Наконец-то становится тихо. Полночи – мшисту под хвост. Пиррия с сожалением прислушивается к себе, вздыхает, страдальчески смыкает веки. До рассвета совсем мало времени. Нужно спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед дорогой.

Глава 5. Засада

Раграсс

Пока обида и ярость бурлили в крови, он погонял коня. Недолго. Ледяной ветер остудил голову, и Раграсс заставил горячего Жара перейти на шаг. Боль отдавалась в затылке при каждом толчке, а в душе царила мрачная растерянность.

Он пожалел, что поддался эмоциям. По крайней мере, нужно было расспросить Пиррию, что сподвигло опальную сайну шпионить. И неплохо было бы послушать Геллана, почему он позволил ей доносить.

Пиррия – непростой паззл. Он помнил, как она неожиданно появилась, и в общих чертах знал её историю. Надо было ещё тогда догадаться: она гналась за ними не просто так. Панграв умел манипулировать людьми и добиваться желаемого любыми средствами. Если и существует человек без совести и чести, моральных принципов, так это его отец.

Раграсс поморщился и помассировал затылок. Волосы спеклись от крови. Геллан рассёк кожу – ссадина и небольшая шишка, но пока что неприятно. К счастью, у мохнаток быстро заживают раны, а от такой царапины завтра и следа явного не останется.

В груди неприятно царапался зверь: если уж на то пошло, то и Раграсс поступил не очень хорошо. Никому не сказал, кто он. Увязался с чужими людьми, понимая, что подставляет их под удар: Панграв не тот, кто отказывался от своих планов. Тем более, на единственного сына.

Наверное, эта ночь была точно не его. Самое верное решение – забиться куда-нибудь подальше, пересердиться, порычать, отойти, выспаться, а с утра на свежую голову решать. Но он никогда не отличался здравомыслием. Всегда бунтовал, делал наперекор. А зря.

Его спасло, что Жар брёл, спотыкаясь, уныло опустив морду вниз. Так-то конь у него горячий, норовистый, нетерпеливый, как и сам Раграсс. Но иногда, как сейчас, впадал в оцепенение, чувствуя настроение хозяина.

Раграсс вначале их унюхал – у хищных мохнаток нос – чувствительное оружие. Но, погруженный в тяжёлые мысли, сразу не сообразил, что к чему. И только острый слух, уловивший разговор, заставил напрячься.

– Да не метушись ты, Симмий, верное место я выбрал. Лучшего для засады не найтить. Уж поверь мне – я в том знаю толк. Мимо не проедуть. Енто единый тракт на Бергард. Не проскользнут, не боись. Тем более, таким скопом. У них там возов тьма.

Раграсс сполз с коня, провёл ладонью по чувствительным ноздрям животного, накладывая знак оцепенения. Жар встал как вкопанный, натянул уши на глаза и позволил покорно спрятать себя в густом кустарнике – склонил колени и понурил голову.

– Потерпи, – попросил одними губами мохнатка верного товарища. Сам обернулся и застыл неподалёку, прислушиваясь и принюхиваясь. Одиннадцать человек. Лошади. Тайный костёр, что не видно издали. Зашифровались. Интересно, на что они рассчитывали? Только на внезапность? Напасть на отряд, где ехали два стакера, маг и хищные мохнатки – верх безумия или неслыханной дерзости.

Эти двое сидели в сторонке. Широкоплечий статный Симмий и похожий на гриб-пшик проводник, вещающий многословно и слегка хвастливо.

– Я все здешние места знаю. Хуч кого спроси – тебе кожный скажеть: лучше Зуррия мастера не найтить.

– Не нравится мне дело это. Нутром чую: не всё так просто, – Симмий хмурится и цедит слова сквозь зубы. Тонкие губы почти не шевелятся. Неприятное зрелище.

– А ты меньше думай, Симмий. Тута важна внезапность. Хвать что надо – и тикать. Уродца энтого и девчонку. Не перживай, у мене есть пара хитростей, как оторваться. Пусть тебе энто не беспокоить. Зуррий – хе-хе – знаеть, шо делать надобно. Главное энтих двоих цопнуть. Ежели чего – они всё время рядом ошиваются, как привязанные. Либо спереди едуть, либо сзади. Что тоже выгодно. Пропустим всех – и тёпленькими заграбастаем. Или выхватим попереду – и дёру. Пока очухаются, нас уже и след простынеть.

Дослушивать, о чём там эти двое ещё спорили, Раграсс не стал. Он понял: дорого каждое мгновение. Нужно вернуться назад и предупредить Геллана. Он грешным делом подумал, что разбойников подослал Панграв, но из разговора понял: опасность преследует Геллана и Дару. Злился он или нет, позволить бандитам захватить их он не мог.

Сразу в голове всплыли слова лендры. Вот ведьма. Таким путь поменять – что в землю плюнуть. Раграсс уводил Жара подальше от злополучного места. Конь шёл послушно, но медленно. Когда отошёл на безопасное расстояние, оказалось, что перестарался: Жар ни в какую не желал скакать – полз, еле переставляя копыта. Не помогли ни знаки, ни понукания, ни ярость: Жар впал в прострацию.

Ещё какое-то время Раграсс вёл коня за собой, опасаясь, что отошёл недостаточно далеко, чтобы бросить жеребца посреди дороги. Действие успокаивающего знака могло пройти в любое время, и горячий Жар мог наделать шуму. Вскоре понял: если не оставит его, может не успеть.

Раграсс стреножил коня, не рискнув привязывать. Наложил ещё один охранный знак, мудро рассудив: знаком больше, знаком меньше – роли не играет, а так хоть Жар будет защищён от диких животных и других неприятностей, и побежал вперёд. Бежал, будто за ним гнались.

Он мчался, разрывая грудью серые сумерки. Холодное солнце всходило над горизонтом. Скоро маленький отряд двинется в путь. Раграсс не думал ни о чём. Хотел только, чтобы никуда не свернули, не надумали идти другой, менее приметной тропой, что немного хуже, но к городу ближе. Если они разминутся, он не успеет предупредить.

Пот застилал глаза. Раграсс давно бросил где-то на дороге плащ, но не чувствовал холода. Когда впереди показались люди на конях, а за ними – повозки, он чуть не расплакался от облегчения: успел! Почему-то очень важным казалось предупредить. Наверное, он ещё никогда ничего не желал так страстно, с таким накалом, когда кажется, что лопнет сердце от тревоги.

Дара и Геллан ехали впереди – как специально оставив остальных позади себя. Идеальные мишени – хватай и беги. Девчонка так совсем без головы: вырвалась вперёд на лиловой лошадке.

– Раграссик! Ты вернулся! – и столько радости незамутнённой в её голосе, что снова зачесалось в носу. Когда он плакал последний раз? Лет в пять?

От быстрого бега сбилось дыхание, и он никак не мог выдавить и слова, только махал руками и рычал, пытаясь их остановить. Но Дара и Геллан и так уже спешились, с тревогой вглядываясь в его воспалённое лицо.

– Что-то случилось? А где твой Жар, Раграсс?

Участливые глаза, сведённые в тревоге брови у девочки. Напряженный как тетива Геллан.

– Туда нельзя! – смог наконец-то прохрипеть он и без сил рухнул на колени, чувствуя, что ещё немного – и разорвутся лёгкие.

– Ай-ай-ай, – плывёт эхом голос Россы. – Загнал себя.

Прохладная ладонь Иранны на лбу.

– Ничего. Отойдёт, – резкие, как щепки, слова. А дальше – тревожная тьма, из которой он хочет выкарабкаться, чтобы объяснить и рассказать.

– Вот же упрямец, – сердится муйба. – Отдохни. Никто никуда не поедет, пока ты не придёшь в себя.

И только после этого Раграсс позволил себе расслабиться. Падал и падал в мягкие объятья темноты, чувствуя, как становится легче дышать, потому что чьи-то руки забирают боль и тяжесть, горячий огонь из лёгких.

Геллан

Упрямого мохнатку муйбе пришлось утихомирить насильно.

– Пусть отдохнёт, иначе сляжет с горячкой. Он бежал, не останавливаясь, очень долго.

– Всё хочу спросить, – вклинилась Дара, – как вы время определяете? Я вот смотрю, нет у вас ни часов, ни минут – мгновения да «долго», «недолго». Это ж неправильно. Есть сутки, и в сутках должно быть какое-то измерение!

У Небесной любознательность проявляется в любое время. Даже в самое неподходящее.

– Здесь, на Зеоссе, время течёт по-особенному, – попытался объяснить Геллан проще, чтобы не запутать. – Насколько я понял, у вас сутки – это круг, разделённый на двадцать четыре части.

– Да-да! – радостно закивала Дара.

– У нас не так. Нет определённого количества частей. Иногда их больше, иногда – меньше. Нет приборов, что измеряют время. Они нам не нужны. Есть большой хронометр – на границе между нашим миром и Мрачными Землями. Его оставили драконы. Он считает года. Видеть его не обязательно: почти каждый зеоссец даже со слабым даром способен чувствовать, что он показывает.

– Ну, и какой нынче год? – Дара улыбается так, словно её заранее веселит то, что она услышит.

– Шестьсот двадцать четвёртый от последней войны, – не моргнув глазом, ответил Геллан.

Улыбка сменяется озадаченностью. Такое живое лицо – по нему всегда легко читать эмоции.

– А до этого?

– А до этого – времена старого бога и времена драконов, – вклинивается Иранна. – Не пытайся понять. Подобное нужно чувствовать. Никто не расскажет тебе точно, что было во времена старого бога. Тем более, никто не поведает о временах драконов. Хотя некоторые помнят и знают. Да, Айбин?

Муйба внимательно вглядывается в замшелую кочку, что застыла неподалёку. Кровочмак, как всегда, старается быть незаметным, не часто попадаться на глаза. Вроде бы все привыкли к его незримому присутствию, но осторожность сложно изжить сразу.

Дара оживляется и присаживается рядом с кровочмаком. Тут же крутится и мерцатель. Пуфик нередко садится Айбину на колени, а тот украдкой поглаживает радужную шёрстку, когда думает, что никто его не видит.

– Ты знаешь, что было до войны? И жил во времена драконов?

Щёки у Дары пылают, взгляд горит. Жаль, что она так и не получит ответы на многие свои вопросы. Не сейчас. А может, и никогда.

– Кровочмаки, конечно, живут долго, – иронично роняет Айбин, – и я посчитал бы за честь жить во времена драконов, но, к сожалению, а может,  к счастью, существую не так долго на этом свете.

– А до войны? Ты жил до войны? – Дара цепляется как клещ.

– Слишком долго, чтобы что-то помнить, – уклоняется от разговора кровочмак. – Зачем тебе это нужно, Небесная? Разобраться бы в том, что есть сейчас, куда и к чему в конечном счёте мы придём.

Геллан видит: Дара начинает сердиться, готова возмущаться.

– У нас не так, как у тебя дома.

Дикие боги! Знать бы, зачем он делает это: второй раз пытается объяснить на примере мира, откуда она пришла! Каждый шаг туда – это риск. Ему спокойнее, когда она не думает о доме и о том, что оставила там.

– Времена года смещены, живут собственной жизнью, – Геллан пытается говорить бесстрастно, буднично. Уводит разговор в сторону от опасной темы. – Осень может затянуться, а зима быть короткой и не злой. Или наоборот – когда как. На Зеоссе есть места, подобные Груану – там своя жизнь, свои законы и собственная среда. Здесь снег, а там почти позднее лето, смешанное с осенью. А немного в стороне раскинулись Мёртвые пески – самое жаркое место на Зеоссе. Снег и зной – рядом. На пути к северу. И никто тебе не расскажет, почему здесь так устроено.

Дара мотает головой, как лошадь. Слишком много информации. Странно, что она не интересовалась подобным раньше. Видимо, дошёл черёд. Ещё одна попытка понять, как устроена шкатулка Зеосса, полная хлама и драгоценностей, вперемешку с событиями, домыслами, сплетнями и настоящими фактами.

Очнулся Раграсс. Повёл карими глазами, пытаясь сосредоточиться.

– Вперёд нельзя. Там засада, – прошептал, глядя на Геллана.

Шаракан. Сказал тихо, но слышали все, кто рядом. А рядом почти полный состав с Дарой во главе.

Мысленно попросил не рассказывать подробностей вслух. Раграсс понимающе кивнул. Мысли его скакали, рассказ получился сбивчивым, но, уловив главное, Геллан напрягся. Охота за ним и Дарой. Безумие какое-то. Кому они понадобились?

С другой стороны, он понимал: Дара – его Небесный груз. Только безумец мог забрать груз без того, кому он предназначен. Значит, ловцу нужно предназначение или способ его изменить.

Геллан отдавал приказы сухо и сурово. Так, чтобы не смели ослушаться или перечить. На Дару старался не смотреть. Пока командовал, спокойно прикидывал в уме, как лучше поступить. В засаде десять человек. Для двух стакеров и мохнатки-лео вполне реально справиться с бандитами. Есть только одно «но»: если это обычные наёмники, в чём он сильно сомневался.

Геллан не мог оставить женщин без защиты.

– Ты должен взять меня, – тон Раграсса не располагал к спорам. – Я знаю место. И нужно забрать Жара по дороге.

Геллан мог возразить, что и он знает, куда идти: несложно мысленно увидеть путь, который проделал мохнатка: считывать картинку из головы – не такая уж и большая премудрость. Но два стакера и два хищных мохнатки – лучше, чем отряд из трёх человек.

Здесь оставались маг, кровочмак и мшист. Ведьмы тоже не самое слабое оружие в моменты опасности. Он видел Иранну, Россу и Инду в деле. Мшист, хоть и ребёнок, мощью обладал завидной. Сумеет ли убивать, если надо, – вопрос.

– Не бойся, – Йалис понимал его сомнения. – Я не дам Дару в обиду. Никого не дам. Можешь быть спокоен.

Геллан посмотрел мшисту в глаза. Столько решительности. Хватит ли смелости?

– Я бы не выжил, если б не умел бороться.

Хороший ответ. Нет только спокойствия.

– Я поеду с вами, – Рина седлает коня. Деловито и спокойно. – Ренн сильнее, он останется здесь. А я, может, сгожусь там. Не так сильна, как братец, но зато соображаю быстро и плету заклинания лихо.

Дара плелась за ним хвостом, но Геллан её даже слушать не захотел.

– В этот раз ты останешься здесь. Только на тебя я могу оставить Милу, – он почти не покривил душой. – Это не тот случай, когда нам следует отправляться вместе.

Девчонка возмущалась, сердилась, пыталась манипулировать, но Геллан делал вид, что оглох. На всякий случай кинул знак на Неваляшку – пусть лошадка замрёт. Так Дара точно никуда не сбежит.

Небольшой отряд двигался быстро. Раграсс ехал на Савре вместе с Гелланом. По пути подобрали Жара, к месту засады подкрадывались, оставив лошадей в редкой рощице.

Они всё хорошо спланировали. Не учли только одного: засады не было. И если бы по косвенным признакам не обнаружили тщательно замаскированные следы пребывания людей, подумали бы, что Раграсс их разыграл.

– Ушли! – рычал мохнатка и со злости пинал ни в чём неповинные кусты.

Рина бродила по местечку как слепая: шевелила губами, делала пассы руками, плела пальцами только одну ей понятную паутину.

– С ними был маг. Ушли сами, никто не спугнул. Скорее всего, тот, кто нанимал их, отменил приказ.

Она говорила, и звонкий голос терялся в холодном небе.

Значит ли это, что опасность миновала? Или за следующим поворотом их может ждать другая засада?

– Возвращаемся! – приказал Геллан, но для острастки они всё же прочесали окрестности. Тихо. Спокойно. Безлюдно.

– Какие интересные бандиты, – не унималась любознательная Рина. – И маг у них тщательный. Все следы подмёл и снежок расправил. Ни вмятинки, ни копытца. Это ж сколько силищи надо иметь, чтобы за десятью бугаями подмести.

Кажется, она восхищалась. Геллана ситуация с засадой заставляла напрягаться до звона в ушах. Придётся постоянно быть настороже.

Он вжался в седло, сливаясь с Савром. Нёсся назад быстрее ветра. Не размыкал рот и не слушал догадки, что, переговариваясь, выдвигали Рина, Сандр, Раграсс и Вуг. Хотел только одного: увидеть, что с оставшимися ничего не случилось. Что засада не оказалась ложной только потому, что их обхитрили, заставили уйти, чтобы напасть на лагерь.

Геллан понимал: смысла в том нет. Дара как Небесный груз, забранный силой, несёт только разрушения и несчастья, проклятие и катаклизмы, но ничего не мог сделать с бешено бьющимся сердцем в груди.

Он давно оторвался от всех. Поступил неправильно: по одиночке их легко отловить, но, видят дикие боги, лучше сейчас никому не попадаться на его пути!

Дара увидела его первым. Сорвалась с места и помчалась навстречу. В груди стало горячо, словно сердце превратилось в солнце. Он спешился и поймал её на бегу. Крепко сжал в объятиях и, не удержавшись, прижался губами к волосам.

– Всё хорошо? – прогудела она ему в грудь. Геллан медленно расцепил свои руки. Наверное, она чувствует его отрывистое дыхание.

– Всё хорошо, Дара. Нет никакой засады, и мы едем дальше.

Сказал и, заставив себя отстраниться, сделал шаг вперёд. Туда, где их ждали и волновались оставшиеся люди.

Глава 6. Путь сквозь Мёртвые пески

Лерран

Вначале Лерран ненавидел девчонку с глазами-вишнями. Бесила её усмешка, выносливость и самоуверенность.

– Давай, давай! – погоняла она его как осло, и он шёл, переставляя ноги и стиснув зубы.

Позже он отупел от усталости и слабости настолько, что Леванна Джи стала ему безразлична. Всего лишь фигура, что шагает впереди и временами покрикивает, подстёгивает. Если б не она, давно рухнул и не встал.

На привале Лерран упал и думал, что никакая сила не поднимет его с песка. К шаракану всё. Уснуть, провалиться, умереть.

Он валялся безмолвным валуном, а двужильная пигалица разводила костёр, варила горячую похлёбку, готовила место для ночлега.

– На, поешь, – протянула миску с густым варевом, и он поднялся.

Ему казалось, что ничего вкуснее он ещё не ел в своей жизни. Горячая еда, кусочки мяса – жёсткого, почти никакого по вкусу и запаху, но ему нравилось. В желудке становилось горячо и тяжело, руки сами по себе замедлились, налились неуклюжестью. Лерран чуть не выронил пустую миску с ложкой. Леванна Джи подхватила, деловито протёрла и аккуратно сложила нехитрый скарб.

– Ложись у костра, – позвала жестом на расстеленное одеяло. – Укутайся хорошенько – ночи здесь злые и холодные.

Лерран переполз покорно, подумав, что иногда неплохо и подчиняться, если другой человек точно знает, что нужно сделать, а он – нет.

Он уснул, едва голова прикоснулась свёрнутого валиком плаща. Успел подумать: хорошо бы поспать подольше. Лерран не был уверен, сможет ли завтра ползти и тянуть на себе груз.

Проснулся среди ночи. Костёр прогорел, а он промёрз до костей. Одеяло сползло во сне. Его трясло, аж подкидывало. Лерран боролся с дрожью, сжимал челюсти, чтобы не стучать зубами, кутался с головой, но тепло возвращаться не спешило.

– Что, закоченел-таки? – проворчала Леванна Джи и подползла ближе, пробралась под его негреющее укрытие, прижалась всем телом к спине, деловито подоткнула со всех сторон оба одеяла и. вздохнув, прижала к себе рукой. – Попытайся расслабиться. Вот так. Скоро станет теплее.

Она была тёплой, живой. Пахла костром и травами. Он чувствовал её маленькую ладошку на животе, хотел накрыть своей рукой, чтобы погреть ледяные пальцы, но не решился.

Постепенно становилось хорошо. Лерран боялся шевелиться, чтобы не лишиться благодатного горячего кокона, что обволакивал его и изгонял холод. Сон пришёл не сразу. Может, потому что хотелось запомнить пронзительный контраст между стынью и благодатным, настоящим теплом.

Утро пришло внезапно. Его разбудило не солнце, вперившее холодное око в лицо, а пустота. Он не слышал, как встала и ушла Леванна. Ему не было холодно, но ощущение одиночества встревожило, заставив открыть глаза.

Лерран медленно сел, натягивая одеяло на плечи. Тело болело, но терпимо. Он удивился: думал, будет гораздо хуже.

– Проснулся? – Леванна Джи улыбалась – свежая, румяная, как булочка, бодрая, как ранняя птичка. – На вот, ешь, пей, и пора нам дальше отправляться.

Она сунула в руки ему хлеб и вяленое мясо, кружку отвара с травами. Лерран заработал челюстями, осторожно отхлёбывая обжигающий напиток.

– По-моему, ты тратишь много воды, – проворчал он вместо приветствия и почувствовал себя злобным духом.

Леванна Джи рассмеялась. Звонкий колокольчик с вишнёвыми глазами.

– Пей, я знаю, сколько можно потратить воды. У меня есть заколдованный магом мех, – она продемонстрировала почти плоский кожаный прямоугольник. – Удобная штука: влезает много, а вес почти не чувствуется, раз в пять меньший. Стоит, правда, сумасшедшие деньги, но он того стоит, поверь.

Он поверил. Маги умели творить разные штуки, которые, даже при всеобщей повальной силе, не поддавались логике.

– К тому же, – добавила она, – я знаю, где даже в Мёртвых песках можно добыть воду. Я огненная, и очень хорошо чувствую источники.

Лерран недоверчиво хмыкнул.

– Странно, правда? – вела девушка свой монолог. – К примеру, тебе подобное делать было бы намного легче, но ты не умеешь.

Он замер, прислушиваясь собственным ощущениям и пропуская её слова через себя. Лерран почти никогда не задумывался над даром, данным ему при рождении. Черпал то, что давала природа – интуитивно, наугад. Брал, никогда не заботясь, что придётся отдавать. Использовал бездумно, а чаще – с выгодой.

– При этом ты не похож на расфуфыренных диннов, что обвешиваются с ног до головы солнечными камнями. Ты не подавляешь дар, но и пользоваться им на всю силу не пробовал. Не умеешь, не научен, как и большинство мужчин.

– Я не дремучий мужлан, Леванна Джи, – наконец-то открыл он рот. – И считаю смешным пугаться или прятать очевидное. В силе есть свои преимущества, и я использую их, не оглядываясь, что подумают обо мне другие.

– Наверное, всё так и есть, – улыбнулась девушка ему в очередной раз. – Поднимайся. Дорога ждёт.

И он поднялся. И помог ей свернуть одеяла. Наблюдал, как тщательно перетирает она посуду песком – до блеска; как складывает аккуратно вещи; как просовывает руки в лямки меха с водой, что лёг ей почти на всю спину. Выносливая, легконогая, стремительная. И в то же время – никуда не спешащая.

Леванна Джи умела идти размеренно, экономно расходуя силы. Он вторил ей. Копировал скупые движения, когда не делается ни единого лишнего жеста. Терпел солнечные лучи, что раскаляли воздух, песок под ногами, слепили и довели бы до безумия, будь он один. Да что там. Без этой девушки он был бы уже мёртв.

Через два дня Лерран притерпелся, идти стало легче: он уставал, но уже не падал на песок на каждом привале, как раньше. Только ночи – холодные и жёсткие – набрасывались на тело, как голодные псы. Он смотрел в чернильную пустоту и с трепетом ждал, когда живое и горячее тело Леванны прижмётся к его спине. Ждал, когда её ладошка привычно ляжет на живот. И только после этого мог уснуть.

Это был не страх, а что-то большее, отчего стыли не только мышцы, а и нечто другое. Лерран мог бы сказать – душа, если бы верил в духовное. Но он продолжал верить в материю и с насмешкой отбрасывал в сторону даже проблески подобных мыслей.

Однако каждую ночь он ждал. И скрывал облегчённый вздох, когда девушка ложилась с ним рядом. Что это было и зачем, старался не думать. Принял как данность: так лучше и точка.

Ещё через два дня у него начала слезать кожа – пластами, кусками. Леванна смеялась и называла его чешуйчатым змеем и поздравляла с меткой Мёртвых песков.

– Теперь ты частичка её, Лерран. Здесь ты оставил свою кожу и остался жив. Она не так равнодушна, как кажется. У неё есть сердце и тело. А теперь на нём – и твоя кожа.

Он не понимал подобной романтики и только пожал плечами. Если девчонка ждала от него благоговейного трепета, то зря. Подобные басни и легенды его не впечатляли и не трогали.

– Бесчувственный валун! – весело улыбалась девушка, прикрывая один глаз.

– Я такой, как есть. И сказками меня не изменишь, – снова пожимал он плечами. Его раздражала её весёлость.

Теперь он не плёлся безвольным хвостом позади. Часто шёл рядом – мышцам постепенно возвращалась сила и каменная твёрдость. Дышалось легче. И всё, что случилось, казалось дурацким сновидением. Он так бы и считал, если б не Мёртвые пески вокруг.

Тело начинало оживать и петь. Лерран больше не чувствовал себя безвольным слизняком, из которого выпили энергию дочиста и забрали мощь рук, ног, тренированного пресса. Он наслаждался, упивался собственным состоянием. Жив! Иногда хотелось кричать об этом. Может, однажды Лерран так бы и сделал, но Обирайна снова поставила ему подножку, и он, падая, разбился в кровь.

Леванна Джи

Лерран нравился ей тем, что не сетовал на тяготы. По отдельным приметам Леванна Джи видела: её попутчик не простачок, и не мужик из глухого селения. Он выдавал себя наклоном головы, осанкой, надменным взглядом, слишком аккуратными руками, неприспособленностью к бытовым мелочам.

Лерран учился. Пытливый, внимательный, не пропускал ни единого жеста. Не стеснялся спрашивать. Она любила за ним исподволь наблюдать. Как преодолевал себя, как, немного ожив, пытался помогать – пусть у него и плохо получалось.

Леванна Джи чувствовала, как наполнялся он силой, словно водой источник, что очистили от камней и мусора. В какой-то момент подумала, что ошиблась, неверно поняла почти неуловимые знаки. Радовалась. Но Обирайну не обманешь.

Это случилось на седьмой день их путешествия, вечером, у костра.

– У тебя кровь, – сказала, стараясь не выдать дрожи голосом, и показала пальцем под нос.

Лерран неловко вытерся пятернёй, посмотрел на ладонь. Так и есть. Чёрная кровь, словно запёкшаяся, густая.

Леванна Джи молча протянула ему чистый лоскут. Наблюдала, как он прижимал ткань к носу, как расползалось тёмное пятно. В Мёртвых песках жарко и нет льда или снега, чтобы приложить. Но она знала: холод не поможет. Это нечто другое. То самое, что уловила Леванна при встрече.

– Давно с тобой такое? – спросила, не видя смысла молчать или обходить эту тему стороной.

– Нет, – отрезал Лерран, и по его глазам поняла, что говорить об этом он не желает. – Всё пройдёт, Леванна, это жара.

– Леванна Джи, – проворчала она привычно. Пройдёт, как же. Но если он хочет обманываться, кто она такая, чтобы вмешиваться? И всё же не удержалась: – Не жара это. Ты знаешь, но не хочешь признавать. Помощь тебе нужна. Скоро выйдем отсюда – в городе найдём кого-нибудь.

– Я сам, – отрывисто и жёстко. Пожала плечами и сделала вид, что согласилась. Он нравился ей – вот в чём беда, и не так просто отвернуться и не обращать внимание. Но сделать безразличное лицо несложно.

Этой ночью она привычно легла рядом. Обычно Лерран ждал её – она чувствовала, как уходит напряжение из его тела, и ловила облегчённый вздох. В этот раз спина его оставалась каменной. Он до сих пор прижимал измазанную тряпицу к носу. Спал ли он – не понять. Если и думал, то отгородился наглухо, чтобы не услышала ненароком.

Не обиделась: у каждого свои тайны и причуды. Ему есть что скрывать, есть о чём думать. А у неё своих дел и проблем достаточно. Поэтому Леванна Джи уснула. Умела отбрасывать лишние переживания. Когда прилетит стрела, тогда и придёт момент либо увернуться, либо принять бой.

Они шли ещё два дня. До выхода из пустыни оставалось совсем немного. За это время её неуживчивый попутчик отдалился, как звезда на небе. Больше молчал, бледный и сосредоточенный на себе. Часто хмурил идеальной формы брови. На вопросы отвечал односложно, первым разговоры не заводил.

Не хотел, чтобы она расспрашивала. Не давал ни малейшего повода. Леванна кривила губы: можно подумать, она тупая. Если сказали «нет», лезть в душу не будет. Если она есть у него – прекрасного ледышки. Только и остаётся, что любоваться на кристальную чистоту облика.

Она перестала дразнить его рабом. Ни к чему стало. Первые дни, чтобы подстегнуть, заставить идти. Потом стало как-то не нужно. Леванна Джи понимала: как только они выберутся из Мёртвых Песков, дороги их разойдутся. Может, это и к лучшему.

А на десятый день мир опять кувыркнулся, чтобы смешать карты.

Лерран

Он не верил. Не хотел. Не допускал мысли. Но чёрная кровь говорила сама за себя. Всё равно уговаривал, что это от жары, потрясений, тяжёлого пути. Кого он хотел обмануть?

Наглая девчонка посмела ткнуть его носом в очевидное! Намекнуть на… да какая к шаракану разница, как это именуется? Неправда!

Внешне оставаясь спокойным, он кипел. Бурлил так, что боялся показать внутреннюю ярость. Злился на себя, на Пиррию с её дурацким предложением. Хотя он и без неё собирался завладеть Верхолётным замком. Но когда находишь виноватого, становится легче. На какое-то время. Бесился, вспоминая Лимма. Всё казалось неправильным.

Леванна сносила его молчание стойко. И спать ложилась рядом, как обычно. Лерран даже себе не признавался, как ждал, что хотя бы ночью он не одинок. Что рядом она – живая и настоящая. Невольно думал, что её тепло вливается в его полумёртвое тело и даёт возможность просыпаться утром.

Слабость. То, чего он всегда избегал. Зависимость. То, чего он никогда не терпел, отторгал, отбрыкивался руками и ногами. Запретил себе поддаваться силе других людей. В Мёртвых песках Лерран изменил себе и собственным принципам.

Может, потому, что почти мёртв? И совсем немного осталось до того как его примет Небесный тракт? Что толку сопротивляться, отказывать себе в самых крохотных радостях, если завтра может не наступить?

Десятый день путешествия не радовал с утра. Леванна долго приглядывалась к небу, качала головой, сжимала пухлые губы. Говорить ничего не стала, чтобы, наверное, не напугать. Его уже вряд ли чем-то можно напугать, но говорить об этом вслух не имело смысла, раз она ничего не сказала о тревоге, что сквозила в нахмуренных бровях и резковатых движениях.

– Эх, совсем немного осталось, но не успеем, – разжала она губы ближе к полудню. Небо темнело, наливалось тяжестью. – Не дождь нас ждёт, но буря, – произнесла спокойно, но тревога от деланного спокойствия не ушла. – Придётся искать укрытие, что совсем непросто.

Лерран посмотрел на неё как на сумасшедшую: за десять дней пути не встретилось им ни одно мало-мальски годное укрытие. Только пески да пески вокруг, от которых хотелось выть.

– Я же говорю: непросто это, – отвела Леванна глаза.

Они остановились. Поднимался ветер. Песок вился змеёй, но ещё не отрывался от поверхности – лишь рисовал узоры, похожие на старинные руны.

Леванна постучала ногой о твердь, затем, словно решилась, глянула на него пристально, а затем улыбнулась.

– Надеюсь, я тебя не испугаю. Это мой дар, но я не привыкла показывать свою силу перед чужаками. Однако, по-другому мы можем не выжить.

Лерран усмехнулся. Вряд ли его можно напугать.

– Делай, что надо. Не думаешь же ты, что, выбравшись отсюда, я буду сплетничать по тавернам, рассказывая, как спасся в пустыне?

– И то так, – согласилась она. – Просто не мешай. А потом поможешь. Укрытие придётся делать больше – на это уйдут силы. Ты поймёшь.

Он пока ничего не понимал, но кивнул. Леванна заставила его сесть, обложила поклажей, сняла плащ и отошла в сторону. Лерран наблюдал, как распрямляется её маленькое тело. Как напрягаются ноги, словно хочет она взмыть в небо. А то, что случилось потом, он долго видел в своих снах.

Девчонка кружила на месте – медленно. Вращалась, как в бреду, поводя плечами и делая плавные движения руками. Вначале ничего не происходило. Затем песок медленно начал подниматься за нею вслед. Вырастал стеной по кругу, как чаша под руками гончара.

До щиколоток. До колен. До бёдер.

Леванна начала вращаться быстрее. Песок дошёл до талии.

Раскинула руки, раздвигая границу, расширяя песочный кокон.

Лерран вдруг понял, что не дышит. Закашлялся глухо, пытаясь подавить звуки, рвущиеся из груди. Боялся ей помешать. Но Леванна вряд ли его слышала.

Она вращалась всё быстрее и быстрее. Присела на корточки, но не остановила свой бег. Её уже не было видно, лишь заломленные вверх руки, скрещённые в запястьях, мелькали. Песок почти скрыл её полностью и походил на опрокинутое вверх дном ведро.

Когда Леванна исчезла за песочным ведром полностью, внутри кокона полыхнуло. Песок засветился изнутри, понесло невыносимым жаром.

Лерран вскочил на ноги. Заметался. Не знал, что делать. Не мог подойти – жар разливался такой, что трещали волосы на расстоянии. В какой-то момент его накрыло так, что, казалось, вот оно – сумасшествие. В голове стало пусто-пусто – до звона. Он упал на колени.

В самом низу «ведра» отвалилась «заслонка». Из кокона, кашляя, вывалилась Леванна и поползла ему навстречу. Одежда на ней тлела. Платок сгорел. Волосы тоже оплавились на концах.

Чёрная, вся в саже, она походила на шаракана, но ничего прекраснее в своей жизни Лерран не видел. Он подхватил её и отволок подальше. Откупорил мех с водой и поднёс к растрескавшимся губам. Леванна пила и кашляла. Он чувствовал, как содрогается её тело.

– Думал, мне конец, да? – прохрипела севшим голосом и улыбнулась. Сверкнули белые зубы. – Ничего, я живучая. Зато у нас есть укрытие. И мы пересидим эту шараканову бурю.

Она осталась без бровей и ресниц. Пережжённые волосы отваливались паклей.

– Ничего. Волосы отрастают, а жизнь – нет, – сказала Леванна жёстко, заметив его взгляд. – Неплохое укрытие получилось, – кивнула на «ведро».

Лерран глянул и замер. Домик остывал и начинал поблёскивать на солнце.

– Стекло? – недоверчиво вырвалось у него.

– Да. Что-то вроде того. Не бойся. Оно мутное, то, что нам надо. Нежиль не вытянем. Я колданула для прочности. Да стены толстые получились. Должно выдержать.

Лерран не боялся. Смотрел во все глаза, прикидывая, какая мощность должна быть у её дара, чтобы сотворить такое. Не сайна. Не гардия. Обычная ведьма. Лендра, скорее всего.

– Пойдём. Нужно устраиваться, пока не разыгралось.

Лерран кивнул, понимая, что нужно встать. А сам сидел и держал её за плечи. Чувствовал, как голова Леванны касается его колен. И не мог сдвинуться с места.

Глава 7. Буря и шакалы

Леванна Джи

Она чувствовала ужасную слабость и усталость. Шевелиться не хотелось. Так хорошо лежать на Леррановых коленях, ощущать его руки на плечах. Он словно якорь – слишком материальный, приземлённый. Не до примитивизма. И надёжности в нём не так много, а тёмных пятен – предостаточно, но что понимает в этом глупое женское сердце?

Усилием воли поднялась и села. Её качало во все стороны, как быль на ветру. Горло саднило, кожу щипало. Теперь и она оставит куски своей кожи на милость Мёртвых песков.

Лерран сидел безвольно. Эк, как накрыло-то. Леванна Джи чувствовала его растерянность и ступор. Ничего, отойдёт. Так бывает, когда впервые сталкиваешься с неизвестным или непонятным. Мозг не может поверить. Особенно его, такой прямой и рациональный.

Вот же, казалось бы: Зеосс полон чудес, тайн, силищи необыкновенной. Мелкие всплески на виду, к ним привыкаешь как к чему-то обыденному, не обращаешь внимания. Но стоит только выйти за рамки, как тут же появляется неверие. Мозг отказывается принять очевидное.

Леванна Джи порылась в вещах, достала раздвижную трубку. Хорошая штука, придуманная когда-то одной знакомой сайной-изобретателем. Пальцы привычно выдвигают звенья – и вот в руках хорошая труба, что не даст загнуться без кислорода.

Леванна нагревает ладонями верхушку укрытия и, ввинчивая, осторожно вставляет трубу. Лерран напряжённо следит за её действиями, но с места не двигается.

– Давай, поднимайся! – командует она и удовлетворённо замечает, как красавчик сжимает челюсти. – Тяни сюда вещи, будем устраиваться. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя Мёртвые пески похоронили заживо?

По его лицу проходит судорога. Она, даже не читая мысли, знает, о чём он сейчас подумал. Но сдаваться не в его правилах. Сильный мальчик.

Он встаёт и подтягивает их нехитрый скарб. Леванна Джи расстилает внутри одеяла, завешивает бугристые стены плащами.

– Раздевайся! – приказ получается хриплым. Она видит, как замирает Лерран и усмехается. – Будет очень жарко, красавчик, если не хочешь умирать от жары, снимай лишнюю одежду.

Она тоже, поколебавшись, раздевается до нижней сорочки. Сейчас не до скромности. Кидает быстрый взгляд на Леррана. О, да. Идеальный торс.

Внутри укрытия очень тесно, но придётся потерпеть. Последней встаёт на место «заслонка». Теперь они отрезаны от мира.

Вскоре начинает завывать ветер. Успели.

Снаружи бушует стихия. Их убежище вскоре закидает песком. Воздух становится горячим. Они сидят, согнувшись в три погибели, прижавшись друг к другу плечами. Она видит, как по его груди стекает пот, как прилипают ко лбу чёрные пряди. Она выглядит намного хуже. Тихо смеётся и вытирает куском ткани лицо.

– Умоюсь заодно, – комментирует, разглядывая тёмные полосы на белом лоскуте. – Ты не пугайся, если я впаду в беспамятство. Слишком много сил потратила.

Лерран кивает, и Леванна Джи облегчённо выдыхает, прикрывая глаза.

Красное мешается с чёрным. Круги плывут, приближаясь, колышутся и тянут за собой; пышут жаром так, что она мечтает выскочить из собственной кожи. Хочет кинуться в засасывающие омуты, что вспыхивают и плавятся, но чьи-то руки удерживают её у края. Крепкие мужские руки.

– Не надо, Вернар! – просит у того, чьё имя стёрлось на дорожных вёрстах. – Время ушло, дожди смыли следы. Из прошлого – только второе имя, которое ты дал, чтобы я выжила!

– Леванна Джи! – она теряется, как заблудшая в диком лесу девочка: это не его голос, но зовёт он правильно, поэтому ей хочется верить. – Открой глаза, Леванна Джи! Открой! Иначе я за себя не ручаюсь!

Сколько властной злости, сколько яростной твёрдости. Крепкие пальцы больно впиваются в плечи. Там, наверное, останутся синяки. Круги отскакивают, как пугливые мерцатели, сжимаются до вращающейся точки. Леванна с трудом разлепляет веки. Жарко. Рубашка прилипла к телу. Блуждающим взглядом наткнулась на твёрдый подбородок.

Лерран. И они пережидают песчаную бурю. Ветер воет в трубе, как голодная нежиль.

– Говорят, в такое время из Мёртвых песков выходят тёмные силы, – голос у неё надтреснутый, в горле царапается сухость. Лерран даёт ей воды. Она делает несколько глотков и морщится. Горячая. Но это лучше, чем ничего. – Я опять напугала тебя, да?

– Нет, – он отпускает её плечи и смотрит в глаза. – Просто показалось, что ты уходишь.

– Да уж, – растягивает губы в улыбке, – остаться в Мёртвых песках одному – та ещё радость. Ничего, самое страшное – позади. Выкарабкаемся.

Он стоит на коленях и смотрит, как она кривляется. По груди его течёт пот – полосами. Тёмная мокрая прядь смешно торчит вверх. Лицо – пятнами от недавних солнечных ожогов и слезшей кожи. Но он всё равно красив: тёмные глаза, прямой нос, идеальные губы: чётко очерченные, обветренные, притягивающие взгляд.

– Мне не страшно, Леванна Джи. Ничего уже не страшно. Я умираю, и ты знаешь об этом. Какая разница, когда и где это случится? Сейчас или днём позже? В пустыне или приюте милосердия? Я лишь не хотел, чтобы и ты ушла на Небесный тракт из-за того, что пыталась спасти нас обоих от песчаной бури. По-моему, слишком высокая плата.

Самое время откровенничать и тратить драгоценный кислород на болтовню. Но в замкнутом пространстве, где жарко как в печи, всякое лезет в голову.

– Всё не так, поверь. И никогда не надо сдаваться. Ты в первый раз упал и сразу поднял лапы кверху? Слишком просто, не находишь?

– Что ты знаешь обо мне, пустынная странница? – цедит Лерран сквозь зубы. – Я в жизни не сделал ничего хорошего. Только брал. И ничего не изменится, поверь, если я выкарабкаюсь. Некому уронить слезу, когда я отправлюсь на Небесный тракт. И это хорошо. Это правильно. Не пытайся меня менять и искать то, чего во мне нет и никогда не будет.

Такой сильный и такой глупый. Уже то, что он говорит об этом, – шаг туда, где начинается другой отсчёт времени. Спорить бесполезно, поэтому она кивает, соглашаясь.

– Как скажешь. Успокойся. Осталось совсем немного меня терпеть. Буря закончится, а там – два-три дня пути и мы выйдем в город. Расстанемся, и каждый пойдёт своей дорогой. Захочешь умереть – умрёшь. Но без меня. Пока ты со мной, будь добр жить и идти вперёд.

Он хотел возразить. Она не дала, слишком резко махнула рукой, призывая к молчанию, и ударила. По лицу. Не удар даже, а так. Лерран не дрогнул, но молниеносно перехватил запястья. Хорошая реакция. Слишком сильные пальцы.

Завозилась, чтобы вырваться, но он лишь крепче сжал руки и дёрнул её на себя, не изменившись в лице.

– Пусти! – прошипела, глядя ему в глаза. Хотела сказать, что она не специально, случайно, что здесь мало места, но замерла, как зачарованная.

Где-то там выл ветер и поднимал тяжёлый песок, заметая их убежище. А здесь слишком жарко и тихо. Только их дыхание – горячее, толчками, в такт взбесившимся сердцам.

Леванна Джи почувствовала, как разжались его пальцы, но не шевельнулась, чтобы вырваться. И тогда он её поцеловал. В губы.

Лерран

Её губы были горько-солёными на вкус, а пахла она гарью, потом и неожиданно – сеном. Лерран отстранился и посмотрел ей в глаза, то ли спрашивая, то ли ища испуг, но Леванна Джи не опустила взгляд, смотрела открыто и прямо.

Ему нравились её глаза цвета переспелой вишни и улыбка, что висела на кончиках ресниц, выглядывала из почти незаметных ямочек на щеках, влажно блестела на зубах, высвечивая девушку изнутри.

Он провёл пальцем по её шее, задержавшись в ямочке между ключицами. Ощутил горячие ладони на своей груди. А затем мир провалился, рухнул в пропасть, но полёт был таким острым и приятным, что ему подумалось: вот так умирать не страшно.

Они засыпали и просыпались дважды. Сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу. Тело ломило, ноги затекли. Ели, пили тёплую затхлую воду и почти не разговаривали.

Ему не хотелось делиться своей жизнью, хотя так и подмывало излить в словах то, что всколыхнулось из далёких глубин. Леванна Джи тоже не откровенничала, но впервые Леррану хотелось расспросить, узнать о ней что-то очень личное, о чём не расскажешь чужим людям.

Это было не любопытство, не желание развеять скуку и скоротать время. Здесь, в тесной полутьме, оно текло по-другому. Без ожидания «ну, когда же всё это закончится?», а словно перед прыжком в неизвестность: стоишь на краю и знаешь, что назад нельзя, а вперёд – не хватает духу, нужно собраться и решиться.

Он проснулся от её прикосновения. Прижал горячую ладонь девушки к своей груди. Хотел поцеловать маленькие пальцы, но не успел.

– Слышишь, как тихо? Видимо, Мёртвые пески набушевались, съели свою жертву и успокоились. Надо выбираться.

Она попыталась отодвинуть дверцу, но у неё не получилось. Лерран отодвинул девушку плечом и попробовал сам.

– Надо выдавить её ногами, – посоветовала тихо.

С ногами дело пошло лучше. Песок сыпался лавиной, приходилось подгребать его под себя и ползти на брюхе. Песок обжигал, но выбирать не приходилось. Оставалось двигаться вперёд, к воздуху, небу и палящему солнцу.

Он выполз и упал. Голова кружилась, тело покалывало.

– Одевайся, – сверху упала одежда. Леванна Джи выбралась не только сама, но и вещи вытянула за собой. Здравый рассудок и привычка не забывать ни одной мелочи – главное в ней. Он ни о чём и не вспомнил, и не подумал.

Пока он боролся с отходящими от онемения конечностями и одеждой, девушка, поколдовав, извлекла из песка трубу и бережно сложила. Затем, подпрыгнув, уничтожила их пристанище. По напряжённому телу Лерран понял, что она опять применяла силу.

– Здесь лучше не оставлять пустот, – туманно объяснила свои действия, хотя он ни о чём не спрашивал.

Вскоре они снова шли по бескрайней пустыне. Лерран видел: ей тяжело. Каждый шаг – усилие, преодоление себя. А ещё она часто останавливалась и прислушивалась. Леванна Джи не надела плат на лицо, а потому он замечал, как, заостряясь, каменели её черты. Что она хотела услышать кроме завывания ветра?

Не расспрашивал, лишь кидал вопросительные взгляды, но она то ли не замечала их, то ли не хотела говорить.

К вечеру он понял, что так тревожило её.

Леванна

То, что случилось, было только её осознанное решение. Ей просто захотелось заставить его жить. Знала: он не поймёт. Чувствовала: это нечестно и неправильно, но не собиралась ничего объяснять и рассказывать. Пусть. Всё равно дороги скоро разведут их в разные стороны.

Мёртвые пески после бурь менялись. Заставляли прислушиваться к себе и обязательно готовили сюрпризы. Она знала их слишком хорошо, чтобы поверить, что и в этот раз обойдётся без приключений.

Оставалось пройти совсем немного – день-два – и выход, но вечер встретил их той самой неожиданностью, о которой она знала, а её спутник не догадывался.

Их было трое у костра. Сильные, жилистые, почти темнокожие – так высушило и обласкало их солнце. Не глупые новички – искатели приключений – и не мирные караванщики, что везли через пустыню товары.

Тёмные братья. О них слышали даже те, кто почти никогда не выезжал из собственного селения. Они появились после войны и прошлись по всему Зеоссу, выметая остатки инакомыслящих, карая тех, кто не хотел признавать диких богов и цеплялся за старое.

Поговаривали, Тёмные владели тайными знаниями и по силе затыкали за пояс магов. Со временем их предназначение исчерпало себя: Зеосс превратился в лоскутное одеяло, где каждый сам за себя. Нужда в Тёмных братьях отпала, как засохшая грязь с башмаков, их знания и умения стали не нужны.

Постепенно Тёмное братство распалось, а те, кто остался, продолжали цепляться за свою уникальность. Бродили мелкими стаями, выполняя грязные поручения или сложную работу за очень большие деньги. Почти разбойники, для которых не существовало почти ничего невозможного. Они не знали слова «нет», и если брались, доводили дело до конца, невзирая ни на что.

Леванна почувствовала их издалека и, если бы могла, обошла бы стороной. Но они тоже их учуяли, поэтому не было смысла сворачивать: от Тёмных не убежишь. Оставалось надеяться лишь на удачу.

Она не могла говорить: эти слышали чутче зверей, поэтому молча вручила Леррану два стило. Он понял всё по глазам. Собрался.

– Какую встречу приготовили нам Мёртвые пески! – явно издевался один из сидевших у костра. Он главный – Леванна Джи поняла это сразу.

– Мы мирные путники, динн. Позвольте идти нам своей дорогой, – сказала смиренно, как можно учтивее, опустив глаза вниз.

– Раз пути пересеклись, нужно принимать знаки. Присаживайтесь, путники, у костра. Скоро ночь упадёт, нет нужды шагать в ночи.

Леванна Джи возразила бы, но с Тёмными спорить не стоит. Присела, не снимая поклажи. Рядом тенью примостился Лерран. Она видела, как оглядывает её троица. Лениво, раздумывая, с усмешкой. На Леррана не смотрели, считая, что слабый мужлан для них не угроза.

– Лендра? – спросил главный. Глаза его сверкнули в свете костра золотым вертикальным зрачком.

– Проводница, – ответствовала кратко.

– Лукавишь, лендра, – протянул насмешливо и плавно приподнялся. Молниеносно ухватил её за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза. Леванна зажмурилась, зная, что если глянет, – ей конец. Не дрогнула и не шелохнулась.

– Умная к тому же. И не трусливая.

Цепкие пальцы погладили щёку.

– Отпусти с миром, динн, – попросила ровно, не открывая глаз. Дышала спокойно, раскрываясь, чтобы чувствовать и слышать всё, что творится вокруг.

– А то что будет, лендра? – главарь издевался явно, зная о своём преимуществе. – Тебе не повезло: нам скучно. А тут неожиданное развлечение. Кто от такого отказывается?

– Отпусти с миром, динн, – повторила громче. В голосе бился кристаллами лёд.

Они смеялись. Откровенно, без злости. Забавляясь, словно попали на смешное представление. Расслабились, не считая их соперниками. Да какое там – хищники чуяли добычу, жертву. Хотелось лишь поиграть с едой, и это было их главной ошибкой.

– Сейчас, – прошептала Леванна Джи одними губами, но Лерран был готов.

– И-и-и-й-я-а-а! – взвизгнула она на одной ноте.

Одним прыжком очутилась на ногах.

Ударила ладонями в костёр.

Пламя взвилось до неба и швырнуло колючие искры в Тёмных.

Ругань. Хлопки по одежде и волосам.

Свист стали.

Один Тёмный рухнул, получив стило между глаз.

Главарь чудом увернулся и поймал нож в предплечье.

Слишком быстр.

Леванна засадила третьему коленом между ног и прочертила в воздухе знак Огня. Главарь зарычал и, схватившись за лицо, упал на колени.

– На коней, быстрее! – крикнула Леррану. Тот стоял, виновато улыбаясь: из плеча торчала рукоять стило. Тёмная прядь упала на бледное лицо.

– Быстро, раб! Слушай мой голос!

И он послушал.

Они неслись сквозь ночь, словно за ними гналось полчище нежили. Леванне приходилось трудно: она уводила за собой третьего коня и следила, чтобы не отставал Лерран. Но тот отлично держался в седле и оставался в сознании.

За ними никто не гнался, но Леванна Джи знала: Тёмные не из тех, кто оставит обиду без ответа. К сожалению, двое остались живы.

Остановились, когда Леванна посчитала, что они отъехали достаточно далеко.

– Будет очень больно, – предупредила, примеряясь, как лучше вытащить стило. – Я жалею, что ты в сознании.

Лерран мрачно усмехнулся, давая ей понять, что зря она так хлопочет.

– Ты не знаешь: стило у Тёмных необычные. Раскрываются по краям, когда пытаешься вытянуть. Получим месиво, если будем торопиться.

Лерран промолчал. Уставился в небо и сжал челюсти. Она не стала рвать. Вытягивала медленно: лучше получить ещё несколько порезов внутри, чем порвать мышцы. В какой-то момент Лерран провалился в обморок.

– Вот и хорошо, – прошептала, чувствуя, как брызнули слёзы из глаз. – Я не вижу твоей слабости, а ты моей.

Она щедро промыла рану, прижгла края, используя остатки силы, забинтовала, и только тогда упала рядом. Это был не сон – беспамятство от слабости и усталости. Опустошение внутреннего резерва не проходит бесследно, и Леванна прекрасно знала об этом, когда вливала последние искры в страшную рану Леррана.

Глава 8. Праздник Зимы в Бергарде

Дара

Пока они искали засаду, я не находила себе места. Что-то не сходилось, о чём-то недоговаривали ни Геллан, ни Раграсс. Вряд ли это были посланцы Раграссова батюшки – он бы не вернулся, поджав хвост, прося о помощи. Нет, он не из таковских! А это значит, в засаде ждали кого-то из нас.

– Нельзя брать всё на себя, – многозначительно брякнула Росса. – Не мешай, дай мальчикам взрослеть. Они и так долго за бабскими юбками скрывались.

Я посмотрела на неё, как на полоумную. Это Геллан за юбками прячется? Да, собственно, никто из них не тянул на роль приспособленцев и маменькиных сынков!

– Ты не понимаешь, Дара, – плела паутину лендра, – на Зеоссе, где главные – женщины, трудно оставаться мужчинами и брать ответственность на себя.

– Да я бы о них так не сказала, – попыталась я спорить, но Росса сверкала зелёными глазами, сияла загадочной улыбкой.

– Это потому, что никто из нас не вмешивается. Не бряцает силой, как оружием. Если подумать, мы гораздо сильнее мальчиков, что сейчас отправились искать засаду.

В общем, мозги у меня по-другому устроены, да. Я привыкла, что мужчины – сильный пол и всё такое. Но в бою, мне кажется, тот же Геллан или Сандр куда искушённее, чем женщины.

Росса закатывает глаза и ухмыляется.

– Не хочешь же ты сказать, что вы их одной левой уложили бы?

Два плюс два в голове моей никак не хотели складываться.

– Я хочу сказать, что справились бы не хуже. Не физической силой, конечно, а силой дара. В каждой из нас – стихия и особенные способности.

– Но у них же они тоже есть, – упрямствовала я.

– Есть, – согласилась Росса, – но спрятаны глубоко, забыты и не развиты. И если продолжать их опекать, они так и будут спать дальше.

Было в её словах что-то правильное, но стоять в стороне казалось мне неправильным, хоть тресни.

– Думаешь, мне легко?

Я уставилась на неё как баран на новые ворота.

– А тебе-то почему? – удивилась искренне. Лендра повела плечом и тряхнула кудрями. Какие красивые у неё волосы – густые, блестящие, крупными кольцами.

– Тоже хочется бежать впереди и закрывать грудью, – ответила она со смешком и спрятала глаза. Было что-то странное, в голове звоночек тилиликнул, но сразу я момент не уловила, что в ней не так, а потом не сосредоточилась больше. Почему-то воображение нарисовало Россу, бегущую впереди. Юбка развевается, грудь – колесом.

Я хихикнула. Нервненько так. Не спорю: она меня отвлекла разговорами, но я всё равно тревожилась и усилием воли заставляла себя сидеть на месте. А то бы бегала туда-сюда, как маятник, заламывая руки.

Потом мы замолчали, думая каждая о своём. Я тёрла глазами дорогу, по которой умчался небольшой отряд. Будь у меня сила зеосских баб, там бы уже дымилась воронка. А может, и не одна.

Геллана я увидела издалека. Он мчался на Савре как демон: конь белый, а Геллан во всём чёрном, как всегда. Только золотые волосы не развеваются, как обычно, а скручены сзади, стянуты туго.

Я не выдержала и побежала навстречу. Вцепилась в него как обезьянка. Я бы и ногами его обхватила, если бы посмела. Он сжал меня крепко-крепко, и на какой-то миг мне показалось… в общем, показалось.

Он привычно, по-братски, ткнулся лицом мне в волосы, а затем отступил. Сказал, что всё хорошо и нет никакой засады. И мы отправимся дальше.

Я смотрела ему в прямую спину и чувствовала, что злюсь. Расстроилась, наверное.

– Как хочешь, – крикнула ему в затылок, – но больше такой номер у тебя не пройдёт! Я больше ни за что не останусь ждать, а поеду за тобой хоть в преисподнюю!

Он обернулся резко. Вероятно, хотел что-то сказать, но посмотрел в глаза и промолчал. И взгляд у него такой… встревоженный, что ли, или взволнованный – не понять. Брови сведены, обезображенная щека дёргается. Но меня уже не напугать этим – пусть хоть треснет. Собралась ещё что-нибудь мстительно выкрикнуть, но он меня опередил.

– Я сам больше тебя не оставлю. Никогда.

И сказал он слова эти мрачно-торжественно, словно клялся в вечной любви. Я даже растерялась. А пока тупила, он развернулся и пошёл дальше. Командовал там возле возов и фургонов, а я поймала себя на том, что стою и как попугай повторяю про себя: «Ну и ладно, ну и подумаешь». Детский сад.

Вскоре подъехали остальные охотники на засаду, и мы наконец-то тронулись с места. По идее, нам бы маршрут сменить, но Геллан сказал, что лучше ехать, как решили ранее. Просто надо быть внимательнее и осторожнее.

Мы больше не ехали ни впереди, ни сзади. Очень интересно. И тогда два плюс два сложились. Судя по всему, засаду устраивали на нас с Гелланом. Иначе подобную дислокацию вообще не объяснить. Я не стала спрашивать – всё равно не расскажет. Решила держать ушки на макушке. Как любит повторять моя бабушка: «Сколько верёвочке ни виться, конец всё равно найдётся». На том и успокоилась.

Геллан ехал рядом, но молчал. Хотелось бы знать, что у него в голове. Жаль, что я не зеосская ведьма. А с другой стороны, может, и хорошо, что я не слышу его мыслей. Так у меня остаётся место для фантазий и глупых надежд.

Геллан

Он не стал больше ломать голову над загадкой несостоявшейся засады. Рано или поздно всё выяснится. Нет смысла гадать. Впереди Бергард – большой город, где они отдохнут и найдут проводника. Ехать наугад Геллан не собирался. Дальше Бергарда он не бывал. Оставался Ренн, но когда Геллан завёл с магом разговор о дальнейшем пути, тот лишь покачал головой:

– Я пробирался другими путями и не всегда сам. Боюсь, не буду полезен как проводник. К тому же я до сих пор не знаю, отправлюсь ли с вами до конца. Возможно, нам придётся расстаться через какое-то время.

Это был честный ответ. Да и с надёжным проводником будет спокойнее.

До города добрались быстро. Мороз и солнце, снег поскрипывал под копытами лошадей и колёсами повозок. У Дары раскраснелись щёки и заблестели глаза. Она улыбалась. Было бы хорошо, если бы девчонка смогла забыть об утренних тревогах и переживаниях. Глупые мечты, но иногда Геллан позволял себе придумывать, рисовать в уме то, чего не могло случиться, но хотелось бы.

Бергард встретил их пьяным весельем. Город бурлил, растекался волнами беспорядочных толп народа, что перемещались по улицам с песнопениями и танцами.

– Праздник Зимы! – прокричала им хорошенькая лендра, объясняя всеобщее веселье, и смачно поцеловала Геллана в гладкую щеку. – Присоединяйся, красавчик! Сегодня – пьяная ночь, когда жгут костры, целуются и выбирают пары!

– Иди, иди отсюда! – сварливо замахала руками Дара на смеющуюся деву. – Кыш, прилипала!

Лендра хохотала, запрокинув голову и кокетливо поправляя спутавшиеся пряди.

– Боишься, что уведу? А что, – кричала она в угаре, – запросто!

Затем, метнув жаркий взгляд из-под ресниц, захохотала во всё горло и, пританцовывая, свернула в переулок.

– До встречи на городской площади! – проорала, обернувшись, и послала Геллану воздушный поцелуй. Он улыбнулся ей вслед.

Найти комнаты на постоялых дворах оказалось практически непосильной задачей, но им всё же удалось пристроиться почти на чердаке, договориться о горячем обеде и ванной.

– Горячей воды вдосталь, – меланхолично ответствовала хозяйка сего заведения. – хоть целый день купайтесь.

– Боже! Здесь есть водопровод! Как в замке! – почти благоговейно простонала Дара и заметалась по крохотной комнатушке, что-то мурлыкая и напевая под нос. – Плевать, что будем спать штабелями – всё равно это лучше, чем в фургоне или у костра!

За то, чтобы видеть её такой довольной, Геллан, не раздумывая, отдал бы год жизни. Две чердачные комнатушки, горячая вода и сытная еда – всё, что им сейчас нужно.

– Геллан, а мы пойдём на площадь? – спросила Небесная, когда он выходил, чтобы устроиться в соседней клетке с низким потолком. Он поколебался, прежде чем отказать. И хорошо, что не успел сказать «нет». – Мне очень-очень хочется, – Дара пылала щеками и умоляла глазами. – Вряд ли я когда-нибудь увижу ваши праздники. А тут веселье, костры, ритуалы! Танцы! Песни! Да и вообще!

Она размахивала руками и нетерпеливо притоптывала ногой, будто уже слышала музыку. И он не смог. Наплевав на осторожность, опасность и прочие вещи, кивнул:

– Хорошо. Раз тебе так хочется. Только ни на шаг от меня.

– Да-да-да! – зачастила Дара. – Помню, помню: я твоя третья нога, вторая кожа, застёжка от твоего плаща!

«Ты моё сердце», – хотел сказать он, но не посмел.

«Ты моя жизнь», – произнёс мысленно и пожалел, что она не умеет слышать.

Дара

Как оказалось, побывать на празднике захотели почти все. Наверное, нам до чёртиков надоела дорога, и душа требовала радости. Мы купались по очереди, возбуждённо переговаривались, хохотали. Даже скромница Офа застенчиво улыбалась и плела косы.

Я вдохнула, выдохнула и пошла на поклон к Алесте. Заикаясь и краснея, попросила одолжить юбку.

– Взрослеешь, девочка, – сладко пропела Росса и подмигнула. Вот ведьма.

– На праздники принято прихорашиваться, – заявила я, отметая её намёки не пойми на что. – Я танцевать хочу, и смешно буду смотреться в штанах. Да и вообще.

Росса только покивала. В общем, по большому счёту, кто будет в темноте приглядываться, тем более, что зима – всё равно все на один манер одеты: юбки и кофты под плащами скрыты, но меня грела сама мысль, что сегодня я побуду девушкой, а не пойми чем.

Алеста помогла уложить волосы. Мы с Милой заглядывали в глаза друг другу и улыбались. Нам нравилось то, что видели. Одна Рина отказалась превращаться в девушку.

– Зачем мне это? – искренне удивилась она, когда Алеста предложила и ей подобрать что-нибудь из одежды. – Танцевать я не люблю, и парнем мне прикидываться легче: больше вероятности, что никто меня не заденет. Да и я ненароком тоже.

Странное дело, но когда она улыбалась, то очень походила на Ренна, хотя тот чаще хмурился да ходил с каменным лицом.

К обеду мы спустились вниз шумной толпой, и я тут же пожалела, что выпендрилась. Слишком много чужого народа вокруг. И нас как бы многовато для захудалого постоялого двора – сразу привлекаем внимание.

Геллан ничего не сказал. Наверное, не хотел портить настроение. Только весь обед зыркал по сторонам, и взгляд у него был тяжёлый, колючий и холодный. Может, потому никто и не сунулся к нам, хотя – я видела – первоначальный порыв у некоторых представителей мужского пола был.

Собственно, девичий цветник хорошо охранялся. Один Геллан, конечно же, никого не остановил бы. Но маг в нашей компании – почище любого пугала. Мохнаткам пришлось есть немного в стороне, за отдельным столом. Там же пристроилась и Офа.

– Ничего не поделаешь, – процедила сквозь зубы Иранна, – древние расы нынче изгои и больше рабы. Геллан как бы их хозяин, только поэтому деревуна и мохнаток пустили внутрь. По большому счёту, и я должна сидеть отдельно, но в Бергарде нравы попроще, а люди добрее.

Не мой мир, не мои правила, но внутри кольнуло: я привыкла, что мы всегда рядом и равны, никто никем не помыкает, но как только попадали в «цивилизацию» подобные моменты выбивали меня из седла. Я уж молчу о кровочмаке, которому вообще путь заказан на постоялый двор. Он ютился где-то возле фургонов, стараясь никому не попадаться на глаза. Там же мы спрятали Йалиса. Решили не показывать нашего красавца никому.

– Зато у тебя будет куча еды, – успокаивала я мшиста, заглядывая в его огорчённые глаза. – Ты же понимаешь: как только мы тебя «обнародуем», это может плохо кончиться. Он тёрся башкой о моё плечо, дурашка. Всё понимал, но вздыхал горестно и с надрывом.

После обеда мы всё ещё прихорашивались и уговаривали Пиррию пойти с нами, но опальная сайна только отчаянно трясла головой.

– Куда мне… отстаньте. С таким лицом лучше нигде не появляться.

– Ну и зря, – увещевала я её. – Скоро стемнеет, и под капюшоном не будет видно.

– И всё же я останусь, – упрямо выдвинула она вперёд подбородок.

– Мы принесём тебе вкусностей, – ровно сказала Иранна, показывая глазами, чтобы не приставали. Нет так нет, подумаешь.

Воздух совсем не пах зимой. Я потянула носом, чтобы понять, что не так.

– Мороза нет, – пояснил Раграсс. – Пахнет кострами, нектаром и едой. Снег от костров растаял, поэтому воздух больше на весенний похож.

– Праздник Зимы – это Новый год у вас? – спросила у Геллана.

– Нет. Новый год наступает каждый раз по-разному. А праздник Зимы празднуют условно в середине сезона.

Я щёлкнула пальцами:

– Вот! Очень похоже! У нас Новый год – это всегда весело и дома с родными отмечаем. Подарки дарим, ёлку ставим. Я бы хотела, чтобы мы собрались. Как дома.

Сразу стало грустно. Как они там без меня? Интересно: у нас наступил Новый год или ещё нет? Совсем потерялась во времени.

– Здесь Новый год – день грустный. Мы встречаем его в одиночестве. Это день, когда зима оплакивает ушедших.

У меня волосы зашевелились, верите? Никак не привыкну к зеосскому наоборот.

– В общем, если я буду веселиться и подарки дарить, меня не поймут, мягко говоря.

– Очень мягко говоря, – хмыкнула вездесущая Росса.

– Ладно! – хлопнула я в ладоши. – Значит, будем веселиться сегодня.

Бергард не походил ни на Зоуинмархаг, ни на Виттенгар. Может, из-за праздника, а может, потому что сравнивать было больше не с чем, но то, что я видела, нравилось мне до визгу.

Аккуратные широкие улицы. Приветливые кремовые дома с большими окнами. Стёкла здесь, на Зеоссе, мутные, как положено, чтобы ничего не отражалось в них. Но в Бергарде они были бело-голубые, словно поддёрнутые морозцем. И размер, размер впечатлял!

Везде – деревья, ладненькие такие, невысокие, декоративные. Многие – с разноцветными листьями. В разгар зимы – самое то!

– Здесь строят дома из гверка – морского камня, а окна делают из односторонней слюды. С улицы не заглянешь, а из дому всё видно. Слюда – изобретение медан из соседнего поселения. Секрет изготовления держат в строгой тайне.

– Коммерсанты! – фыркнула я весело. – Но красиво – на зависть. Прям хочется рукой потрогать.

– Потрогаешь, – решительно заявил Геллан, – но позже, когда стемнеет.

Любопытно: никаких украшений, гирлянд нет в помине. Я думала, что на праздники всё же и город принаряжается. А как только начали наползать сумерки, поняла, в чём дело.

Не украшали ни дома, ни деревья, зато вся земля была усеяна разноцветными фонариками. Казалось, это россыпи драгоценных самоцветов дрожат и переливаются.

– В праздник Зимы, - пояснила Иранна, видя мой заворожённый взгляд, – принято выкладывать узоры в благодарность щедрой тверди и жечь костры, чтобы Дух Зимы согревался и становился мягче нравом. А ещё пить нектар, чтобы веселье проходило жарко.

– Ну, нектар пить – святое дело. Видать, везде без этого никак, – пробормотала я и услышала, как нежно смеётся Мила. – Вот бы с высоты на эту красотень посмотреть!

– Посмотрим, – пообещал Геллан. Он сегодня какой-то решительный и слишком серьёзный, зато щедро раздаёт обещания, что на него совсем не похоже. – Здесь есть башня, туда забираются все желающие, чтобы полюбоваться разноцветной твердью.

На каждом углу продавали сладости: пирожки, булочки, белоснежные шарики, тающие во рту, засахарённые фрукты, орехи, семечки, разноцветные тянульки, похожие на жвачку. Сладкая ночь. Росса сказала, что это тоже традиция. Никакого мяса – только всякие вкусности и нектар, что тоже лился рекой: белый, розовый, красный, почти чёрный, голубоватый и зелёный. Пахло вином, но пробовать зеосский алкоголь я не решилась.

На главной площади – как положено: игры, веселье, музыка, танцы. В полутьме стреляли из лука огненными стрелами: целились в мишени на глухой стене, чтобы никого не зацепило. Мы подбивали Ферайю разгромить местную стрелковую элиту, но охотница только фыркала пренебрежительно.

– Зачем настраивать против себя толпу? В праздник нужно веселиться.

В общем, она была права. Обыгрывать младенцев как-то неправильно.

Мы старались не разбредаться, держаться друг друга, но всё равно разделились. Кому-то захотелось посмотреть представление лицедеев, Сандр всё же застрял среди лучников – дурачился в своём стиле: то выигрывал, то проигрывал, мухлевал безбожно. По-моему, ему это доставляло удовольствие.

Я, Мила, Геллан, Росса и Ирана держались вместе. Мы намертво залипли возле музыкантов и танцующих парочек. Это было весело.

Я не могла просить Геллана потанцевать. Вряд ли бы он согласился, поэтому просто смотрела и притоптывала в такт. Да и танцам я таким не обучена: прыжки, повороты, сложные шаги в разные стороны. А ещё кавалеры очень часто кружили своих барышень. Те визжали весело, сверкая широкими кружевами нижних юбок

– Хочешь потанцевать? – спросил Геллан спокойно. Я даже икнула от неожиданности. Посмотрела на него с удивлением. Всё такой же: мистер Большой Айсберг, пуленепробиваемый бронежилет.

– Да ладно, – забормотала я, нервно оглядываясь на Милу. Та одобрительно улыбалась мне. Иранна и Росса – тоже, – я и танцевать так не умею. Опозорюсь только.

– Зато я умею. Доверься мне, – заявил его Властительное Сиятельство, предложил мне руку и, пока я тормозила, завёл меня в круг.

Это было лучшее, что случилось со мной на Зеоссе. Весёлая музыка, движения вначале совсем не в такт. И он рядом. Совсем близко.

Геллан смотрел мне в глаза. Я смотрела ему в глаза. Тела движутся уже складно. И впрямь нет ничего страшного. Нужно лишь прислушиваться и доверять. Оказывается, это так просто – следовать за ним.

Мне не хотелось улыбаться почему-то. Только смотреть в его глаза. Бесконечно. Не прерываясь. Не думая, какой жизнью живут ноги.

Он закружил меня – оторвал от земли легко, как пёрышко.

А я смотрела ему в глаза и видела звёзды. Разноцветные фонарики.

Запах костров и тёрпкого вина в воздухе. А рядом – его губы.

В какой-то миг показалось – он поцелует меня.

Я моргнула – и наваждение исчезло.

Кажется, танец закончился, а мы всё стояли и смотрели друг на друга.

А потом всё пришло в движение. Кто-то кричал, и люди бежали куда-то.

– Пойдём? – спросил Геллан. У него даже дыхание не сбилось.

– Куда? – а у меня, кажется, наоборот. Воздуха в лёгких не хватает. Хочется рвануть пряжку плаща, чтобы вдохнуть.

– Куда и все – слушать местную знаменитость.

Стыдно было признаться, что я ничего не слышала, поэтому лишь кивнула, соглашаясь.

– Да, конечно. Местная знаменитость – это здорово.

Знать бы ещё, что это за птица такая, что все орут, как помешавшиеся. Рок-звезда – не иначе, блин.

Глава 9. Огни, костры и фейерверки

Дара

Мы не помчались вслед за толпой.

– Успеем, – заявил Геллан и повёл нас к башне.

Огромное уродливое сооружение, надо сказать. Не совсем башня – бывший замок скорее. Мейхоновый, покорёженный временем и, наверное, войной. Он лежал, как раненое животное, что приползло в Бергард умирать. Из уцелевшего – как раз та самая башня, куда стягивались люди полюбоваться фонарными узорами.

Нам повезло: большая часть народа хлынула смотреть представление, забавлялась на игрищах или танцевала. Толпились только приезжие вроде нас.

Наверное, башня для того и существовала – наблюдать за городом. Высокая и тёмная, она терялась в вечернем небе. Прочная, как клятва и такая же неубиенная.

Наверх можно было попасть по винтовой лестнице, пересчитав сотни ступеней, или в подъёмном механизме – что-то вроде лифта. Первый механизм, что я увидела здесь.

Добротная массивная клеть со сквозными окошками в самом верху. Мы попали в неё своей компанией, и я в душе порадовалась, что никто из чужих к нам не присоединился.

Зеосский лифт взмыл вверх плавно и легко. Не знаю почему, но стало страшно, я даже вскрикнула. Я думала, что старое чудовище будет скрипеть, охать, ползти медленно и рывками; что цепь будут с натугой накручивать какие-нибудь рабы, спрятанные где-то там, внизу, и поэтому плавное скольжение, привычное в моём мире, удивило и напугало.

– Только не говорите, что у вас есть электричество, – пробормотала, поёживаясь. В открытые «окошки» залетал ветер, но колбасило меня не от холода.

– Магические кристаллы, – пояснил Геллан. – Я не знаю, как они действуют, но подъёмник исправно работает много лет. Может, их меняют – никогда не интересовался. Если хочешь, расспросим Ренна.

Из клети мы вышли на смотровую площадку – круглую, с изящными каменными перилами. Я задохнулась от красоты. Рядом ахнула Мила.

Не знаю, какой гений строил город и когда. Он был квадратным. В центре – площадь с идеальными, как под линейку, краями. А дальше, на равных расстояниях, шли улицы, подчиняясь всё той же геометрической фигуре.

– Странно как. Будто выстроили город вначале, а потом только люди заселяться начали. Так не бывает. Вот чтобы совсем идеально.

– Бергард когда-то был драконьим городом. Очень давно. Безупречная планировка осталась с тех времён.

– Так не бывает, – возразила я. – Со временем геометрия должна была нарушиться: меняются люди, строятся новые здания, а здесь словно всё застыло с тех времён, когда кто-то создал Бергард. Хоть где-то должна была появиться ломаная линия, выбивающиеся из общего рисунка элементы. Так мне кажется. По крайней мере, на окраинах.

– Ты ищешь рациональное там, где его может не быть, – сказала Росса, задумчиво вглядываясь вдаль. – Геллан однажды пытался объяснить тебе, что здесь, на Зеоссе, многое не поддаётся логике. Даже если мы найдём старожилов или обратимся к властительнице Бергарда, вряд ли кто тебе вразумительно объяснит, почему за столетия не нарушена ни одна линия города.

Знаете? Было в том, что я видела, нечто странное. Не могу объяснить, но, когда эйфория от разноцветных фонариков спала, я словно другую картину увидела. Квадраты будто засасывали, жили своей жизнью, шевелились, двигались, как игрушечный поезд. Казалось: ещё немного, и я пойму что-то важное, но Иранна сжала мою ладонь, я моргнула, и наваждение спало.

– В такие иллюзии лучше не попадать, Дара, – жестко сказала муйба. Хотелось закидать её вопросами, но она покачала головой, давая понять, что не ответит. Не сейчас или никогда? Как же всё сложно-то…

Ни о чём больше думать не могла, пока, притихшие, спускались вниз. Очередные тайны без разгадки, начинавшие тяготить и раздражать.

Мы брели молча, словно опьянённые. Не знаю, как другие, а я всё видела перед глазами игрушечный поезд, что мчался по рельсам – не по кругу, а по квадрату, но так же замкнуто и монотонно. Отчего-то было страшно, но я никому не могла признаться в этом. Да мне и признаваться не в чем: они и так видят, если хотят.

Горячая ладонь Геллана сжала мою руку. Я вздрогнула. Он хотел поддержать меня, сказать, что рядом, что не нужно бояться. Я понимала, но легче не становилось. Накатило оцепенение, предчувствие чего-то важного или дурного. Того, что ждало нас впереди.

– В праздник Зимы жгут костры и развлекаются. Хочешь посмотреть? – Геллан попытался меня отвлечь. Я сглотнула ком в горле и согласилась. Лучше веселиться, пока есть время. Потом его может не быть.

Костры горели везде. Народ толпился и возбуждённо кричал. Я оживилась. Интересно, у них то же самое?

– У нас прыгают через костёр. Правда, летом. Здесь так же?

Они рассмеялись. Дружно, но по-доброму. В такие моменты я любила смотреть на их лица. У Милы – тонкий румянец на щеках, робкий, как луч рассветного солнца. У Ираны лицо смягчается и делает её красивой, аж глаза хочется прикрыть. Росса хохочет задорно, заливисто, заразно. Этому смеху хочется вторить, потому что он очень искренний и с огоньком. Но лучше всех смеётся Геллан: от его смеха светлеет на душе – не раз замечала.

– Нет, Дара, – говорит он, отдышавшись. – У нас не прыгают через костёр. Здесь костры прыгают через людей.

Я замираю. Вряд ли они подшучивают.

– Только зимой, – поясняет Мила, – жгут высокие костры. Считается, если костёр оторвался от земли и перелетел через голову, – человека обязательно ждёт счастье, богатство, благополучие. То, чего он ждёт больше всего. Нельзя колдовать, нельзя хитрить, хотя, наверное, немножко лукавят все. Очень трудно ведьмам удержаться.

– Магия земли сильна, – поддакивает Росса. – Не очень-то сильно и обманешь: если не суждено искрам благословить, то не случается, хоть ты сто раз поколдуй на удачу и всякие знаки втихаря нарисуй. У схитривших пламя гаснет над головой. Кому не положено, тот не получит!

– Как всё запущено-то, – бормочу я. – По мне так лучше не знать, дано или не заслужила, чтобы не огорчаться.

– Кого нужно, Зимний Огонь найдёт сам, – изрекает Иранна. – Смотрите, сейчас начнётся!

Это походило на доброе волшебство. В воздух срывался не весь огромный костёр, а небольшие язычки огня, похожие на огненные цветы. Красиво, глаз не оторвать. Плыли в воздухе, рассыпая искры, как огромные светляки, зависали над головами и пикировали вниз по дуге. Интересно, как города не сжигаются дотла после таких празднеств?

– Никогда Зимний Огонь не становился причиной пожара, – улыбается Геллан. – Это пламя жизни, а не смерти, Дара.

Мне вдруг захотелось подойти поближе. Может, огненный цветок благословит Милу? И тогда мы точно узнаем, что всё будет хорошо! Но я не сделала ни шагу. Лучше не знать и надеяться, чем огорчиться, а потом гадать.

Визжали, приплясывая парочки, радуясь огню над головами. Счастливые. Для пар, наверное, это тоже хороший знак.

Мы стояли в стороне, наблюдая. До ближайшего костра – метров пять. Может, чуть меньше.

Всё случилось быстро. Огненный цветок вырвался из ближайшего костра, как ядро из катапульты. Описал дугу в воздухе и завис над нашими с Гелланом головами.

Ахнула Мила. Сделали шаг назад Иранна и Росса.

Я слышала, как потрескивает огонь.

Мы стояли рядом – рука в руке.

Не сговариваясь, подняли лица вверх. Огонёк не спешил почему-то исчезать, падать вниз, как у других. Он вдруг увеличился и полыхнул столбом в ночное небо.

Толпа замерла. Стало тихо.

Затем загудели, заговорили все разом.

– Поцелованный солнцем! – крикнул кто-то.

– Огненная с неба! – неслось волной над нами.

– Знак! Это знак! – завопили со всех сторон на разные голоса.

– Бергард благословлён! Ё-хо-хо!

И тут началось светопреставление: фонарики начали взрываться, рассыпаясь искрами. Нереально красивый фейерверк!

Как в замедленной съёмке вытягивались вверх разноцветные нити и опускались на землю крупными каплями. Казалось, что город засыпает драгоценностями – фантастическая красота, от которой не оторвать глаз.

– Что это, Геллан? – прошептала я, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Бежим! – шепнул он мне жарко в шею и крепко сжал руку.

И мы помчались. Бежали, как сумасшедшие, оставив позади рёв возбуждённой толпы.

Геллан

Он не хотел знать, кто первым выкрикнул их прозвища и почему. Если его мог кто-то узнать в Бергарде, то Дару – нет. Не было чувства опасности, но толпа – это всегда стихия, способная возвеличить и растоптать одновременно. Поэтому он предложил бежать.

– Мы бросили Милу! – задыхаясь, бормотала Дара. Оглядывалась, растерянная, но не останавливалась, доверяя ему.

– С ней Иранна и Росса. Они найдут нас, – отвечал уверенно, чтобы не рождать лишние сомнения. Но Дара никогда не поддавалась властным интонациям и слепой вере. Геллан видел по сердито сверкнувшим глазам: готова спорить и возражать. – Верь мне! Они в безопасности. Ведьмы не такие уж и беззащитные существа. А Мила всегда способна найти собственного брата, свою кровь, в любой толпе даже с завязанными глазами.

Они заскочили за угол, прислонились спинами к палатке, где розовощёкая медана торговала сладкими пирожками. Геллан бережно натянул капюшон Даре на голову поглубже, чтобы скрыть лицо. Выдохнул, прикрыл глаза и навёл на себя морок. Возможно, не поможет, но всё же.

Он видел, как замерла девчонка и заворожено протянула руку, словно желая прикоснуться к его лицу. Геллан отвернулся и сделал шаг в сторону.

– Не надо, – попросил глухо, натягивая капюшон и на себя. – Это… не так легко, как кажется. А мне надо удержать морок как можно подольше. Прежде всего, будут искать мужчину с обезображенным лицом. Достаточно весомая примета.

– Ты глупый, – Дара улыбнулась грустно, словно жалея. – Ты весь – одна сплошная примета. Я не видела здесь ни одного золотоволосого мужчину. Да и женщин тоже не встречала.

Он кивнул, соглашаясь.

– А так? – откинул капюшон и склонил перед Небесной голову. Тёмно-каштановые волосы с рыжиной упали на глаза.

– Так лучше, – согласилась Дара и, не удержавшись, хихикнула: – Только теперь ты похож на Ренна.

Геллан удержался, чтобы не поморщиться.

– Пойдём. От толпы можно скрыться только в толпе.

– Может, пора возвращаться? – робко возразила Дара

– И не услышать великих бардов и менестрелей? От праздника Зимы надо брать всё, раз уж попали.

Наверное, к ней нужно было прислушаться, но хотелось хоть немного продлить очарование сегодняшней ночи. Завтра продолжится долгий путь, трудный и выматывающий. Неизвестно, что ждёт впереди, поэтому ему хотелось, чтобы Дара запомнила и вспоминала. Танцы. Рука в руке. Разноцветные фонарики. Огненный столб над головой.

Хорошо, что она ни о чём не спрашивает. Геллан не знал, смог бы ответить на её вопросы прямо, без уклончивости. Для него и так всё очевидно. Давно. А она вряд ли готова услышать правду, которая может напугать или подтолкнуть к неправильным решениям.

Людское море вынесло их к сцене, грубо сколоченной из широких досок. Такие помосты создавали специально для праздников, а потом разбирали на дрова. Запахи в воздухе смешались, но он всё равно ловил дух свежеструганного дерева – смоляной и немного тёрпкий.

Люди волновались и переговаривались, активно жестикулировали и смеялись, разогретые празднеством и нектаром. Геллан придержал Дару за рукав: лучше не заходить глубоко. Когда начнётся представление, потом будет сложно выбраться из живых тисков.

Видно было: все чего-то ждали. На сцену выходили менестрели, похожие на диковинных птиц: яркие одежды, огромные береты и обязательно – инструмент в руках. Пели на разные голоса баллады – старинные и не очень.

Певцов встречали благосклонно, подбадривали криками, подпевали знакомые песни, но Геллан чувствовал напряжение, волнение и разочарованный гул при каждом новом выходе.

– Видимо, мы ничего не пропустили, – сказал он Даре. – Знаменитость ещё не появлялась.

– Интересно, что за птица и почему её так ждут? – в девчонке всегда готов поднять голову дух исследователя и первооткрывателя.

– Как?! Вы не знаете? – живо обернулись две хорошенькие ведьмочки.

– О! Это стоит того, чтобы увидеть!

– О! Это стоит того, чтобы дождаться и услышать! – закатывали они глаза и, перебивая друг друга, захлёбывались словами:

– Бергард надолго запомнит этот праздник Зимы!

– Слышали? Часть пророчества уже сбылось!

– Живородящий столп зажёгся спустя двести три года!

– Поцелованный солнцем и сошедшая с неба появились!

– Пророчество? – у Дары заострился носик от любопытства, и Геллан поспешил увести разговор в другую сторону.

– Так что же за знаменитость нынче пожаловала на праздник?

На них уже оборачивались. Видимо, они тут единственные не знали, кого так нетерпеливо ожидала толпа. Лендра с ядовито-салатными волосами всплеснула руками и как для душевнобольных пояснила:

– Прекраснейший голос Зеосса! Сребловолосая Нотта будет петь сегодня!

Дара хотела ещё что-то спросить, но толпу качнуло, как корабль в море. Ропот рябью пронёсся по людским волнам. Впереди стоящие закричали.

– Нотта! Нотта! – скандировала публика, отбивая ладони в экстазе.

Геллан хотел было одёрнуть Дару, уберечь от напора, но их завертел вихрь возбуждённых тел и протолкнул в середину, в самую гущу. Ему только и оставалось держать девчонку за руку, чтобы не потерять.

А на сцене появилось неземное создание – дева в серебристом балахоне, расшитом разноцветными каменьями. Длинные волосы двумя широкими прядями обрамляли выразительное лицо и спускались до талии, отливая металлическим блеском.

На миг стало тихо.

– У неё и впрямь волосы как из серебра, – чётко произнесла Дара, но голос её потонул в крике сотен глоток. Толпа бесновалась, впадая в экстаз. Качалась из стороны в сторону, дыша в унисон, живя единым порывом.

А затем дева тронула струны китарры – и мир провалился.

Глава 10. Везде чужой

Лимм

Лимм шёл к Верхолётному замку не спеша, пешком. Кривил губы, представляя, как обрадуется ему чернь. Но Верхолётный – его дом, пусть он никогда не жил в нём. Да и надо было где-то остановиться на время. Рассиживаться Лимм не собирался: слишком много дел, и везде не мешает твёрдая рука, чтобы руководить, строить планы и осуществлять взлелеянное.

Верхолётную Долину обошёл стороной. Нет желания пока туда соваться, слушать меданий рёв. Возможно, они вообще ему не понадобятся – жалкие людишки с низменными интересами и желаниями. Грязь, которую можно очистить без сожаления, когда придёт время. А пока пусть живут и радуются, что ему не до них.

Лимм без страха вступил на Небесный путь. Невидимая дорога для него не помеха: он видел её. Тайное для многих открыто драконам, настоящим владельцам этих мест.

Сколько времени прошло, сколько бурь отбушевало. Он не любил горы. Возможно, потому что родился не здесь и не мог проникнуться духом этих мест. Слишком мрачно и сурово вокруг. Не хватало размаха, как на его взгляд, но с этим придётся смириться пока что. Размах ждал впереди, ради этого можно немного потерпеть неудобства.

Древняя мейхоновая стена не открылась перед ним. Стояла корявым уродищем и молчала. Лимм не обиделся. У мейхона – своя память. Нужно освежить, чтобы снискать доверие.

Он полоснул ножом по запястью и приложил руку к стене. Мейхон молчал, не спешил, считывая информацию. Открыл проход, словно нехотя, через силу, признавая кровь, но как бы сомневаясь в правильности решения.

Будь он помоложе, подумал бы, что у мейхона есть мозги. Но у горной породы нет и не может быть ума.

Кровь потекла щекотной струйкой по ладони. Немного переборщил с надрезом. Лимм поморщился, но останавливать не стал: предстояло ещё открыть дверь замка.

Замок думал дольше. Не спешил впускать хозяина внутрь. Хорошо что Лимм умеет ждать. Розовое марево щупало его, как придирчивый купец – кусок ткани. Пусть. Осталось совсем немного потерпеть.

Естественно, его не ждали. Он смотрел в круглые глаза прислуги, что собралась как по команде, стоило только кому-то одному увидеть чужака.

– Леррана больше нет, – сказал жёстко. – Я теперь ваш новый властитель. Настоящий и полноправный динн замка и Верхолётной долины. Лиммуарий из рода Северных драконов.

Никто не дрогнул. Наверное, ошалели от неожиданности. Не склонили головы перед ним, но не беда.

– Я не нуждаюсь в особых условиях. Мне сгодится то, что есть. Хорошая комната с большой кроватью. Сытная еда в привычное время и старательность в исполнении обязанностей. Вряд ли я задержусь долго. Люблю путешествовать. Но порядок тоже люблю. Поэтому кто не доволен, может собираться. Желающих служить всегда больше, чем тех, кто предпочитает гордо умирать с голоду.

Никто не проронил ни слова. Наконец-то, опомнившись, опустили головы. Что-то мелькнуло в некоторых прекрасных очах, но он предпочёл пока не показывать норов и ставить на место наглецов.

Лимм прошёлся по замку, особо не разглядывая интерьер и комнаты. Выбрал покои для себя и тут же, не раздеваясь, растянулся поверх одеяла. Устал. Бессонная ночь не прошла даром. Да и крови потерял немного.

Не собирался, но уснул, машинально наложив вокруг себя контур. А то неизвестно, на что способны мирные и забитые на первый взгляд слуги.

Спал сладко и без сновидений, а проснулся от того, что носом пошла кровь.

– Не может быть, – пробормотал, марая ладонь в красное. – Этого никак не может быть!

Он прикладывал ладони к стенам и шипел сквозь зубы:

– Я твой хозяин! Я твой владыка! Ты обязан покориться своей крови!

Стены обманчиво молчали, но по дрожи он понимал: замок его впустил, но не принял. Упорство грозит превратиться в проклятье, как сталось с Лерраном.

В голове никак не хотели соединяться несовместимые вещи: проклятье не может быть наложено на собственную кровь! Геллан тому пример! Его стены не тронули, в отличие от младшей сестрёнки, рождённой от чужой ведьмы и простого смертного.

Лимм понимал: он может упорствовать, как угодно бороться, но ничего не изменится: замку не понравилась его кровь, поэтому он наложит проклятье и вышвырнет вон, дай ему только волю.

Лимм шипел и злился, бесновался, размахивая руками и выплёвывая проклятия, но знал, что придётся менять планы. Шараканова древняя магия, взбесившаяся, видимо, от скуки или давшая трещину от прошедших столетий, не хотела его признавать.

Надо не упорствовать, подобно твердолобому Леррану, отступить. Но ему нужно остаться в этих местах, чтобы завершить начатое. Что ж, сложные задачки от Обирайны только разогревают азарт и аппетит. Лимм не собирался сдаваться только потому, что старая развалина щёлкнула его по носу.

Он спокойно поужинал в зале с камином и ушёл под покровом ночи, не отчитываясь перед прислугой. Чувствовал, как невидимые взгляды впиваются в спину, но только нехорошо улыбался, давая себе слово сравнять родовой замок с землёй, как только дойдёт до него черёд. А такой миг настанет обязательно.

Лимм выбрался на берег озера с белым песком, отыскал солнечные камни – много солнечных камней и присел рядом с богатством, способном довести до безумства слишком жадных.

Его не интересовали деньги. У Лимма были другие цели.

Он услышал придушенное шипение и прикрыл глаза.

– Пришёл на меня полюбоваться? – левый уголок губ дрогнул. То ли улыбка, то ли оскал.

– Ты мерзко выглядишь, дракон со сломанными крыльями.

Лимм приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть, кто посмел нарушить его уединение. Муйба. Спокойная, как твердь. Крупная, дородная, с красивыми кистями и пальцами. С лицом слишком гладким – ни одной эмоции. Глаза – чересчур внимательные и неподвижные.

– Уйди прочь, муйба. Не настроен я говорить по душам. Пришибу ещё ненароком со злости.

Не шелохнулась. Всё тот же изучающий, выворачивающий нутро взгляд. Вряд ли что откопает внутри – он слишком стар и давно умеет постоять за себя, скрывая мысли и чувства.

– Я не страшусь смерти, дряхлый дракон. Была уже на грани и почти за гранью. Этим меня не напугать.

Шипение приблизилось. Кажется, драко снова готов рискнуть и атаковать. Всё не так в шаракановой Долине.

– Хватит шипеть, – прикрикнул он на невидимого дракоящера, – если хочешь, можешь поплеваться солнечными камнями в сторону. Меня не пронять твоим недовольством и ненавистью. По закону крови ты должен оберегать меня, а не скалить зубы из-за угла!

– У него совсем другое предназначение, и если ты настоящий дракон, то должен был знать об этом, – тихо сказала муйба.

Лимм прищурился и внимательно окинул стоящую ведьму долгим взглядом.

– А ты, значит, знаешь, в чём тайна драко, убивающего дыханием? Для чего он здесь и почему не слушает голос крови?

– Я много чего знаю. Тебе надо уходить, Лиммуарий. Найти покой в душе. Слишком много ошибок и прегрешений. Зачем тебе это? Ведь есть для чего жить и радоваться.

Он прикрыл глаза. Сладкоголосая ведьма, пытающаяся петь о вечном, об истинном предназначении. Назад пути нет. Да и жить, собственно, для чего? У него осталась только жажда. Одинокие драконы вроде него не имеют привязанностей и любят только самих себя.

– Скажи: что с вами не так, с муйбами? Низшие, слабые, вечно вам достаются тычки от более сильных. А как посмотришь внимательнее – нет, не так-то вы просты. Что-то есть в вас червивое, как в плоде, что на вид красив и прост, а внутри – гниль прорастает. Я помню те времена, когда женщины были просто бабами. Никакими не ведьмами. Поэтому меня не уколыхать словами и давлением, не оплести совестью. У меня её нет, муйба. Не жди, что я проникнусь и изменюсь.

Она складывает руки на груди и смотрит с жалостью. Явной и открытой, отчего внутри рождается неконтролируемая злость. Лимм даёт ей прорваться.

Вскакивает резко, одним движением, но ударить не успевает: из-за большого валуна, мелькнув, появляется дракоящер, что закрывает собой женщину.

Длинная шея изгибается.

Из пасти  вырывается клекот, а следом – струя острых, нестерпимо блестящих камней.

Келлабума

Лимм не смог бы её ударить, даже если бы очень захотел, но Дирмарр, верный себе, попытался защитить, как смог.

Дыхание смерти – так нарекли его способность. Убивающий дыханием – так называли дракоящера.

Келлабума видела последствия. Собственными руками извлекала из тела Геллана солнечные камни. А теперь впервые смотрела, как вырывается из пасти смертоносный град.

Не содрогнулась, зная, как будет выглядеть чужак, пытающийся доказать, что он здесь хозяин. Но ничего не случилось. Взмах руки – и солнечные камни рассыпаются в стороны, падают вниз, не достигнув цели.

Лимм смотрит Дирмарру в глаза – холодно, почти бездушно. Презрительная усмешка расплывается на губах.

– Не умеешь – не берись, – бросает он дракоящеру. Тот мотает головой и пытается кинуться вперёд, но останавливается, наткнувшись на невидимую преграду.

– Не надо, Дир, – просит Келлабума. – Пока ничего не изменить. Не трать силы, они нужны тебе для другого.

Драко пятится, но продолжает шипеть и возмущаться. Лимм, хоть и потомок дракона, не слышит Дирмарра. Может, это и к лучшему: чем меньше связь, тем прочнее барьеры.

– Однажды ты поплатишься, Лимм. Твоя ненависть и цели приведут к тому, что тебя убьёт самое дорогое, что может быть у человека. Жаль, ты поймёшь это слишком поздно. Жаль, что тебе дано поколебать равновесие, но познать истину – вряд ли.

Лимм не тот, кого можно запугать.

– Оставь при себе свои предсказания, муйба. Я не то, чтобы не верю в Обирайну, но вряд ли ты её посланница или та, кто может поворачивать события.

Он не понял. Бесполезный разговор, но она всё же пытается оставить след сомнения в его чёрной душе:

– Зачем мне поворачивать события, бескрылый дракон? Достаточно видеть их

– Ты забываешь, – Лимм хохочет довольно, наслаждаясь каждым мигом маленького триумфа. – Ни одно предсказание не несёт в себе стабильности. Маленький штришок – и повозка катится по другому пути.

– Хочешь обмануть Обирайну? – тонко улыбается Келлабума.

– Нет. Зачем? Хочу свернуть там, где надо, чтобы запустить другое колесо, иной виток.

– Мне тебя жаль.

– Ты повторяешься!

– Только потому, что жаль.

– Ты жалела Леррана, – зелёные глаза под тяжёлыми веками залезают слишком глубоко и ворочают воспоминания. – И где он теперь? Нет больше Леррана!

Келлабума ничего не говорит в ответ. Медленно качает головой, прячет улыбку и уходит.

Он мог бы убить её одним движением руки. Но в спину да ещё женщину – не настолько Лимм пал в своём высокомерном желании утвердиться. Пусть уносит ноги. Он вычеркнет глупую муйбу из памяти как незначительный эпизод – ничего не значащий и пустой.

Келлабума удаляется, расплетая клубок его мыслей и желаний.

Некому остановить Лимма сейчас. Нет человека, который бы сделал это. Да уже и поздно: линии сплелись, цели обозначены, события случатся. Впереди – кровь и боль.

Как тяжело шагать по осколкам Обирайны.

Как трудно жить, зная, что будет впереди.

Глава 11. Противостояние

Лимм

Решение созрело спонтанно. Незачем тянуть и выдумывать отговорки. Давно пора действовать. Шараканов замок немного выбил из него дух. О выходке драко и ненормальной муйбы Лимм не думал.

Он ценил свою особенность: быть гибким в нужных местах. Не брать близко к сердцу ни одно мнение. Наговорить можно кучу пустых слов, собрать их до небес. Есть два выхода: либо сжечь всё подчистую и не оборачиваться, либо страдать, перебирая каждый звук и думая, что он мог бы значить.

Лимм никогда не перебирал. Он сжигал за собой и другими ненужный хлам. И тогда приходили решения – простые и ясные.

В этот раз случилось то самое озарение. Он уходил с берега озера широкими шагами, уже зная, что будет делать дальше.

Может, и к лучшему, что Верхолётный замок его не принял. Лерранов стоит пустой, скучает. Властитель в Облачное Ущелье уже не вернётся. Там находится его детище, так что всё сложилось, как надо.

Он отправился в Верхолётную Долину, и пока шёл, придумал, что говорить. Им понравится. Меданы и их мужики будут рады избавиться от очередного властителя – чужого и непонятного.

Они напоминали детей – наивных и любопытных. Его увидели издалека, сразу поняли, откуда Лимм шёл, слух кинулся по поселению молнией. И пока одинокий путник дошёл до площади, его уже ждали.

Меданы стояли сурово, зыркали из-под лбов. Рядом крутились сорокоши, орали дурными голосами, шипели и показывали острые клыки. Мужики, обвешанные с ног до головы камнями, держали руки на мечах.

Лимм скривился, как от кислого. М-да, стоило одному дураку припугнуть, как немного поубавилось в толпе радости и благодушия.

– Леррана больше нет, – сказал прямо, не заботясь о такте – не перед кем танцевать и юлить. – Я мог бы заявить, что перед вами новый властитель, но не буду этого делать. Вы поможете мне, и я уйду, чтобы больше не смущать ваши души и не тревожить ваши дома. Живите, как сможете. У вас есть всё, чтобы быть счастливыми.

Он почти не лукавил. Совсем не обязательно рассказывать, что счастье – величина нестойкая и недолгая. Пусть живут спокойно то время, что им отпущено.

– Чего ты хочешь, чужак? – напрямую спросил огромный мужик. Судя по кулакам и обожженным рукам – местный угар. Когда перестают верховодить бабы, стоит задуматься и напрячься. Зауважать, наверное, тех, кто смеет нарушать заведённый порядок. Но для Лимма Верхолётная Долина и её жители – почти кучка пепла.

– Мне нужны лошади и повозки. Хочу забрать кое-что, принадлежащее мне.

– Всего лишь? – съехидничала бойкая медана, не утерпела, не удержала свой язык и норов.

– Да. Выгодный обмен. Мне лошади и повозки, вам – свобода от очередного властителя.

Толпа переглядывалась и мысленно шушукалась. Лимм стоял спокойно и ждал. Уверен был: скоро всё разрешится в его пользу.

– Бери, что тебе надо, и проваливай, – резко махнул рукой угар. Лимм пошёл за ним, чувствуя, как движется вслед любопытная толпа.

Выбирал самых крепких тягловых коней, не церемонился. Брал крытые повозки, прикидывая, хватит или нет. Впрочем, всегда можно вернуться. Ни один трусливый гайдан не сунет нос к Кристальному озеру. Можно не беспокоиться.

Шестёрка мощных тягачей и три повозки. Править придётся самому, поэтому больше и не нужно.

Он справился сам. Руки помнили многое. Ни разу не запнулся, не усомнился под тяжёлыми взглядами жителей Верхолётной.

Повозки прикрепил одну за другой и, когда уверился в прочной сцепке, стегнул первую двойку лошадей.

– Не появляйся больше! – гудел угар. – Ноги переломаем, не посмотрим, что ты очередной якобы властитель!

Лимм не обернулся, но сделал зарубочку. «Ты умрёшь первым», – тянул про себя нараспев слова. Месть, даже крохотная, всегда сладка, как глоток воды в зной.

Через версту отвёл толпе глаза. Скалился, представляя, как трут очи меданы и их мужичьё. Пусть подумают о его силе. А лучше пусть не беспокоятся: чем они беззаботнее, тем ярче будет победа.

Он прибыл на пустынный берег. Пришлось немного повозиться, чтобы кони захотели спуститься. Упрямые зеосские твари. Но немного «лошадиного слова», натянутые на глаза уши – и пошли за ним покорно. Точно так ведут лошадей на смерть, а ему всего-то нужно, чтобы постояли смирно да дотянули повозки до Облачного Ущелья.

Солнечных камней на берегу много. Лимм собирал их и грузил в повозки. Не таскал руками, не гнул спину. Для этого ему дан мощный дар. Крутил руками, поднимал вверх блестящие воронки, любовался радугой на гранях и швырял небрежно каменья на возы.

Остановился, когда понял, что больше лошади вряд ли потянут. Теперь важно доехать, а остальное – потом. Того, что он набрал здесь, вполне хватит, чтобы завоевать если не весь Зеосс, то большую его часть.

* * *

Облачное Ущелье встретило его тишиной – затаившейся и тягостной, словно в доме тяжелобольного, где ждут не дождутся, когда дорогой родственник испустит наконец дух.

Лимм настороженно прислушивался и не мог разгадать гнетущей тиши. В Леррановом замке тенями скользила прислуга. Он чувствовал её полуобморочный испуг.

Кое-кто знал его как гостя, а большинство и не догадывалось о существовании Лимма, что провёл много месяцев в подземелье. Здесь не принято было расспрашивать и любопытствовать. Лерран вышколил слуг и тщательно подобрал молчунов и тех, кто не стремился лишний раз поднимать глаза на властителя.

– Леррана больше нет, – заявил он и здесь, собрав немногочисленную прислугу замка. Под его немигающим тяжёлым взглядом никто не дёрнулся, не выказал удивления или растерянности. Известие восприняли довольно равнодушно, как будто людям абсолютно всё равно, кто их властитель.

Если в Верхолётном Лимм мог бы понять подобную реакцию, то здесь, в месте, где Лерран властвовал безраздельно и долго, покорность и безразличие показались ему неестественными.

– Вопросы? – спросил он, внутренне напрягаясь и подбираясь. Женщины стояли, не поднимая глаз.

– Мы… догадывались, динн, – осмелилась подать голос самая старшая, всё так же полируя взглядом каменную кладку под ногами.

– Подними глаза, – приказал Лимм, чувствуя, как начинает клокотать в горле то ли рык, то ли ярость.

Старуха посмотрела на него без страха. Слишком ясно и спокойно. Некрасивая и древняя, исполосованная морщинами, пухлая, как мешок с овощами, с натруженными, покрученными болезнью пальцами, отчего руки казались двумя неловко прилаженными к телу брёвнами, она стояла, немного запрокинув голову. В глазах – ни насмешки, ни вызова.

– Я его кормилица, – пояснила ведьма. – Такая связь не проходит бесследно.

– Кормилица? – хмыкнул недоверчиво, оглядывая пристально расплывшуюся фигуру, демонстративно спотыкаясь на морщинах. Ведьма слишком стара, чтобы кормить грудью таких щенков, как Лерран.

Тонкая улыбка скользит на женских губах. В глазах – древняя мудрость и лёгкий привкус сожаления. Она жалеет его, Лимма, а он чувствует и почему-то хочется взбеситься, вбить жалость кулаком, чтобы не смела появляться. Но старый дракон стоит неподвижно, ожидая пояснений.

– Я отдала ему всё, – старуха выдохнула слова страстно, как молитву старбогу. – Ты знаешь, как это бывает. Некоторые из нас хранят красоту долго, пока не приходит момент: отдать или остаться молодой, но пожертвовать кем-то очень близким. Я потеряла собственного ребёнка и заменила мать Леррану, а когда он оказался на грани, отдала молодость и красоту, чтобы спасти. И сделала бы это ещё раз, если бы смогла. Поэтому твои слова не новость. Никто здесь не скажет тебе ни слова, странный пришелец, долго прикидывавшийся слабым. Поступай, как хочешь, только… помни: у любой силы есть обратная сторона.

Лимм расхохотался. Его голос гулко прошёлся по пустынному пространству замка, завис где-то очень высоко.

– Не тебе пугать, муйба! Да меня и не напугаешь – ты же можешь увидеть, хоть и износилась, как истёртая в пути обувь.

– Я давно не муйба, дракон, – она действительно была сильнее, чем показалась сначала. – Мы не те, кто тебя остановит. Только кровь способна убить. Кровь сильнее тебя, но ты слишком стар и недальновиден, чтобы понять это.

Старуха сделала знак рукой, и слуги растворились, исчезли, растёкшись ручейками в огромном замке. Остались только он и она.

– Ты можешь меня уничтожить, – сказала слова тихо, но без страха. – Просто так, от злости. Я не боюсь уйти на небо. Здесь почти не осталось ничего, что держит такую рухлядь, как я.

Лимм прикрыл тяжёлые веки и ухмыльнулся.

– Ну зачем же? Живи, пока не придёт твоё время. Я не боюсь никого из вас. Никто не сможет ударить в спину – я слишком для этого осторожен и силён. Да и не задержусь я здесь надолго. Может, ты удивишься, но мир не заканчивается в Облачном Ущелье. Мне везде будет слишком тесно.

Муйба пожала плечами, хотела что-то сказать, но передумала. Опустила глаза вниз, а голову – в полупоклоне, и ушла. Он смотрел, как она шаркает опухшими ногами, как тяжело даётся ей каждый шаг и думал: сколько бы силы им ни намеряли, они всё равно слабые, эти бабы.

Зря драконы дали им шанс верховодить. Рано или поздно каждая из них становится немощью, что склоняет голову перед особью мужского пола. Времена бабьего засилья заканчиваются. Лимм будет тем, кто заставит переписать историю заново.

* * *

Лимм лежал в дальней пустынной комнате, где не было ничего, кроме стен и потолков. Лежал, раскинув в стороны руки и ноги, в тщательно прорисованном знаке гармонии: круг, волнистая линия, остроконечные пики двенадцатиконечной звезды, ещё один круг.

Он сделал слишком много, поэтому заслужил отдых. Лимм создал не просто механизм, способный разить на расстоянии. Он отладил целую систему, что опутала Заонг его дальновидным умом и хитростью.

Он подёргал за все нити, провёл несколько важных переговоров, убедился, что всё под контролем и движется в нужную ему сторону.

Перепроверил, покомандовал, где надо – припугнул, нажал, скорректировал.

Его грандиозная задумка приготовилась и ждала, когда Хозяин пошевелит пальцем. Пока что Лимм решил расслабиться и ещё раз продумать, прокрутить в мозгах, сверить.

Тёмное облако клубилось под потолком. Скоро придёт ночь, и тогда можно будет сделать ещё один шаг.

Лимм улыбался, прислушиваясь, как поют от возбуждения мышцы. В голове – лёгкой и незамутнённой – текли жидким золотом мысли.

О, да. Он гениален, как старбог. Он настолько же силён. Он долго ждал и дождался. Победа достаётся только тем, кто умеет терпеливо ждать. Годы, столетия – песок, что осыпается с тихим шорохом, сметая старое и зарождая новое. Его новь ждала за поворотом. Оставалось только повернуть.

Глава 12. Ели, пили, веселились...

Дара

Вот ведь штуковина: я ничегошеньки не понимаю, в чём магия того или иного явления. Я не о выкрутасах Зеосса сейчас, если понимаете. Ко всем их необычностям можно привыкнуть и не удивляться. Прилепить на лоб ярлык: «чудо» и не париться.

Но когда нечто необычное происходит в привычных материях, всегда бьётся в мозгах мысль: «Как?!». И огонь в груди, и слёзы, и восторг. Кажется: ты огромен, обнял бы весь мир, но не хватает рук, а поэтому эмоции фонтанируют во все стороны.

Возьмите хоть театр: бегают люди по сцене, руками машут, слова какие-то выкрикивают. Порой смотришь: неа, бегают и машут, и ничего не происходит. А иногда забываешь дышать, живёшь вместе с героями – прямо вон там, на грязных досках, перемещаешься в пространстве и не понимаешь, где ты и кто ты…

То же самое и с музыкой. Ну, есть музончик для настроения, телом подвигать, подвывать не в такт. А есть магия, когда замираешь и становишься частью звуков, мелодии, слов.

Может, у Нотты этой секрет какой в крови, как «лошадиное слово» у мохнаток, что помогает им зеосских коней усмирять, – не знаю. Но только ударила она по струнам – и внутри стало горячо-горячо, будто кипятка глотнул неожиданно и ждёшь, когда жар по пищеводу прокатится, чтобы дыхание отпустить.

Куда-то шум толпы спрятался. Наверное, люди и нелюди замерли, как и я. Ничего вокруг нет. Только звуки её музыки и горячая ладонь Геллана в руке. Остро, до слёз, словно не струны цепляла нежными пальцами дева на сцене, а задевала сердце. А когда она запела, мне показалось, что я оглохла на миг.

Не тоненький колокольчик, не журчание ручейка – нет. Её голос как удар. Как беспокойный рокот волн. Как эхо великих гор. Как глубина неба без облаков.

Била под дых, выворачивала внутренности, вышибая слёзы. Хотелось трястись в экстазе, плавиться в горниле невероятной чистоты. Я сдерживала пляшущие губы, чтобы не сломаться, не сморщиться некрасиво и не реветь навзрыд. Так это было сильно.

Когда отзвучал последний аккорд, я поняла, что онемели пальцы – так крепко я сжимала Гелланову ладонь. Попыталась осторожно отклеиться, но он только накрыл руку и погладил успокаивающе.

Он понимал. Он чувствовал меня, как никто другой, и почему-то не было стыдно показывать себя слабой и уязвимой, беззащитной и эмоциональной. Хотелось выреветься у него на плече и успокоиться хоть на время.

Здесь, в другом мире, на многое открылись глаза. Я училась прислушиваться, ловить знаки. Не обязательно уметь в чужих мыслях копаться. Иногда нужно лишь быть внимательнее, чтобы понять. А ещё вот эти всплески эмоций как будто открывали что-то, до чего я ещё не доросла, но уже пыталась тянуться. Двери и окна приоткрыты – нужно только не лениться, заглядывать, чтобы поймать нечто новое, неведомое ранее.

Нотта не походила на тех, что пели до неё на сцене. Она не красовалась, не пыталась выпятиться или модулировать голосом, чтобы привлекать внимание и выжимать восторги – ей не нужно было завлекать. Ей достаточно было тронуть пальцами инструмент или открыть рот.

Не хотелось отрывать от неё глаз. Слушать и смотреть, как плавно двигаются руки, как, переливаясь, колышутся серебристые волосы, как прожигают тёмные глаза. Её образ и пение сливались – ничего лишнего. Теперь я понимала, почему сходила с ума толпа и с нетерпением ждала её появления.

Нас с Гелланом прибили очень близко к сцене. Не в первые ряды – нет, туда не протиснуться, но для тех, кто не собирался стоять в окружении народа, живые объятья оказались слишком плотными.

Я не беспокоилась. Может, потому что Геллан стоял рядом и оберегал. Он всегда осторожнее меня. Наверное, он не умел до конца расслабляться и музыку слушал по-своему. Я растворилась и потерялась, а он успевал ловить и другие сигналы.

Он сжал мою ладонь до боли. На миг. Но это вырвало меня из эйфории и заставило тревожно глянуть ему в лицо. Бледный, с испариной на висках. Непривычный с мороком на лице и коричнево-рыжеватыми волосами.

Я видела, как дрогнул его рот, поймала короткую команду: «Жди!», моргнула, а через секунду поняла, что стою в толпе одна-одинёшенька и наблюдаю, как Геллан, нарушая плотную толчею, гибкими движениями рванул к сцене. По чужим плечам и головам, едва касаясь их руками и ногами. Дикий акробатизм стакера.

Я прикрыла глаза и почувствовала, что боюсь. Боюсь толпы, боюсь людей. Не потому, что меня задушат или раздавят – нет. Я тихо сходила с ума за Геллана. На миг мой больной на фантазии мозг представил, как сейчас его порвут на части, не дадут добраться, скинут вниз и затопчут ногами.

Зажала в замок пальцы до хруста. Стиснула зубы. Приподняла ресницы. Следила, как он движется вперёд. Наверное, это было очень-очень быстро, но в тот момент для меня время замедлило бег, а воздух превратился в вязкий кисель.

- А-а-а-а-а! – заорала, срывая связки, и рванула за ним вслед, протискиваясь сквозь тела, получая тычки, ловя недовольные выкрики и возгласы. Но мне было по барабану: Геллан взвился вверх и оказался на сцене, чтобы заслонить собою сребловолосую деву.

В плече у него торчала рукоять кинжала, а по плащу расплывалось тёмное пятно.

Геллан

Ему не нравилось, что они попали в капкан человеческих тел, но, глядя на восторг Дары, решил потерпеть. Пусть. Приятно смотреть на её лицо, словно омытое светом, на улыбку, что сияет ярче зимних костров.

А ещё её ладошка в руке. Она сжала пальцы так, что, наверное, оставила следы. Пусть. Это приятно. Открытая – так легко читать её. Дара и без того редко замыкалась, но в такие мгновения он отчётливее чувствовал биение её сердца и движения души.

Наверное, нужно слушать музыку, чтобы быть ближе, но ему не удавалось расслабиться рядом с Дарой. Не хотелось отрешаться, терять нити, что связывали их. Хотя, кого он пытался обмануть? Прочные нити больше похожи на канаты – не разорвёшь, не упустишь. Но он и не хотел выпутываться из клубка чувств, что связывали его с Небесной.

Может, потому, что следил за ней, разглядывал, откровенно и открыто любовался, пока она тонула в музыке и голосе Нотты, Геллан смог уловить тревожный укол. Почувствовал, как волоски приподнимаются от напряжения, а мурашки нехорошей волной прокатываются по телу.

Он колебался недолго. Не хотелось бросать Дару, но сейчас не видел другого выхода. Сильно сжал её руку, чтобы привлечь внимание.

– Жди! – приказал кратко, понимая, что не может быть одновременно в двух местах, и надеялся только на то, что Дара не будет глупить, не растеряется. Она же боец, и не раз доказывала, что куда сильнее, чем кажется.

Он мчался вперёд, управляя телом, как колесом: отталкивался от плеч и голов – коротко, почти незримыми касаниями. Спешил и не обращал внимания на недовольных. Они для него сейчас не существовали.

Он успел. Толкнул Нотту и прикрыл собой. Ещё миг – и было бы поздно. Стило вошло в плечо, но боли Геллан не чувствовал. Видел лишь, как бушует толпа и как Дара рвётся вперёд. Глупо было надеяться, что она спокойно дождётся развязки.

Нотта стояла бледная. Слишком бледная, до синевы, почти сливаясь с серебристыми волосами. Не хватало, чтобы она сейчас упала.

– Уходим, не стой! – отдал Геллан ей приказ, схватил за руку и потянул прочь со сцены, где они стояли, как два жертвенных животных, на виду у всех.

– Моя китарра! – низким голосом рявкнула дева и ловко ухватила инструмент за гриф. Теперь его можно оторвать от Нотты только вместе с рукой.

Толпа ахнула и забурлила.

– Поцелованный солнцем! Смотрите!

–Это он, он! Я его видела там, у зимних костров! – визжала хорошенькая ведьмочка и хлопала в ладоши.

– Шаракан! – выругался Геллан. От волнений морок спал и вернулся привычный облик. Теперь его узнали. Нужно двигаться очень быстро, чтобы успеть скрыться, но оставалась ещё Дара, что рвалась вперёд – он видел её, чувствовал, и пока не мог найти правильного решения.

Толпа вдруг замерла, замедлилась. Дару вытолкнуло на сцену, как пробку.

– Я так и знал, что без меня не справитесь! – улыбаясь на все тридцать два, подмигнул Сандр. – Ренн и Рина заморозили толпу – уходим, быстро!

Геллан схватил второй рукой Дару и поволок девушек прочь. Нотта не сопротивлялась, ни о чём не спрашивала, лишь крепче зажимала китарру и быстро перебирала ногами. Для анемичной певички у неё были очень хорошо развитые лёгкие: дева даже не задыхалась при беге.

Зато Дара почти всю дорогу бурчала, не могла остановиться.

– У тебя кровь! Тебя ранили! Тебя могли убить!

Он молча тянул их прочь от центра города, выбирая тихие улочки. Когда они добрались до постоялого двора, плечо горело огнём. В таком виде нечего было и думать заходить внутрь: плащ в крови, стило всё ещё в плече. Геллан не стал его трогать, потому что знал: за то время, что они уходили, можно истечь кровью.

Они прокрались к фургонам. Там их ждали кровочмак и Йалис.

Айбин стоял выпрямившись. Ноздри его красивого носа трепетали: он чуял кровь.

– Ни дня без приключений, – хищно улыбнулся кровочмак и жадно потянул носом. Ну, да. Кому-то раны, а кому-то – радость и предвкушение.

Дара вдруг осела мешком прямо на твердь и рассмеялась.

– Всё, как положено на хороших праздниках! Какая радость без заключительного мордобоя? Как говорит моя бабушка: «Ели, пили, веселились, а наутро – прослезились».

– Какая мудрая у тебя бабушка, – сладко проворчал Айбин.

– Да уж, не жалуюсь.

– Давай, я помогу, – подала голос молчавшая до этого Нотта и решительно потянулась к рукояти стило. Лицо её побледнело ещё больше, если такое вообще возможно. Дара встрепенулась и резко поднялась на ноги. Кажется, девчонка хотела закрыть его собою. В груди стало жарко.

Геллан уклонился, не давая Нотте приблизиться.

– Не надо. Стило предназначался тебе. Вряд ли хорошая идея касаться его.

– Я сама! – выкрикнула Дара, но он только покачал головой, выдохнул, и сделал это сам. Кровь начала выходить толчками. Слишком горячая.

– Кажется, стило отравленный. Хорошо, что ты стакер, – заметил Айбин. Геллан сжал губы и метнул в кровочмака сердитый взгляд. Теперь и Дара стояла белая, с дрожащими руками.

– Не бойся. Большинство ядов для меня неопасны, – поспешил успокоить девчонку, но та только ещё сильнее разволновалась. Помогала снимать плащ и жилет, рвала рубаху. Пальцы её дрожали, губы тоже, но сосредоточенное лицо и решимость в глазах давали понять: она справится.

– Когти льва выглядели ужаснее, – заверила она Геллана. – Правда, крови было меньше.

– Подожди, – вздохнул он. – Пусть немного стечёт, и я остановлю. Рана глубокая, надо, чтобы очистилась, насколько это возможно. Не пугайся, если провалюсь в бред, ладно? Айбин рядом, поможет.

– Не испугаюсь, – заверила его девчонка. Он чувствовал её осторожные прикосновения и старался не меняться в лице, когда она надавливала на края раны. – Пуфик!

Айбин крутился рядом, держа мерцателя на руках. Улыбался, довольно щуря глаза. Кто-то сегодня насытится по жадное до крови горло.

– Будем просить мимеи помочь нам, – только она разговаривала с животными, как с людьми. Вот кто бы ещё просительно заглядывал в глаза толстозадому трусливому мерцателю? Никому бы в голову не пришло подобное. Только ей. Пуфик важно заурчал и приподнял круглые уши. Айбин приволок горшок с мимеями, и эта парочка – Дара и Пуфик – тут же наклянчили целую гору бело-голубых стеблей.

У неё замёрзли пальцы, а его кожа оставалась очень горячей. Геллан видел, как напряжённо наблюдает за ними Нотта. Понял, что певице хочется задать много-много вопросов, но она сдерживается, ждёт, когда закончится возня с раной.

– Ты бы присела, – посоветовал ей Айбин, не спускающий глаз с окровавленных тряпок. – Можешь накинуть на плечи одеяло из фургона. Они ещё провозятся какое-то время.

– Я подожду, – глухо ответствовала дева и прижала к груди любимую китарру. – Он закрыл меня собою. Спас. Незнакомый и чужой.

– А ты не можешь понять, почему? – прикрыл глаза тяжёлыми веками Айбин. – Крутишь в голове, какая ему от этого выгода? Думаешь, почему ворвались в твою жизнь эти люди? Уверен: ты полна подозрений, что покушение – хорошо спланированное действо, а твой спаситель – опасен. Только стило реален и рану не наколдуешь магией. Точнее, можно, но сейчас это не так. Далеко не так.

– Мне нужно вернуться, – заволновалась Нотта. – Я… ничего такого не думаю, просто растерялась. Меня есть кому защищать, я вообще не пойму, почему убежала.

– Да? Почему же отравленное стило получил чужой стакер, заслонивший тебя собой, а не тот, кто получает за это деньги? Иногда нужно уметь читать знаки и следовать за Обирайной. Наверное, тебе стоит подумать об этом, великая певица.

Геллан слышал их разговор сквозь туман: его начинало накрывать волнами, но он держался, видя, как тревожится Дара.

– Айбин, воды бы, рану промыть и руки, – попросила тихо.

– Стоит ли разбавлять хорошую кровь ненужной жидкостью? – проворчал кровочмак. – Позволь, я помогу.

– Ну ты и жмот! – невольно рассмеялась Дара, но всё же протянула руки, позволяя забрать кровь без остатка. Айбин сосредоточился, чтобы забрать всё, что можно.

Нотта наблюдала. Слишком спокойно. Только огромные глаза горели на абсолютно белом лице, без намёка на даже слабый румянец. Смотрела, как формируется кровяной шар, как бережно девчонка держит его в своих ладонях, как потом отдаёт кровочмаку, а потом тот исчезает, прячась между возами.

– Он… сорванный, да? – спросила, заглядывая Даре в глаза. – Как? Как вам удалось его спрятать? Как не попались до сих пор? Почему он с вами?

Слишком много вопросов. Геллан напрягся, хотел предупредить Дару, но губы обметало жаром, а в голове плыло, сознание ускользало.

Дара не ответила, сделала вид, что не слышит, занята. Она не отходила от Геллана ни на шаг, тревожно вглядываясь в его лицо.

Мимеи, облепившие рану, чернели и ссыхались на глазах. Дара аккуратно сменила умершие лианы на свежие.

– Ты горишь весь, – бормотала обеспокоено и прижималась холодными губами ко лбу. – Надо как-то дотянуть тебя до чердака, чтобы ты лёг. Потерпи. Скоро вернутся Иранна и Росса, они лучше знают, что делать.

– Не надо никуда меня тянуть. Просто подержи руки на ране. Холодные. Приятно, – попросил он и, почувствовав её ладони на горячей коже, облегчённо вздохнул и провалился в беспамятство.

Глава 13 Сила и тайна

Дара

Как только Геллан отключился, прибыла подмога. Иранна хмурилась, Росса поцокала языком и провела руками над кинжалом, что валялся на земле. Мы про него и забыли. От её ладоней шёл еле приметный свет, а от кинжала – зелёные искры.

– Не опасно для стакера, – заявила уверенно. – Немного поваляется в горячке и очухается. Сейчас немного поможем.

Они тихо заспорили с Иранной, затем лендра, набрав каких-то трав, отправилась на постоялый двор. Рядом тихой мышкой присела Мила. На ней лица не было. Она, не отрываясь, смотрела на брата и молчала.

– Всё из-за меня, – подала снова голос Нотта. – Метили в горло. Мне.

– Ну, и кому ты перешла дорогу? – спросила устало. Не хотелось ни успокаивать, ни разговаривать. Певичка не ответила, губы только валиком сложила, будто её тут пытать собирались, а она вся такая героиня на эшафоте. Ну-ну.

Под руку толкнулся башкой Йалис. До этого момента он где-то сидел смирно. Видимо, не хотел высовываться при чужих людях, а как свои появились, осмелел. Вернулись все, кроме Ренна с Риной.

– Позволь, я помогу, – прогудел мой большой дурашка, и я воочию увидела, как у Нотты, что называется, глаза на лоб полезли. Она глухо вскрикнула, но мне не до объяснений было. Геллан горел – я без конца трогала губами лоб – от него веяло жаром, как от печки.

Посторонилась, понимая, что толку от меня, как от козла – молока. Йалис потыкался носом в Геллана, тот застонал сквозь стиснутые зубы. Мшист разбросал мордой бесполезные почерневшие мимеи. Ранка уже не кровоточила, но припухла по краям. И тогда Йалис прошёлся несколько раз по ране языком, тщательно вылизывая, как заботливая мама-кошка – котёнка. Геллан вначале дёрнулся, а потом затих.

– Магия мшистов, – хвастанул мой малыш и улыбнулся. Нотта снова глухо вскрикнула. Видать, для неё настала ночь откровений.

Вскоре появилась Росса с отваром. Геллан открыл глаза – и завертелась карусель.

– Не дай ей уйти, – мягко проворковал невесть откуда взявшийся кровочмак. Он весь аж лоснился от счастья. Ещё бы – столько крови всосать в одно рыло. Я на мгновение замерла, соображая, а затем кинулась за великой знаменитостью, что, воспользовавшись суматохой, начала отползать на задние позиции.

– А ну стоять! – приказала громко, отчего сребловолосая дева дрогнула и споткнулась. – Мы тебя не для того спасали, чтобы ты сейчас удрала и напоролась ещё на одно стило или на что похуже.

– Ты не понимаешь, – лицо её исказилось мукой, – Я должна… мне надо…

Она делала шаг в сторону – я следовала за ней, полная решимости сбить с ног, если надо, но не дать ей удрать.

– Вы спасли меня, чтобы сделать своей пленницей?

О, как заговорила! А голос! А интонации! Арктический холод, рокот гор – аж мороз по коже пошёл. Я оценила, да. Только я не зеосская поклонница, чтобы падать ниц только от звука её небесного голоса.

– Вы забрали меня прямо с подмостков. Есть обязательства перед городом, дела, которые надо завершить.

– Ложь, – мягко отозвался из тьмы Айбин. Нотта вздрогнула.

– Там мои люди, меня будут искать! Что непонятного? Я слишком известна, чтобы бросать на самотёк тех, кто мне доверился!

– Ложь, – с наслаждением смаковал единственное слово кровочмак.

Я видела, как подтряхивает Нотту. Как сердце её бьётся быстро-быстро, отчего дрожит ямка под горлом. По её лицу снова промчались табуном сотни чувств и эмоций. Кажется, она готова была заплакать, но сдержалась. Дышала часто и сглатывала, будто в гортани застрял пароход.

Она устало прислонилась к фургону.

– И, тем не менее, я должна уйти. Он погибнет, если я не вернусь. Или случится непоправимое, – Нотта выпрямилась, расправила плечи и твёрдо посмотрела мне в глаза. – Там, брошенный и спрятанный, остался ребёнок. Поэтому я должна вернуться.

– А вот это правда, – проворковал Айбин и показался из темноты. – Но одной тебе всё равно нельзя бродить по городу, где тебя почему-то хотят убить. Причём убить – не просто лишить жизни, а лишить мучительно и долго. Вряд ли тебе целились в горло. На стило – очень интересный яд, вызывающий бред и видения, некие предвидения и нередко – предсказания будущего.

Очухавшись от раны, ты невольно рассказала бы тем, кто рядом, о своих странных снах. И тебя обязательно подтолкнули к определённым событиям.

Ты стрела в чьих-то коварных руках, Нотта. Стрела с удивительным голосом. Это как-то связано одно с другим, но ты не хочешь понимать, что обречена. Не сегодня так завтра тебя используют. И ничем хорошим это не закончится.

Айбин говорил резко, метал слова, словно камни, и они попадали в цель. Нотту шатало из стороны в сторону, как пьяную.

– Что же мне делать? – в голосе не слышалось страха – только отчаяние.

– Немного подождать. Тебе нельзя идти одной. Вообще стоило бы упасть на дно и затаиться, но ребёнок – это меняет дело. Ты могла бы сказать, где он, и кто-то забрал бы малыша без лишнего шума.

Нотта побледнела так, что мне показалось: вот сейчас она грохнется в обморок.

– Нет! – крикнула громко. Такой голосище – верный способ попасть в неприятности: её за три километра слышно. – Я должна сама, – сказала тише, но я поняла: она что-то скрывает. Что-то непонятное в её истории. Какая-то тайна с не очень хорошим запахом.

– Нет так нет, – произнесла я миролюбиво. – Лучше Геллана вряд ли кто справился бы с любой задачей, но сейчас он ранен. Поэтому либо Сандр, либо Ренн. А можно и того, и другого взять для надёжности.

Нотта обречённо кивнула и сползла вниз, села прямо на стылую землю, опираясь спиной о фургон. Нет, с ней явно что-то не то творилось, но забивать голову её поведением мне не хотелось. Если бы не Айбин, я бы, наверное, отпустила её к чертям собачьим. Не хватало только ещё возиться с истеричными певичками. Но Айбин знал что-то, чего я не понимала, поэтому лучше прислушаться к нему и сделать так, как он считает нужным.

Нотта

Она так и не поняла, почему убежала вместе с ними. По-настоящему даже испугаться не смогла сразу. Липкими щупальцами страха накрыло, когда мчались по тёмным закоулкам.

Какое-то непонятное оцепенение. Стакер и девчонка, отравленное стило, таинственный кровочмак с наглыми глазами, совершенно непокорными движениями и непочтительными разговорами.

Затравленные, влачащие существование кровочмаки так себя не ведут. Слишком свободное поведение, выходящее за рамки существующих порядков.

Она не осуждала, нет. Не могла осуждать, но не могла понять странной компании, с которой свела её Обирайна.

Нотта всегда была осторожной. Замкнутой молчуньей, которой хорошо наедине с собой и собственными мыслями. Она не любила толпы, скопище народа, душные помещения, крытые повозки.

Ей нравилась природа и солнце. И уединение, подальше от всех, подальше от суеты, громких звуков и смеха, ненужных жестов и прикосновений.

Подставлять лицо солнцу, слушать говор природы – шум ручья, пение птиц, движение воздуха – нет ничего слаще для неё. Но жизнь приготовила ей другую участь, подарив сильный дар, который не мог жить в тишине.

Она слышала музыку, сколько помнила себя. Звуки лились отовсюду, заполоняли душу, бились в голове, расцветали в сердце узорами. Нотта ловила их всем телом, они врастали в кожу, въедались цветными лентами, дрожали на ресницах всполохами и рождали образы, слова, мелодии, что, рвались наружу, на волю, просились раствориться в пространстве.

Она чувствовала дрожь в горле, вкус нот на языке, и когда молчать становилась невмоготу, вдыхала в лёгкие воздух и пела. В звуках жила её сила, развивался её дар, и ещё девчонкой она понимала, что умеет завораживать, заставляет останавливаться, прислушиваться к себе.

Нотта прошла сложный путь. Её дар не терпел одиночества, к которому стремилась её душа, и поэтому ей приходилось делать шаги, преодолевая робость, зажатость, удушливую стеснительность.

Когда она пела, всё становилось проще: стоило только звукам вырваться, как уходили куда-то далеко-далеко шум толпы, выкрики восторга. Тело становилось послушным и умело двигаться, живя собственной жизнью в такт великой музыки.

Менестрелями становились мальчики. Великими певцами и сказителями – юноши и мужчины. Даже в эпоху всесильных ведьм музыка оставалась в плену мужской силы. Лишь единицам удавалось нарушить извечный порядок, протягивающий руки ко временам драконов.

Над ней смеялись и удивлённо пожимали плечами. Дрожали от её голоса, но никогда не верили, что из этого что-то получится. Но она не сдавалась. Рано ушла из отчего дома, чтобы учиться. Потеряла семью, чтобы обрести себя.

Нотта возводила храмы собственной веры и постепенно собирала прихожан, что шли за ней, очарованные силой и красотой её дара.

Нотта добилась успеха: её встречали как королеву. Слава, будто неукротимый пожар неслась впереди, заставляя томиться ожиданием тех, кто слышал о ней или хоть раз слышал её голос.

Нотта создала первую певческую обитель для девочек, а затем ещё и ещё – в разных городах. Она отбирала лучших учителей, ломала скепсис мужчин-сказителей, заставляя прислушиваться к себе. Её уважали. Ею восхищались. Её любили слепой фанатичной любовью.

Поклонники и влюблённые. Жаждущие прикоснуться хоть на миг.

– Ты как дурманное зелье, – говорил ей Вран, – опьяняешь, околдовываешь, вызываешь привычку. Тебя хочется слушать ещё и ещё, и нет противоядия, нет сил разорвать путы, избавиться от зависимости.

Она не спорила, но исчезала по утрам, чтобы побыть наедине, послушать ветер и подставить лицо солнечным лучам. Она так и не смогла привыкнуть к многолюдным толпам, и первые шаги на сцене всегда вызывали страх, желание сбежать, скрыться, исчезнуть.

Нотта понимала: успех ходит под руку с завистью. Тех, кто ненавидел её, было не так много, как почитателей, но их яростная тьма порой поглощала всполохи тепла и любви.

Мелкие пакости, шипение за спиной, шлейф сплетен – к этому она не то чтобы привыкла, но смирилась, понимая: нельзя находиться на виду и не вызывать злобу завистников. Ненужное платье, которое она никогда не наденет, но приходится постоянно таскать за собой, как вещь, что стала неотъемлемой частью её жизни, – так Нотта воспринимала подобное явление.

Она пропустила момент, когда бесполезная тряпка превратилась в железное одеяние с острыми шипами. Может, по беспечности, а может, не желая поддаваться страхам, Нотта пыталась не обращать внимания на грязь, не прислушалась к тревожному звону колокольцев. Да что там – не слышала их, потому что в ней жила прекрасная музыка, звуки, что очаровывали и дарили наслаждение.

И потом, в её жизни произошли перемены. Появилась тайна, которую не расскажешь, не покажешь, не поделишься даже с самыми близкими. Для слишком публичного человека – большой риск, но против сердца она пойти не смогла. Предать не сумела.

Чреда неприятных моментов казалась случайностями. Она досадливо отмахивалась от них, как от назойливых мухѝн, не задумывалась, не сравнивала – не до того было.

Впервые задумалась, когда врачевали ей нарывы по всему телу от почесухи – травы, что растёт в реликтовых лесах на юге. Подобное не спишешь на нечаянность и неумышленную ошибку.

Позже, когда, открыв шкатулку, обнаружила в ней вместо драгоценностей вырванное сердце любимого пёсоглава, вынуждена была впервые серьёзно подумать об охране.

Вран сам отбирал воинов, хмурился и качал головой.

– Всё непросто, – ворчал он, прожигая острым взглядом комнату, – ты не привыкла подчиняться, не привыкла осторожничать и забываешь о простых правилах. И потом всегда остаётся сцена, где ты как на ладони. Нет возможности стоять рядом, понимаешь?

Нотта понимала, но не могла перестать петь. А ещё увеличившееся окружение заставляло её напрягаться до дрожи в коленях, до боли в спине: ей становилось тяжелее хранить тайну, но она крепилась и ухитрилась приспособиться. Научилась лгать и изворачиваться.

И вот теперь, глядя на отравленное стило, на стакера, что умирал от яда, понимала: слишком беспечно себя вела и чуть не упала в пропасть.

Не испуг – безмерная усталость, что кутала плечи призрачным покрывалом и осознание, что нужно бежать. Не потому что хотелось скрыться от толпы незнакомых, непонятных людей и нелюдей, а потому что там, позади, осталась её тайна – одинокая и ждущая её возвращения.

Она забыла, что кровочмаки коварны и умеют отличать правду от лжи. Привычно попыталась врать и попалась. Не понимала, зачем они хотели остановить её. Какая им разница, случайным чужакам? Зачем им её жизнь? Помогли, спасибо. У них свой путь, у неё – свой. Пора расставаться.

Но незнакомцы почему-то думали иначе.

Голова шла кругом. Опасный кровочмак, затем мшист. На какой-то миг показалось, что она бредит, попала в другое время. Такого не может быть. Всё плыло и не желало укладываться. Вырваться отсюда, чтобы глотнуть воздуха, обрести чёткость и забыть.

Нотта сказала правду, надеясь, что сумеет отвязаться, но слишком шустрая девчонка командовала ею, не давая возразить.

Хмурый маг и улыбчивый стакер соткались из воздуха, и ей нечем стало дышать. В горле горело, мир колыхался тёмным маревом.

– Это Ренн и Сандр. Они пойдут с нами, – распорядилась девчонка. – Заберём малыша и вернёмся.

– Достаточно проводить. Дальше я сама. Меня есть кому защищать, и я не собираюсь никуда возвращаться, – повторила то, что уже пыталась донести до твердолобых чужаков.

– Они не смогут защитить, то скопище неудачников, что не смогли предотвратить удар стило, – скривил красивые губы кровочмак и поймал её взгляд. – Тебе сейчас лучше исчезнуть, Нотта. Спрятаться. Затаиться. Среди нас – лучший вариант.

Он завораживал и подчинял. Внушал, сплетая ажурную сеть из слов. Нотта чувствовала, что вязнет и не может сопротивляться, но пыталась, понимая: бесполезно. Кровь рваными толчками билась в висках и причиняла ужасную боль. Хотелось избавиться от наваждения, сжать руками голову и отсрочить приступ тошноты и уплывающего сознания.

Она смогла, на грани. Но это ничего не меняло. Нотта сдалась.

Раненый стакер очнулся, поднялся бледный, как привидение.

– Ты никуда не пойдёшь, – властно приказал девчонке. Та пыталась возмущаться и спорить, но он только крепче сжал кулаки. – Если пойдёшь ты, пойду и я, – после такого заявления девчонка притихла, но колебалась, не желая отступать.

– Я присмотрю, – заявил кровочмак. – Оставайся с Гелланом. А я буду рядом с Ноттой. Верь мне.

Нотта уже не пыталась ничего понять. Бездумно передвигала ноги, зажатая с двух сторон сильными мужскими телами. Где-то тенью скользил в темноте кровочмак.

Сердце колотилось, словно пыталось взорвать тело. А в голове крутились лихорадочные мысли: как сохранить тайну? Как обмануть чужаков?

Глава 14. Кто пьёт кровь сребловолосых дев

Айбингумилергерз

Скользить по тёмным улицам – наслаждение. Знать, что это безнаказанно – втройне. Кровь Геллана, приправленная галлюциногенным ядом, шумела и пенилась пузырьками, будоражила и заводила до края.

Айбину хотелось обратиться. Принять свой настоящий облик – и будь что будет. Это как иметь крылья и не летать. Это как иметь сундук денег и ходить в жалких обносках.

Его останавливал не страх, а ответственность: он не знал, чем это закончится. Фальшивая печать делала его невидимым для магических ловушек, но никто не знал, что будет, если он обретёт свою истинную ипостась. Вряд ли за полвека такое случалось хоть раз. Рисковать нет смысла: он дал Даре слово, что присмотрит за Ноттой.

Сандр и Ренн знали своё дело и действовали очень слажено, хоть и никогда не работали в паре. Они отлично чувствовали друг друга, обходились без слов. Один сверкал улыбкой, второй – угрюмым взглядом, но этого хватало, чтобы избегать опасностей ночного города.

Праздник не спешил сворачивать с шумных улиц. Музыка, толпы подвыпивших весёлых людей, гам, отблески костров, нехитрые шоу продолжали завоёвывать ночной город.

Главное действо, конечно, проходило на площади, но и широкие, уютные улицы не обезлюдели, а полнились факельными шествиями, ритуальными танцами, когда незнакомые люди объединяются, чтобы вкусить всеобщей радости, наестся сладостей и залить жажду хмельным нектаром.

Айбин шумно сглотнул. Несмотря на сытость, почувствовал неистребимую, давно забытую жажду, когда темнеет в глазах и подгибаются колени.

Ренн споткнулся, немного замедлил ход, поймав удивлённый взгляд Сандра и Нотты.

– Я сейчас, быстро. Побудьте здесь.

Сандр ни о чём спрашивать не стал. Остановился. Замерла рядом и Нотта, покорно пережидая остановку, прижатая крепкой рукой стакера к его груди.

Ренн вынырнул прямо перед носом Айбина – соткался из тьмы. Сурово сведённые брови, крепко сжатый рот. Кровочмак отшатнулся от неожиданности. Наверное, ненормальное состояние тому виной. В другое время он вряд ли пропустил появление мага в такой близости к себе.

– Держи, – сквозь зубы процедил Ренн и сунул Айбину в руки сладкое лакомство. Айбин замер, намертво зажав в руке истекающий тягучим сиропом пончик.

Маг исчез и появился возле Нотты и Сандра, а кровочмак, не отрывая от них взгляда и не удержавшись, запихнул сладкое в рот. Он не стонал, но, чувствуя, как сироп растекается по языку, покачнулся.

Хотелось зажмуриться, наслаждаясь. Смаковать лакомство долго-долго, но сахарный пончик почти незаметно растворился во рту. Тело зигзагами прошило удовольствие, и Айбин впервые за сотни лет почувствовал, как шумит кровь в ушах.

Он, не отрываясь, следил за троицей и бесшумно следовал за ней. Тело двигалось послушно, чутко реагируя на раздражители. Кровочмак умело прятался, лавировал, затаивался. А из глаз катились горячие слёзы – ещё одно забытое ощущение, ещё один шаг к возвращению из бездны.

Нотта привела их к неказистому домишку, который странным образом прижился почти в центре города. Приземистый и неприметный, он прилепился к более удачным сотоварищам и не бросался в глаза.

Ренн хмыкнул и провёл руками по воздуху.

– Неплохо. Неумело, но с душой.

Нотта опустила глаза. Лёгкий румянец коснулся её белоснежной кожи.

– Я научилась… сама, – призналась нехотя и обречённо пошевелила рукой.

Она остановилась возле калитки, замерла, словно закрывая собою вход, задышала часто и взволнованно.

– Я прошу… я надеюсь… на вашу порядочность и молчание. Я не знаю, могу ли вам довериться, но вы не даёте мне выбора.

– Не бойся, – сверкнул улыбкой Сандр. – Тебе ничего не угрожает.

– Я не за себя переживаю, – прошептала еле слышно, опустила голову и, шумно вздохнув, коснулась калитки рукой.

На миг воздух подёрнулся рябью, прозвучал отчётливый щелчок, и калитка открылась.

Дверь дома тоже была запечатана заклинанием.

– Никогда не думал, что женщины доберутся и до магических ритуалов, – насмешливо буркнул Ренн. – Но женщины умеют удивлять. Им мало своих даров, они попутно способны подцепить всё, что плохо лежит.

– Тебя это раздражает? – мимоходом спросила Нотта, сосредоточенная на том, чтобы распечатать дверь.

– Меня это восхищает, но и досада присутствует – скрывать не буду. Случись подобное в другое время, возможно, я разозлился бы. А теперь даже способен понять.

Нотта справилась с дверью и вопросительно посмотрела на Ренна.

– У него сестра – магичка, – пояснил Сандр. – Не отвлекайся, время позднее, а нам ещё назад пробираться по абсолютно пьяному городу. Там Дара беспокоится и поснимает с нас головы, если мы пробудем здесь слишком долго.

Айбин чувствовал: Нотта хочет расспросить про Дару, но не решается заводить долгий разговор. Чем дальше, тем тоньше становилась связь певицы с этим миром. Он не мог понять, как она ещё держится и почему до сих пор не свалилась. Какая-то странная грань бодрствования. То ли заснуть хочет, то ли в обморок упасть.

Нотту покачивало, но человеческому взгляду этого не заметить. Только кровочмаковское чутьё улавливало её безмерную усталость. Даже если учесть выступление и приключения, она не могла потерять столько сил. Что это? Истощение? Глубокая запущенная болезнь? Пока не понять. Он разучился многое видеть и чувствовать.

Она шла по пустому дому бесшумно, словно боялась вспугнуть тишину. Сандр, Ренн и Айбин осторожно двигались за нею вслед.

Не ощущалось никакой опасности. Крохотные комнатки – четыре штуки. Темно и тихо. Нотта не зажигала свет, двигалась на ощупь, но уверенно. Странное поведение, если учесть, что она не живёт в Бергарде, и этот дом скорее всего – съёмный.

Возле четвёртой двери девушка замерла, откинула с лица серебристые волосы и, поколебавшись, взялась за дверную ручку.

– Помните: вы обещали, – голос её звучал глухо. Проще было бы объяснить, к чему такая таинственность, но она не стала.

В комнате, как и во всём доме, царил полумрак. Айбин хорошо видел в темноте, чего не скажешь о Ренне и Сандре, хотя они держались неплохо: вопросов не задавали, терпеливо сносили причуды Нотты.

Абсолютно пустое помещение. Голые стены, дощатые полы. Нет ни кровати, ни стула – ничего, кроме большого короба в самом тёмном углу.

Нотта подошла к нему и наклонилась. Проворковала что-то очень тихо, почти неслышно и совершенно неразборчиво, словно на птичьем языке.

Когда она распрямилась, то держала на руках ребёнка – маленького, замотанного в какие-то лохмотья.

Сандр и Ренн ничего не поняли, а Айбин напрягся вглядываясь в темноту. По телу прошла дрожь, воздух, казалось, зазвенел на сотни голосов.

Нахлынуло всё и сразу, перед глазами прошли рваные картинки прошлой жизни. Полуденное солнце. Счастливые лица. Смех матери. Голос отца.

– Он красивый, правда? – вбивались в мозг далёкие-далёкие слова тех, кого уже нет на этом свете.

– Самый лучший. Уникальный. Не такой, как все! – уверенный ответ. Интонации, не допускающие сомнения и колебания.

Вынырнув из видения, Айбин тряхнул лохматой головой, чтобы сбросить осколки воспоминаний. Картинки не хотели сдаваться, но всё же таяли искрами в напоенной тишиной тьме.

Сандр и Ренн стояли тихо, ждали, когда смогут отправиться назад. Кровочмак приблизился к Нотте. Так, как умел только он: молниеносно.

Девушка вздрогнула и прижала ребёнка к груди в защитном жесте. Затравленно смотрела в его глаза, что светились в темноте.

– Покажи руки! – приказал он властно. Не заигрывая, не добавляя мягкости, не пытаясь смягчить ментальный удар.

Нотта судорожно втянула воздух, медленно присела и осторожно положила ребёнка на пол. А затем, не отрывая заворожённого взгляда от кровочмака, как во сне, протянула к нему руки.

Мягкие паучьи лапки пробежались по запястьям, беззастенчиво задрали рукава и ощупали руки снизу вверх вплоть до плеч.

– Как давно ты его кормишь? – спросил вкрадчиво и сжал руки в кольце цепких пальцев.

Нотта рвано выдохнула. Её лицо белым пятном расплывалось в тёмноте.

– Недолго. Несколько месяцев.

Хрупкий, ломкий голос испуганной, страдающей девочки дико звучал в пустой комнате, отражался от стен и призрачно зависал под потолком.

– Глупая гусильда! – резко полоснул Айбин, злясь не понятно на кого.

– Что происходит? – тревожно спросил Ренн и сделал шаг вперёд.

Кровочмак отпустил Нотту, и та упала, отшатнувшись. Падая, пыталась прикрыть собою ребёнка, но измученное тело предало хозяйку – обмякло, и Нотта, завалившись на бок, наконец-то нырнула в благословенное забытьё.

Айбин поднял руку в предупреждающем жесте. Ренн замер, не доходя. Сандр продолжал стоять, выжидая, чем всё закончится. Хороший стакер, крепкие нервы. Молодец.

Он наклонился над свёртком, что неподвижно лежал на полу, взял его в руки и осторожно, слой за слоем, развернул тряпки.

Темнота дрогнула и радужно засветилась. Ренн удивлённо вскрикнул. Сандр хмыкнул. Айбин замер, не в состоянии оторвать горящего взгляда от малыша.

– Кровочмак первородный, – сказал тихо, словно сам себе.

– Она родила ребёнка от одного из вас? – поинтересовался Ренн. В голосе пробивалось любопытство.

Айбин обернулся и пристально посмотрел на мужчин, что стояли неподалёку.

– Я сказал: первородный и не стал уточнять, по какому из родителей.

– И что это значит? – Ренн сегодня явно выказывал нетерпение, что на него не походило.

– Это значит, что его родители – отец и мать – кровочмаки, – пояснил Сандр и, шагнув вперёд, склонился над Ноттой, что лежала в глубоком обмороке.

Ренн

– Этого не может быть! – слишком большое потрясенье, чтобы промолчать. В последнее время цепь событий насыщенным вихрем ломала привычный мир и устойчивые правила.

Ренн почувствовал, как вырывается из него ветер, и сжал кулаки, усмиряя стихию, но холодный поток всё же промчался по комнате и пошевелил разноцветные тряпки в руках Айбина.

Ребёнок, лежавший до этого тихо, как кукла, пошевелился. По стенам всполохами затанцевали радужные блики.

– Он тоже сорванный? – спросил, отчего-то волнуясь, и сделал шажок к Айбину.

– Нет. Незапечатанный. И никогда не был.

– Почему тогда не срабатывают магические ловушки?

– Потому что ещё мал, наверное, практически без развитой силы. И потом, ловушки настроены на тех, у кого есть или была печать. А у малыша её не было никогда.

Ренн жадно вглядывался в пелёнки. Тонкое личико. Правильные черты лица – идеальные линии. Тёмные густые волосы завиваются локонами у шеи, падают крупными кольцами на гладкий лоб. Глаза у ребёнка закрыты, не понять, какие, но ресницы великолепны – два пушистых полукруга. Прямой носик с аккуратными ноздрями, красивые губы с ямочками в уголках рта. Кожа переливается перламутром и светится в темноте. Это от неё пляшет по стенам радуга.

– Девочка? – зачем-то спросил Ренн. Почему-то хотелось протянуть руки и погладить нежную кожу. Прикоснуться, как к чуду.

– Мальчик, – выдохнул Айбин.

– Мы его не разбудим?

Ренн не мог остановиться, его словно прорвало.

– Не должны. Дети первородных кровочмаков малоподвижны в ночи и проваливаются в глубокий сон. Они вообще заторможенные, пока растут. А растут медленно из-за особенностей организма. Сказывается состояние между живым и мёртвым.

Сандр тем временем пытался привести Нотту в чувства. Тщетно.

Айбин вздохнул и протянул свёрток Ренну.

– Подержи. Я помогу Сандру. Нотта ослаблена. Глупая дева кормила ребёнка своей кровью. Думаю, ещё немного, и жизнь ушла бы из неё.

Ренн принял малыша и вдруг почувствовал, что у него дрожат руки. Детей ему приходилось держать. Кровочмаков – никогда. Да и вряд ли кто-нибудь мог похвастаться подобным.

Он не мог оторвать глаз от ребёнка. Смотрел, как тот лежит неподвижно. Дыхания не слышно. Не удержавшись, провёл ладонью по нежной радужной щёчке. Холодная мраморная кожа.

– Не бойся, – не удержался от иронии Айбин, – кровочмак не может быть живым. С ним всё в порядке. Просто заторможен до полной неподвижности. И желательно, чтобы не очнулся.

Хотелось спросить, а что будет-то? Но удержался: Айбину сейчас не до того. Сандр держал девушку, положив её голову себе на колени, а кровочмак сосредоточенно водил руками-лапками. Прикасался к вискам, лбу, скользил пальцами по шее – прямо там, где выпирала из-под тонкой кожи вена.

Через какое-то время Нотта застонала, дёрнулась и открыла глаза. Резко освободилась от рук Сандра и села. Покачнувшись, коснулась рукой лба.

– Не надо спешить, – рыкнул Айбин, – медленно, очень медленно, иначе придётся кому-то тянуть тебя на руках.

– Я сама, – кратко выплюнула Нотта сквозь зубы и поднялась, пошарила глазами по комнате и подошла к Ренну. Вздохнула, увидев, что с малышом всё в порядке.

– Гай, – курлыкнула горлом и провела пальцами по детскому лобику, осторожно отодвигая набок кудряшки.

– А на самом деле? – поинтересовался Айбин скучающим голосом. Нотта кинула на него быстрый взгляд и облизала сухие губы.

– Игайоварбизатс. Я знаю, что нарушила закон…

Сандр фыркнул, как боевой конь. Ренн протяжно застонал, закатывая глаза. Айбин загадочно улыбнулся нехорошей ухмылкой, от которой стынет кровь.

– Перед нами ли тебе каяться, человеческая девочка? – спросил вкрадчиво. – Пустое, Нотта. Свою историю расскажешь позже, когда прибудем на место. Нужно возвращаться. Собирайся – и в путь.

– У меня здесь ничего нет, – растерялась до слёз. – Только детские вещи. Всё остальное – в другом месте.

– Думаю, туда возвращаться нельзя. Значит, обойдёшься тем, что есть. Насколько я понимаю, самая большая ценность находится здесь?

– Да, – коротко сказала Нотта и распрямила плечи. – Только он и китарра. Без остального можно жить. А чего не хватает – купить. Деньги спрятаны тоже здесь. Подождите, я быстро.

Она заметалась по дому. Что-то напевала под нос, и вскоре появилась с большой сумкой через плечо. Сандр потянул за лямку и отнял объёмную суму. Нотта не сопротивлялась. Подошла к Ренну и забрала ребёнка. Укутывала его тщательно, накладывая слой за слоем, будто хотела похоронить малыша под ворохом тряпья.

– На улице не так уж и холодно, – буркнул Ренн. Ему всё казалось, что ребёнок задохнётся.

Айбин хохотнул. Нотта покачала головой.

– Он не мёрзнет, если ты не знаешь. И воздуха ему не так уж много надо.

– Тогда зачем столько лишних движений?

Нотта распрямилась и посмотрела ему в глаза.

– Он светится, – улыбнулась трогательно и ушла в себя, будто прислушиваясь к чему-то очень важному.

Глава 15. Откуда берутся первородные кровочмаки

Дара

Впору ногти грызть. Никогда не страдала подобным пороком, но вдруг поняла, почему люди делают такое.

Я так и не зашла на постоялый двор, осталась на улице, возле наших повозок с фургонами.

Геллана две вечно спорящие ведьмы – Иранна и Росса – напоили какой-то гадостью. Он пил покорно, морщился, но глотал. Затем на рану наложили вонючую мазь и забинтовали. Наконец-то Геллан оделся, а то смотреть на его голый торс холодно. Мороза как такового нет, но не май месяц, однако. Правда, ему после жара хоть хны. А может, он просто терпеливый – что есть, то есть.

Все угомонились, успокоились, отправились на чердак спать. Туда мы сплавили и Милу – девчонка никак не хотела уходить, всё заглядывала брату в лицо, держалась за руку и молчала. В конце концов, видимо, когда поняла, что всё плохое позади, позволила увести себя.

Мы остались одни. Ну, как одни. С Йалисом. И Раграсс крутился неподалёку, наверное, решил таких проблемных героев, как мы, не оставлять без надзора. Может, он и прав.

Йалиса накормили объедками, и мой большой дурашка наконец-то уснул, положив голову на лапы. Кажется, он наконец-то наелся до сытости. Я гладила его травянистую длинную шерсть, прикасалась к лепесткам цветов и балдела от запаха. Вот же: зима на улице, а он пахнет лугом, сеном, травой и цветочными ароматами. Приятно.

– Что же они так долго? – нервничала, но продолжала сидеть. Мне казалось, если я вскочу, то начну бегать по заднему двору, как заведённая. Рядом Геллан, ему сейчас, наверное, не до лишних движений. Он ни за что не позволит мне слоняться туда-сюда без своего контроля.

Геллан сидел неподвижно. Только пальцы – в тёплой шерсти Сильвэя. Кот наконец-то отъелся, отрастил шикарнейшую белую шубу, и совсем не походил на жалкого грязного засмоктыша, которого я обнаружила в замке. Кажется, что это сто лет назад было, а прошло всего ничего.

– Потерпи, Дара. С ней Ренн и Сандр, а ещё Айбин. Лучших сторожей и охранников не найти.

– Ну да. Особенно если учесть, что Айболит бродит с фальшивой печатью по чужому городу, где полно магических ловушек. Я волнуюсь. Мало ли.

Меня трясло то ли от холода, то ли от волнения. Зубы начали выбивать бравурный марш. Геллан вздохнул и распахнул плащ. Я нырнула в его братские объятья и притихла, пытаясь справиться с дрожью. С другого бока ко мне прижался Йалис. Стало хорошо.

– Что-то долго они, – плохо быть заевшей пластинкой, но я ни о чём другом не могла думать.

– Потерпи, – Геллан спокойный, как удав. Его дыхание шевелит мои волосы. Хочется уткнуться лицом ему в грудь, но я не смею. Он сам крепче прижимает меня к себе. Я чувствую его губы на макушке и замираю.

– Вот спроси, почему я нервничаю? Она вообще чужая тётка, хоть и талантливая. Какое нам дело до неё? Пусть бы валила, куда хотела. Нет, надо с ней возиться. Зачем она прячет ребёнка? Что за тайна такая? Почему о нём не может позаботиться никто другой? У певички небось куча прихлебателей, которые готовы есть из её рук, целовать край платья и забаловать малыша до визга. Нет, опять какие-то сложности.

Брюзжание – удел стариков. А ещё – очень заразная штука. Стоит только начать ныть, как не остановишься. Вот со мной именно это и творилось. Я была противна сама себе, а Геллан терпел.

– Никто не появляется на нашем пути просто так. Ты же знаешь, – сказал он, когда я на минуту заткнулась. – Там, в толпе, я почувствовал опасность. Она нам чужая. А я почувствовал так, словно это Мила или ты. Ты простишь, что я тебя бросил?

Хлоп-хлоп. Это я ресницами, как дурочка затрепетала. Он умеет говорить так, что становится стыдно. За свои слова и гундёж.

– Глупости. Мне тебя не за что прощать. Растерялась немного поначалу. Я же всё понимаю.

– Я обещал никогда тебя не бросать.

О, Боже! Только такой педант, как Геллан, мог вспомнить разговор после неудавшейся засады. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Бывают моменты, когда нельзя поступить по-другому. И это не предательство, не клятвопреступление. Это обстоятельства, Обирайна, если хочешь.

– Я понимаю. Поэтому заслонил Нотту. Выбрал то, что без меня не могло обойтись. Именно поэтому попросил прощения. Не мог быть рядом, хоть и обещал. Сложный выбор между данным словом и чьей-то жизнью.

– Ты слишком правильный, Геллан, – вздохнула и встрепенулась, прислушиваясь. – Наконец-то! Они вернулись!

Нотта шла, прижимая объёмный свёрток к груди. Слева её опекал Ренн, справа – Сандр с большой сумкой через плечо. Айбина не было видно, но по тому, как задрожал кинжал у бедра, я поняла: он близко, просто, как всегда, прячется.

Я вскочила на ноги. Геллан поднялся вслед. Подбежала, желая засыпать вопросами и упрёками, но замерла, вглядываясь в лица. Что-то такое было в них, и я прикусила язык.

Нотта походила на привидение. Слишком бледная. Кажется, если бы не наши мальчики, её шатало бы со стороны в сторону. Ноги плохо держали её. Я протянула руки, желая забрать ребёнка, но девушка только крепче прижала свёрток к себе.

– Подожди. Может, ты не захочешь делать это.

Я посмотрела на неё с недоумением.

– Это ещё почему?

– Потому что Гай не обычный младенец.

Я перевела дух. Наверное, он у неё уродец какой-то или калека. Вот почему она так не хотела, чтобы мы шли за ней.

Нотта улыбнулась измученно. Чёрные глаза на фоне бледной кожи светились лихорадочно и казались слишком большими для её осунувшегося личика.

– Он не уродец, Дара, а первородный кровочмак.

Нотта произнесла признание почти неслышно, шевелила губами, как двумя кусками льда. Кажется, её тоже трясло изнутри, как меня совсем недавно.

– Всего лишь? – я шумно выдохнула, не скрывая облегчения. – Подумаешь. Кровочмаками меня не удивить. Да и кем другим – тоже. Я бы взяла в руки любого малыша. Он же не кусается и не бросается?

– Сейчас – нет, – Нотта растянула губы в улыбке, а я бережно приняла от неё свёрток. Её руки тут же упали вниз тяжёлыми плетями. Вблизи певичка выглядела ещё хуже, чем на расстоянии: влажный лоб, мокрые виски, бисеринки пота над верхней губой.

– Мальчики, ведите её в фургон, – распорядилась я, – думаю, здесь ей будет комфортнее, чем на душном чердаке, где людей, как сельдей в бочке.

«Мальчики» вначале замерли, затем Сандр рассмеялся, показывая великолепные зубы. Ренн свёл брови, но хмуриться не стал. Они подхватили Нотту под руки и повели дальше. Уже возле фургона Нотта обернулась.

– Что не так в тебе? – задала, видимо, мучавший её вопрос. – Любой нормальный человек пришёл бы в ужас. Удивился. Вскрикнул. Не поверил.

Она меня развеселила, верите? Ну, да. Мы же не успели тайнами обменяться.

– Да всё со мной так, Нотта. Просто я э-э-э… не нормальный человек. Я вообще как бы не человек. То есть человек, но, как бы поточнее сказать-то. Тьфу, – плюнула в сердцах, запутавшись, – Короче, я Небесный груз.

Занавес.

Нотта застыла. Чёрные глаза стали больше и чернее, лицо посерело, и она безвольной тряпкой повисла на сильных руках мага и стакера.

Геллан

Нотту уложили в фургоне. Решили никого не тревожить.

– С ней будет такое случаться время от времени, пока не окрепнет, – заявил вынырнувший из тьмы Айбин. – Она ослаблена и измучена. Кормила собственной кровью малыша, глупая. Вообще удивляюсь, как она пела и выступала. Видимо, только сила воли держала её на плаву. А сейчас сломалась, сдалась. Хотя долго продлиться её ненужный подвиг не мог. И ещё. Я не уверен, что нужно всем знать историю, которую Нотта поведает, когда очнётся.

Дара тем временем сунула носик в пелёнки и ахнула.

– Теперь я понимаю, почему она спросила, почему я не удивилась. Вы видели?

Сандр и Ренн кивнули. Айбин иронично приподнял лохматые брови. Геллан покосился на свёрток, но сдержался. Дара сама подошла к нему.

– Посмотри на это чудо! – столько восторга и радости. Глаза у девчонки блестят, румянец на все щёки. Он осторожно отодвинул ворох лоскутов и затаил дыхание. На миг прикрыл глаза. Показалось вдруг… лучше не думать об этом. Дара совсем ещё ребёнок.

От малыша шёл радужный свет. Мягкий, но яркий. Небесная поспешно прикрыла ребёнка и опасливо огляделась вокруг. Кажется, всё тихо. Немудрено: ночь набирала силы и глубины. Правда, город ещё не спал и вряд ли угомонится до рассвета, но здесь, на этом постоялом дворе, было тихо. Постояльцы кто ещё не вернулся, а кто уже спал и видел сны.

– Айболит, мы же не сможем его скрыть. И что мы придумаем, чтобы… объяснить?

– Пока не знаю. Но Гая надо будет прятать. Пока в пути и далеко от городов, думаю, он не доставит хлопот. Мы же не собираемся выставлять его на всеобщее обозрение. Вряд ли найдётся много людей, которые знают, как выглядят первородные кровочмаки. – Айбин скривил губы в горькой усмешке. – Это истинная ипостась, Дара. Ты хотела увидеть. Теперь у тебя есть такая возможность – любоваться кровочмаком в настоящем обличии каждый день.

– У меня миллион вопросов, – честно призналась Дара, и сразу попыталась задавать их, но Айбин остановил её жестом.

Геллан понимал: у них очередная история и трудности. А ещё он знал, что не сможет прогнать Нотту и забыть о ребёнке-кровочмаке. Завтра ему предстоят поиски проводника, а это чужой человек в команде.

Как долго можно хранить тайну, когда все на виду, и матерчатые стены фургона не скроют ни одного секрета, ни один звук. Малыш может плакать, разговаривать, выползти в конце концов на волю.

Сейчас его волновало только это. Дару же тревожили совсем другие вопросы. Для неё всё понятно, и он немного позавидовал её непосредственности.

– Я расскажу всё, что знаю, – сказал Айбин. – Ту часть истории, которую, возможно, не знает сама Нотта. И тебе совершенно не обязательно произносить свои вопросы вслух. Я и так их слышу.

– Ворчун, – вздохнула Дара. – Весь кайф обломал. Давай уж, рассказывай, мозгокопатель.

Айбин поудобнее уселся возле фургона и скукожился. Жалкая лохматая фигурка. Геллан вдруг подумал: если ребёнок-кровочмак так прекрасен, значит и Айбин – тоже?.. Два образа никак не хотели объединяться в его голове.

Ему вдруг стало стыдно: жить на Зеоссе и ничего, ровным счётом ничего не знать о тех, кто живёт рядом. Живые или нет, люди или нелюди – когда-то они были древними расами. Намного старше человека. А теперь каждый из них влачит жалкое существование, потерял часть силы и дара. Униженные, ставшие рабами. Их ли в том вина?

Айбин встрепенулся и посмотрел Геллану в глаза. Услышал или догадался. Главное – понял. Кровочмак не ухмылялся, как прежде, не дёргался глумливо. Из-под шерсти трудно увидеть эмоции, но Геллан отчётливо почувствовал, как прошла судорога горечи не только по лицу, а и по всему телу Айбингумилергерза.

– Кровочмаки на Зеоссе, Дара, – начал свой рассказ Айбин, обращаясь только к Небесной, но к его негромкому голосу прислушивались все, кто находился сейчас на заднем дворе: Сандр и Ренн, Раграсс и сам Геллан, – вот уже больше шестисот лет не умеют обращаться. Только низшая ипостась, та, которую ты видишь сейчас.

Я не уверен, что, даже лишившись печати, все смогут обрести былую силу. Многие, я думаю, так и останутся жалкими волосатыми уродцами. Сотни лет не проходят бесследно. Дело не в утраченной или застывшей силе, а в изменении сознания. Вот здесь, – Айбин постучал пальцем по лохматой голове, – главная проблема.

Мы потихоньку вымираем. Да, нам достался почти безразмерный срок. Не живые и не мёртвые. С высокой способностью к регенерации. Не чувствуем ни холода, ни жары. Не боимся утонуть или разбиться, напороться на стило. Но есть ли в этом смысл – не жить, а влачить существование?

Кто-то не выдерживает и срывается. А, сорвавшись, пьют кровь, чтобы умереть. Или делают другие глупости, чтобы уйти на Небесный тракт.

Мы – потомки драконов, прямые, с уникальными способностями, их лучшая версия, небывалый эксперимент и гордость. Первые, кого сотворили драконы на Зеоссе. Огромный, небывалый по мощи род.

Так получилось – наши предки вымерли в одночасье, все до единого. И тогда прародитель дракон, объятый яростью и болью от потери, решил нас воскресить. Ему удалось сделать это. Дерзкий вызов природе. Но мы больше никогда не стали прежними – застряли между жизнью и смертью. Не смогли жить, как прежде. Но взамен получили в довесок иную силу и разные способности.

Кровочмаки не всегда пили кровь, Дара. Много позже, гораздо позже. Кровь для нас не еда, а чистая энергия. Как сладкое, к примеру, или эмоции, энергия солнца или стихий. Но природа, хоть и в состоянии дать много, не так живительна.

Живые существа мощнее. Животные дают кровь. Человек способен утолить жажду кровочмака энергетическими каналами. Сильная боль, ненависть, любовь, радость, триумф, удивление, испуг, смех – всё это даёт нам подпитку и способно продлить жизнь. Или существование – называй, как хочешь.

Геллан вдруг понял, что не только Дара слушает, открыв рот. Все замерли, прислушиваясь к тихому голосу Айбина. Кровочмак продолжал сидеть неподвижно, уставившись куда-то поверх Дариной головы. Слова лились нескончаемым потоком, журчали, как тихий обмелевший ручей. В воздухе витали горечь и боль – осязаемые, тяжёлые, болезненные, как шипы. Айбин шевелил пальцами, перебирая шерсть, и продолжал:

– Сейчас об этом никто не помнит. Забыли. Сами кровочмаки вряд ли помнят те времена, когда восполняли силы не только кровью. Маги, загнав нас в низшую, экономную ипостась, позволяющую разумно использовать энергию и долго не подпитываться, не дали выбора. Только кровь – самый мощный источник. И басни, что кровочмаки – ненасытные существа, испытывающие постоянную жажду, готовые сожрать кого угодно. В этот бред теперь верят и сами кровочмаки.

Сегодня я вспомнил и ощутил вкус другой энергии. Сладкий пончик, купленный Ренном. Ничуть не хуже крови. И небо не разверзлось. И ни одна ловушка не сработала. И пончик я принял из других рук. Не из твоих, Дара.

Дара глухо вскрикнула.

– Ты же мог погибнуть!

Айбин неловко покрутил головой, словно у него затекла шея.

– Я… кажется, плохо соображал тогда. И Ренн почувствовал, что я хочу. Сам пошёл и купил. Я принял, не подумав. Ренн ведь тоже некоторым образом связан со мной после фальшивой печати.

До войны маги и кровочмаки дружили. Мы становились братьями по духу, как две половинки целого. Это позже война вплела нити ненависти, а созданные магами печати навсегда убили всё хорошее, что было между нами. Но «навсегда» слишком сильное слово, как мне кажется. Никогда не бывает навсегда, если не всё ещё потеряно.

Геллан вдруг ощутил грань доверия. Пульс откровения, что сейчас бился в ночи неровными толчками обнажённого кровочмаковского сердца. Очень тихо вокруг, до звона в ушах.

Он видел, как дёрнулась Дара в порыве обнять Айбина, но остановилась, понимая, что кровочмак не готов к жалости. Рядом вздохнул Йалис. Мшист не спал, хоть и делал вид. Раграсс стоял изваянием неподалёку, и билась в его лице горечь, созвучная Айбиновской.

Ночь стирала грани, прятала углы, обнажала скрытые нервы, объединяла и делала ближе. На шаг, на миг, на вечность. Разные и непохожие, они сейчас куда больше понимали друг друга, чем раньше.

Айбин потёр лицо руками. Тонкие красивые пальцы путались в шерсти, словно хотели содрать маску, навечно прилипшую к облику и не дающую рассмотреть самое главное.

– У кровочмаков очень редко рождались дети. Исключительное явление. Почти невозможное, – Айбин почти шептал, голос его срывался, ронял куски бархата болезненными, рваными клочками, как лепестки роз, опалённые неожиданным морозом. – Только от большой любви, и то не всегда.

Настанет день – и не будет больше кровочмаков первородных ни по отцу, ни по матери. Возможно, агонию немного продлят обращённые люди. Такое тоже возможно, хотя… это уже другая кровь, иные способности, новая ветвь, неловко привитая на могучее, но умирающее древо. Но однажды вымрем, исчезнем, растворимся в дорожной пыли Зеосса.

– Я не верю! – Дара упрямо сжала губы. О, Геллан знал это выражение лица. Упрямое, не желающее сдаваться. – Так не должно быть!

Айбин поднял глаза. Насмешка, смешанная с болью.

– Всё когда-то кончается, Дара.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – её несокрушимостью можно убивать. Наповал. – Надо верить. Ведь родился же малыш Гай. Невозможное случилось.

У Айбина заблестели глаза и смягчилось лицо. Преобразилось, будто омытое изнутри светом.

– Невозможное дважды. Невероятное. Хочу услышать историю, что расскажет нам Нотта. Гай не мог появиться на свет никак. Не укладывается в голове.

– Интересно, почему? – Дарино любопытство разделяют все, но молчат, боясь спугнуть небывалое по мощи откровение. – Ты же сказал: от большой любви – вполне?

– Да. При определённых условиях: чтобы зачать ребёнка оба родителя должны быть в истинной ипостаси. У запечатанных в низшей форме нет шансов. Не представляю, как малыш появился на свет. Сорвать две печати и не попасться. Набрать силы, чтобы обратиться и зачать, а потом выносить ребёнка. На это нужно время – столько же, сколько вынашивают детей обычные женщины, здесь нет отличий. Без крови или другой энергии – невозможно. Одни вопросы и нет ответов. Но Гай существует, а значит случилось чудо.

Айбин умолк. Снова стало тихо. Так тихо, что Геллан слышал дыхание каждого из бодрствующих. Дара сверкала глазами и встряхивала головой. Он улыбнулся, поймав отголоски её рваных мыслей.

– Он прав, – тишина разорвалась неожиданно, но только не для него: Геллан ждал, когда очнувшаяся Нотта подаст голос. – Гай – чудо, взошедшее над Зеоссом. Никто не убедит меня в обратном. И я готова отдать жизнь, чтобы защитить его и встать на пути законов, предрассудков, людей и нелюдей – мне всё равно уже нечего терять.

– Никто из нас не потребует от тебя жертв, – проговорил Геллан. Спокойно и весомо, чтобы Нотта почувствовала: он не из тех, кто бросает слова на ветер. – Не для того я тебя спасал. Ты и малыш – под нашей защитой.

– Ты – да, – не сменила напряжённой позы взволнованная девушка. – Но вас много. Все ли смогут принять, понять и не предать?

– Все, – отрезал резко. – Просто поверь в невозможное, как Айбин.

Нотта судорожно перевела дух и опустила плечи.

– Наверное, вы странные. Не знаю, зачем вам это нужно – собирать чужие проблемы, спасать незнакомых женщин и прятать не свои тайны. Вероятно, я сбежала бы от вас при первой возможности. Со временем я научилась быть изворотливой и хитрой. Но я останусь. Доверюсь, насколько могу.

Нотта замолчала, давая понять, что приняла решение.

– И что же заставило тебя изменить мнение? – голос Айбина сочился привычной едкой иронией.

Сребловолосая дева облизала губы и метнула короткий взгляд в кровочмака.

– Небесная. Та, что изменит мир и исчезнет, пожертвовав собою ради равновесия.

Глава 16. Жизнь, смерть и время нянчить младенцев

Геллан

Ему захотелось встряхнуть Нотту. А лучше вбить её последние слова обратно, в глотку. Повернуть время вспять, вычеркнуть последние несколько мгновений.

Дара задохнулась и побледнела. Сникла, стала меньше, будто на плечи ей свалилось небо.

– Думай, что говоришь, – произнёс он холодно и стиснул челюсти, чтобы ненароком не натворить бед.

Нотта, хоть и нетвёрдо стояла на ногах, приняла вызов не дрогнув. Очень бледная, с синяками под глазами, руками-плетями – как душа только держится – она напоминала умертвие куда больше, чем когда-то Алеста.

– Ты не понимаешь, стакер. Это не выдуманные слова.

– Ты не пророчица, чтобы вещать. Даже они порой ошибаются, – он говорил сквозь зубы, боясь выдохнуть и превратить сребловолосую деву в кусок льда.

– Нет, не пророчица, – у Нотты повеселели глаза, засветились искрами. – Ты забываешь: я менестрель, хранящий в себе, как в огромном сундуке, легенды, поверья, былины, древние песни. Даже те, что исчезли или подверглись уничтожению после окончания войны.

Он не дал ей договорить, прервал откровения, что так и стремились излиться из Нотты, как подземный ручей, нашедший вдруг выход.

– Вот и держи свой сундук закрытым, чтобы ненароком не вытряхнуть из него сумятицу и лишние вещи, которые никому не нужны.

Нотта хотела возразить, поспорить, но открыла и закрыла рот, глядя, как шагнул Геллан к Даре, как закрыл девочку собой, прижал к груди, укрывая плащом, словно хотел спрятать от всего мира.

– Всем отдыхать, – приказал устало и стоял изваянием, пока все не разбрелись. Уходили нехотя, оглядываясь. Им хотелось поддержать, но он не нуждался ни в чьих подпорках.

Нотта забралась в фургон. Геллан чувствовал её вину и раскаяние и одновременную убеждённость в собственной правоте. Не мог осуждать: для неё Дара сейчас – всего лишь Небесная, часть отголосков каких-то древних пророчеств и легенд, слов из песен. Не человек, не застывшая от страха девочка, доверчиво прильнувшая к его груди.

Последним ушёл Айбин.

– Я присмотрю за ней, – кивнул кровочмак в сторону фургона. – Она… прямолинейна и немного не в себе сейчас. Обескровленная, а поэтому немного бесчувственная. В ней бродят частицы нашей расы, поэтому так велика тяга говорить оголённую правду. Истина всегда посередине – ты же знаешь.

Он исчез, и Геллан понял: скоро начнёт сереть. Хорошая выдалась ночка – ничего не скажешь.

– Не хочу на чердак, – прошептала Дара.

Он отвёл её к дальнему фургону, укутал в одеяла и уложил, как ребёнка.

– Спи, – приказал кратко. Волнами накатывала слабость и тошнота, усталость и головокружение.

– Не уходи, Геллан, – попросила растерянно, придушенным голосом из-под вороха одеял.

– Не уйду. Спи.

Вытянулся рядом, кутался в плащ, мучился от дёргающей боли, прикрывал воспалённые веки и чувствовал, как накатывает озноб. Кажется, его вспышка ярости не прошла бесследно. А может, яд бродил внутри и показывал дурной характер.

– Я не хочу никуда исчезать.

Дара произнесла эти слова долгое время спустя, когда он начал проваливаться в болезненную полудрёму.

Он промолчал, делая вид, что спит. Дышал тихо и ровно, только тело мелко дрожало, но с этим он ничего не мог поделать.

Она провела почти невесомо рукой над его лицом. Чувствовал, как кончики её пальцев касаются кожи. Чуть не вскрикнул, когда девчонка прижала ладонь к обезображенной щеке. На несколько бесконечных мгновений, словно пыталась согреть или поколдовать. Как будто это могло вернуть ему былой облик.

Он вдруг с горечью подумал, что ничем не отличается от Айбина. Ему тоже хотелось содрать маску, только в отличие от кровочмака его уродливая личина не имела обратного хода – приросла навсегда.

Дара отмерла и убрала ладонь. Слышал, как она ворочается и вздыхает, сопит, словно обижается или хочет заплакать.

Геллан не шевелился. Малодушно прикидывался спящим – не находил сил говорить на тему, волновавшую Дару. Не знал, что сказать. Усталый мозг не хотел рождать даже уверенность.

Он вздрогнул во второй раз, когда Дара накрыла его сверху одеялами, а сама нырнула под бок, прильнула осторожно. То ли от одеял, то ли от тепла лежащей рядом девочки, он наконец-то согрелся и заснул.

Нотта

Утро пришло хмурое и сонное: Бергард, наплясавшись, напившись нектара, навеселившись, отдыхал, приходил в чувство. Она спала очень мало и в полглаза – привыкла за последнее время постоянно быть начеку. Хватало совсем немного сна, чтобы отдохнуть.

– Та! – услышала дорогой голос и почувствовала, как приближаются слёзы. Не плакала, нет, – умилялась каждый раз и радовалась, ощущая огромное сердце в груди – горячее и пышное, как сладкая булочка.

– Гай! – позвала тихо, сдерживая рвущийся наружу смех.

Малыш уже выпростался из вороха тряпья и гладил ручонками её лицо. Нотта целовала крохотные пальчики и вглядывалась в слабые радужные разводы на его коже. Ещё немного, и они станут почти незаметными. Днём он становился почти обычным ребёнком, и только очень внимательный глаз мог заметить перламутровый отблеск его кожи, углядеть почти невидимую радугу, когда солнце пряталось за тучи или когда малыш Гай попадал в тень.

И лишь единицы могли понять, что в ребёнке не так. Те, кто очень хорошо знал, что представляют из себя кровочмаки. Таких ещё поискать нужно, но Нотта ни за что не стала бы рисковать, поэтому прятала Гая ото всех.

Гай хватается за руки, гладит пальцами по венам – их хорошо сейчас видно на худых и белых руках, улыбается шаловливо, показывая ровный ряд жемчужно-белых зубок.

– Сейчас, мой хороший, сейчас, – торопливо шепчет она, раздумывая, где лучше всего сделать новый надрез.

– Я бы не стал этого делать, – у Айбина суровый голос, Нотта вздрагивает от неожиданности: не думала, что её застукают ранним утром. Закрытый фургон казался убежищем, пусть и не надёжным, но всё же укрытием, где можно спрятаться от посторонних глаз и побыть наедине хоть какое-то время.

Гай живо оборачивается на голос, смотрит без страха, с интересом. Нотта следит за его реакцией и удивляется: для малыша, растущего в одиночестве, он слишком спокоен и не сторонится чужака.

– Ты кто? – спрашивает ребёнок, и Нотта потрясённо открывает рот: до этого дня Гай обходился односложными восклицаниями. Как и все дети его возраста. То, что он умеет связно говорить, стало откровением.

– Айбингумилергерз, – лохматый уродец не сводит глаз с ребёнка. Гай поводит носом, как пёсоглав, прислушивается к чему-то и кивает в ответ.

– Такой же, как я.

– Верно, Игайоварбизатс.

Нотта вскрикнула, не справившись с собою: она никогда не называла Гая настоящим именем, и сейчас наблюдала, как изменилось личико маленького человечка. Черты стали резче, кожа – мраморнее, бледнее, глаза вспыхнули светом, что мягко струился сквозь полуопущенные ресницы. По-детски пухлые губы сложились в тонкую улыбку, словно ребёнок знал какую-то тайну, недоступную никому.

Она заворожено смотрела, как тянется пухлая ручонка к безобразному чудовищу, нежно гладит кровочмака по плечу, прижимается щёчкой к лохматой шерсти.

В сердце кольнуло. Губы дёрнулись, сведённые судорогой. Хотелось схватить малыша на руки, обнять и укрыть ото всех.

«Мой! Только мой!» – кричала кровоточащая душа. Яд ревности бежал по венам, туманил вздор и кружил голову, но она сдержалась. Сложила руки на груди и, выдохнув, постаралась дышать медленно, глубоко, как учили её в Обители. Такие упражнения она всегда проделывала перед выходом на сцену, чтобы успокоиться.

– Добрый, – довольно выдал Гай и снова потёрся щекой о грудь Айбина.

Добрый кровочмак? Нотта с сомнением посмотрела на опасного уродца. Он вызывал в ней смешанные чувства, но она не видела в нём ничего хорошего. Раздражение. Отторжение. Затаённый страх. Ей постоянно хотелось убежать, держаться подальше.

– Посмотри на меня, – приказал Айбин. Малыш поднял голову и, колыхнув ресницами, распахнул глаза. Большие, сиренево-фиолетовые – необычный цвет – ещё один повод скрывать ребёнка, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.

Кровочмак внимательно вглядывался, словно медленно, по слогам, читал книгу. Качал головой, водил тонкими, красивыми пальцами по лбу, переносице, вискам Гая. Ребёнок смотрел на него доверчиво, не шевелясь.

Айбин оторвал взгляд и обратился к Нотте.

– Больше ты не будешь резать вены и поить его кровью, – Нотта хотела возразить, но он не дал ей и рта открыть. – Слушай меня, – властно завораживал кровочмак голосом. – Ты не будешь больше делиться кровью. Ни с ним, ни с кем другим. В этом нет нужды, Нотта. Ты ошиблась по неведению – в том нет твоей вины, но если хоть раз нарушишь запрет, – преступишь черту. Ты истощена. Ещё немного – и погибнешь или потеряешь дар. Надеюсь, ты поняла меня и услышала.

Нотта кивнула. Понимала: пребывает в некоем трансе, но без тумана и сковывания воли. Лишь строгий приказ. Так мог разговаривать с нею отец.

– А как же он? – спросила всё же, сглатывая набежавшие слёзы.

– Гаю не нужна кровь, и по незнанию ты чуть всё не испортила. Но, слава старбогу, всё ещё поправимо.

– Старбог? – Нотта отшатнулась, как от удара.

Айбин скривился в гадкой улыбке.

– Какие мы нежные. Как прятать ребёнка-кровочмака – так это в порядке вещей. Как поить его собственной кровью, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, – так не моргнув глазом. А при имени истинного бога – пугаемся и изображаем ужас. Не поздно ли играть в добропорядочную ведьму Зеосса?

Нотта зябко поёжилась и спрятала глаза. Помолчала и согласилась.

– Да, ты прав. Поздно. Я преступница, но воспитывалась, как положено, поэтому не могу вот так сразу цинично попирать принципы, на которых выросла.

– Неправильный ответ, – голос кровочмака рубил под корень. Хотелось спрятаться или упасть на колени, закрывая руками голову. – Никто и никогда не должен заставлять тебя делать или говорить то, чего не приемлет твоя душа. Никто и никогда не должен ломать тебя, Нотта. Никогда не чувствуй себя виноватой, если понимаешь, что поступила правильно. Не оправдывайся, не подчиняйся, умей настоять на своём.

– Я не боец, – прошептала, чувствуя, как льются ручьями слёзы по щекам. – К тому же я чувствую вину.

– Ты не боец? – кровочмак иронично изогнул бровь. – Ты, сумевшая покорить толпы при робости души? Ты пошла против правил, стала певицей, менестрелем, сказительницей – первой женщиной-музыкантом среди надутых мужиков, что считали музыку собственным достоянием. Ты сделала многое, что не вписывается в рамки, рвала косность, рушила вековые запреты. И ты сейчас говоришь, что не боец?

Ей хотелось спросить, откуда он всё это знает, но не посмела. Вряд ли кровочмак следил за ней и входил в число поклонников, коих на Зеоссе – великое множество.

– Я постоянно преодолеваю себя. Робкая и нелюдимая. Не очень уверенная, любящая одиночество и места, где можно спрятаться от всех. Отшельнице достался слишком тяжёлый и шумный дар. И я живу с этим, балансируя на грани. Вряд ли тебе понять, что я чувствую.

Он смотрит ей в глаза. Тёмный тягучий мёд вспыхивает янтарём и затягивает в свои глубины. Бесконечно мудрый и усталый взгляд, впитавший в себя ход времени и дыхание столетий, очень древнего существа. Улыбка чертит плавные изгибы на его губах.

– А ты думаешь, бойцы – это только те, кто бесстрашно рвутся в бой, не ведают страха и без конца спешат совершать подвиги? – она именно так и думала. Кровочмак, видимо, думал по-другому. – Боец добивается поставленной цели. Он может сомневаться, страшиться, терзаться, но ничто не заставит его отступиться. Ты как раз такая. Другая на твоём месте бежала бы от опасного младенца, подхватив юбки. Ужасаясь и трепеща, боясь нарушить правила и законы. Ты поступила по-другому.

– На то были причины, – покачала головой с грустью. – Это… не подвиг. Обстоятельства. Так случилось и сложилось.

Он снова иронично улыбается, этот неудобный, как тесная обувь, кровочмак.

– А только так и происходит. Обирайна ставит нас – людей и нелюдей – перед выбором. И в зависимости от того, как мы поступаем, выясняется, на что мы способны. Предать или закрыть собою. Смалодушничать, или, поборов страх, поступить по совести. Защитить или равнодушно пройти мимо. Струсить или принять бой.

И Нотта наконец поняла, что хотел сказать Айбин.

Совсем не обязательно быть храбрецом, чтобы стать героем.

Не нужно быть смелым, чтобы однажды спасти невиновного.

Нет нужды сливаться с толпой, чтобы делиться с нею своим даром.

Можно не быть сверхчеловеком. Не доставать до звёзд. Не повелевать мирами. Не быть вожаком. Не командовать. Не властвовать. Не иметь сильных рук или ног, могучего тела или гениального ума.

Ничего не нужно, чтобы делать простые, но правильные поступки.

Достаточно просто иметь неравнодушное сердце в груди.

Глава 17. Сблизиться, чтобы отдалиться

Лерран

Он очнулся первым. Левое плечо дёргало, разрывало от боли. Перед глазами мельтешили чёрные мухины, горло саднило, будто туда натолкали горячего песка. Хотелось пить. Тошнило. Хотелось закрыть глаза и провалиться в марево небытия.

Лерран пересилил себя, сел, пошатываясь. Наткнулся взглядом на Леванну Джи. Девушка лежала ничком, не подавая признаков жизни. Он тронул её за плечо.

– Эй! – позвал тихо, морщась от боли в горле. Леванна не отозвалась. Рука её упала безвольно, как кусок сырого мяса, – шлёпнулась о песок.

Лерран вдруг почувствовал, как похолодели пальцы, покрылись липким потом – противным и вязким. Захотелось вытереть их хоть о штаны. А лучше – вымыть. Долго-долго плескаться в воде, пока не уйдёт дрожь.

– Очнись! – он уже кричал, но голос не слушался. Тряс её, как голодный – дерево с плодами. Она болталась тряпкой в его руках и не отзывалась. Лерран ругался сквозь зубы, рычал что-то нечленораздельное и лихорадочно пытался вспомнить, чему его учили.

Когда-то и у него была муйба, что бы там ни говорила Пиррия. Правда, он пытался вычеркнуть тот период из своей жизни и головы, но вот, поди ж ты, – настал момент, когда пришлось напрячься.

Он знал, как делать гадости, мастерски применял запрещённые знаки и приёмы, разрабатывал тактики, чтобы получить желаемое, умел убивать. Не ведал только, как возвращать к жизни.

Он, запинаясь, бормотал слова. Напрягался в попытках вспомнить. Неумело складывал пальцы, пытаясь начертить знаки. Что-то всплывало в его голове – тёмным облаком, разрозненными фрагментами, но никак не хотело соединяться в нужные комбинации.

В какой-то момент Лерран сдался. Замер, борясь со слабостью. Плечо разрывало от боли, мир плыл и растекался грязными пятнами. Он взял Леванну на руки, качал как ребёнка, прижимая её голову к здоровому плечу.

Неловко погладил девушку по лицу и почувствовал зуд в пальцах. Встрепенулся, прикрыл глаза. Руки, оказывается помнили. Делали пассы, шарили по телу – вверх-вниз, по кругу.

Он вздрогнул, услышав вздох. Боялся приподнять веки. Леванна слабо провела ладонью по его щеке и сжатым губам, и Лерран перевёл дух.

– Ну, что ты. Испугался? – голос её плавал, как сорванный лист по луже, кружил, подгоняемый ветром.

«Вот ещё!», – хотелось съязвить, ухмыльнуться, дёрнуть удивлённо бровью, но он не смог. Трепыхнул ресницами, разглядывал исподтишка её лицо. Слабая. Очень слабая.

– Сейчас. Подожди немного. Я приду в себя – и поедем дальше. Нельзя здесь оставаться. Далеко отъехали, но лучше потеряться в Бергарде. Тут недалеко, почти рукой подать.

Ему хотелось возразить, но мир кувыркнулся, опрокинулся. Небо с землёй поменялись местами. Лишь теряя сознание, Лерран понял: это он упал, а небесный свод и твердь остались нерушимыми.

Леванна

Она ползла к сумке с настойчивостью твердеройки. Пропахивала коленями песок, сдирала кожу и не чувствовала боли. Дышала, как огромный дракон. Не глубоко и мощно, а шумно. Пот катился градом, но Леванна не сдавалась.

Порывшись, нашла настойку. Сделала два глотка и прилегла устало, прислушиваясь, как шумит кровь, как наливаются силой мышцы. Ненадолго, увы, но этого хватит, чтобы продолжить путь.

Поднялась на ноги и подошла к Леррану. Бледный, волосы прилипли к идеальному лбу. Пот выступил росой на висках и верхней губе. Сейчас он трогательный, слабый, как крохотный кош.

Приложила склянку к его рту и влила остаток. Твёрдой рукой, жёстко. Придержала голову, заставила глотнуть. Лерран закашлялся и открыл глаза – мутные, шальные. Плохо. Но сейчас ничего не изменить. Добраться бы до Бергарда.

– Вставай! – каркнула грубо, и он повиновался. Дошёл, покачиваясь, до лошади, сел в седло. Ей было легче – чувствовала, но не собиралась жалеть. Главное – дотянуть, добраться.

Ехали небыстро – Леванна боялась гнать лошадей: Лерран то и дело впадал в забытье. Она тревожно следила за ним, боялась, чтобы не упал. Если свалится, ей никогда не поднять его. Но всё обошлось. Когда впереди замаячили ворота Бергарда, Леванна Джи чуть не разрыдалась от облегчения.

Пробирались дальними улочками. Она знала, куда им надо. Только там можно отлежаться, скрыться от всех. Там люди, которые не выдадут и не предадут.

* * *

Таверну «Ёрш и Мот» нежно любили приезжие и восторженно обожали коренные бергардцы, настоящие ценители хорошей кухни. Сюда, словно заворожённые сбредались поэты, лицедеи и менестрели.

Здесь всегда плакала виолана, послушная смычку в руках очередного гения-музыканта, частенько плясали на столах, выбивая ритм подкованными каблуками, а длинноволосые пылкие юноши читали вирши о подвигах и любви.

Ёрш и Мот – два старых скупердяя со склонностью к мании величия. Не каждый назовёт таверну имени себя. А эти меченые шельмы плевали на скромность и досужие разговоры.

Для них собственная забегаловка – что дитя для матери. Здесь они священнодействовали. Если еда, то вкусная и сытная. Пусть без вычурных изысков, но для бродячего люда да любителей отдохнуть – самое то. Если развлечения, то без грязи и пошлостей, с нотами высоких искусств и оттенками оригинальности.

Леванна Джи знала тавернщиков ещё до того, как они открыли богемную забегаловку. В те времена Ёрш и Мот толком не умели готовить, зато хорошо знали тайные тропы и любителей приключений, что не особо чтили законы и привыкли мешать жизнь с риском, как колоду карт.

Они помнили Леванну Джи девчонкой и относились к ней по-отечески: драли за космы, вколачивали азы и тонкости нелёгкой жизни проводника, не переставали пакостить, пока она не встала твёрдо на ноги и не научилась давать сдачи.

Несмотря на свою зловредность, парочка, тем не менее, не забывала вовремя подставить плечо или вызволить из передряги, замести следы или скрыть от ока правосудия мелкие грешки.

Именно сюда, в «Ёрш и Мот» свернула полумёртвая от усталости девушка. Хватило сил добраться до чёрного входа и подать условный знак. Оба проходимца откликнулись почти сразу. Появились на пороге, как два сросшихся корнями дерева.

Невысокие, но крепкие, широкие в кости и могучие в плечах, они походили на близнецов: почти одинаковый рост и склад фигур, седые волосы копной над высокими лбами. Улыбались они тоже одинаково: от уха до уха, показывая желающим крепкие крупные зубы.

– Кажется, девочка попала в беду, – бросил Ёрш Моту, разглядывая, как Леванна Джи сползает с коня.

– И поиздержалась в пути, – поцокал Мот, не двигаясь с места.

– А ещё припёрла на наш порог полупокойника с дыркой в плече, – поддакнул Ёрш товарищу.

– Нехорошая такая дырка. И от коней, как я понимаю, придётся избавиться, – задумчиво оценивал ситуацию Мот.

Они всегда так общались: разговаривали друг с другом, доводя порой людей до ослепительного бешенства.

– Хватит болтать, – прервала их диалог, что мог длиться бесконечно, Леванна. – Я опустошена, ему нужна помощь, – мотнула головой в сторону Леррана, что безвольно висел на коне, – нас могут искать. Тёмные братья.

Тавернщики синхронно присвистнули, но по азарту в их глазах Леванна видела: эти ни за что не откажутся обвести вокруг пальца самих тёмных братьев.

– Тогда коней лучше на колбасу, – меланхолично заметил Ёрш.

– Жаль. Хорошие кони-то…

Больше она ни о чём не беспокоилась – провалилась в темноту, предоставляя друзьям заботиться обо всём самостоятельно. Главное – Леванна Джи предупредила об опасности, а уж остальным эта парочка может заняться и без её участия. Им только в радость: наконец-то до уютной таверны дошёл дух приключений, от которого не отказываются старые бойцы.

Лерран

Он пришёл в себя в темноте – очень глубокой и плотной. Сразу подумалось: может, это уже смерть? Переход из одного мира в другой? Но тело болело, а значит, он жив.

Пошевелился, пытаясь разобраться в ощущениях. И тут же почувствовал движение воздуха. Загорелся огонёк светильника. Лерран прикрыл глаза – слишком ярко после тьмы.

– Очнулся? – Леванна выглядит похудевшей: кожа на скулах натянута так, что кажется, тронь – и зазвенит. Да и вообще вид у неё измученный.

– Сколько я провалялся? – ему не удалось произнести слова чётко: голос подвёл, вышло натужное сипение с фальшиво-визгливыми нотами.

Лерран поморщился. Не любил неидеальность. Ненавидел собственную беспомощность. Он бы злился, но был настолько слаб, что не мог пошевелить отяжелевшими конечностями, куда уж там испытывать сильные чувства. Тело – бревно, душа – высохшая чурка.

– Четыре дня.

В глазах её промелькнуло то, что заставило его поднять голову и бесчувственное тело. Лерран не понял, как ему это удалось.

– Думала, не выживу? – её жалость будила в нём силу. Словно ледяной водой – в лицо. Миг назад не мог пальцем двинуть, а тут сел – поди ж ты…

Леванна Джи замерла. Лицо разгладилось, стало мягче, словно кто-то невидимый взял в руки тесало и сгладил углы.

– Я никогда не думаю о смерти, если она ходит рядом. Я думаю о жизни, чтобы отвести глаза безжалостной. Ложись, ты слаб ещё, – поправила подушку и несильно надавила на плечи, но Лерран из упорства не захотел подчиниться: дёрнулся всем телом, сбрасывая её руки.

– Я сам решу, слаб я или нет, лечь или встать.

Она не ответила. Отдалилась. Не физически – сидела рядом, а из глаз ушло тепло, уступая место ровности. Безбрежной пустыне. Мёртвым пескам в её душе. Он пожалел, что был груб, и злился, что испытывает сожаление. Всё не так. С ног на голову. Против его принципов в жизни.

А потом подумал: а сколько её осталось, той самой жизни? Почему он маниакально хватается за собственные принципы, когда многое становится неважным, пустым, готовым рассыпаться в тлен?

– Прости, – произнесли его губы. Нет-нет, вряд ли это сказало его сознание. Лерран не помнил, когда последний раз у кого-то просил прощения.

Леванна провела рукой по лицу, будто снимала невидимую паутину, кивнула отстранённо в ответ и вышла.

С её уходом закончился его запал: он рухнул на постель, как будто невидимый кто-то обрезал нити, что удерживали тело вертикально.

В плече ворочался огненный дракон. Жар растекался по телу. Хотелось пить. А ещё – почувствовать прохладную девичью руку на горячем лбу. Никогда ещё он не был так зависим от другого человека. Мозг отвергал и противился, а пустота внутри тянулась за крохотным огоньком во тьме.

Леванна Джи

После того, как Лерран пришёл в себя, дело пошло на лад: потихоньку, со скрипом, но он выздоравливал. Его мучила слабость. Волнами накатывал жар. Рана воспалялась, Лерран бредил, выкрикивал какие-то имена, пытался кому-то что-то доказать, высказывал обиды и вёл себя больше как подросток, чем взрослый мужчина.

Она понимала: через бессознательность прорывается его прошлое, что-то болезненно-уродливое, задвинутое им очень глубоко. Но видать колодец его души решил выплеснуться, как полноводная река из берегов, – выкинуть мусор со дна, чтобы наконец очиститься.

Леванна Джи сомневалась, что Лерран станет другим человеком, когда оправится. Такие не меняются. А если меняются, то нужно что-то помощнее, чем поход через Мёртвые пески или рана от стило Тёмных братьев.

Оставалось проклятье. Оно Леррана или Лерран его? Нельзя прочесть ответ, если не знаешь человека. Он не сдавался – и это позволяло Леванне думать, что всё обратимо.

Пока мужчина выкарабкивался, она медленно восстанавливала силы, прислушивалась к себе, ощущала всплески и радовалась: однажды исчерпав себя, можно надолго, если не навсегда остаться пустой оболочкой.

Жизнь без дара её страшила. Но она глядела на Мота и Ерша – обычных, без уникальных талантов – и понимала: страхи надуманы. Если смотреть на мир проще, всегда находятся простые решения.

Время текло, дни сменялись ночами, затем снова всходило зимнее солнце. Лерран креп, а Леванна считала удары внутреннего хронометра: скоро придет час расстаться. У него свои дороги, у неё – свои.

Она помогала Ершу и Моту по хозяйству, стала вечерами обслуживать столики, наслаждаясь водоворотом удовольствия, что бурлил и притягивал к себе новые лица, красивые голоса, свежие сплетни и отголоски готовящегося празднества: Бергард собирался встречать Праздник Зимы.

Они с Лерраном больше не спали в одной каморке, у Леванны Джи был свой уголок в доме старых товарищей. На чердаке, где сизые коломбо любят ворковать, прячась в деревянных перекрытиях. Где воет ветер в трубе, успокаивая и подпевая менестрелям в зале.

Здесь она ощущала покой и могла предаваться мечтам. Улыбаться и не прятаться. Лежать, раскинув в стороны руки.

В ней поселилась тайна, и Леванна любила её только потому, что не нужно было ни с кем делиться. Только её – и никому нет дела до проводника, что вскоре снова отправится в путь.

Лерран

Она изменилась. Словно сделала шаг и переступила черту. Если их что-то и связывало раньше, то непрочные швы разошлись, пропасть становилась шире, и Леррана почему-то это раздражало.

Всё шло, как надо: в какой-то момент лихорадка отпустила, рана перестала воспаляться и болеть. Он поправлялся быстро: молодой и сильный организм словно навёрстывал дни, когда не хотел бороться и сопротивляться хвори.

За эти дни он успел известись от безделья. Продумать и перечеркнуть сотни планов, что делать дальше. Он в чужом городе. Нет денег, снаряжения, попутчиков.

Вначале подумывал вернуться назад, но пока не имел понятия, в какую сторону двигаться. Если снова придётся плестись через Мёртвые пески, то лучше отправиться, куда глаза глядят.

Так ли важно рваться туда, где тебя не ждут и, по всей вероятности, уже похоронили? Сейчас, наверное, лучше окрепнуть, найти способ заработать и отправиться в странствия по Зеоссу.

Он помнил о проклятии, но не знал, что с ним делать. Есть ли шанс избавиться? Об этом нужно спрашивать тех, кто знает об этом намного больше, чем бывший властитель небольшого клочка земли в горах. Возможно, он сможет найти способ избавиться от внутренней смерти – так он окрестил невидимый недуг.

Леванна Джи тем временем не сидела на месте. Лерран часто слышал её голос и смех в таверне. Исподволь наблюдал, как она общается со странными тавернщиками.

Что-то было в этих двух прохвостах. Звериное чутьё говорило: они не простачки, и таверна их так – развлечение, не более. Что связывало Леванну с парочкой, что постоянно разговаривала друг с другом?

Они опекали девушку, как два старых подозрительных дракона. В какой-то момент Лерран догадался: Ёрш и Мот не дают ему приближаться к ней, и делают это мастерски: он не сразу понял, что его обводят вокруг пальца.

Леванна словно забыла о нём. Часто Лерран наталкивался на её блуждающую рассеянную улыбку, на взгляд, обращённый на него, но словно вскользь, поверхностно. И это бесило его неимоверно, выводило из себя.

Он нуждался в ней – и сам не мог понять, почему. Да и не признавался в этом самому себе. Просто досадовал, словно под одежду попадал песок и раздражал кожу, натирал чувствительные места.

В какой-то момент понял: если они не поговорят, он сотворит что-нибудь такое, о чём надолго запомнят завсегдатаи таверны «Ёрш и Мот».

Глава 18. Хмельная ночь

Леванна Джи

К Празднику Зимы Бергард готовился основательно. Есть города-хмурѝ, есть города сони, злюки, ярмарки. Бергард всегда казался ей весёлым и радостным. Она любила попадать сюда на празднества.

Люди здесь охотно втягивались в разные шествия и гуляния. Нигде не улыбались так, как здесь. Леванне Джи хотелось праздника. После всего пережитого, наверное. Забыть тяготы и печали, утопить их в хмельном воздухе, затеряться в толпе, смеяться вместе со всеми, танцевать, петь песни, не думать, что будет завтра.

Она мечтала, грея в ладонях предвкушение. Мысленно рисовала костры и заранее радовалась за тех, кого выберет огонь – её буйная горячая стихия.

– Девочка хочет веселья, – ухмылялся Мот, поправляя нимб седых волос над высоким лбом. Он всегда отличался наблюдательностью

– Девочка хочет сладкого и напиться, – возражал Ёрш и прятал хитрые глаза под угольно-чёрными ресницами.

Леванна Джи с ними не спорила, позволяла подшучивать и строить догадки. По-своему они были правы.

И праздник Зимы пришёл, ворвался, возбуждённый и яркий.

– Мы бы тебя покараулили, но грех таверну бросать в такую ночь, – сетовали старые пройдохи. – Сегодня будет шумно и весело.

– Не нужно, я давно могу сама позаботиться о себе, – сказала мягко, поправляя яркий платок на груди у Мота.

– Она забывает о Тёмных братьях, – талдычил Ёрш. На девушку он не смотрел, обращался по обыкновению к товарищу.

– В такой толпе вряд ли Тёмные будут искать насолившую им деву, – меланхолично отвечал Мот. – Попробуй ещё и отыщи. Правда, поговаривают, у них есть способы, но, думаю, даже если им взбредёт в голову искать, хмельные пары перебьют все другие запахи.

Леванне Джи не нравился их разговор. Внутри сжалось от мерзкого чувства. Не страх, но близко.

– Вы что-то знаете, да? Они вернулись в город?

– Какие дети пугливые, Ёрш. Это так, предположения всего лишь. Им больше некуда деться, разве что цветочки захотят в пустыне разводить.

– Сомнительно, друг мой, сомнительно. Сюда приволокутся. Или уже топчут ровные квадраты улиц Бергарда.

Она больше их не слушала. Эти двое могли говорить часами, причём их вдохновлял сам процесс, а не качество беседы.

– Пусть бы сидела здесь. Нам спокойнее, – прорвалось сквозь её раздумья. Тут же захотелось взвиться и ответить резко, чтобы перестали решать за неё. Но Леванна не успела.

– Я пойду с ней. И под присмотром, и безопаснее.

Парочка мерила Леррана глазами. Скептически и недоверчиво. Так оглядывали, словно им на рынке кусок подванивающего мяса пытались продать.

– Он? Да ну, на ногах недавно стоять научился.

– И без оружия.

– И дырка в плече ещё не зажила. Двинет кто – опрокинется же!

– И вообще не похоже, что он способен нашу девочку защитить.

Леванна видела, как похолодели серые глаза, но не успела заметить, как Лерран сделал шаг и одним молниеносным движением свалил с ног обоих тавернщиков.

Хотелось рассмеяться, но она не посмела, понимая, что парочка просто расслабилась, не ожидая подвоха, и попалась, как два несмышлёныша.

– Кхм, кхм… – друзья не спешили вставать с пола. – Ну, если он без оружия и с дыркой в плече на что-то способен, то пусть развлечёт Леви. Нам что, жалко, что ли?

– Стареем, брат Мот, – притворно кряхтел Ёрш, плавно поднимаясь на ноги. – Надо бы ему что-нибудь нормальное подогнать на всякий случай.

Они препирались, спорили, обсуждая достоинства стило и мечей, доказывали что-то друг другу, не обращая на Леванну и Леррана, что стояли неподалёку.

– Тебе не обязательно идти со мной, – сказала спокойно, заправляя рыжую прядь под белоснежный кокетливый плат. Волосы у неё росли быстро.

Лерран насмешливо изогнул бровь. В лице его сквозили снисходительность и превосходство. Так смотрят старшие на детей, что сморозили глупость.

– Перестань. Вдвоём всегда веселее и безопаснее.

– Я не боюсь и люблю побродить в одиночестве. Не нужно идти только из долга или потому что два старых ворчуна напридумывали что-то.

Он не изменился в лице. Безмятежное чистое спокойствие. Невероятно красивый. В те редкие дни, когда Лерран спускался в зал посидеть, развеять скуку, местные и залётные красотки выпрыгивали из платьев, чтобы обратить на себя внимание.

– Твои боевые товарищи здесь не при чём, – на миг в глазах его промелькнуло упрямство, а идеальные брови сошлись на переносице. – Я хочу. Сам.

С этими словами он развернулся и вышел. А Леванна Джи смотрела ему вслед, гадая, какой сучок попал под его великолепную задницу.

Лерран

Они вышли из таверны в серых сумерках. Перед этим Ёрш и Мот принесли ему одежду и оружие на выбор. Смотрели на него с гнусными улыбками от уха до уха. Не потрудились выйти, когда он одевался.

Сыпали советами, по-прежнему обращаясь друг к другу. Они утомляли, мельтешили, спорили. От них гудела голова, и хотелось то ли крикнуть, чтобы замолчали, то ли треснуть по очереди в каждый из крутых лбов.

Было здорово надеть хорошую одежду и вдумчиво выбрать стило и меч. Ёрш и Мот только одобрительно хмыкали, переглядываясь и ударяя друг друга по ладоням: видимо, эти двое делали ставки

Если бы не самообладание, Лерран выскочил бы из комнаты, как метательный камень. Леванна ждала его внизу, у чёрного хода.

Она тоже принарядилась, преобразившись в очередной раз. Лерран наблюдал за ней и невольно поражался: в мужской одежде – одна. Больше похожая на хрупкого мальчика. В простой одежде и белом чепчике – другая.

Обслуживая посетителей таверны, Леванна двигалась уверенно, будто всю жизнь вытирала столы и разносила еду. Сейчас она больше походила на загадочную лендру, незнакомку в бирюзовом платье с пышной юбкой и меховом плаще с глубоким капюшоном.

У неё отросли волосы. Невероятно. Блестящие, пышные – так и хотелось потрогать локоны пальцами, чтобы убедиться, что они настоящие, живые. Он задержал взгляд на крупном рте. Розовые и мягкие губы. Морская раковина, не открывающая своих секретов. Лерран помнил их вкус.

– Пошли? – просто спросила девушка и протянула руку. Он молча пристроил её ладонь на сгибе своего локтя и зачем-то прижал другой рукой. Тёплые пальцы. Слегка шероховатые, с бугорками мозолей. Крепкие, не нежные. И почему-то именно это успокоило его. Это она, всё та же Леванна Джи, что подобрала его, полумёртвого, в пустыне.

Леванна Джи

Лерран вёл себя безупречно. С ним она чувствовала себя изысканной властительницей с сильной кровью. Представляла точёные черты лица, хрупкие кости, нежную кожу, что не знала ветра и солнца, не грубела от тяжёлой работы. Сегодня можно мечтать – побыть кем-то другим. Не собою.

Она ловила его взгляды – пытливые, волнующие. Наверное, он понимал, догадывался и молчаливо поддерживал её игру. Лерран оберегал её от толпы, покупал сладости: видимо, старые сводники вместе с одеждой и оружием ссудили ему определённую сумму, чтобы он мог порадовать Леванну Джи мелкими знаками внимания.

Он для неё выиграл подвеску – простенькое украшение, сделанное из разных пород деревьев, милое и тронувшее её почти до слёз.

А до этого она смотрела, как Лерран стреляет из лука. Уверенная поза, плавные движения. Пальцы, ласкающие стрелы. Он трогал тетиву, будто прикасался к струнам. Воздух пел, играя с опереньем.

Тоже игра. Ничего сложного для него – всё равно, что выпить глоток воды. Она понимала: он ввязался в маленькое состязание, чтобы сделать ей приятное.

Не стал громить юнцов с горящими глазами, дал возможность и им показать, на что способны. Но сделал это не из благородства или щедрого порыва души. Его просто не захватил азарт. Состязание от скуки. Вряд ли здесь были достойные соперники, заставившие его пойти до конца. Поэтому – краткий триумф и трогательная безделушка в награду.

Леванна решила сохранить её как талисман. Носить с собой и беречь. Касаться пальцами, гладить и помнить. Праздник зимы и его.

Лерран со скучающим видом смотрел на спектакль. Его не трогали сценические страсти. Не находили отклик. Леванне Джи хотелось погрузиться в театральное действо, но, видя его равнодушие, решила не останавливаться надолго.

Ничто не трогало идеальных черт его лица. Ни удивление, ни радость. Его не захватывало всеобщее веселье. Он не подпевал, не приплясывал в такт, не сверкал глазами, поэтому если вначале Леванна позволяла себе мечтать о красивой властительной паре, то сейчас воспринимала шагавшего рядом мужчину как личного телохранителя, что оберегает её от толпы, жадных рук, дружеских похлопываний.

Народ веселился, кривлялся, хохотал. Рекой лился нектар. Воздух пах сладостями и хмелем – стойким тёрпким духом, от которого кружилась голова.

Своим равнодушием, безразличием, безмятежной ровностью Лерран испортил ей настроение и впечатление от праздника. Ненадолго.

Огорчение и… разочарование. Не человек, а кусок льда. Прекрасный урод – пришло на ум сочетание противоположностей. Отстранённый наблюдатель, не имеющий чувств и эмоций.

Нет, что-то в нём жило, прорывалось. Иногда. Но не здесь, а там, когда жизнь висела между твердью и небом. Наверное, проще быть человеком, когда рядом нет условностей и людей. Когда ты честен перед собой и не перед кем лукавить. Незачем прятаться, изображать подобие существования.

Она жалела его – сильного и красивого. Жалела, что ему никогда не стать другим. А если стать, то она этого не увидит.

Первый Праздник Зимы с привкусом сладкой горечи: рядом с Лерраном сложно веселиться, но она смогла переломить себя. Если ему безразлично, то ей – нет. Она другая и пришла получить много-много ярких эмоций. И как только Леванна решила это для себя – всё вокруг стало намного проще.

Она почти ловко обошла площадь с огнями – нет нужды идти туда и смотреть на счастливые пары. Да и Лерран мог неправильно понять посещение этого места. Случайные люди не должны приближаться к Зимним кострам. Даже глазеть на них не стоит.

Оставалось только завернуть за угол, чтобы скрыться, как шум и выкрики, яркий свет привлекли их внимание.

– Что за шаракан? – пробормотал мужчина, и по его глазам Леванна поняла: он таки не безнадежен. Куда делись скука и холодность? Что-то поразило его настолько, что Лерран даже рот приоткрыл, пытаясь вытолкнуть застрявший в горле воздух.

Леванна обернулась, пытаясь найти глазами то, что так поразило человека без сердца, и залюбовалась. Там и без столба, взвившегося до небес, было видно: они прекрасны, но ещё немного не дотянули до понимания того, на что указал огонь. По крайней мере, девочка точно.

Пока она глазела, Лерран рванулся вперёд. Рванулся, забыв о ней напрочь. Леванна только глазами хлопала. Он бежал, словно от скорости зависела его жизнь. Кажется, мужчина знал эту парочку.

Расталкивал плечами зевак. Спешил, но опоздал. Метался, пытаясь помчаться вслед, но его закружила цепким омутом толпа.

Леванна Джи не спешила, но всё же пыталась не потерять его. Он один, в чужом городе. Да и любопытство снедало: порывистый Лерран – зрелище, ласкающее глаз.

Она потеряла его – в таком водовороте немудрено. Почему-то не огорчилась, попала в круг танцующих, смеялась, отбивая каблучками ритм. Раз ему нет дела, где она и что делает, то и Леванна не будет беспокоиться. Взрослый мужчина всегда найдёт выход. По крайней мере, дорогу до таверны найдёт самостоятельно.

Он появился неожиданно. Крепко сжал её ладонь. Леванна вскрикнула от испуга – не ожидала, что Лерран сможет найти её в нескончаемом беспорядке.

Он дышал тяжело и молчал. Она не стала ни о чём спрашивать, но, отдышавшись, Лерран всё же частично ответил на вопрос, крутившийся в её голове.

– Я упустил их. И да, я знаю эту замечательную парочку.

И всё. Ни извинений, ни объяснений, ни бурных терзаний. Даже досада, казалось, ушла безвозвратно вместе с растворившимися в толпе мужчиной и девушкой.

– Пошли назад, – вздохнула Леванна. – Кажется, мне больше не хочется веселиться.

Лерран машинально положил её ладонь на сгиб своего локтя, но она больше не чувствовала волнения, не воображала себя утончённой властительницей. Куда ей – всего лишь выросшая на грязных дорогах Зеосса проводница, напялившая по случаю яркое платье из чужой, недоступной и далёкой жизни, в которой ей никогда не было места.

Глава 19. Новый проводник и встреча со старым знакомым

Геллан

Он спал мало, проснулся рано. Повернувшись осторожно на здоровый бок, долго смотрел на спящую Дару. Почти невесомо провёл губами по её макушке. Ради таких мгновений, когда нет нужды прятаться даже от самого себя, стоило жить дальше.

Он смотрел на неё так, как хотелось. Открыто, с нежностью, со сладким узлом внутри. Знал: это навсегда. Тот самый единственный случай, когда останавливается навылет пробитое сердце, чтобы не умереть, а жить с новым, неизведанным ранее чувством.

Знал, что никогда не сделает шаг навстречу, хоть и всё время будет рядом. Понимал, что будет носить маску и молчать. Но сейчас, когда его никто не видел, а Дара спала, можно побыть самим собой, открыться, стянуть с лица бездушный слепок и дышать, наслаждаясь каждым вдохом. Не своим – её.

Дара пошевелилась, пробормотала что-то во сне и доверчиво прильнула к нему. Так Сильвэй безотчётно устраивается под боком в поисках тепла. Так пёсоглавы жмутся друг к другу, чтобы не замёрзнуть.

Нужно вставать и заниматься делами. Хлопотать и беспокоиться. Искать проводника и ломать голову, что делать с Ноттой и малышом-кровочмаком. Всё потом: несколько мгновений можно позволить себе побыть настоящим.

Он встал, заботливо укутал Дару в одеяла – пусть спит, нет никаких для неё важных дел. Занялся привычными делами – рутинными, но необходимыми хлопотами, заглянул в фургон, где расположилась Нотта с малышом Гаем.

– Ты должна нам историю, – сказал вместо приветствия и замер под удивительным взглядом ребёнка.

– Другой, – изрёкло дитя и прижмурилось, словно испытывая удовольствие. Гай тянул к нему руки и шевелил пальцами, будто собирая из воздуха что-то, понятное только ему. Невероятно, но хотелось поддаться этим завораживающим движениям. Геллан тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Ваши кровочмаковские штучки? – спросил у Айбина, а тот криво ухмыльнулся, дёрнув уголком губ.

– Ты не поверишь, но он не приманивает жертву, чтобы сожрать, хотя как раз пытается насытиться.

– Поверю, – заявил твёрдо и раскрыл объятья. Гай, не колеблясь, шагнул в них, доверчиво прижался щекой к Геллановой груди. Слушал, как бьётся его сердце – ресницы подрагивали в такт, а на пухлых губах расцветала счастливая улыбка.

Отстранившись, малыш погладил ладошкой место, где только что было его ухо.

– Настоящий, – издал вердикт ребёнок и приложился рукой к изуродованной щеке. Водил пальцами, словно узоры рисовал. Счастливо смеялся, тёрся носом о Гелланову шею, возился в кольце рук с очень довольным видом.

Нотта следила за Гаем ревнивым взглядом – не могла справиться с собою, поэтому даже не пыталась скрыть чувства. В какой-то момент Геллан в полутьме увидел, как от малыша ко всем присутствующим тянутся почти незаметные светящиеся нити.

Айбин проследил за его взглядом и качнул головой:

– Да. Энергетические каналы. Кровочмаки не всегда пили кровь. Гай голоден, поэтому пытается насытиться по-другому. И этот способ ничуть не хуже наполнит его до краёв. Ему нравится твоя искренность, он с удовольствием подпитывается любовью и ревностью Нотты, ему даже моя язвительность по вкусу сейчас: незнакомые люди – лучшие источники. Думаю, у него не будет недостатка в пище, чтобы расти и развиваться. Без крови, по-настоящему. Так, как это было раньше.

Геллан прижал малыша к себе и подумал: Дара права. Как многого они не знают о своём собственном мире.

Как много потеряли, прячась по норам своих замков, поселений и городишек.

Как много утратили, предавая могучие корни, выпалывая остатки древних рас, противоборствуя и без конца пытаясь доказать мнимое превосходство.

Гай положил крохотную ручонку на вчерашнюю рану. Запрокинул голову. Тёмные кудри разметались по плечам, пухлый рот приоткрылся. Геллан с удивлением понял: ноющая и дёргающая, как больной зуб, боль ушла. Стало легче дышать.

Гай издал горловой звук удовлетворения и солнечно улыбнулся. Блеснули крохотные зубы-жемчужинки, а Геллан машинально отметил: у малыша изменился цвет глаз. Ушли оттенки фиолетового, осталась нежная сирень – переливчатая, бархатная, влажная.

Ребёнок с восторгом похлопал ладошками по Геллановым щекам и требовательно потянулся к Нотте. Та схватила его, как мама-зверь, и собственнически прижала к груди. Целовала белый лобик, маленькие пальчики, идеальный носик и мраморные щёчки.

Геллан понял, что сейчас ему здесь делать нечего, и отправился на поиски проводника. Пора убираться из Бергарда.

Леванна Джи

Леванна не хотела знать, о чём он думает, напряжённо сведя брови. Не хотела расшифровывать тяжёлое молчание, что давило Леррану на чело. Она ничего не хотела – только отделаться от него. Зайти в комнату, упасть на кровать и забыться.

Красивый праздник, что должен был принести радость, превратился в перебродивший нектар – кислота и горечь на губах. Оставалось выплеснуть напиток эмоций и чувств из бутылки собственной жизни и идти дальше.

Не сожалеть, если нельзя забыть, а сохранить крупинки воспоминаний, что однажды отзовутся не болью, а теплом.

– Фью! Мы думали, они до утра куролесить будут, а эта парочка в самый разгар праздника сюда припёрлась.

– Ты видел их лица, Мот? Кажется, что-то случилось у ребяток. Не иначе, как наша девочка покусала красивого мальчика.

– Да, ей немножечко, самую малость, не хватает такта. А мальчик у нас благородный, не привыкший, чтобы им помыкали.

Два мерзавца, как всегда, переговаривались друг с другом, бросая красноречивые взгляды на Леррана и Леванну Джи. Выжидали, кто из них сдастся первым и расскажет о неудавшемся празднике.

Лерран погрузился в себя так сильно, что, наверное, вообще не слышал их потуг, не чувствовал жгучего любопытства, что так и пёрло со всех сторон из тавернщиков.

Он молча прошёл в свою коморку и закрылся изнутри. Леванна видела, какими жадными взглядами сплетники проводили его прямую спину.

– Ёрш, Мот, – Леванна вложила в свой голос всю строгость, на какую только была способна, – оставьте его в покое, не трогайте, не спрашивайте. И оружие своё, и одежду сможете забрать завтра. Ничего с вашим барахлом не случится до утра.

Ерш и Мот презрительно фыркнули.

– Как? Девочка подумала, что мы два старых скряги?

– Она решила, что мы заберём эти ненужные нам лохмотья и оружие, доставшееся нам даром?

– Девочка думает, что это тряпьё нам впору. Видимо, давно не видит разницы в строении мужских тел.

– Что печально.

– М-да.

Когда-то она велась на их подначивания и вспыхивала, как факел. Сейчас только грустно улыбнулась.

– Я тоже вас люблю, мои верные друзья. Кажется, вам не стоит так сильно переживать. Я давно выросла и умею справляться со своими проблемами самостоятельно.

– Ну да. Так-то оно так. Если не вспоминать Тёмных братьев и полудохлого властителя с дыркой в плече и ямой вместо сердца.

Властитель?.. Леванна вдруг почувствовала, как твердь уходит из-под ног. Ёрш и Мот всегда видели больше, чем остальные. Да. Наверное, так и есть. Тонкие черты лица, холёные руки, заносчивые манеры. Может, она просто не хотела замечать очевидное, то, что лежит на поверхности.

Какая теперь разница? Осталось совсем немного.

Леванна вошла в комнату, стараясь не замечать озабоченных взглядов друзей. Они тревожно переглядывались и хотели знать больше, но она не хотела им ничего рассказывать.

Закрыла дверь и тут же опустилась рядом – сползла по гладкой поверхности и подпёрла выход спиной. Одинокая слеза скатилась по щеке – Леванна не стала её вытирать, но и не дала другим пролиться.

Одной капли достаточно, чтобы не выгореть внутри.

– Даю себе слово, – прошептала, вслушиваясь в собственный голос, – берусь за первую попавшуюся работу, которую предложат. Любую, хоть в пасть дракона.

Слова прозвучали как клятва. Стало легче. Леванна сняла платье и посмотрела на него с грустью. Какой, наверное, жалкой казалась ему она в этом милом, но простеньком платьице. Но без этого можно жить. Всё ценное всегда оставалось с нею и никуда не девалось. А платье… да Леванну хоть в дивные одежды разодень – никогда она не станет другой.

Она долго не ложилась, хотя хотела только одного – упасть и забыться во сне. Складывала вещи, наводила порядки, продумывала, что нужно купить для дальнего пути. Составляла мысленный список. Ничто не чистит мозги лучше, чем физическая монотонная работа.

* * *

Утро выдалось тихим – город и жители отсыпались после бурной ночи. Леванна села за столик в самом углу таверны – очень любила это место. Ёрш и Мот выглядели бодро и свежо, словно и не провели почти всю ночь на ногах. Леванна слышала, как гудел, взрываясь от смеха и песен, зал, как не умолкала музыка, а стены сотрясались от неуёмных танцев.

Мот протёр стол жёсткой губкой из люффары – сразу запахло древесиной. Леванна жадно вдохнула древесный дух. Ей нравился утренний ритуал уборки, когда выветриваются ночные запахи, а на смену им приходят свежесть выдраенных столов, чисто вымытого пола, морозный воздух, что заходил в открытые двери.

Ёрш поставил перед нею чашку горячего молока со специями, кусок жёлтого масла на блюдце и целый поднос сдобных булочек.

– С пылу с жару, – сладострастно стонал старый обжора и ловко разрезал булочку напополам, намазывая на тёплую мякоть тут же тающее масло.

Леванна успела съесть только половинку вкуснейшей сдобы и сделать несколько глотков, как зазвенел дверной колоколец, пропуская раннего посетителя.

Ёрш и Мот переглянулись. Леванна Джи успела заметить, как поползли удивлённо брови тавернщиков вверх, а затем, посмотрев на вошедшего, поперхнулась и закашлялась.

На пороге стоял он – вчерашний меченый, за которым безуспешно гонялся Лерран.

Она глядела на него во все глаза, слышала, как спокойно мужчина поздоровался с хозяевами, отказался от еды и снял капюшон.

Золотоволосый, высокий, красивый, несмотря на ужасные шрамы, что обезображивали правую сторону лица. Вчера она не смогла толком рассмотреть его, а сейчас отмечала его непохожесть, отличность от многочисленных зеоссцев, что повидала на своём, пусть и недолгом, веку предостаточно.

На Зеоссе не водятся золотоволосые. Почти не встречаются голубоглазые. Особенно вот такие – с ясным бездонным небом во взгляде. Если кто и достоин звания властителя, то это он, незнакомец, что забрёл в таверну «Ёрш и Мот».

Он негромко переговаривался с тавернщиками, и Леванна, наверное, смогла бы услышать, о чём они толкуют, если бы напрягла слух. Вместо этого она позволила себе рассматривать раннего посетителя открыто и бесстыдно.

Леванна вздрогнула, когда незнакомец неожиданно оказался прямо перед нею.

– Говорят, ты отличный проводник. А я как раз ищу того, кто поведёт нас дальше.

Она улыбнулась и прижмурилась от удовольствия, но не стала торопиться. Махнула рукой, приглашая присесть, а сама с наслаждением впилась зубами в булку с маслом. Теперь можно и не спешить: он нашёл её, а она вчера дала слово. Всё сложилось, как надо.

– Для начала я знакомлюсь с человеком, который желает меня нанять, – сказала она, прожевав кусок. – Затем интересуюсь, далеко ли поведут нас дороги Зеосса и как щедр будет мой наниматель. И только потом говорю, соглашусь или нет.

Золотоволосый кивнул, без слов положил на стол бархатный мешочек. Леванну в последнюю очередь интересовали сейчас деньги. Она повела бы его, как и обещала самой себя, хоть в пасть дракона.Даже если бы он не смог заплатить ей ни монеты. Но зачем нарушать ритуал? Ёрш и Мот, делая вид, что драят столы, бессовестно подслушивали. Не хотелось их огорчать и портить им азарт.

Леванна пальцем поддела верёвку, что стягивала мешочек, и, заглянув внутрь, присвистнула. Старые сплетники вытянули шеи, пытаясь увидеть, от чего не сдержала эмоции прожжённая проводница, что умела ловко торговаться до последнего.

Она не стала их разочаровывать и высыпала солнечные камни на гладкую поверхность стола. Мерзавцы придушенно вскрикнули. Ёрш от избытка чувств даже прихрюкнул. Ещё бы.

– Меня зовут Геллан. У меня не очень простая компания. Нас около двадцати, и мы направляемся к Острову Магов.

– Около двадцати?.. Ты не знаешь, сколько человек идёт за тобой?

Он не смутился, не уклонился, не стал юлить или оправдываться.

– Не всё просто – повторюсь. Нас то больше, то меньше. Не все из нас люди. Моя младшая сестра умирает от магического проклятия. Остров Магов не смущает?

Леванна Джи пожала плечами, рассеянно собирая солнечные камни обратно в мешочек. Мало ли кому ещё в голову взбредёт приползти с утра пораньше в таверну. Лучше не искать приключений на пятую точку – она и без этого с лёгкостью находит, куда встрять.

– Не смущает. Я знаю дорогу, хотя на самом Острове не бывала ни разу. Туда не пускают женщин. А если и пускают, то не таких, как я.

– Так ты возьмёшься?

Леванна могла бы поломаться для приличия, устроить потеху для старых друзей, но решение приняла ещё вчера, поэтому не стала оттягивать неизбежное.

–Мне подходят и направление, и оплата. Не страшит большое общество из людей и нелюдей. Почему бы и нет? Остров Магов – такое же место, как и другие на Зеоссе. Я согласна.

Леванна подняла голову и посмотрела Геллану в глаза, протянула руку, чтобы скрепить договор.

– С одним условием, – прозвучал холодный голос совсем рядом. Лерран. Как долго он стоит здесь? Как много успел увидеть и услышать?

У Геллана отличная выдержка. Не дрогнул, не вскочил с места. Только метнул взгляд на фигуру, что шагнула к ним из-за массивной уродливой колонны – шедевра одного из гениев, что любили заглядывать в это место.

– С одним условием, – повторил Лерран жестко и с нажимом. – Я отправляюсь в путь вместе с вами.

Глава 20. Непростое решение

Геллан

Ему хватило сил не дрогнуть и не измениться в лице при виде Леррана. Довольно неожиданно видеть нового властителя Верхолётной долины и Верхолётного замка здесь, в Бергарде. Вряд ли он гнался следом. Удивительно, что оказался в этом месте раньше, чем они. С другой стороны, если встреча не случайна, удивительного как раз нет ничего.

Геллан понимал требовательность Леррана. И то, что он пытался манипулировать, тоже не вызвало недоумения. В этом он весь – заносчивый властитель, бывший сосед, сумевший завладеть тем, что ему не принадлежало.

Геллан смотрел на него задумчиво. Изменился. Исчезла блистательная холёность и подувяла неземная красота. Одежда с чужого плеча. Отпечаток нездоровой бледности, впавшие щёки – ничто не выдаёт так с головой, как мелочи. Судя по ним, Лерран дошёл до черты.

– В том ли ты положении, Лерран, чтобы ставить условия? – Геллан не сомневался в своей правоте. Мог бы облить презрением, встать и уйти. Поискать другого проводника. Но что-то удержало его на месте.

– Нет, не в том, – честно ответил соперник и не на миг не смягчил жёсткость своих глаз. Не уверенность, а напряжение. Разучился Лерран прятать свои истинные устремления. А может, не очень-то и стремился. Сейчас им двигало только одно: добиться желаемого. Впрочем, как и всегда. Какая разница, какими способами?

– Тебе никто ничего не должен, – заметил Геллан, внимательно продолжая рассматривать мужчину, что замер возле проводницы и не делал попыток ни присесть, ни расслабиться. – Кажется, ты получил всё, что хотел. Вижу, этого оказалось мало? Или слишком много?

– Я проклят, – не стал уклоняться от правды Лерран. Сказал истину открыто, наверное, впервые вслух. Геллан так и видел, как бывший властитель и сосед катает страшное слово на языке.

– Сомневаюсь, что ты не знал о такой возможности, когда возжелал Верхолётный замок. Надеялся, что тебя минует чаша сия?

– Был уверен, – не стал уклоняться от удара Лерран. – Если это ещё важно.

– Не поверю, что ты кинулся вслед, как только тебя прибило очевидным.

– Я и не кинулся. Обирайна сама вывела на тебя.

Геллан краем глазом видел, как напряжённо следит за их разговором маленькая проводница. Ловит каждый жест, ищет ответы в его лице, пытается понять, что они не поделили в прошлом. Геллан не стал её мучить, посмотрел прямо в глаза.

– Вижу, вы знакомы. Мне нужен надёжный человек, а не очередные проблемы. Лерран не тот, к кому стоит поворачиваться спиной. Я слишком ценю свой тыл, поэтому не хочу ставить под удар ни себя, ни тех, кто доверил мне свои жизни. Я поищу другого проводника.

Геллан встал, развернулся и сделал шаг к двери.

– Постой! – его остановил окрик. Геллан кинул взгляд через плечо..

– Я… прошу, – лицо Леррана исказила судорога. Невероятные усилия. Обезображенные черты. Удивление в глазах маленькой проводницы. Леванна Джи – так называли её тавернщики, убеждая, что лучшего знатока своего дела ему не найти во всей округе. – Ты можешь мне не доверять. И это правильно. Я бы сам не верил. Но я не вижу другого выхода, кроме смерти.

– Не хочется умирать? – зачем он об этом спросил, Геллан и сам не понял.

Лерран помедлил, прежде чем ответить.

– Я был готов, пока не увидел тебя вчера на празднике с девчонкой. Под сумасшедшим столбом зимнего костра. Ты ведь знаешь, что это означает? Вижу, знаешь. Поцелованный солнцем и Сошедшая с небес – кричали вокруг. Вы становитесь легендой, ещё ничего толком не сделав.

Я не верил Пиррии, когда она твердила, что Небесный груз – это всегда знак. Не верил, что хрупкая и слабая девчонка может быть силой. Вчера я изменил своё мнение. А ещё неожиданно понял, что у меня есть шанс выжить. Ты бы отказался от такой возможности?

Геллан помедлил, прежде чем ответить.

– Нет, не отказался, если бы моя жизнь для кого-то что-то значила. Но у меня всегда было для кого жить. Есть ли у тебя тот же мотив?

Лерран прикрыл глаза. Геллан увидел, как дёрнулся кадык на его шее.

– У меня нет для кого, – ответил тихо. – Но, может, есть для чего, раз Обирайна выбрала для нас единый путь и столкнула здесь не единожды, а дважды?

– Слишком слабый довод, – не стал он жалеть Леррана.

Ему не хотелось больше спорить. Время утекало, время было дорого. Нужно готовиться к дальнейшему пути и снова искать проводника. Дара, наверное, уже проснулась и беспокоится. Он обещал не оставлять её одну. Нотта и Гай в опасности, пока они здесь. Вряд ли исчезновение знаменитости прошло бесследно…

– И ты не хочешь знать, кто твой настоящий враг? – вопрос Леррана застал его врасплох. – Не хочешь узнать, кто завтра может ударить тебе в спину?

Это могло быть чистой воды бравадой, попыткой сыграть на слабостях. Но что-то в голосе незадачливого преемника заставило Геллана обернуться. Он стремительно, в два шага, вернулся назад, сел на стул и кивнул, предлагая Леррану присоединиться.

– Рассказывай. С самого начала, – но прежде чем Лерран открыл рот, предупредил: – Твой рассказ никак не повлияет на моё решение. И даже твоя честность сейчас не изменит вероломства в прошлом. Я ничего не забыл. Ни твоей беспринципности, ни твоего умения играть на слабостях.

Лерран сел рядом с Леванной Джи, и по тому, как аккуратно он это сделал, Геллан понял, что мужчина ранен. Проводница сидела тихо. Геллан подумал, что, наверное, постороннему человеку не стоит слышать их разговор, но Лерран в очередной раз удивил.

– Пусть она остаётся. Ей будет нелишним услышать мой рассказ, – по губам скользнула иронически-горькая усмешка. – Мы… пережили кое-что вместе. Пусть знает. И ещё. Лучшего проводника, чем Леванна Джи, ты не найдёшь, поверь.

Геллан кивнул, не пытаясь понять, что движет этим странным типом, которого он практически не знал. Хочет он посвятить девушку в своё неприглядное прошлое, кто Геллан такой, чтобы помешать?

– Я слушаю.

И Лерран рассказал. Скупо, немногословно, безжалостно. Не пытаясь обелить себя и собственные мотивы. Не пытаясь выкрутиться или приукрасить. Не понадобился бы и Айбин, чтобы понять: бывший властитель говорит правду.

Геллан слушал о чужих амбициях, великих планах владеть землями и людьми. О жажде власти и способах достичь цели. О странном учёном Лимме, о машине смерти, что работала на солнечных камнях. О том, зачем Леррану понадобились Верхолётная долина и замок. О сговоре с Пиррией. О неудачных попытках покорить неприступную горную местность. О крахе и Мёртвых песках.

Слушал и думал: зачем? Зачем человеку дана подобная жажда? Зачем живёт в этом человеке разрушитель и монстр, желающий повелевать чужими жизнями, когда его собственная в один миг превратилась в тонкую нить, которую можно оборвать единым касанием?

Думал ли он, вынашивая и лелея честолюбивые, но уродливые мечты, что останется после него, когда Обирайна поставит подножку? Какой след он оставит, когда тело рассыплется в прах?

Лерран давно молчал, а Геллан никак не мог вынырнуть из своих дум и вопросов. Очнулся, когда понял, что две пары глаз смотрят на него выжидательно.

Леванна Джи не отстранилась. Не отпрянула в ужасе, хотя – Геллан видел – её живое лицо попеременно выражало то отвращение, то гнев, то брезгливость, то гнев. Живая книга, наполненная эмоциями. Но Лерран успел залезть ей под шкуру – это он тоже понимал. Что-то такое тянулось между этими двумя. Совместные испытания никогда не проходят даром и бесследно.

Наверное, девушка его жалела. Женщины часто склонны прощать и находить оправдания даже там, где их нет. Наверное, Леррану повезло встретить такого человека на своём пути. Человека, который понял его и принял со всеми минусами и грязным дном.

– Я не могу тебе доверять, – сказал без обиняков. – Слишком велик риск. И дело не во мне, а в тех, кто со мной рядом.

Лерран пожал плечами. Кривая улыбка сломала линию его губ, а в глазах наконец-то мелькнуло что-то человеческое и беззащитное.

– Тогда у меня два выхода: идти за вами вслед, ибо корни моего проклятия те же, что и у твоей сестры, или сдаться и умереть. Может, найдём компромисс? Возможно, моего честного слова будет достаточно? Слова чести властителя.

Геллан знал: каким бы беспринципным ни был Лерран, слово чести властителя – не то, чем разбрасываются налево и направо. Это подобно клятве, магическому ритуалу, у которого нет обратного хода, но обязательно есть откат для тех, кто осмеливался нарушить обет. Именно поэтому иные страшились произносить подобное и раз в жизни. Лерран не побоялся.

– Позволь идти ему с нами, – подала голос Леванна Джи. – Может, он не так плох всё же, и стоит дать ему шанс?

Надежда – вот что мелькнуло в её глазах, и Геллан всё понял. И она поняла, что выдала себя, но не отступила, не спряталась – глядела на него прямо, давая возможность прочитать свою душу.

В Леванне Джи то же самое, что и в нём. Та же тайна, которую Геллан хранил глубоко-глубоко и не собирался раскрывать никогда.

Решение легло, как снег на землю, – неизбежно.

– Боюсь, тебе не все будут рады, – впервые за весь разговор, его губ коснулась улыбка – слабая, но многозначительная. – Я принимаю твоё слово чести, Лерран. Встречаемся завтра на рассвете у малых ворот.

Он встал и больше не оглядывался. Не хотел видеть, какими взглядами провожала его эта парочка.

– Ты слышал, Мот? Наша девочка снова отправляется в путь!

– Ах, как бы мне хотелось бросить все дела и тоже понюхать придорожную пыль, услышать, как поёт ветер, почувствовать, как Зеосс врезается в тело и рвёт копытами мышцы!

– Да ты романтик, мой друг! Слышал, они и этого полудохляка с собой решили прихватить.

– Вот и славно, не будет путаться под ногами. И хоронить его не придётся. Хотя доход некий мы потеряем: он привлекал такое количество женщин, что впору было бы прикармливать его за красоту.

Два старых сплетника разговаривали слишком громко и старательно за Геллановой спиной, и он улыбнулся, раскусив их хитрость: они радовались и грустили одновременно и негласно одобряли его непростое решение.

Получить благословение из уст прожжённых пройдох, что давно стали легендой, – это ли не добрый знак? Ершан и Моттий – два великих воина и благородных мстителя, спрятавшихся под видом благодушных тавернщиков – долго смотрели Геллану вслед, но он не обернулся, давая им возможность спокойно начертить охранные знаки.

Глава 21. Вопреки всему

Дара

Ещё толком не проснувшись, я поняла, что Геллана рядом нет. И не просто нет, а ушёл, бросив меня одну. Это тот, что обещал больше никуда без меня ни шагу. Вот так и верь мужчинам – никакой ответственности.

Я злилась. Понимала, что нельзя вот так буквально придираться к каждому слову и вздоху, но ничего не могла поделать с собой. Он ранен, слаб, и снова отправился куда-то сам, никому ничего не сказав.

Но это Геллан – он не может стать другим. Вокруг возов – оживлённое бурление.

– Готовимся к отъезду, – бодро заявила Росса, заметив меня.

Все чем-то заняты. Росса командовала. Остальные – повиновались её деловому голосу. Не хватало Иранны и Вуга – эти двое отправились закупить травы и порошки. Отсутствовали Алеста и Ренн – ушли на рынок за продуктами. Не видно Нотты, Айбина и маленького Гая. Я сунула нос во второй фургон.

Моё появление не осталось незамеченным. Малыш живо обернулся на звук, и я тут же оказалась в плену его удивительных глаз.

Вы когда-нибудь видели прекрасных младенцев? Тех, что хочется восторженно тискать и целовать? Блаженно улыбаться, глупо сюсюкать и умиляться даже пузырям на очаровательно пухлых губах?

Так вот: маленький Гай бил в голову почище кувалды весом в тонну. А ещё глаза его – засасывают так, что ты забываешь напрочь, зачем, собственно, шёл и чем собирался заниматься. У Айболита тоже взгляд ещё тот, но если с айбиновским магнетизмом можно бороться, то здесь шансы равны нулю.

Мальчишка издал требовательный звук и потянулся ко мне. Айбин, сидящий в углу, хмыкнул. Нотта напряглась.

– Ну, и кто у нас здесь вредина? – неожиданно для самой себя мурлыкнула я и подхватила Гая на руки.

– Небесная, – заявило неземное создание и прочертило пальцем линию на моём лице от лба до подбородка.

– Дара, – поправила его я. – Про Небесную не всем знать надо, понимаешь? Наши-то все в курсе, а чужим лучше не слышать.

– Дара, – послушно повторил ребёнок и улыбнулся.

– Пойдём с народом знакомиться? – спросила я у мальчишки, но посмотрела на Нотту. Та побледнела и замотала головой. – Послушай, Нотта. Мальчишку не спрячешь и как шило в мешке не утаишь. Нам долго идти. Кто уже знает, будут молчать. А для остальных вы – мать и сын. Гай ничем от других детишек не отличается. Почти. Разве что красивый, но здесь и этим никого не удивить. Поэтому нет смысла прятаться. Тем более, скоро сюда все заглянут: мы в путь отправляемся, порядки наводят.

С этими словами я выползла задом из фургона, прижимая малыша к груди.

Он обрадовался солнцу. Хватал холодные лучи руками и смеялся. Всё вокруг замерло на миг.

– Это Гай, сын Нотты, – пояснила я. – Мы вчера её спасли, и теперь она пойдёт вместе с нами.

Кто бы сомневался: никого не удивила моя речь, все старательно покивали и продолжили заниматься своими делами.

– Как я и говорила, – успокоила я бледную певицу. – Видишь, никому дела до нас нет. Все заняты, у всех свои хлопоты, заботы. Так что не заморачивайся. Чем меньше тайн, тем крепче нервы. А ещё если хочешь что-то спрятать, оставь его на самом видном месте.

Нотта ходила за мной по пятам, как привязанная. Боялась за своё сокровище. А мы перезнакомились со всеми, Гай радовался и улыбался – никогда не встречала более солнечного ребёнка. То ли мы такие хорошие, то ли он напрочь не умел ни в ком видеть плохое.

– Учись, Айболит, – тихо сказала я кровочмаку, что тоже негласно приглядывал за нами. – Он радуется каждой минуте, ему всё нравится, он всем доволен.

– Ещё бы, – въедливо хмыкнуло лохматое чудовище, – столько еды вокруг, зачем аппетит портить? Вызывая в окружающих положительные эмоции, Гай насыщается. Его кормили кровью, и я удивлён, что он не катает истерик, требуя привычную пищу.

– Это потому что он умный, – не удержавшись, я чмокнула Гая в пухлую щёчку. Малыш тут же наградил меня ответным поцелуем. – Всё, моё сердце – твоё. Вырастешь, выйду за тебя замуж!

– Ложь, – серьёзно нахмурил бровки мальчишка и надул губы.

– Это не ложь, Гай, – поспешила я оправдаться. – Это шутка скорее. Такие вещи нельзя всерьёз воспринимать.

– Почему? – он смотрел не в глаза, а куда-то глубже. Я беспомощно пожала плечами.

– Мы иногда шутим. Или так выражаем эмоции. Например, я могу крикнуть, что люблю солнце, и это не будет означать, что я лгу, а просто выплёскиваю радость. Или когда я сказала, что моё сердце – твоё, это значит, что ты восхищаешь меня, нравишься очень-очень. Любишь не за что-то, а просто так.

Никогда не думала, что объяснять – это тяжело, но, кажется, Гай понял.

– Так надо уметь, – уверенно заявило дитя. – Не всем дано, – он улыбнулся искренне и серьёзно заявил: – Я бы на тебе женился, Дара.

– Нельзя и на минуту оставить, – раздался совсем рядом знакомый голос. Я живо обернулась.

– Геллан!

– Вернусь однажды, а тебя уже увели, – его глаза смеялись.- Кровочмаки умеют очаровывать, будь осторожна.

Гай переводил взгляд с меня на него. Хотел что-то ответить, но Геллан не дал: ловко выхватил малыша из моих рук и, убрав тёмный локон с белоснежного лобика, прикоснулся пальцем к изящному носику.

– Боюсь даже представить, сколько сердец ты разобьёшь, когда вырастешь. У девушек нет ни единого шанса.

Они улыбались так, что сжималось сердце в груди. На то, как эти двое прижимаются лбами друг к другу, можно смотреть вечно.

– Гай так похож на маленькую Милу, – доверчиво приоткрылся Геллан. – Она в его возрасте была такой же – тёмнокудрой и улыбчивой. Глаза только голубые.

– Кровочмаки почти все темноволосые, – зачем-то проворчал Айбин. – Особая отличительная черта внешности. Без всякой там пестроты, цветных прядей. Именно поэтому нас легко распознавали в прошлом. Это как зелёные волосы у деревунов.

– Я нашёл проводника, завтра на рассвете отправляемся в путь, – сказал Геллан, оторвавшись от малыша. Он смотрел мне в глаза, и что-то было в его взгляде, от чего я напряглась.

– Что-то случилось? – спросила осторожно. Геллан отдал Гая Нотте и опустил глаза.

– Город взбудоражен. Волнами идут разговоры о Поцелованном солнцем и Сошедшей с неба. А ещё ищут пропавшую певицу. Нам придётся менять внешность. Наведу морок на себя и попрошу, чтобы отвели глаза от Нотты. Иначе мы не выйдем спокойно ни с одних ворот Бергарда. Именно поэтому выезжать лучше в рассветных сумерках. Меньше соглядатаев да праздно шатающегося народа.

– Проводник-то хоть хороший?

Он что-то не договаривал – я видела. Или чувствовала. Это как моя мама про папу говорит: «Знаю, как облупленного». Вот и так же.

– Хороший, – Геллан всегда умел собою владеть. По голосу не вычислишь. Но я решила не делать вид, что всё в порядке.

– Тогда что тебя напрягает? Только не рассказывай о толпах, ищущих нас по всему городу.

Геллан поднял глаза. Сжал челюсти. Ну да. Побольше суровости и губы кирпичом.

– Завтра узнаешь, – сказал тихо-тихо. Ещё бы по сторонам оглянулся, посмотреть, никто ли не услышал. Но удержался. Стойкий Геллан.

– Почему не сегодня?

– Потому что завтра.

И он поспешно ушёл. Удрал! Я ошарашено смотрела ему в спину, не понимая, что его укусило. Вот так номер!

– Что за тайны мадридского двора? – пробормотала ему вслед. Он никогда себя так не вёл.

– Узнаем, – сладко пропел Айбин. Кажется, он упивался ситуацией и вообще после появления Гая раскрепостился, стал более смелым и заметным, что ли. Будто скинул невидимые путы. – Некоторые вещи, Дара, лучше узнавать позже.

Так-то оно так. Только как бы теперь дожить до утра? Любопытство сжигало. Хотелось догнать Геллана и припереть к стенке. Но я только вздохнула.

– Ладно. У нас ещё история от Нотты не рассказана. Тем и утешимся. А то слишком много новостей и впрямь нехорошо. Сегодня всё, а завтра пусто. Пусть будет так.

Нотта

Она чувствовала себя… странно. Внутренняя потребность к одиночеству, врождённая нелюдимость диктовали спрятаться подальше, избегать людей. Они чужие, незнакомцы, с которыми никак не хотелось контактировать. Но, признавая собственную обособленность и настороженность к тем, кого она не желала впускать в свой мир, не ощущала неудобства.

Будто знала их давным-давно, но забыла, а теперь приходилось вспоминать. И, как бы Нотта ни сопротивлялась, через себя ей переступать не приходилось.

Никого не удивило её появление. Никто не высказал недоверия или подозрения. Приняли как должное внезапное появление и её, и малыша Гая. Это удивляло. Словно попала в иное измерение.

Долгие месяцы Нотта прятала Гая, тревожилась, пыталась сохранить его тайну, а здесь никто и не понял, что мальчик отличается от других детей. А если и поняли (а некоторые уже и знали), то приняли спокойно.

Было от чего рассматривать окружающих широко открытыми глазами. Странная компания. Большая и разношерстная. Разные. И не понятно, что их объединило.

Нотта смогла уловить главное: нет опасности. Где-то там, возможно, рядом, она есть. Притаилась, оскалила зубы и ждёт, чтобы впиться острыми клыками. А здесь – тихий оазис, возможность спрятаться, а позже – исчезнуть на некоторое время от всех.

Невозможно уйти навсегда. Но если дана передышка, почему бы ею не воспользоваться?

Она ревновала Гая. Сильно, страстно, как может делать мать, родившая дитя и не желающая делиться любовью сына к окружающим. Нотта была не готова к тому, что ребёнок, живший в изоляции и не знавший других людей, легко пойдёт на контакт с каждым, кто протянет к нему руки. Да что там: мальчишка сам тянулся ко всем.

Предательство – вот что ощущала Нотта. И неожиданное открытие – малыш умеет разговаривать – неприятно поразило её. С ней он изображал несмышлёныша.

Душила обида. Хотелось по-детски крикнуть: «Я тебя кровью кормила, а ты!..» Останавливало многое. Гай не её сын. Отдавая бескорыстно, неправильно требовать что-то взамен. Её малыш счастлив – этому надо радоваться, а не страдать.

– Не переживай, – ободряюще пихнула её плечом Небесная. Наверное, у Нотты страдания на лице написаны. Но сейчас нет сил спрятаться, разгладить черты и сделать вид, что всё в порядке. – Завтра мы вырвемся из этой клетки – и станет намного проще. Ты привыкнешь. Мы не страшные.

Нотта покачала головой.

– Рано или поздно придётся возвращаться. От Обирайны не убежишь.

Дара присела рядом, расплетала и снова заплетала кончик косы, смотрела по сторонам, наблюдая за движением у возов.

– Рано или поздно всем придётся вернуться. Кому куда, – тихо сказала девочка и неопределённо махнула рукой. – Думаешь, все мы собрались здесь в едином порыве? У каждого есть свои дела. Я так вообще из другого мира сюда попала. Но раз нас столкнули, значит для чего-то. Может, та же самая Обирайна. Лучше не думать об этом, а идти вперёд. А там как-то оно прояснится.

Я помню твои слова, – она посмотрела Нотте в глаза, отчего стало неуютно и захотелось опустить взгляд. – Ты не первая талдычишь, что Небесная исполнит предназначение и «исчезнет», а может, умрёт. Я бы, наверное, бежала, куда глаза глядят. Или поискала, как домой вернуться. Только нет у меня этой возможности, понимаешь?

Я уже думала. Появись сейчас дверь, которая позволит уйти назад, я бы не ушла. Не бросила их. Вас. Нас. Это какая-то ответственность. Чувство, что без меня никак. И если я удеру, значит предам.

Нельзя жить только собой и требовать всё самое лучшее для себя. Я раньше этого не понимала. Мир крутился вокруг меня. Я – центр земли, пуп мироздания. Все мне должны, а я – никому ничего. Только брать и ничего не отдавать взамен. Тот же мусор вынести – проблема. Я, видишь ли, занята, а родители – нет. Обязаны.

Такая тоска прозвучала в голосе девочки, что Нотта содрогнулась.

– И что теперь? – спросила растерянно, прижимая Гая покрепче к груди. Малыш притих, прислушиваясь к их разговору. Прикусил нижнюю губу и прикрыл глаза, словно пытаясь понять что-то помимо журчащих тихим ручьём слов.

– А ничего, – улыбнулась Дара, стряхивая с себя грусть, как пыль с одежды. – Я не жалуюсь. Пытаюсь понять. И, наверное, уже о многом догадалась. Не вымазавшись, знаешь ли, дом не построишь. Не выучившись, ничего не изобретёшь. И я учусь. Любить. Понимать. Прислушиваться. Строить отношения. Видеть то, что спрятано. Великая наука! И ты подумай, зачем очутилась здесь. Почему Геллан закрыл тебя собою и для чего. Может, и тебе нужно что-то понять.

Гай, очнувшись, встрепенулся. Протянул пухлую ладошку и прикоснулся к Дариной щеке. Ничего не говорил, только обволакивал своими сиреневыми очами.

– За тебя не жалко и жизнь отдать, – неожиданно сказала девчонка, и Нотта снова вздрогнула. Непрошенные слёзы хлынули потоком. Ослабевшие руки стали тяжёлыми и опустились. Дара успела подхватить Гая, но не стала тискать. Поставила на ноги и сжала маленькую ладошку в своей.

– Ты ведь уже большой, да? Хватит по рукам ходить. Пора ножками топать.

Гай не возражал. Пошёл за девочкой вслед, смешно притоптывая и переваливаясь, как утица. Вышагивал важно, крутил головой во все стороны, о чём-то спрашивал, а Нотта сидела и умывалась слезами.

Тяжесть из груди не ушла, но стало спокойнее. Теперь знала: она готова к переменам. Готова отпустить и сделать шаг в неизвестное. Туда, куда звала Обирайна.

Айбингумилергерз

Необычайная сила бурлила в нём. Хотелось разорвать грудь руками и вылезти наружу из жалкой оболочки. Айбин перестал ощущать себя изгоем, жалкой подстилкой, об которую любой мог вытереть ноги, пнуть или отвесить затрещину.

Тяжелее всего выбить из себя раба, особенно когда раб отравил каждую пять собственной сути. Смирился, прогнулся, распластался по тверди и боится поднять голову.

Впрочем, если бы он дошёл до края, никогда бы не сорвал печать, а продолжал бы тратить дар в обмен на жалкие капли крови. Айбин менялся, развивался, но до того момента, как появился Гай, не чувствовал себя личностью.

Прятался, скрывался, пытался быть как можно неприметнее, чтобы никого не раздражать, не злить, не вызывать агрессию или неприятие. Хотя, видит Старбог, те, что шли рядом, привыкли, перестали шарахаться и смотреть с подозрением, ожидая подвоха от коварного нелюдя.

Когда кровочмаки стали всемирным злом? Основательно – больше полувека назад, когда война стёрла грани и изменила Зеосс. Но ещё и до этого люди боялись и сочиняли небылицы, пугали кровочмаками детей. Всё дело в непохожести и силе? А может, они сами перестарались, не пытаясь понять друг друга и сблизиться? Теперь уже нет смысла копаться в прошлом. Нужно строить будущее, где всё можно изменить, если очень захотеть.

Вечер. В комнатах-клетушках остались Пиррия, Рина, Офа, Мила и Вуг. Нужно выспаться перед дорогой. Остальные собрались на заднем дворе. Малыш Гай уснул и плотно укутан в одеяло с головой. Сегодня он светился ярче, чем вчерашней ночью. Не удивительно.

Геллан и Дара. Иранна и Росса. Инда и Раграсс. Ренн и Алеста. Сандр и Айбин. Не так уж мало их, собравшихся, чтобы услышать историю Нотты. В тени притаился юный мшист. Он любопытен, как и все дети, но деликатен, не суёт нос в разговор. Предпочитает сидеть тихо и подслушивать. С его звериным слухом можно легко улавливать любой чих за версту.

Нотта ощупывает компанию взглядом. Пытается заглянуть каждому в глаза, не уверена, стоит ли доверять секреты всем.

– Не бойся, – подбадривает Дара. – Даже если бы мы собрались здесь все, ничего не изменилось бы. Думаю, все уже догадались, кто такой Гай. А кто не догадался, считал мои мысли – у вас это легко получается, потому что я как открытая книга. И потом… с нами Айбин. Ты спрашивала, сорванный ли он. Теперь можно ответить. Да, он сорванный, мы нашли его на дороге – жалким и голодным. Ренн поставил ему фальшивую печать, поэтому его ни одна ловушка не чувствует.

Нотта судорожно глотает воздух.

– Если бы я только знала… Может, всё получилось бы по-другому, но уже ничего не вернуть, – девушка прикрыла глаза и отстранилась, словно провела черту, что позволила ей говорить почти спокойно. – Я не знаю, откуда она взялась в нашей семье. Может, жила всё время и оставалась с нами на протяжении нескольких поколений. Живайя – так её звали, и я очень долго не знала её настоящего имени.

К этому привыкаешь. К тому, что рядом – рабы. Деревуны и мохнатки. Помогают, выполняют грязную работу. Реже – кровочмаки. Отец ценил их за умение подсказывать удачные сделки, но относился к ним не как к талисманам, а инструментам, что помогают торговать.

Её, лохматую и безобразную, я помню с детства. Тихая, неприметная, почти тень. Мать часто пинала Живайю ногой, как досадливую зверушку. И она терпела.

У меня большая семья – девять братьев и сестёр. Может, потому я люблю одиночество. Отец видел в нас, девочках, только выгодный товар, который нужно продать подороже. Выдать замуж. Меня это не устраивало, поэтому однажды я сбежала: мой дар звал за собой и не хотел, чтобы я превратилась в хранилище по производству детей.

Живайя упросила взять её с собой. Кровочмаки чувствуют и понимают больше людей. Никто в доме не догадался о моих дерзких планах, а она знала.

Я взяла её из жалости и испугавшись, что лохматая служанка выдаст меня раньше времени. Сложно сказать, в какой момент мы стали друзьями, а потом – почти сёстрами. Такие вещи происходят всегда внезапно.

Может, поначалу она околдовывала меня, как это умеют делать кровочмаки, но потом мы не вспоминали об этом. Совместные тяготы сделали нас почти одним целым. Не важно, кто я, а кто она. Есть вещи, над которыми не властны предрассудки.

Если бы не Живайя, не её помощь, советы, поддержка, я бы, наверное, никогда не стала тем, что есть сейчас. Она единственная никогда не сомневалась во мне.

Всё началось около трёх лет назад, в одной грязной придорожной забегаловке, коих много на теле Зеосса. Я давно не останавливаюсь в подобных местах, а в тот раз, видимо, сама Обирайна толкнула: лил дождь, дороги развезло. Наши кони не могли сделать больше ни шагу.

Живайя потом говорила, что так у них порой случается – раз и навсегда. Она увидела его – жалкого, избитого, почти потерявшего даже свой изменённый облик. Хозяин этой дыры использовал Игиша как зверушку на побегушках и заставлял подсказывать, чтобы выигрывать в карты и пятигранники.

Я выкупила его. Почти бездыханного. Думаю, если бы мы не попались на его пути, Игиш бы умер. А так хозяин загнул за раба неплохие деньги, справедливо считая, что больше всё равно ничего не поиметь с этого волосатого мешка с костями.

Живайя выходила Игиша. Думаю, больше полагаясь на чудо. Кровочмаки очень сильны и хорошо регенерируют. Слабеют от недостатка крови, но их сложно убить. Почти невозможно. Если только не исчерпать до дна их дар во вред или если сам кровочмак не решит уйти из жизни.

Игиш, почти пустой, с подорванным даром, жить не хотел. Он тихо таял и уходил, находясь в беспамятстве. До тех пор, пока не посмотрел в глаза Живайе.

Наверное, это было предрешено заранее. Любовь не поддаётся логике и законам. Любовь выше страха и смерти.

Мы отправились в неприметное селение, чтобы Игиш набрался сил и выкарабкался полностью. Я дала им крови – много крови, купила несколько быков. Не знала, что они уже всё решили. Может, если бы Живайя сказала мне, поделилась, я смогла бы уговорить подождать или… даже не знаю. Придумала бы какой-то лучший, безопасный план.

Но, наверное, они не могли ждать. Иначе не было бы малыша Гая.

Всё случилось стремительно, без возможности обратного хода. Печати сорвала Живайя. Ловушки сработали, но за ними явились не сразу – слишком далеко мы забрались.

Игиш увёл преследователей. Пожертвовал собою. Кажется, никто так и не понял, что их, сорванных, было двое. А я… увезла Живайю далеко-далеко в горы, туда, на край миров, где почти не действуют законы людей, где слабеет магия, где сила Мрачных земель диктует свои правила.

Я никогда не видела кровочмаков в истинной ипостаси. Жалкие лохматые чудовища, уродцы, над которыми каждый мог поиздеваться, превращаются в божества нестерпимой красоты. Гай… вы видели его. Совершенное тело, идеальные черты. Но взрослый кровочмак – завораживающее зрелище.

Не спрашивайте, как удалось её провезти и спрятать. Если бы не помощь, мне бы никогда не справиться. Но сила и деньги творят и не такие чудеса.

Она не могла пить кровь – иначе мы бы попались. В истинной ипостаси кровочмаков не действуют законы доверия, когда доверившийся может принимать пищу из рук друга.

Наверное, нам повезло. Там, где мы спрятались, шумела роща. Роняли сладкие слёзы азаланы – сахарные деревья с дивными цветами. Живайя пила их сок и ловила солнечные лучи. Светилась от счастья и растила ребёнка в своём чреве.

Я не могла находиться с нею рядом постоянно. Не могла довериться кому-то ещё, кроме одного человека. Но все девять месяцев, до появления Гая на свет, мы жили и дышали чудом.

Живайя никогда не спрашивала об Игише. Ни единым словом не обмолвилась, словно никогда не существовало его в нашей жизни. Наверное, ей так было проще. Может, храня его образ в сердце, верила, что он выжил.

Гай появился на свет почти два года назад – маленький, почти неподвижный человечек. Слишком бледный и слишком неживой. Он почти не светился, и нам казалось, что даже очень тихое дыхание способно оборвать тонкую паутинку его существования.

Живайя продержалась после его рождения больше года – таяла на глазах, отдавая всю себя младенцу. Мы подкармливали Гая кровью. Живайя своей, а я – животной. Но чужая кровь плохо усваивалась, малыш рос очень медленно и плохо.

Умирая, Живайя взяла с меня слово, что я заменю Гаю мать. Что сделаю всё, чтобы вырастить, поднять на ноги, не позволю ему стать жалким несчастным существом. В последние мгновения жизни Живайя улыбалась, не жалела ни о чём. Радовалась и не сводила глаз с того, ради которого они с Игишем пожертвовали всем.

Тогда я и узнала их настоящие имена – единственное наследие, которое передам, когда Гай вырастет. Это и любовь – такую большую и необъятную, что свершила невозможное. Вопреки всему.

Малыш стал для меня всем. Смыслом, что раньше ускользал. И дело не в инстинктах, заложенных в каждую женщину. Для меня он – чудо, символ, возрождающий веру и надежду.

И если мне суждено умереть за нарушение законов, я никогда не пожалею, что переступила черту.

Нотта выпрямилась, упрямо сверкнула глазами и повторила недрогнувшим голосом:

– Никогда не пожалею. Никогда.

Замер вечер на заднем дворе. Плакала небесная девчонка, не стесняясь своих слёз. Горько кривил губы кровочмак. Страдальчески вздыхал, постанывая, мшист. Люди и нелюди сплотились. Стали ближе – плечо к плечу. И, глядя на их лица, Нотта поняла: они тоже никогда не пожалеют, что приняли мятежную певицу и спрятали от лишних глаз маленького мальчика, что пришёл в этот мир, ломая запреты и законы.

Глава 22. Горячая встреча

Лерран

Дважды бывший властитель не спал почти всю ночь.

После того, как ушёл Геллан, он твёрдо вознамерился поговорить с Леванной Джи, но та только подняла руки, словно хотела оттолкнуть его, отгородиться от слов, что Лерран мог произнести.

– Не надо меня благодарить, – сказала и усмехнулась, заметив, как невольно дрогнула его красиво изогнутая бровь. – Да ты и не собирался, властитель.

Последнее слово прозвучало с издёвкой и презрением. Леванна поднялась из-за стола и проплыла мимо, будто пола ногами не касалась.

– Дважды властитель, – бросил он ей в спину и удовлетворённо оскалился, увидев, как дёрнулись её выступающие лопатки. – И дважды бывший, – добавил очень тихо. Услышала девушка его шёпот или нет – не понять: больше Леванна ничем не выдала себя.

– Что ж они никак не угомонятся-то, а, Ёрш? Им вроде делить-то нечего, а поди ж ты – скандалят без конца, как старые добрые супруги, что надоели друг другу до смерти.

– Да кто ж их знает, Мот. Не та нынче молодёжь пошла, ох, не та!

Лерран скрипнул стиснутыми зубами. Эти два старых идиота раздражали его безмерно своими пафосными диалогами на публику. Бесила их дурацкая манера разговаривать только друг с другом.

– Пойдём, поможем мальчику в путь приготовиться. А то он злой сегодня, того гляди таверну нам спалит. У мальчика нет ничего. А путь далёкий, холодно там, на севере. Помнишь, как мы когда-то?..

Голоса, удаляясь, затихали, а Лерран продолжал стоять в диком напряжении – не мог сделать ни шагу. Стоит ли жизнь унижения? Когда он чуть ли на брюхе перед Гелланом не ползал, не думал об этом, а сейчас, когда и Леванна от него отвернулась, мысли одна другой гаже лезли из всех щелей и жалили, как полосатобрюхи.

Он пытался дышать. Пытался успокоиться. Закрывал глаза, расслаблял мышцы, думал о чём-то вечном и бескорыстном – ничто не спасало. Клокотал внутри котёл, и никак не удавалось залить раскалённое добела бездонное жерло холодными водами рассудка.

Не помнил, как дошёл до своей клетушки. Не помнил, как повалился на постель. Видел только руки в чёрных разводах – снова носом пошла тёмная кровь. Взирал на неё равнодушно и понимал: больше нет злости. Всё ушло. Осталось на скрипящей кровати только сильное тело, которому вскоре суждено стать прахом.

Много позже он встал и умылся. Замыл тёмные пятна на одежде с чужого плеча. Под вечер, когда два лицедея бесцеремонно зашли в комнату, не слушал их причитания и бесконечные разглагольствования ни о чём.

Они принесли одежду и полные сумки какого-то добра, что обязательно должно пригодиться в длительном пути. Мимоходом сообщили, что им с Леванной Джи будут подарены два коня. Не элитные скакуны, как у Тёмных братьев, но всё же.

Только под конец их занудного препирания Лерран поймал две пары цепких глаз, что ощупывали его с ног до головы. Увидел, как хмурят чёрные брови два белоснежноголовых старца и краем сознания понял, что под масками чудаковатых простачков скрываются хладнокровные незнакомцы, умеющие, не моргнув, убивать и молниеносно принимать трудные решения.

– Береги её, – жёстко приказал Мот.

– Если хоть одна слеза упадёт из её глаз, из-под земли найду, – зловеще пообещал Ёрш.

Два кряжистых тела стояли плечом к плечу. Два тяжёлых взгляда буравили его насквозь. Впервые они говорили не между собой, а кидали слова ему в лицо, и Лерран подумал, что лучше бы он никогда не знал их такими. А ещё почувствовал благодарность и какую-то светлую дыру в груди от их сурового доверия.

Он не клялся и не сотрясал воздух обещаниями. Прикрыл глаза и кивнул. Этого им было достаточно. Выскользнули бесшумно – растворились в полутьме. Лерран даже не понял, куда они делись. Миг – и нет никого. Только сумки стоят да чистая одежда аккуратно висит на стуле.

Какая-то девушка принесла ему поздний ужин, но Леррану кусок в горло не полез.

Лежал на кровати и смотрел в потолок сухими глазами. Не думал – просто пялился в смутно белеющее пятно и ждал, когда придёт рассвет.

Геллан

Ему не пришлось никого будить. Только посерело вокруг, как на заднем дворе собрались все. Хлопотали возле коней, укладывали последние вещи. Спокойные и собранные, сосредоточенные и готовые снова идти в неизвестность.

В воздухе витало нетерпеливое ожидание, хотя никто и вида не подал, что желают поскорее отсюда убраться.

– Бергард, безусловно, хороший город. Весёлый и праздничный, – пощёлкала пальцами Алеста, глядя куда-то в пространство, – но утомительный, ага. Хочется выбраться в чистое поле и вздохнуть полной грудью.

Пайэль, жирный и наглый кош юной девы-прорицательницы, что крутился под ногами, согласно мяукнул. Геллан услышал, как в унисон мурлыкнул Сильвэй. Кажется, даже животные поддерживали Алесту.

Они двинулись по окраинам к самому неприметному выходу из города, к задним воротам. Там их должны были ждать Леванна Джи и Лерран.

Дара кидала любопытные взгляды, но Геллан делал вид, что не замечает, как блестят её глаза. Незачем заранее нарываться на неприятности. Что они будут, он не сомневался.

К воротам подъехали, когда порозовело небо. Выезжали тихо, не спеша. Сонные стражники не роптали: праздник закончился, скоро приехавший отовсюду народ потянется по домам, и служивому люду достанется: поднимать тяжёлые засовы, скрипеть ржавыми цепями, греметь для острастки оружием и с помощью нехитрой сторожевой магии ловить мелких воришек и всякую шваль покрупнее. Если повезёт.

Иранна и Росса до неузнаваемости преобразили Нотту, навели морок на Дару и Геллана.

– Только слабоумные не бредят в этом городишке о Поцелованном солнцем и Сошедшей с небес. Передают приметы из уст в уста, слагают песни и баллады. А ещё целый отряд прочёсывает улицы – ищут пропавшую певицу, – закатывая глаза и сверкая белоснежными зубами, радостно делилась последними новостями Росса. – Поэтому осторожность никому ещё не помешала.

Мшиста ведьмы тоже замуровали в образ лохматой лошадки.

– Он похож на волосатого бегемота, – косилась, вздыхая, Дара. – Какая из него лошадь, прости господи.

– Ездовая, – перебила её причитания Ферайя и гордо оседлала древнее полубожество. Йалис не возражал. Он даже пытался ржать, подражая коням, отчего те нервно дёргали ушами и шарахались в сторону.

– Прекрати сейчас же, – шипела Дара и пыталась ухватить мшиста за большое ухо.

– Он ребёнок, – любовно шептала Инда и украдкой гладила Йалиса по голове.

Геллан вдруг понял, что наслаждается. Этими препирательствами, блеском глаз и улыбкой Милы, недоумённым взглядом Нотты – ей в новинку подобные отношения.

Со стороны может показаться, что его разношерстный отрядик сеет хаос и беспорядок. На самом деле, им ничего не стоило в миг преобразиться и принять бой. Прикрыть друг друга. Победить любую напасть.

Настроение портило только то, что ждало их за воротами Бергарда. Немного. Совсем чуть-чуть.

Он увидел две фигуры на лошадях, стоявшие поодаль, и внутренне подобрался. Сейчас. Вот ещё немного… Шаг, ещё шаг и…

– Геллан, скажи, что это дурацкая шутка или у меня с глазами что-то.

Он не мог смотреть ей в лицо. Не мог видеть округлившиеся глаза и открытый рот. Чувствовал только возмущение и праведное негодование.

– Нет, Дара, это не шутка. И с глазами у тебя всё в порядке, – собой можно было бы гордиться: голос прозвучал ровно и холодно, без лишних эмоций и одновременно без издёвки и усмешки. Да он бы и не смог.

А потом всё пришло в движение. Рыкнув, кинулся вперёд Раграсс. Одним броском вцепился в Леррана и, сдёрнув его с коня, повалил на твердь. Два тела покатились плотным клубком.

Лошадка под Леванной встала на дыбы, истерически заржав. Зеосские лошади всё же очень нервные создания.

На одной ноте завизжала Пиррия, раскинув руки в сторону и подняв голову вверх. В небе тревожно заметался и резко вскрикнул Тинай. Если бы у бывшей сайны остался дар, гореть бы Леррану ярким факелом.

Леванна каким-то чудом удержалась на коне и сумела совладать испуганным животным.

Геллан, соскочив с Савра, успел разнять дерущихся, получив при этом сильный удар по едва затянувшейся ране. В глазах потемнело. Он пошатнулся и ослабил хватку. Раграсс тут же рванулся изо всех сил и получил по голове. Это Дара огрела его рукояткой своего стило.

– Вяжи их! – рявкнула Росса, и Сандр, ухмыляясь, ловко обмотал вначале Раграсса, а затем Леррана, что, белый от боли, неподвижно лежал на тверди, ухватившись за плечо..

– Поехали! Поехали! – командовала Иранна. За ворота высыпали встревоженные стражники, топтались, не зная, кидаться ли им в гущу событий или лучше не покидать свой пост: им платят всё же за спокойствие города, а не за то, чтобы вмешиваться в разборки чужаков. Тем более, что драка произошла уже за охраняемой территорией.

Пиррию наконец-то заткнула Алеста, мастерски поставив подножку и свалив бывшую сайну на землю. Один пасс рукой – знак молчания – и благословенная тишина.

– Геллан, никогда не ожидала от тебя такой подлянки, – сердито сверкнула глазами Дара. Он хотел виновато улыбнуться. Может, ему даже удалось сделать это, но темень, навалившаяся вдруг, засосала его в беспамятство.

Дара

В общем, Геллан грохнулся в обморок. Я его подхватить не успела. Злилась так, что разве что искры из глаз не летели. Вуг передравшихся уложил брёвнами в открытую повозку поверх мешков с лошадиным зерном.

Лерран был в сознании, бледный только, как голодающий вампир. У него даже кровь из уголка рта текла. Реалистичная картина из жизни умертвий.

Пиррию уволокли в фургон. Кажется, тоже связали. После Алестиного знака она онемела, на наше счастье. Бесновалась только как припадочная. Почему, собственно? Она ж сама его подбивала на пакости, а сейчас – вишь – истерики катает.

Какая вожжа под хвост попала Раграссу – неизвестно, но я бы его ещё раз по башке тюкнула, чтоб не смел на Геллана огрызаться.

Короче, лежат эти три богатыря среди лошадиного корма, я еду рядом, зыркаю зло. Вскоре Росса на повозку вскарабкалась – скорая помощь на дому. Вздыхала, головой качала, как маятником. Вначале кровь Раграссу остановила – я ему кожу, оказывается рассекла, затем завозилась над Гелланом и Лерраном.

– Братья-близнецы! – сверкнула хищной улыбкой и подмигнула мне.

Сзади закашлялась Алеста. Прыснула тихонько Инда. Вздохнула тяжело незнакомая девушка, что с Лерраном за воротами нас дожидалась. Оказывается, троица, раскинувшаяся в живописных позах на лошадином зерне, свитой обросла.

Ну да, почему бы и не посмеяться? У Геллана левое плечо ранено, у Леррана – правое. Как будто специально.

– Все навеселились? – спросил спокойно Геллан, не открывая глаз. Он не шевельнулся, только губы дрогнули – в уголке улыбка спряталась.

– Только не говори, что Лерран и есть тот бесценный проводник, который поведёт нас дальше к высокой цели, – съязвила я, не удержавшись.

– Не скажу.

Вот как, объясните мне, как у него это получается? Абсолютное спокойствие. Удав Каа эмоциональнее в тысячу раз!

– Ваш проводник – я, – отозвалась незнакомая девушка. – Меня зовут Леванна Джи. Это я поведу вас на север, к Острову Магов.

Я покосилась на неё. Маленькая, хрупкая. Впрочем, внешность часто обманчива. Почему-то слово «проводник» ассоциировалось у меня с бородатым мужиком в длинном плаще, но никак не с миловидной девушкой. Плюнь – и упадёт.

– А этот как тут очутился? – я кивнула в сторону Леррана, что лежал молча и не пытался встать, хотя Росса уже и с плечом его разобралась, и, судя по всему, обезболила рану. Геллан вон поднялся, правда, воз покидать пока не спешил. – Он же у Геллана замок с Долиной оттяпал, властителем заделался, земли объединить хотел. Властитель!

Сколько смогла, столько и вложила яда в последнее слово. Пусть спасибо скажет, что Дред и Ви остались в Розовом, а то б не жилец он более – факт!

– Лерран дал слово чести, Дара. Он пойдёт с нами.

Иногда я его не понимала. Напрочь. Настолько благороден? Да я б Леррану сама голову открутила за делишки прошлые, за интриги и гадости. По крайней мере, не смогла бы простить быстро.

– Развяжите! – потребовал Раграсс.

– А кидаться больше не будешь? – поинтересовалась Росса.

– Не буду, – процедил сквозь зубы. Глаза зло сверкали. В сторону Леррана мохнатка не смотрел. – Только хочу, чтобы все знали. Это из-за него меня чуть не распяли на рыночной площади. Из-за него вам пришлось бежать из Зоуинмархага.

– Ещё скажи, что и ты вынужден был покинуть родной и дорогой сердцу городишко, где властительный папаша мог прикрыть любые твои проделки, – скривил губы приподнявшийся на локте Лерран.

Кое-кто замер. Смотрели на Раграсса во все глаза. Не все знали. Леррану удалось завладеть вниманием.

– Я сам ушёл, чтобы ни один гайдан вроде тебя не смел тыкать меня мордой во властительного отца.

– Думаю, ты меня благодарить должен, а не пытаться убить – кажется, кто-то нарывался на очередную цыганочку с выходом.

– Если не прекратите ссориться, уйдёте оба. Подальше. И выясняйте отношения сколько угодно. Но без нас. И назад возврата не будет. – Геллан нарывался на бурные аплодисменты. – Хочу, чтобы все понимали: мы идём вместе, а значит никаких драк, ссор, гадостей исподтишка. Мы все разные. У каждого – свой груз за плечами и тайны. Понять и принять. Не прошу простить, если это невозможно, но быть всегда готовыми встать на защиту друг друга, пока мы вместе.

Пиррия! – Геллан повысил голос, зная, что опальная сайна слышит его. – Ты тоже не у всех вызывала радость, когда появилась. Но ты идёшь с нами, и никто не вспоминает твоих неблаговидных поступков. И мне кажется, не тебе обвинять Леррана во всех своих бедах.

Лерран, судя по всему, не ждал, что за него заступятся. Он больше не валялся бездыханным телом – сидел, не сводя тяжёлого взгляда с Геллана.

– Вот и хорошо, – сладко потянулась Росса и легко спрыгнула с повозки. – Думаю, тебя услышали и поняли.

– Раграсс? – Геллан, не отрываясь, смотрел на маху. Мохнатка дёрнул плечом.

– Понял, – слова давались ему с трудом. – Не трону я его больше, но следить не перестану. Пусть только задумает сделать что-нибудь пакостное – перегрызу горло.

– Он не задумает. Нарушивший слово чести знает, чем это заканчивается.

– Слово чести? – Раграсс зло усмехнулся. – Значит и правда можно быть спокойным. Почти. Развяжите меня.

Геллан сделал почти незаметный жест, и Сандр ловко распутал узлы. Волшебные пальцы у этого малого: хоть карты тасует, хоть верёвки вяжет, развязывает – всё у него получается легко.

Никогда не забуду потрясённого лица Нотты. Бедная певица. Видимо, она никогда не знала настоящих страстей. Стояла, прижав плотный свёрток к груди. Гай спал, и это хорошо: не нужно, чтобы малыш видел мексиканские страсти в исполнении зеосских горячих парней.

Вскоре мы снова тронулись. Лошади покорно тянули повозки и фургоны. Холодное солнце светило тускло, затянутое бельмом полупрозрачного облака.

– Почему ты разрешил ему присоединиться? – спросила у Геллана, когда мы привычно оказались позади всех.

Он помолчал, и я подумала, что не услышу ответ.

– Лерран проклят, Дара. Как Мила. Наследие властительных драконов, что передаётся, как проказа, вместе с Верхолётным замком, – Геллан смотрел вперёд и ронял слова, как горькие пилюли. – Я не мог ему отказать, понимаешь? У Милы есть все мы, рядом. Поддерживаем и надеемся. А он… одинок в своём горе. И раз уж Обирайна столкнула нас лицом к лицу, почему я должен сопротивляться? Может, она хочет мне сказать что-то, предопределив эту встречу?

Я не ответила. Подумала только: в этом он весь, мой Геллан. Никогда не пройдёт мимо тех, кто попал в беду. Будь это злая Пиррия или коварный Лерран.

А ещё подумалось: я хочу быть на него похожей. Хочу научиться чувствовать так, иметь открытую и большую душу, для которой не важно, кто ты. Главное, кем ты хочешь и можешь стать, когда смоется грязь и потянется к солнцу робкий стебель самого прекрасного, что есть в тебе.

Глава 23. Тихая поступь дорог и развратный Критис

Дара

Леванна Джи оказалась нелюдимой молчуньей. Ни с кем не сближалась, разговаривала только по существу, почти не улыбалась. Что их связывало с Лерраном – не понять, но по тому, как тщательно девушка его избегала, мы догадывались, что красавчик её обидел. Умел он настраивать людей и нелюдей против себя.

Если к Леванне присматривались и пытались хоть как-то общаться, Лерран сорвал джек-пот по умению отталкивать от себя всех.

Он корчил гордую рожу, смотрел на всех с презрением, не гнушался какое-нибудь язвительное замечание отпустить. Наслаждался, наблюдая, как бесится Раграсс. Доставал деланными любезностями Пиррию. Остальных оглядывал свысока и заслуженно наслаждался одиночеством.

При этом Лерран не отлынивал от несложных обязанностей: носил хворост для костра, чистил лошадей, заступал на дежурство ночью. Правда, одного караулить наши возы его не оставляли. Мало ли. Никто ему не верил, кроме, наверное, Геллана.

В какой-то из дней я не выдержала.

– Чего ты добиваешься? Тебе идти с нами очень долго. Не лучше ли немного приструнить свой мерзкий характер и попытаться ужиться? Нет, ты специально настраиваешь всех против себя.

Лерран задрал подбородок и изогнул красивую бровь. Смотрел насмешливо. Полуулыбка гуляла на тонких губах.

– Всем нравится меня ненавидеть. Зачем менять привычки? Не хочу быть лучше, чем есть. Не хочу прогибаться, чтобы снискать чьё-то расположение. По мне, лучше ненависть, чем жалость.

С этими словами он пришпорил коня и вырвался вперёд. Вот, значит, как. Не хочет, чтобы его жалели. Иногда я умела слышать главное.

– Оставь его, – попросил Геллан. – Всем нужно время. Ему в том числе.

– Воздух звенит, понимаешь? Все словно цепные псы – напряжены, рычат и только ждут команды, когда можно будет сцепиться, – тяжело вздохнула я, поплотнее укутываясь в капюшон: Зеосс постепенно сдавался зиме. Холод завоёвывал пространство, выстуживал воздух, хотя изредка солнце всё же побеждало и дарило хорошие деньки.

– Надеюсь, благоразумие победит, – Геллан, как всегда, верил в лучшее.

Кто себя вольно чувствовал, так это маленький Гай. Может, он ничего не замечал, а может, отгораживался от тревоги – не знаю. Но, пробуждаясь ближе к полудню, он неизменно улыбался, пытался хитрить и выпрашивал у Нотты крови. Айболит зорко следил, чтобы певица не смела потакать юному манипулятору.

– Ешь, восстанавливайся, пой, – командовал кровочмак вовсю. Вот уж кто обрёл твёрдую почву под ногами, так это он. Перестал ныкаться по углам, скрываться и стесняться. Всё чаще слышался его бархатный воркующий голос.

Неожиданно они прекрасно спелись с Ренном и Риной. Часто исчезали на время и возвращались абсолютно довольные и счастливые.

– Чем вы занимаетесь? – попыталась я выспросить у Рины. С Ренном такие номера не проходили, поэтому я и не совалась.

– Колдуем, – не моргнув глазом, выдала сестрица мага. – У Айбина есть чему поучиться.

Может, я бы тоже чему-нибудь поучилась, но меня с собой не брали. Да и не предлагали ничего – будем откровенны. Как-то резко стало слишком много Айболита. Он успевал везде: и с магами позаниматься, и Нотту повоспитывать, и Гая каждый день учил чему-то. У них с мальчишкой свой тайный ритуал сложился. Со стороны – сюсюкают или пялятся друг на друга, но по живой мимике мелкого кровочмака видно, что это не просто нежности. А ещё Айболит стал намного меньше нуждаться в крови.

– Настанет день, Дара, и я смогу избавиться от унизительной зависимости! – он сказал это с гордостью. Так, наверное, радуются бывшие наркоманы и алкоголики. – К сожалению, полностью отказаться невозможно, но контролировать жажду и заменять потребность другими источниками энергии станет мне под силу.

Что сказать? Верите? Я гордилась им. А ещё хотела увидеть Айбина настоящим.

– Пока не время, – отмахивался он от меня, как от мухи, и прятал глаза под тяжёлыми веками.

* * *

После Бергарда мы прошли несколько крохотных поселений. Леванна Джи вела нас уверенно. Знала, где лучше остановиться, отдохнуть. Кочевая жизнь выматывала, поэтому мы с радостью падали в кровати, застеленные чистыми простынями, и наслаждались каждым мигом простых удобств.

Проводница умела выбирать спокойные и не очень приметные дороги. Казалось, они горят у неё в голове. Никогда не сомневалась, куда сворачивать, ни разу я не видела в её руках хотя бы подобия карты местности.

– Зачем? – с удивлением спросила она, когда я поинтересовалась, есть ли у неё путеводители и хоть какие-то примитивные рисунки. – У каждой дороги – свой характер. И если я хоть раз прошла, оставила следы, то никогда не запутаюсь, не сверну в ненужную сторону. Ноги помнят. Тропы поют. А у меня хороший слух – слышу, что они говорят или шепчут, какие звуки издают.

– Ещё одна магия? А как же другие? Им было бы легче идти, если б знали, куда. И карты местности – хорошая идея.

Леванна Джи покачала головой и улыбнулась.

– Магия? Можно и так сказать. Что касается других путников, то для них всегда находятся такие, как я.

– А если не находятся? – иногда я хуже клеща.

– Тогда кто-то учится слушать и слышать голос дорог.

Железобетонная логика, однако. Но у зеосских ведьм – свои тараканы в мозгах. Кажется, я начала к этому привыкать.

Через несколько дней, у вечернего костра, Леванна заявила:

– Завтра мы попадём в Критис – мерзкий захолустный городишко с притонами. Лучше не останавливаться там. И лучше не высовываться из повозок и фургонов, пока не пройдём его насквозь.

– Притоны? – вечно у меня нос, как у Буратино. – Если городишко мелкий, зачем там столько?

Леванна устало потёрла переносицу.

– Он как раз посередине, в центре от других поселений. Порт, близость моря. Всегда нужны места, где принято спускать пар.

– А, ну да. Карты, женщины, выпивка.

– Не только карты и не только женщины, – усмехнулась Леванна. – Мужчины тоже в цене.

Я тряхнула головой. Ну, да. Мир наоборот. Как же я посмела забыть.

Ранним утром мы въехали в ворота развратного Критиса.

* * *

Видели когда-нибудь, как охраняют важную персону? Если нет, то многое упустили. Ну, это когда куча красивых машин, мигалки, мотоциклисты, вой сирен. Почётный кортеж прёт, а зеваки на обочинах толпой стоят, разглядывают, рты открыв.

Грандиозный эскорт по-зеосски тоже нормально смотрится. Спецэффектов, правда, нет, зато на мужчин наших любо-дорого посмотреть. Про Геллана я молчу. Сандр с победоносной улыбкой – красавчик-обаяшка, Вуг и Раграсс – два золотокожих полубога – правят возами, Ренн с обручем мага во лбу и распущенными волосами – титан, не меньше. Лерран тоже ничего, положа руку на сердце. Я б ему жизнь не доверила, но было бы очень странно, если б он согласился ехать в фургоне вместе с женщинами.

Картину портили мелкая Леванна Джи, что ехала впереди всех, и Рина, косящая, как всегда, под мальчика. В нечеловечески жарких спорах вчера решили, что один маг – хорошо, а два – сильнее и спокойнее. Причём, заметьте, это она всем такое мнение навязала.

Айбина пришлось спрятать. Точнее, он сам где-то там растворился, как соль в воде. А мы тряслись в полутёмном фургоне. Причём на великом совете было решено запихнуть нас вместе, чтобы не разбазаривать внимание на лишнее.

Я их всех люблю, поверьте, но когда одни бабы да ещё так плотно друг к другу – лучше застрелиться.

Алеста внешне спокойна, но без конца поправляет волосы и переплетает конец своей косы. Нотта привычно прижимает свёрток с Гаем. Напряжена и скована. Никак не адаптируется. Возможно, ей как раз не хватало более тесного знакомства. Она же больше предпочитала исчезать и прятаться.

Офа сидит тихо, как срубленное бревно – зелёным отсвечивает. Иранна правит фургоном. Муйба спокойна, как удав. Инда сжимает и разжимает кулаки. Щёки у неё розовые. Нервничает и волнуется. Мила делает вид, что спит. Пиррия дышит часто, кажется, что она в обморок грохнется: на лице страдания неземные.

Я могу её понять: она совсем на Тинае свихнулась, а финист сейчас где-то там, высоко. И Йалис тоже не с нами. Вот за мшиста я переживаю: как он там, совсем один? Мой маленький лев-медвежонок ласковый. Его во второй фургон спрятали от греха подальше. Там заправляет Росса – ещё одна в нашей компании, кому море по колено.

В общем, ехали мы как наложницы великого султана – все такие нервные, исключая Иранну да Россу. Старшим ведьмам не к лицу трястись, они давно познали дзен.

Я, чтобы ни с кем не сцепиться, осторожно отодвинула кусок плотной парусины, что прикрывала окно, и пялилась на местные ландшафты.

Грязным Критис можно было бы назвать разве что в переносном смысле. Сиял, сверкал, подмигивал – и это ранним утром. Но жизнь тут, наверное, не прекращалась ни на секунду. Чистые, вылизанные улочки, но ощущения уюта нет. Может, знания тому виной, а может, нарочитая показушность.

Вот где город-праздник. Размалёванный, как клоун, со всеми подобающими атрибутами: натянул улыбку до ушей и ждёт, когда очередные хозяева жизни явятся спустить деньги на развлечения.

Наше шествие незамеченным не осталось. По пути попадались зеваки, что смотрели унылым возам вслед, гадая, что за ценный груз везут неулыбчивые охранники.

Воображение у меня работает хорошо – я давно в этом убедилась. Представила я, что Леванна – богатая стервь, а наш караван – её несметные сокровища. Будет удивительно, если никто не попытается отбить хотя бы один воз силой, чтобы посмотреть, что за богатства таятся внутри.

Но я, как всегда, не о том думала. Несмотря на то, что люд в этом месте собирался разный, разбойниками с большой дороги здесь вряд ли кто был. На нас глазели – и только. Видимо, чтобы по-настоящему удивить и встряхнуть порочный Критис, вереницы возов с семерыми охранниками слишком мало.

И да, я забывала: два стакера, пусть и бывшие, – всегда повод не рисковать. Богатств на свете много, а жизнь одна.

Мы благополучно миновали центр города и плавно перешли к улочкам поспокойнее. Я прямо почувствовала, как перевели дух те, кто явно нервничал: повеселела Алеста, расслабилась Инда, Мила перестала делать вид, что безмятежно спит, Нотта прекратила сжимать свёрток с Гаем так, будто он – спасательный круг.

Рано радовались – это всегда про нас. За следующим поворотом нас снова ждали приключения.

Геллан

Они с Сандром, не сговариваясь, решили охранять фургон. Там самое дорогое – люди, что доверились им и делили тяготы долгой дороги. За вторым фургоном с Йалисом следили Раграсс и Вуг. Рина пристроилась рядом с Леванной Джи, а Ренн и Лерран прикрывали тылы.

По большому счёту, они привлекали внимание – не более. Здесь и не к таким странностям привыкли, поэтому главное – ехать и никуда не влезать. Не смотреть по сторонам, не цепляться взглядом за людей, что готовы предлагать товары и развлечения. От таких сложно отделаться – прилипают намертво и провоцируют на скандалы. Им сейчас это ни к чему.

Критис утром почти спокоен: ночная жизнь уже отбурлила, город постепенно сдаётся в плен сну. Под вечер здесь снова будет жарко.

– Подозрительно тихо, – буркнул Сандр. Он непривычно натянут и словно принюхивается к воздуху.

– Меньше думай, – ответствовал кратко, но почувствовал, как тревога невольно захватила и его. Шаракан. Этому нельзя поддаваться. Но, как назло, в суме заворочался Сильвэй. Кош издавал шипяще-ворчащие звуки и отказывался сидеть тихо. Геллан видел, как он высунул свой жёлтый нос и сверкал голубыми глазищами.

Волосы на затылке зашевелились. Неприятное чувство ожидания, особенно, когда ничто не предвещает плохого. Самое опасное место они миновали, а напряжение не отпускало.

Они свернули в переулок, и уже по гулу отдалённой толпы Геллан понял: спокойствие закончилось. Как жаль, что нельзя повернуть назад и выбрать другой путь.

Их караван вынырнул из подворотни и попал на небольшой пятачок. Сложно назвать это место площадью, но почти круглое пространство окружали дома развлечений. Здесь-то и разворачивалась обычная драма.

Огромная, почти с Геллана ростом, ведьма, сверкая голыми руками, под улюлюканье толпы торжественно тянула за собой грязный мешок. От разгорячённого тела женщины валил пар.

– Так его, так, Ханнира! Будет знать, как открывать рот!

– Наподдай ему скорее!

– Повесить, мерзавца!

Голоса неслись со всех сторон, объединённые азартом и жаждой крови.

– Геллан! – пискнула скрытая за пологом фургона Дара.

– Шаракан, – выругался сквозь зубы он, вслушиваясь в мягкую поступь Обирайны.

– Что, брат стакер, будем выручать этот мешок дерьма? – сверкнул белозубой улыбкой Сандр. Прядь волос упала ему на глаза, и выглядел его бывший собрат как кош перед прыжком за дичью.

Тем временем боевая Ханнира, ухватив «мешок» за капюшон, подняла вверх безвольное тело. Толпа взревела. Ор стоял такой, словно воины на арене бились на смерть, но среди какофонии Геллан услышал тихий вздох кровочмака.

– Ты его знаешь? – спросил, не глядя вниз.

– Барк, – проворчал Айбин, – как был сумасшедшим, так и остался. Удивляюсь, что он до сих пор жив.

– Сомнительное утверждение, – холодно возразил Геллан, разглядывая болтающегося в руке Ханниры человека.

Он видел всё. Тревожный взгляд Леванны. Приподнятую бровь Рины. Спокойное ожидание мохнаток.

– Что происходит? – Ренн встревожен и напряжённо смотрит, как замедлился ход их процессии.

– Езжайте вперёд, – приказал и коротко махнул рукой. – Не останавливайтесь.

– Сложная задача, если учитывать плотность толпы. Тут либо остановиться и дождаться конца разборок, либо рисковать. Нам не проехать не разделившись. А как только сломаем ход возов, сразу станет легче атаковать под шумок.

Ренн не воин, но соображает хорошо.

– Всё равно нужно двигаться. Как только встанем – не выберемся, толпа засосёт, как болото. Тем более, после того, как.

– Только не говори, что вы собираетесь вмешаться, – потрясённо протянул слова Ренн.

– Предлагаешь проехать мимо?

– Браво! – картинно усмехнулся Лерран, и беззвучно зааплодировал. – Узнаю правильного и справедливого до тошноты властителя Верхолётной Долины.

Геллан не ответил. Зато отозвалась Дара из фургона.

– Вспомни, скотина, кто тебя взял с собой. Что-то ты тогда не жаловался на справедливость Геллана.

– Не вздумай высунуться, – пригрозил девчонке. – Я не смогу быть сразу в двух местах.

Возы медленно, но двигались. Геллан, Сандр, Ренн и Лерран, не сговариваясь, отстали. Стакеры переглянулись, прикидывая, как будет лучше поступить, но Лерран спутал им все планы.

Глава 24. Драная философия

Лерран

Слова Небесной девчонки почему-то зацепили, как крюк, и потянули его внутренности по грязной мостовой. Собственно, он и не собирался геройствовать или делать пафосные глупости.

В таких ситуациях лучше наблюдать со стороны или действовать исподтишка, чем открыто бросать вызов агрессивной толпе. Но сумасшедшие, с которыми его связала Обирайна, думали иначе.

Лерран хорошо понимал, чем могут закончиться благородные порывы: стакеров могут распять вместе с несчастным, что безвольно болтался в ручищах ведьмы-воина. Правда, со стакерами всегда всё сложно, однако двое против толпы – это слишком нереально.

Такие, как Ханнира, жалости не знают. Но зато, как и подавляющее большинство женщин, имеют слабости. Главное – нащупать и удачно нажать.

Пока Сандр и Геллан переглядывались, Лерран сделал шаг вперёд. Выехал навстречу. Картинно поставил коня на дыбы. Заставил особо рьяных поборников «справедливости» отшатнуться. Спешившись, заехал кулаком в живот стоящему рядом с Ханнирой. Так, что вышиб дух. Так, чтобы гайдан не мог ни слова вымолвить.

– Он покушался на тебя, – вымолвил, глядя воинственной деве прямо в глаза. Она замерла и сглотнула. Шумно, не скрываясь.

Лерран смотрел и смотрел, завораживая взглядом, уводя её мысли далеко-далеко.

– Ты прекрасна, – сказал тихо, купая огромную Ханниру в волнах собственного магнетизма. Чувствовал, как затихает толпа, попавшая в зону его уверенного спокойствия. Видел, как, тяжелея, опускается рука с несчастным, попавшим в передрягу.

Он был почти на голову её ниже. Дикие боги не дали ему высокого роста, но Лерран никогда не чувствовал себя обделённым или ущербным, потому что умел любые ситуации проворачивать в свою сторону.

Женщины любили его. Стелились, замирали, следили глазами. Он умел притягивать, обволакивать, раскручивать их внутренние пружины, вить из чувств верёвки. Он никогда не проигрывал, если шёл к цели и на пути стояла женщина.

– В тебе столько страсти, огня, живости. Ты настоящая, без дурацких ужимок и фальши. Естественная, как дыхание. Чем обидел тебя этот гайдан?

Лерран небрежно пнул ногой обмякшее тело, что уже валялось на мостовой.

– Он смущал моих посетителей непотребными речами, – голос у бабы-воина ей под стать: густой, низкий, шершавый. Можно было бы сказать – грубый, если б не прорывающаяся сквозь напускную резкость женственность. Ханнира упрямо свела широкие брови: – Таким, как он, отрезали языки.

Лерран чуть заметно усмехнулся.

– Так, может, он не достоин, чтобы его убили слишком быстро? Таких нужно казнить показательно, на большой площади. Чтобы умирал медленно, очень медленно, познал нестерпимые муки и пожалел, что родился, посмел открыть рот.

Лерран колыхал толпу магнетизмом собственных вибраций, говорил то доверительно, понижая голос почти до шёпота, то гневно увеличивал громкость.

Он видел: многих водило, как кукол от его силы: вон тот слабак мотает головой по кругу, эти трясутся телом, словно приняли драна без меры в свои утробы. Многие падали на колени и не соображали, что с ними. Позже они очнутся, но сейчас толпа связана с ним воедино. Дёрни он за ниточки – и падут к ногам. Захоти – оближут его пыльные стопы.

Сейчас он хотел одного: уколыхать деву-воина. И она повелась, хоть и не сразу.

– Ты прав, – выдохнула влажно, и глаза её затянуло поволокой. Лерран беззвучно перевёл дух. Он подхватил её под локоть и твёрдо повёл сквозь толпу к таверне-притону, где дева, судя по всему, хозяйничала.

Через пару шагов небрежно обернулся и, кивнув головой, приказал остолбеневшим и единственным, кого не коснулась его сила, Геллану, Сандру и Ренну:

– Помогите. Мы запрём его до завтра. С ним разберётся высший суд и назначит достойную меру наказания. Гайдан не достоин умереть быстро.

Большего и не понадобилось. Стакеры и маг подхватили тело и пошли вслед. Ханниру повело окончательно: она шла, шатаясь и спотыкаясь, не могла отвести зачарованного взгляда от Леррана.

Они заперли бездыханное тело в какой-то каморке, следуя за слабым указанием трепещущей руки. Леррану пришлось поцеловать её, чтобы окончательно спутать и без того скачущие и одурманенные мысли.

– Пожалуйста…– полустон, полурыдание. Ханнира плавно стекла к его ногам.

Какое счастье, что в полутёмном зале пусто – все остались на площади. Ренн неслышно оказался рядом. Обхватил голову женщины руками.

– Сейчас она обо всём забудет. И наши лица – тоже. Он ввинчивал большой палец в лоб Ханниры. Закатив глаза, дева обмякла окончательно.

Ренн недовольно вскрикнул.

– Наложилось, шаракан побери! Будем надеяться, что она сильная и выдержит!

– Что выдержит? – Лерран брезгливо кривил губы, разглядывая волнение мага. Тот поднял на него сердитые глаза.

– Твою и мою силу, болван. Есть опасность, что она не просто всё забудет, а с ума спятит. Будет пускать пузыри, как младенец.

Лерран лишь пожал плечами:

– На войне всегда кто-то оказывается проигравшим. Побеждённым. Ей не повезло.

– И тебе совсем не жаль девушку? – Ренн смотрел на него, как на диковинное насекомое.

Лерран твёрдо посмотрел в глаза магу.

– Нет. Не жаль. Посмотрел бы я на тебя, когда эта милая девушка взяла бы тебя за шкирку и понесла на расправу толпе, если бы ты вдруг что-то не то брякнул.

Ренн хотел возразить, но его перебил Сандр:

– Там есть потайная дверь, выход на другую улицу. Кажется, пора уходить. Спорить будете потом.

Пока они возились с Ханнирой, Геллан привёл в чувство пострадавшего болтуна.

– Идти сможешь?

Тот неопределённо мотнул головой, но на ноги поднялся. Геллан и Сандр поддержали его и повели, как пьяного товарища. Никто не обратит внимания: слишком много в Критисе бродит грязных выпивох.

Они выбрались на волю, шагнули из полуподвала на свет, поднялись по ступеням и вышли на ещё одну почти чистенькую улочку. Слева, на перекрёстке, увидели родные возы. Лерран услышал, как почти неслышно перевёл дух Геллан. Надо же, идеальный и почти непробиваемый властитель тоже умеет переживать.

Словно по команде, ускорили шаг. Геллан и Сандр почти волокли на себе избитого и полуживого незнакомца. Ренн и Лерран шли сзади, зорко поглядывая по сторонам.

– Их ещё какое-то время будет шатать, – пояснил зачем-то Лерран. Маг бросил на него быстрый взгляд и упрямо сжал губы. Видимо, чтобы не спросить ничего. Какие все интересные.

Леррана забавляла вся ситуация в целом. До тех пор, пока не понял: если бы не слова Небесной, он бы ничего подобного делать не стал. Просто наблюдал бы со стороны. Возможно, помахал бы оружием и кулаками, помогая стакерам вызволить бесполезное тело.

Лерран подумал: и его «повело» после всего одной фразы. Может, у Небесного груза куда больше сил, чем он думал? Бесполезная девчонка – так, кажется, он когда-то, миллион лет назад, сказал Пиррии?

Он так крепко задумался, что не видел, что творится вокруг. Не заметил, как болтуна закинули в фургон к мшисту. Не обратил внимания, что возы тронулись и поехали резвее.

Поймал только долгий взгляд Леванны Джи. И то только потому, что уловил непривычную щекотку внутри. Невольно погладил ладонью грудь и вскинул глаза. Тёмные сочные перезрелые вишни. Он хотел их видеть. Хотел вглядываться и читать хоть какие-нибудь знаки.

Потянулся вслед, но Леванна уже отвернулась. Привычно зацепился взглядом за её спину. Его личный якорь. Единственный человек, который не мог его ненавидеть. Презирал – да. Обижался – да. Что угодно, только не ненависть. По крайней мере, ему хотелось в это верить. И он верил, вопреки всем доводам холодного рассудка.

Дара

Пока мы не выехали из Критиса, меня трясло. За тем, что случилось на площади, наблюдала издалека. Часть представления прошла без нас.

Боялась до визгу, что будет бойня, но всех уделал Лерран. Что он говорил, не знаю, но как начало колбасить толпу, заметила.

– Силён шаракан, – холодно прокомментировала Пиррия. – Бездушное бревно, полное очарования. Ни одна ведьма не устоит перед ним. Интересно, что на него нашло? Неужели твой упрёк задел?

Честно? Я обрадовалась. Пиррия наконец-то ожила, вышла из какой-то внутренней темницы. Она замкнулась настолько, что не желала ни с кем общаться. Если разговаривала, то больше с Тинаем.

Больше в ней не чувствовалось ни злобы, ни ярости, ни огня. Потухла. Порой мне казалось, что пусть лучше б ненавидела, чем вот в такую медузу превратилась. А тут глаза загорелись, губы нормальный цвет приобрели. Даже шрамы на лице разгладились.

Пиррия им невольно восхищалась. Пыталась сдержаться, но смогла – прорвалось.

– Он их словно гипнотизирует, – вырвалось у меня. – Ну, в транс вогнал, – попыталась объяснить, размахивая руками, но меня никто не понял.

– У него такая сила, природный дар, данный, скорее всего, от рождения. Умение очаровывать, подчинять себе на время, – тихонько попыталась объяснить Инда.

Ну да, на Зеоссе про гипноз не слышали. Зато умеют – закачаться.

Выбрались мы из Критиса почти спокойно, новых приключений не отсыпали. Притормозили, когда городишко скрылся из виду. Нужно было рассредоточиться, дать отдых лошадям, что тянули больше нормы. Один Йалис чего стоит – туша неподъёмная. Он ещё и растёт – я заметила. И ввысь, и вширь. И «приобретение» осмотреть. Судя по всему, ему досталось.

Как оказалось, не одна я сгорала от любопытства. Сунуть нос в фургон захотели многие. Йалис выскочил, словно за ним черти гнались. От неожиданности народ попятился. Что это с ним?

– Как бы не помер наш спасённый, – обеспокоено нахмурилась Росса.

Я заглянула вовнутрь и фыркнула.

– О, да-а-а! Этот не помрёт, попомните мои слова!

Рядом оказался Айбин, отогнул мягкой лапкой парусину, скривил в насмешке губы.

– Барк. Не меняется. Только от смерти убежал и снова за своё.

Пока все остальные вопросительно смотрели, я объяснила:

– Не знаю, как там его приложили на площади, но сейчас он пьёт. Дран или как там у вас эта дрянь называется. Видать, потревожил нежный нос Йалиса алкогольными парами.

Пока я распиналась, чудо в перьях вылезло из фургона, выпрямилось и стоя на нетвёрдых ногах, покачивалось, разглядывая всех собравшихся мутным взглядом.

Высокий, худой, широкоплечий. Почти красавчик, как и все мужики на Зеоссе. Замызганные тёмные волосы с рыжеватыми искрами зачёсаны назад и сальными прядями свисают до плеч. Высокий лоб пересекает тонкий шрам и теряется в раскроенной надвое левой брови. Когда-то ровный нос смотрит немного набок – видимо, ломали не раз, что не удивительно. Губы сочные и красивые. И глаза – бесстыжие зелёные, яркие-яркие, как весенняя молодая листва.

– Приветствую вас, о, спасители тела моего! Да пребудет с вами солнце Зеосса и благие вести. Барк – великий философ прошлого и настоящего – никогда не забудет вашей милости.

С этими словами он склонил голову и приложил руку с полупустой бутылкой к сердцу. А затем, запрокинув голову к небу, приложился к пойлу. Пил жадно, словно помирая от жажды. Тёмные струйки текли из уголков его губ и бордовыми пятнами марали и так грязный отложной воротник рубахи, который почему-то лежал поверх плаща.

Наверное, мы все зависли, оторопели от вида нового знакомца. И в этой тишине раздались медленные издевательские хлопки.

– Браво! И ради этого пропойцы вы хотели сражаться вдвоём против толпы? – голос Леррана звучал ядовито. Он бы размазал всех по стенке. Хорошо хоть в чистом поле, как говорится, стен нет.

– Не вдвоём, а втроём, – спокойно поправил Леррана Ренн. – Но ты один со всеми справился, не так ли?

Ух! Какой взгляд у Лерранчика! Серебро из-под ресниц блеснуло, аж дышать тяжело стало. Мог бы – убил бы, наверное.

– Не спорьте, други, кто кого сильнее, ибо споры делают наш дух слабее!

Он ещё и стихоплёт пьяный.

– В спорах рождается истина, – возразила я этому замызганному существу. Он тоже сверкнул глазами. Но до Леррана ему явно далеко. К тому же философская пьянь улыбалась:

– Не гоже спорить именно о силе, дева. А вы забавные, как я посмотрю. А самое смешное знаете в чём? – он выставил вперёд пустую бутылку, пытаясь подчеркнуть важность своих слов, и многозначительно прошептал: – Завтра обязательно придёт!

С этими словами он рухнул на земь как подкошенный. Мила ойкнула, испуганно метнулась Офа.

– Не бойтесь, – успокоил Айболит. – Теперь он просто спит. Проспится, тогда и другой разговор будет. А пока…

Ловкие лапки кровочмака деловито обшарили объёмный плащ Барка и достали несколько бутылок. Затем ещё несколько он выволок из фургона.

– Когда проснётся, будет весело.

Что тут скажешь? Кажется, мы приобрели очередную головную боль. Но знаете? Когда и так есть кому мозг выносить, одним человеком больше, одним меньше – нет никакой разницы. Вот так-то.

Глава 25. Когда приходит завтра

Айбин

Он ждал пробуждения старого друга с вожделением, как порцию свежей горячей крови. Теперь, когда жажда отошла на дальний план, развлечения подобного рода могли дать силу куда большую, чем красная жидкость.

Но его бодрил не возможный приток энергии, а развлечение. Айбин раздувал ноздри, прятал глаза под тяжёлыми веками и крепко сжимал губы, чтобы не выдать себя коварной улыбкой. Вряд ли кто догадывался, какое изысканное блюдо ждёт тех, чьи пути пересекались с философствующим Барком.

Лошади тянули повозки медленно. Холодный воздух колыхался, как завеса, народ поутих и присмирел: усталость обволакивала путников, только любознательный Гай был неутомим. Его звонкий голос и смех будили полусонное пространство и заставляли людей и нелюдей прислушиваться к вороху вопросов, что изрекало дитя без устали.

Гай преображался на глазах.

– За эти дни он словно подрос и позврослел, – доверчиво делилась наблюдениями Нотта. – Я привыкла, что он не меняется, как застывшая капля смолы.

– Не было толчка. Поэтому почти не развивался. Сейчас он получает много больше, чем когда ты поила его кровью. К тому же, у него много впечатлений от новых людей. Он от каждого тянет то, что ему нужно. Кровочмаки растут скачками. Не удивляйся. За год малыш может дотянуть до облика и развития пяти-семилетнего человеческого ребёнка.

Нотта не удивлялась. Смотрела на Айбина с испугом и благоговейным ужасом. В хорошем смысле слова: пока что не могла представить столь быстрый рост Гая, которого считала своим сыном.

– Если такое случится, все поймут, что он… необычный, – певица никак не могла произнести открыто, что мальчик – кровочмак.

– Кто все? – Айбин кривил губы и сверкал глазами. – Не думай, что будет потом. Живи тем, что есть сейчас. И прекрати бегать за ним, как полоумная квока. Не бойся. Мы больше мертвы, чем живы. Ему нужно учиться падать, чувствовать боль, чтобы знать собственные реакции и легко адаптироваться к регенерации. Это у человеческих детёнышей коленки заживают долго. У кровочмаков – почти мгновенно. Даже если он упадёт и свернёт шею, ничего непоправимого не случится.

Он наслаждался, глядя на трясущиеся губы Нотты. Она никак не могла переломить сознание и с упрямством осло продолжала сдувать пылинки с Гая.

– Зачем ты над ней издеваешься? – поинтересовалась Дара, не пряча осуждения. Сопела сердито и метала молнии глазами. – Он для неё – сын, и каждая мать будет тревожиться о собственном ребёнке. Не сможет она привыкнуть к его особенностям, понимаешь? Смотреть равнодушно, как он падает или ранится, не сможет!

– Ну и зря, – ворчал Айбин, чувствуя что-то отдалённо похожее на угрызения совести, которой, как он считал, лишён напрочь. – Я подготавливаю её, чтобы не выла, вдруг что случится.

– Она всё равно будет выть, хоть ты тут костьми ляг. По-моему, тебе доставляет удовольствие ловить её страхи.

Девчонка хорошо била в точку. Даром что никогда лук в руках не держала. Впрочем, этот пробел удачно исправляли Ферайя и Сандр: учили Небесную обращаться с оружием. Какие взгляды кидал на это безобразие Геллан, лучше никому не видеть. Но стакер молчал, а кровочмак снимал сливки с копошащихся в пространстве эмоций. О, это экстаз, пиршество для иссохшего и позабывшего многое тщедушного тела!

Солнце клонилось к тверди, когда очухался Барк. Он вылез из фургона, предоставленного временно в его единоличное пользование, помятый, сонный и злой. Его трясло. Тело ходуном ходило, а горе-философ поджимал разбитые губы, чтобы те не плясали с телом в такт.

– Шаракан, дайте драну, – прохрипел он, не пытаясь даже встать на ноги. Айбин подозревал, что подобное ему пока что не под силу: Барка не просто подтряхивало. У него раскалывалась голова, и болело всё. Колошматили философа от души, живого места не оставили.

– С добрым утром, философ всех времён и народов! – поприветствовала Дара хмурую фигуру. – Драна нет, прости.

– Вижу, слава моя долетела и до забытых дикими богами селений, – передёрнул плечами Барк, пытаясь удержать губы на месте. – Айбингумилергерз, любезнейший, не будешь ли так добр порадовать старого друга жизненно необходимым в данных обстоятельствах лекарством?

– Не буду, – склонил всклокоченную голову кровочмак.

– Образина ты лохматая, а не товарищ! Сморчок кровочмаковский, тварь трусливая! – Барк выговаривал ругательства с истовой горячностью, вкладывая в слова гнев и раздражение. – Не иначе как не обошлось без твоих мерзопакостных лап! Только такие, как ты, смеют обирать беззащитных странствующих философов и лишать их хлеба насущного! Верни дран, прошу тебя по-хорошему!

Кровочмак только ухмылялся и жмурил глаза.

– На вот, поешь, болезный, – протянула миску с едой Росса. – Еда она полезнее будет, чем всякая дрянь.

Барк затряс головой и застонал от боли. Лицо перекосило гримасой страдания. Он быстро сложил руки на груди, чтобы не показать, как трясутся его ладони. Сейчас он вряд ли бы удержал плошку.

– Делаем привал, – скомадовал Геллан. – Отдыхаем, греемся, ужинаем.

Барк продолжал восседать на подножке фургона, как старая больная птица. Да он и так не совсем здоров. Обхватил руками костлявые плечи и, уже не скрываясь, трясся, находясь на грани между бодрствованием и забытьём.

Вокруг сновали люди, переговаривались, смеялись, разжигали костры, но философ ничего того не видел. Возможно, только звуки долетали до его воспалённых мозгов.

Айбин покачал головой.

– Пей! – жёстко приказала Иранна и почти насильно всунула в плотно сжатые губы горлышко склянки. От неожиданности Барк сделал пару глотков, задохнулся и зашёлся в кашле.

– Ты отравить меня вздумала, о, коварная женщина! – взревел он, отталкивая руку муйбы.

– Пей! – не сдалась Иранна и заставила философа сделать ещё пару глотков. Через время трясучка отпустила Барка.

– Пойдём, здесь горячий ключ неподалёку, – позвал его с собою Геллан. – Будем возвращать тебе нормальный облик.

Барк обречённо поплёлся вслед за стакером.

Вернулись они, когда сварился суп и допревала вкусная крупяная каша с мясом. Очень тихий Барк в чистой одежде и молчаливый Геллан.

– Ой, да ты почти хорошенький! – бесхитростно похвалила Барка Дара. Айбин прикрылся рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Тарелку Барк так и не взял: руки жили своей жизнью и продолжали трястись, хотя тело от Иранниного пойла успокоилось, а взгляд прояснился.

– Где вы взялись на мою светлую голову? Кажется, я мечтал о смерти от рук прекрасной девы Ханниры. Это ли не замечательный во всех смыслах конец? Я был полон смысла и высшего света, сказал, что хотел и готовился увидеть серебристый знак, указывающий направление к Небесному Тракту.

– Ты был полон драна и умер бы, как червяк, – без идеи и смысла. Для таких заказан путь в место, где обитают почившие великие философы, – не удержался от сарказма Айбин. Барк сверкнул глазами.

– Не можешь удержаться, да? Чтобы не вынуть из меня печень и не клюнуть в темя. Отдай дран, вор. Видишь, плохо мне.

– Хватит ворчать, – неожиданно отозвалась Алеста и присела рядом с Барком. – Сиди смирно, я покормлю тебя, раз уж совсем беда.

– Дикие боги! – осклабился философ и уронил голову на грудь, отчего чистые волосы мягкой волной упали ему на глаза. – Кого я вижу? Матушка вечная пришла покормить несчастного Барка с ложечки? Какая честь! Какая радость!

Алеста ловко заткнула ему рот едой.

– Я тебе не матушка – заруби на своём десять раз сломанном носу.

– Сломаешь ещё раз? – поинтересовался философ и жадно потянулся за следующей ложкой еды. Он хлебал горячий суп с наслаждением, постанывая от удовольствия и от боли в разбитых губах.

– Надо будет – и сломаю, – сурово свела брови Алеста.

– Доброта твоя, матушка, бесконечна, как круг, и вечна, как ты сама. Может, и выпить дашь бедному философу? Чтоб здоровье поправить?

Алеста не ответила и заткнула рот болтуну очередной ложкой с супом.

– Больше тебе выпить здесь не дадут, – припечатал Айбин, позволяя себе наконец-то расплыться в издевательской улыбке. – Привыкай, друг Барк. Твоё завтра уже пришло, и оно, увы, или к счастью, будет очень трезвым.

Философ обречённо вздохнул и закатил глаза.

– Иногда надо уметь проигрывать, – сказал он смиренно. – Иначе я бы никогда не стал философом. Кажется, пора знакомиться? Всегда рад видеть твою мерзкую рожу, Айбингумилергерз. Представь меня, пожалуйста, почтенному обществу.

Барк

Когда-то он поклонялся Старбогу и пережил войну, что изменила Зеосс, – откинула развитие на много шагов назад, стёрла прошлое и вложила другую жизнь в бесконечно меняющиеся ландшафты.

Обирайна обошлась с ним жёстко, посмеялась, и, сложись всё иначе, он бы не отказался пройти другой путь.

Ему удалось избежать времени, когда странствующих философов уничтожали только за то, что они знали правду и, не таясь, пытались рассказать её всем, кто готов был слушать.

В отличие от собратьев, капля магической крови сыграла с ним злую шутку, но зато он остался жив.

– Не спится? – Айбин, как и все кровочмаки, умел появляться бесшумно и неожиданно.

– Хочется надраться, – буркнул раздражённо, прикрывая глаза. Все уже спали, и только он сидел у почти затухшего костра, изредка подбрасывая сучья и грея озябшие ладони. – Тебя тоже он спас, да?

– Ты о ком? – мерзавец спрашивал, хорошо зная, о ком хотел поговорить Барк. Эта нить связывала их в прошлом и свела в настоящем.

– Черрон Дирайя. Непревзойдённый маг, великий глупец, шараканов идеалист, развязавший войну и изменивший Зеосс до неузнаваемости.

– Твой двоюродный брат, что свято верил: перевернув мир, он сделает его лучше.

Барк выдохнул облачко пара и посмотрел в ясное небо, где мерцали яркие звёзды.

– Скажи ещё, что простил его выходку, возвёл на пьедестал и трепетно вспоминаешь его имя, утирая слёзы экзальтированного восторга.

Айбин качает лохматой головой и перебирает пальцами шерсть на груди. Тяжёлые веки, как шоры, скрывают глаза. Если бы не это, Барк бы заметил боль.

– А ты до сих пор злишься? – в голосе Айбина звенит усталость. – За то, что он спас от смерти, оградил от унижений?

– Спас? Оградил? – в голосе Барка столько горечи, что хочется сплюнуть вязкую слюну. – Можно подумать, потом, через две сотни лет, я не прошёл чёрными тропами. Я ведь не меняюсь – ты знаешь.

– Но к тому времени изменился мир. Ушло одно, а то и два поколения людей. Тебя воспринимали как чудака и, судя по тому, что ты до сих пор жив, тебе либо бесконечно везло, либо ни разу не удалось достучаться.

Барк зло передёргивает плечами и кидается в атаку.

– Ты лучше расскажи, каково это – жить столетиями в теле образины и пресмыкаться за глоток крови?

– Непросто. Тяжелее, наверное, чем проспать двести лет, очнуться и, так ничего и не поняв, копить глупую обиду на человека, который давно топчет Небесный Тракт.

Барк издал глухое рычание и пнул полуистлевшее полено так, что полетели искры.

– Молодец, Черрон. Заварил кашу, оставил нас жить, а сам улизнул.

– Смерть не всегда трусость. Думаю, ты должен знать: он погиб от рук кровочмака. А я убил собрата по роду, потому что с Черроном мы были единым целым. Сейчас я думаю: мы остались жить, чтобы пройти долгий путь. Понять. Принять. И постараться изменить мир.

– Ты думаешь, это возможно? – Барк подавил хрип, желая скрыть боль. – Я пытался, честно пытался целых четыреста с лишним лет. Мне было бы проще умереть, наверное. Не раз жалел, что я не простой человек, которому отпущен гораздо меньший срок жизни, а нечто непонятное, застрявшее во времени. Капля магической крови и заклятье Черрона заморозили меня. Вечный мальчик, древний философ. Почти кровочмак, не знающий внешней старости. Зря вы спасли меня.

– Ничто не происходит зря. Скоро ты поймёшь. А теперь спи.

Айбингумилергерз мягко прикасается ко лбу Барка. Мужчина сопротивляется, но ему не справиться с магией первородных. Веки тяжелеют, тело цепенеет.

«Моё завтра пришло» – почему-то бьётся в голове мысль, и он удивляется ей, как чужой незнакомке, что прячет под плащом неожиданную надежду.

Глава 26. Начало конца

Лимм

Он дождался полной тишины. Обострённым слухом слышал, как двигаются слуги в замке, как постепенно замирает жизнь. Ночь сжимала в кулаке небесное горло и хохотала навалившейся тьмой. Укрывалась тучами, как одеялом, прятала звёзды под облачной подушкой и замирала, ликуя от вседозволенности.

Лимм поднялся на ноги. Тело горело, пело, плескалось энергией. Пора показать этому миру, чего он стоит. Пусть содрогнётся и примет дар его детища, проглотит огненный вихрь, что сожрёт его внутренности и посеет хаос. А дальше начнётся большая игра.

Он выехал из замка, управляя крепкими лошадьми. Нелюбимые им горы идеально подходили для осуществления планов. Нужно только выбрать ровную площадку, чтобы иметь возможность правильно направлять удары.

Внутри фургона – его детище и солнечные камни. Большие, замечательные солнечные камни. Сверкающие, сильные, мощные.

Это плато он присмотрел давно. Припорошенное снегом, почти ровное. Небольшое, но достаточного размера, чтобы уместить солнцеметатель – так он любовно называл машину смерти, что создал специально, лелея в голове тщеславные мысли о порабощении Зеосса.

Лимм не чувствовал трепета, когда уверенной рукой вкладывал первый камень. Не чувствовал злорадства или торжества. Он делал то, что должно. Без волнения и сомнений. Простая работа, и её нужно выполнить.

Удар. Ещё удар. Десяток ударов. Ровных, красивых, изящных – Лимм был уверен в этом. Удовлетворение пришло после того, как он отправил в полёт последний, запланированный на сегодня камень.

Потрескивая, ожил кристалл связи. Засветился всполохами, пошёл разноцветными искрами. Лимм зажмурился, вслушиваясь в отчёты. Жалкие наблюдатели, отсидевшиеся в норах. Пока ещё не знающие настоящего страха. Пусть – сейчас ему нужен их захлёбывающийся лай. Они его глаза там. Жаль, что он не видит настоящей картины, но может представить.

Паника. Ужас. Рассыпающиеся, как карты, дома. На губах застывает улыбка, растекается огненным росчерком, поднимая вихри.

Ночь плачет белыми слезами, роняет хлопья, что кружатся в воздухе, не смея упасть на твердь. Это он не даёт им найти успокоение. Его сила удерживает их в тугих спиралях. Наверное, красивое зрелище, но Лимм оценить его не хочет.

Отдаёт чёткие приказы. Ночь ещё не кончилась, а значит нет конца сюрпризам. Призрачные воины спущены с цепи и мчатся по разрушенным городам, уничтожая тех, кто остался жив и не смог спрятаться. Кто мечется в отчаянии и растерян.

– Мне не жаль вас, – шепчут его губы. – Я не знаю, кто вы. Это не месть и не личное. Я беспристрастен и всего лишь иду к цели. Кто виноват, что вы оказались у меня на пути? Прочь, прочь, сгиньте, очистите твердь. Выживут только сильнейшие и изворотливые. Те, в ком сильны инстинкты, кто умеет любую ситуацию подмять под себя.

Лимм возвращается в замок, когда беззвёздное небо меняет цвет. Уже не мрачный, ещё не серый. Ночь устало зевает и собирается сдаться. Он полон энергии, бурлящей внутри, заставляющей снег вихриться в спиралеобразных колоннах, что движутся за ним вслед.

Когита

Ночь застала её на улице – не в первый раз и не в последний. Не нашлось монетки, чтобы переночевать на постоялом дворе, поэтому сгодилось сено в конюшне.

Любомудров не любили никогда и нигде. Отчаянно вымирающая ветвь, всё меньше учениц, всё больше отлучённых. Однажды не останется никого. Старые гардии рассыплются в прах, сайн не останется, выживут только те, кто сумел вовремя прикусить язык да забыть о предназначении.

Когита смиряться не собиралась. В душе – так точно. А внешне можно притвориться кем угодно. Да хоть странствующей нищенкой, что бредёт в поисках родных. Поборники истины не гнушались носить простые одежды и служить народу. Чем она хуже?

Когда философы прошлого ушли в небытие, погибли или сгнили в ямах, святое место не могло пустовать. Люди умирали, а наука оставалась вечной. Господство мужчин осталось позади, а ведьмаческая сила женщин пробила небо, но не всем дикие боги отсыпали силы и талантов. Всегда были те, кого больше интересовала правда, чем сверхъестественные способности.

Перо историков и летописцев перехватили женские пальцы, а проклятые и забытые философы возродились в любомудрах – девах, что любили мудрость, копались в прошлом и взращивали зёрна истины в настоящем.

Спустя столетия они стали силой и угрозой. Слишком много знали и сумели по крупицам возродить прошлое. Те, кто почитал переписанную историю и поддерживал искусственно созданную ложь, могли не беспокоиться о собственном будущем.

Те, кто предпочёл говорить правду и не сгибаться, переставали служить, становились опальными сайнами и выбирали бродяжничество вместо спокойных замков, где царит благостно-лживая тишина и хранятся переписанные начисто летописи и книги, в которых от правды – лишь материал, из которого созданы обложки и страницы.

Когита выбрала правду. Лишилась силы и отправилась бродить дорогами Зеосса, как когда-то делали её предшественники. Зачем ей сила стихий, данная при рождении? Маленькая женщина-любомудр изначально была слабой, зато жажду к знаниям и любовь к правде ни одно отлучение не могут убить. Теперь никто не заставит её склонить голову и повторять ложь, засевшую в переписанных и сочинённых наспех трактатах.

Ночь выдалась холодной и беззвёздной. Сено не очень спасало от протягиваюшего ледяные лапы мороза. Конюшня добротностью не отличалась – сквозило со всех щелей.

Может, беспокойство лошадей, вхрапывающих и подтанцовующих в стойлах, а может, безотчётная тревога, что засела между рёбер, спасла ей жизнь.

Неожиданно захотелось выйти и пробежаться, чтобы согреться. Всё лучше, чем лежать и дрожать от холода. Когита зарыла заплечный мешок поглубже в сено и выбралась из конюшни. Далеко отбежать не успела – небо вспыхнуло белым светом – слишком ярким для молнии.

Глухой удар – и дрогнула земля, порвалась в клочья тишина. Она стояла, запыхавшаяся от бега, и зажимала рот, не давая прорваться немому крику. Там, где стояла конюшня, осталась только глубокая воронка.

«Мои вещи», – мелькнула в голове глупая мысль. Она чудом осталась жива, а думала о жалкой котомке, в которой оставался кусок чёрствого хлеба, чистое бельё да некоторые походные мелочи.

Где-то далеко прозвучало ещё два взрыва, но Когита смотрела и не могла отвести взгляд от живых бело-жёлтых искр, что разлетались в разные стороны от места, где недавно находилась конюшня.

Они прыгали, как блохи. Взрывались в воздухе. Делились на огоньки помельче. Тянулись к постройкам. Вскоре вокруг всё пылало.

Её стихия – огонь. Почти запечатанная, ослабленная из-за изгнания из сайн, но всё же живая, не подавленная до конца.

Кричали люди, выскакивая из домов. Ревел скот. Почти неуправляемая масса, объятая ужасом, не соображающая, что делать.

Маленькая женщина усмиряла огонь – необычный, неестественный и страшный. Металась от дома к дому, кричала, срывая голос, командовала, и её услышали. Не все сошли с ума в этом городишке. Кто посильнее, вставали рядом.

Волоокая лендра с силой воды опустошила колодцы, поднимая в воздух водяные столбы и обрушивая их на горящие постройки. Она погибла, вынося из почти сгоревшей хибары ребёнка, – упала с проломленным черепом, когда обрушилась потолочная балка.

Где-то там, вдали, творилось нечто подобное – Когита была в этом уверена. Она слышала ещё два взрыва. Грязная, вся в саже, с полуистлевшей оборванной одежде, девушка разглядывала покрытые волдырями ладони. Больше у неё ничего не осталось. Люди рассосались, кто куда, тлели и дымились останки построек. Протяжно ревел уцелевший скот. Надо же: в городе, оказывается, так много животных.

– Пойдём, – просипела рядом высокая лендра и поправила всклокоченные зелёно-голубые волосы. Когита не стала спрашивать, куда и зачем. Молча поднялась и поплелась вслед за женщиной. Оказывается, не всё так плохо. Оказывается, когда стучится беда, обязательно находится кто-то, готовый протянуть руку помощи. По крайней мере, она хотела в это верить.

Иста

У неё был собственный замок, и она этим гордилась. Спокойное такое чувство, позволяющее с достоинством вышагивать по улицам Вахрунда.

Не её город, но здесь можно жить и заниматься любимым делом.

– Вы должны помнить, – нудно вещала гардия Эйталлия, – нас – горстка. И мы не самое прочное звено в жизни Зеосса, но кому-то нужно делать шаги вперёд. Непросто – должны вы понять. Не всем придутся по душе ваши изыскания – помните. Однако, жить вчерашним днём – значит застрять и превратиться в замшелые камни.

О, таких речей Иста наслушалась за свою жизнь предостаточно. Им, детям тверди, дан был особый дар: создавать руками новые, невиданные вещи.

– Не используйте магию, – зудела Эйталлия, – разве совсем чуть-чуть. Магией Зеосс не удивить. Негде плюнуть от чудес, но приглядитесь: они не помогают, а тормозят, даны словно намеренно, чтобы не было движения. Кого-то это устраивает, но только не нас!

Однажды Исте открылась правда: их мир был другим когда-то, но потерял всё и переродился. От прошлых открытий почти ничего не осталось – кое-какие крохи, загадочные пятна, о происхождении которых люди старались не задумываться.

«Это было при драконах», – уклончиво отвечали пытливой девчонке.

«Эти вещи создавали драконы», – ставили точку в её желании расспросить и узнать.

«Утраченные знания, которыми владели избранные», – пресекали расспросы.

Даже Эйталлия рубила рукой воздух и недовольно дёргала носом, словно от её любопытства дурно пахло.

– Зачем это тебе, девочка? Создавай своё, не ковыряйся там, где примешь поражение. Подобные раритеты лучше не трогать: никогда не знаешь, чем это может закончиться.

Но она трогала, пыталась понять и заглянуть за барьер запретов и тайн. Проще это стало делать, когда она стала сайной. Сайна изобретений – дочь земли. Умеющая создавать чудеса руками.

Простые механизмы могли облегчить жизнь. Те же самые повозки с колёсами – чьё-то творение, придуманное давным давно. Им пользовались и не задумывались. А того, что появлялось здесь и сейчас, люди боялись.

Простые механизмы для поднятия тяжестей, придуманные ею, обходили стороной. Предпочитали надрываться или портить лошадей.

Нехитрые бытовые мелочи ведьмы воспринимали как вызов и намеренно не пользовались безопасными лампами, фонарями, фигурными ножами, удобным рычагом для разделки мяса. Плевались и чертили охранные знаки. Предпочитали тратить силу и заниматься домашним хозяйством по-старинке.

Но Иста не сдавалась, и постепенно, по капле, её новшества начали приживаться в Вахрунде. Поначалу воровато, тайком, позже – смелее. Нередко к ней захаживали угары и лендры, просили, неловко размахивая руками, и она помогала. Рисовала чертежи, проводила испытания, гордилась своими изобретениями.

Многие из них не находили применения. Но одно Иста уяснила точно: прошлое хранит секреты, как ушедшие драконы. Подъёмная клеть в Бергарде. Знаменитый единый хронометр. Гудящий столб в Уллиниасе.

А ещё – книги, где упоминались приборы и конструкции, погребённые давным-давно при неясных обстоятельствах.

Иста сделала открытие, которым ни с кем не делилась: когда-то Зеосс был не таким уж и отсталым. Ей хотелось бы побывать в прошлом, чтобы увидеть, чего лишились люди и что спрятала в себе война, отшумевшая больше шестисот лет назад.

Иста не верила в то, что всё кануло без следа, и находила тому подтверждения: части незнакомых механизмов, непонятные детали, интересные сплавы, погребённые где глубоко под землёй, а где и совсем рядом – в заброшенных селениях, подвалах, подземных лабиринтах того же самого Вахрунда.

Кое-что ей удавалось воссоздать. Кое-что приходилось домысливать, проводить расчёты и делать открытия заново, но не спешила делиться своими открытиями с миром. Почему-то всё это исчезло однажды. Почему-то до сих пор кому-то очень не хотелось, чтобы жизнь на Зеоссе изменилась, стала проще и удобнее.

Почему-то немногочисленные Обители изобретателей исчезали. Уходили и пропадали гардии. Терялись в зеосских вихрях сайны. Многие, разочаровавшись или испугавшись, находили себя в других делах. Только не Иста.

Она поняла: чтобы выжить, нужно быть хитрее и не показывать, насколько ты умна и талантлива. Лучше делать маленькие шажки и оставаться живой. Лучше создавать нехитрые мелочи и спокойно, никому не рассказывая, творить по-настоящему, пока что только для себя.

Той ночью Иста спала спокойным сном человека с чистой совестью. Как и всегда. Спала, чтобы проснуться от грохота. Гроза? Молнии? Зимой? На Зеоссе ничему не удивляются, но что-то подняло её с кровати и заставило выйти наружу.

Вахрунд пылал и выл на разные голоса. Стенал, как разгулявшаяся непогода. Взрывы.

Когда-то она читала в древних книгах, которые находила и то покупала, то обменивала на всякие мелочи, об огненном оружии, коего не существовало сейчас на Зеоссе. Видимо, то время прошло: кто-то создал машину смерти и теперь уничтожал город.

Иста включила громкоговоритель. Звала людей, прятала их в стенах замка. Сейчас не до тайн – нужно спасти всех, кого удастся. Пережить ночь и первый ужас, чтобы понять, что делать дальше.

А потом она задействовала пескоструи – создавала их как игрушку, чтобы потешить себя и отпугивать любопытных земляными вихрями от стен замка.

Сейчас они пригодились. Игрушки сайны стали спасением.

Иста поднялась во вращающуюся башню, на самый верх, и разбрасывала, разбрасывала во все стороны песок и землю. Мощные помпы подавали твердь наверх, пока не вышли из строя.

Струи из земли и песка летели на дальние расстояния, подпитанные её собственной силой. До тех пор, пока она не выдохлась. К тому времени большинство пожаров были подавлены, но Иста этого уже не увидела: провалилась в беспамятство, исчерпав внутренний ресурс почти до дна.

Позже об этом подвиге сложат песни и легенды, баллады и «правдивые истории», опишут в летописях и книгах, где нарекут её Истой Спасительницей. Но это будет позже. Потом. Когда вздыбится Зеосс и извергнет из собственных недр многие тайны и откровения. Когда сойдёт Небесная Благодать и подарит этому миру шанс выжить.

Глава 27. Матушка и Дед

Дара

Пропойца и философ Барк неожиданно легко прижился у нас. Просочился как песок, влился в общие вены жарким беспокойным потоком.

Три дня он буянил и требовал драну, бесился, как ребёнок, капризничал, хохлился, дулся – разве что ногами не дрыгал. К слову, почему-то никого своими выходками не достал: народ только прятал улыбки, чтобы не драконить болезное создание и не ранить его самолюбие.

Два кровочмакища – Айболит и Гай – присосались к Барку как пиявки. Если старший умело держал лицо, то младший искренне наслаждался ежедневной «цыганочкой с выходом», не стеснялся смеяться звонко и радостно и с удовольствием проводил ритуал «накладывания рук» на благородное чело философа всех времён и народов.

После таких сеансов Барк ненадолго затихал, приходил в благодушное состояние и начинал пить кровь из Алесты.

– Матушка, позволите ли облобызать вашу пророческую длань? Ах, как давно я не слышал речей о будущем! Скучно жить, видите ли, а вы могли бы разноцветить серые будни яркими красками.

– Какая я тебе матушка? – злилась Алеста, но старалась виду не показывать. Только застывшее лицо да чуть ли не явно летящие искры рушили на корню её жалкие потуги спрятать бушующую внутри праведную ярость. – Нашёлся сынок, тоже мне.

– Ну что вы, право слово, такая злюка? Мой статус и глубочайшее почтение не могут заставить обращаться к вам по-другому. Будьте снисходительны, сойдите с пьедестала, окажите честь простым смертным. Сияние вашей вечности и практически бессмертия прямо-таки сбивает с ног. Вы же видите: колени так и мечтают согнуться, чтобы я рухнул ниц, целуя край вашей одежды.

На этот цирк исподтишка по очереди ходили любоваться все. Гай так вообще поселился возле Барка. Дитя явно упивалось происходящим. Мы так часто слышали смех маленького кровочмака, что настораживались, когда Гай притихал.

– Изыди, отрок, оставь меня в покое! – капризничал Барк, отдирая маленькие пальчики от своего плаща. – Какая безответственность! Какое чудовищное безразличие к ребёнку! Ты плохая мать, – вычитывал он Нотте, – ни одна нормальная женщина не пустится в путь с таким маленьким ребёнком. Ты в праве терпеть лишения, но обрекать на подобные тяготы младенца – преступление!

Нотта, обычно спокойная и замкнутая, сторонящаяся людей, вспыхивала, как хорошо просмоленный факел, метала убийственный взгляд на философа и тут же пыталась забрать Гая. Барк проворно прятал малыша под плащ и изрекал:

– Отстань, женщина, ты потеряла свой шанс на искупление своих грехов.

Гай высовывал красивый носик из складок Баркового одеяния, сиял глазами и улыбкой и, протягивая ручонку, мягко гладил Нотту по щеке:

– Он шутит. Играет на чувствах, – глубокомысленно выдавало дитя, и мы в который раз поражались его взрослости – непривычной и несоизмеримой с телом пухленького двухлетнего малыша.

– По-моему, ему нравится привлекать к себе внимание, – сказала я Геллану после очередного эпизода из сериала Барковых выходок.

– Он философ, – Геллан сказал так, словно это определение всё объясняло. Уловив мой скептический взгляд, пояснил: – Настоящие философы любят выступать перед толпами народа. Им нравится разглагольствовать и доносить определённые истины. Они манипуляторы. Их цель – заставить слушать, сопереживать, вступать в спор. Вложить в головы многих свои идеи или правду, заставить плакать или смеяться, научить различать благородство от подлости, правду от лжи – непростая задача.

– С таким же успехом он может впихивать в головы полный бред, – пробормотала я, пристальнее приглядываясь к взлохмаченному Барку.

– Может. Но не станет, – возразил мне Геллан. – Иначе перестанет быть философом. Утратит дар. И тогда его удел – сгнить в канаве или стать неплохим лицедеем. Но это всё равно что не жить – существовать, влачить жалкую долю и тосковать об утраченном. Все отступники заканчивали плохо.

– Но он же просто издевается! – возмущалась, прислушиваясь к звучному голосу Барка. – Вцепился в Алесту и проходу ей не даёт. Да и Нотту обижает.

– Он забавляется, пытается прийти в себя. Ему непросто сейчас, когда мы видим его слабым. Барк не воин, чтобы молча терпеть, пока выкарабкается из зависимости, поэтому пытается отвлечься тем способом, который ему доступен. К тому же он не говорит неправды.

Может, Геллан был и прав, но чувство справедливости, живущее во мне, требовало, чтобы эти ежедневные глумления сошли на «нет».

– Почему матушка? – спросила я, улучшив момент, когда Барк, нахохлившись, пребывал не в лучшем состоянии. Сидел на краю телеги, поджав под себя длинные худые ноги. Глаза и нос – красные, губы – обветренные, брови сведены в одну линию.

Его по обыкновению подтряхивало, хотя уже и не так сильно, как поначалу. Иранна и Росса пичкали философа разными снадобьями и отварами. Ненадолго это помогало, точно как и манипуляции кровочмаков, но какое-то время Барку всё же приходилось справляться со своей проблемой в одиночку.

– Тело и разум должны бороться, – объяснила мне Росса. – Если победа дастся слишком легко, пьяница, не задумываясь, снова начнёт пить, как только появится возможность. А так он сто раз подумает, прежде чем приложиться к бутылке.

Барк метнул в меня злобный взгляд. Ему тяжело размыкать губы: при разговоре явственно видна и слышна его дрожь, но всё же отвечает:

– Матушка – потому что ей лет сто, не меньше. А ты думаешь, что их называют девами-прорицательницами просто так? Будь она юна, не смогла бы заниматься своим ремеслом. А Алеста – я вижу – очень мудрая и сильная провидица.

Такой Барк, почти нормальный, мне нравится больше. Жаль, что большую часть времени он просто строит из себя шута. Но, может, Геллан прав: ему так легче?

– Она болезненно воспринимает упоминание о своём возрасте, – вздыхаю я и забираюсь на телегу, сажусь рядом с трясущимся мужчиной.

Вблизи он видится не таким молодым, как кажется. Морщинки у глаз, жесткие вертикали от носа к губам, отчётливые борозды на лбу. Сейчас на вид ему глубоко за тридцать.

У него длинный, немного загнутый на конце нос, отчего в профиль Барк ещё больше походит на клювастую птицу. Но всё равно красив, даже в таком жалком состоянии.

– Ей надо привыкнуть. А то до конца своих дней будет играть в маленькую девочку, за которой все обязаны ухаживать.

– Она женщина, – возражаю я. – А женщинам нужно прощать слабости.

– Она сильнейшая ведьма, – гундит Барк, – смешно при такой силище прикидываться беспомощной птичкой.

– А другим мужчинам нравится, – возражаю я. – Ну что тебе стоит не поддевать её?

– Не дождёшься, приставучая девчонка. Если ты сошла с неба, то не думай, что удастся мною манипулировать.

О моём «небесном» происхождении Барк узнал почти сразу, но ему было так плохо, что я сомневалась, запомнил ли он эту новость. Оказывается, запомнил.

– Просто хотела попросить. Это не манипуляция. Совесть у тебя есть?

– У таких, как я, совести не бывает. А если и встречается, то высшая, та, что служит истине. А истина такова: твоей драгоценной Алесте лет сто. А может, и двести.

– А тебе, дураку взрослому, почти семьсот, – неожиданно вмешался невесть откуда взявшийся Айболит.

– Шестьсот сорок девять, если быть точным. Хотел бы я знать, сколько тебе, коварная образина.

Айболит ухмыляется гаденько. Видимо, это давний спор, но я, сияя, соскакиваю с телеги. Кажется, я знаю, как разрешить хотя бы один конфликт. Нужно поскорее, пока никто не запретил мне разглашать только что услышанную информацию.

– Хочешь, я набью ему морду? Или наложу на время заклятие молчания? – ловлю я огрызок разговора. Кажется я не вовремя: Ренн утешает унылую Алесту. Дева не плачет, но вид у неё похоронный.

– Не надо морды, не надо заклятия, – вмешиваюсь я, потому что всё равно уже, считай, влезла в их высокие отношения.

Ренн смотрит с интересом, Алеста поднимает глаза. Два ждуна замерли, чтобы услышать великую истину.

– В следующий раз, как он назовёт тебя матушкой, вспомни, что Барку шестьсот пятьдесят лет! Уверена: сразу станет легче.

Алеста светлеет лицом и неожиданно хохочет. Её радостный смех ласкает слух. Много ли надо человеку для счастья?

Тем же вечером на барковскую неизменную «матушку» Алеста, не скрывая злорадной усмешки, выпалила:

– Дед! Отныне и навеки веков! Да я по сравнению с тобой – юная и прекрасная!

Барк дрогнул. Кажется, сработало!

– Как ты меня назвала, юная и прекрасная? – не веря собственным ушам, переспросил он.

– Дед! – с наслаждением повторила Алеста.

– Дед! – воскликнул Гай, издал удовлетворённый смешок и провалился в глубокий сон: малыш отключался моментально, как только сумерки спускались на землю.

– Какой я дед? – вскипел праведным гневом философ. – Выдумаете тоже!

– Такой же, как я матушка, – холодно отрезала Алеста и гордо задрала нос. – В шестьсот пятьдесят можно уже и прапрапрадедом стать. Так что я ещё и мягко, дедушка Барк.

Я видела, как в нём боролись разные чувства. Как искажалось лицо, а рот открывался, чтобы сказать что-нибудь едкое или меткое, но в какой-то момент он проиграл сам себе, расслабился и расхохотался.

Хохотал долго, вытирая невольно выступившие слёзы. Хохотал заразительно – никто не остался сидеть спокойно. Вторили этому чистому смеху.

– Знаешь, в чём сила, Алеста? – спросил он, отдышавшись и впервые назвав прорицательницу на «ты» и просто по имени. – Принимать жизнь, как есть. И не спорьте со мной, матушка, не стоит. Дедушка Барк знает в извращениях толк!

Тот вечер сломал лёд и превратил обиды в совместные пикировки. Кажется, обе стороны, соревнуясь в словесных баталиях, наслаждались самим процессом.

– Матушка Алеста! – нередко звал собеседницу Барк.

– Дед! – неизменно неслось ему в ответ.

И все нашорошивали уши в ожидании очередных словесных реверансов и кружев. Только Ренн хмурился и прятал грозовой взгляд под ресницами: ему не нравились ни эти беседы, ни споры, ни румянец на щеках прорицательницы, ни то, как эти двое смотрели друг на друга. А особенно не контролировал маг эмоции, когда Барк прикладывался поцелуем к Алестиным пальчикам.

Ревность – это да. Такое коварное чувство, в котором можно утонуть, если не умеешь плавать.

Глава 28. Время расправлять крылья

Геллан

Это были самые удивительные и спокойно-беспокойные дни, наполненные смехом, спорами, общими делами.

Зима начинала бушевать по-настоящему. Всё чаще снег не таял, прятал в сугробах дорогу. Порой приходилось туго: вначале разгребали заторы, а только потом двигались.

Пару раз Ренн и Рина шарахали магией, а потом он запретил им делать это: неизвестно, что ждёт впереди, и два мага, спустившие силу на придорожный снег, – непозволительное расточительство.

Они все словно очнулись. Испили какой-то живительной энергии, получили иное дыхание. Уставали под конец дня, почти падали, но продолжали смеяться и шутить.

Лопату в руки тоже брали все. Даже Йалис таранил широкой грудью сугробы, заодно выискивая сочные стебли растений, что продолжали томиться под снегом и оставались местами свежими, не тронутыми морозом.

Даже Лерран не сторонился. Работал сосредоточенно, сдвинув к переносице красивые брови. Он всё чаще оказывался рядом с молчаливой Леванной Джи. Та делала вид, что не видит его потуг, отчего холодный мерзавец темнел ещё больше.

Только Мила да Гай не привлекались к расчистке. Слишком малы и слабы. Мила часто куталась в меховой, почти до земли, плащ и дышала морозным воздухом, ловя скудные лучи солнца лицом. Бледный румянец изредка красил её щёки.

Геллан с тревогой наблюдал за сестрой. К счастью, она словно замерла, и её состояние не становилось ни лучше, ни хуже. Стабильно слабая и хрупкая. Кажется, тронь пальцем – и переломится. Но в девочке таилась сила. Искра. Он видел это по глазам – глубоким и почти синим.

Цвет изменился. Раньше по глазам сразу понимали: они брат и сестра. Сейчас у Милы глаза стали темнее, набирали краски темнеющего, но пронзительного в своей яркости неба, а у Геллана так и остались голубыми. Тонкая ниточка, что сближала их внешности, готовилась порваться. Он даже в душе не хотел признаваться, что боялся этого. Не хотел терять даже такую ничтожную связь.

Гаю понравилось пугать. Однажды он залез в сугроб и притаился, разглядывая кристаллы снега. Нотта устроила настоящий переполох, металась и бушевала так, что забивала собственными эмоциями весь эфир. Айбин морщился, словно у него болели зубы, и раздражённо просил:

– Угомоните, успокойте её кто-нибудь! Я не могу сосредоточиться, чтобы почувствовать малыша.

Пока он пытался сосредоточиться, Гая нашёл Йалис. Два ребёнка хорошо ладили, и, видимо, мшисту истерика Нотты не мешала.

– Задумался, – всплеснул ручонками идеально красивый мальчишка и заливисто рассмеялся, глядя на бледные встревоженные лица и Нотту, что готова была упасть в обморок.

Малыш хорошел на глазах. Куда ещё красивее – Геллан не понимал, но видел: с этим ребёнком возможно всё.

– Гай завораживает, правда? – восхищалась Дара, следя восторженным взглядом за юным пакостником. – На него даже сердиться не хочется. А он же понимает, мелкий террорист, пользуется этим.

Геллан не знал, что такое «террорист», зато знал, что такое «красивый», поэтому плотнее прятал уродливую часть лица под волосами и молчал, сжимая покрепче губы. Он бы не отказался, чтобы Дара хотя бы иногда одаривала его таким взглядом, но понимал: глупые мечты должны остаться мечтами, спрятанными очень глубоко.

– Ну, и долго ты будешь заниматься самобичеванием? – однажды лениво спросил Барк. – По-моему глубокому убеждению, давно прошёл срок твоего терпения и смирения.

Геллан промолчал, сделал вид, что не слышит. Зато Дара не захотела молчать.

– Что ты хочешь сказать этим? – девчонка аж потянулась к Барку, желая сунуть любопытный нос во все дыры.

– Хочу сказать, что мне надоело слышать, как он стонет по ночам, расправляя крылья. Это издевательство над собой. Он словно истязает себя добровольно за что-то. Зачем? Задаюсь сим философским вопросом и пока что не нахожу правильного ответа.

– И что ты предлагаешь? – Дара порой вцеплялась намертво, если проблема слишком её задевала. А задевало её почти всё. Неравнодушная Небесная с любопытным носом, что провертела дыру в его груди…

– Предлагаю прорезать отверстия в одежде и дать крыльям волю, – Барк, прищурившись, смотрел на Геллана, словно прикидывая, где можно будет сделать разрезы.

– Ты не понимаешь, – глухо попытался отделаться от неприятного разговора он.

– Дак ты объясни, будь добр, милый человек. Мы послушаем. А может, и что нужное посоветуем. Али сам к чему правильному придёшь.

Барк иногда переходил на просторечие, чтобы, наверное, подчеркнуть свою разностороннюю личность и близость к каждому, кто появлялся в поле его зрения. Геллан же слышал в его словах скрытый вызов. Он бы и не ответил, если бы не ожидание в Дариных глазах.

– Они изуродованы. И толку от них нет, – пояснил неохотно. И то только потому, что ничего нового для Дары он не открыл. Она видела. Знала.

– Дак кого хочешь в темницу спрячь – вид будет ещё тот. Свободу, свободу надо дать!

Барк сел на своего любимого конька. Глаза горят, ногу отставил, руку на грудь положил. Волосы беспорядочно треплет холодный ветер, но мужчине сейчас всё нипочём.

– Все наши страхи, комплексы, подспудные колебания рождаются внутри, и тогда мы начинаем зажиматься, ограничивая себя и собственные потребности, пытаемся спрятать изуродованные крылья ли, души ли – не важно! Открой тайну миру – и больше никогда не будешь мучиться тем, что явился сосудом, наполненным до краёв сомнениями и тревогами. Поделись болью с другими – и её станет меньше. Дай народу привыкнуть к искалеченному телу – и на него перестанут обращать внимание.

Барк вещал, вбивая слова, как гвозди, хлестал наотмашь. Ни одна пощёчина не могла сравниться с его разящими словами.

Геллан застыл, усмиряя бушующий внутри холод. Вздрогнул, когда горячая ладонь Дары сжала его ледяные пальцы.

– Может, он прав? – прошептала, заглядывая ему в глаза, и Геллан понял, что не может сердиться. Не может противостоять той лавине чувств, что светились надеждой в девчоночьих глазах. Краем уха услышал, как басовито рявкнул Сильвэй. Его кош почти всегда соглашался с той, что однажды отстояла право грязного и замученного животного считаться частью его души.

– Если вам станет от этого проще…

Он не успел договорить. Взвизгнув, Дара повисла у него на шее. Как только и дотянулась. Удовлетворённо заворчал Сильвэй. Победоносно улыбнулся Барк.

– Я давно хотела предложить то же самое. А заодно и посмотреть на твои крылья поближе, – поддакнула неизвестно откуда взявшаяся Росса. Хищный блеск в её глазах не обещал ничего хорошего. – Ты, наверное, не знаешь, но я питаю слабость ко всяким сложным случаям. Я ведь не просто разбираюсь в зельях и лечу разные болезни. Моё призвание несколько иное: я костоправ. Умею людей по частям собирать. У меня такие бегать начинали, кому по жизни пластом предназначено было валяться. А тут крыло…

Росса сладко закатила глаза, словно божественного нектара испила. И Геллан понял, что эти, спевшиеся в один момент, с него не слезут. Он бережно придерживал Дару, что крепко прилепилась к нему и жарко дышала в ухо. Встретился с сияющими глазами Милы.

– Ладно, – пообещал он. – Завтра.

– Зачем завтра, – присоединилась к общему хору Иранна. – Чем сегодня день хуже? Как раз за вечер успеем прорезать дыры и подшить одежду.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – подняв вверх хорошенький пальчик, процитировала Дару Алеста.

– Соглашайся, – прогудела в ухо Небесная. Геллан закрыл глаза, продлевая короткий миг счастья.

– Хорошо, – прошептал он ей в макушку, незаметно прикасаясь губами к волосам.

Её улыбающееся лицо совсем близко. Глаза в глаза. А затем Дарины губы прижимаются к его щеке. Звонкий поцелуй от души – порыв радости, торжество от того, что она добилась своего. Девчонка тут же спрыгивает на землю и кружится, пританцовывая, а в его груди бушуют горячие вихри.

Геллан сдерживается, чтобы не тронуть пальцами то место, где только что были её губы. Зато сбрасывает плащ, жилет-корсет и кидает рубашку в услужливые руки ведьм, что тут же, заглядывая ему за спину, прикидывают, как правильно делать разрезы. Спорят коротко и решение находят быстро .

Он не ощущает холода. Пытается удержать лицо, чувствуя, как отходят от онемения крылья. Больно. Очень больно. До слёз, что невольно наворачиваются на глаза. Хочется свернуться у костра клубком и забыться. Чтобы не стонать, до хруста стискивает зубы и напрягает мышцы всего тела.

Вздрагивает, когда Инда заботливо набрасывает на плечи одеяло. Чувствует, как пальцы Россы прикасаются к чувствительной коже крыльев и, теряя сознание, падает в костёр.

Как его удержали неожиданно крепкие руки Барка и стальной захват Леррана, он уже не помнил. Уловил только на осколках сознания встревоженный крик Дары – и провалился, ушёл в глубокие воды небытия. Там не больно. Там нет позора от того, что не смог вытерпеть. Там есть только темнота, что вихрится и засасывает, обдаёт холодом и онемением.

Хорошо бы оттуда не возвращаться. Но где-то там звенит слезами дорогой сердцу голос. Где-то там тёплые ладони теребят его и просят вернуться. И он точно знает, что пойдёт за этим голосом куда угодно. Вернётся даже из бездонной ямы, куда, по слухам, попадают все умершие перед тем, как отправиться на Небесный Тракт.

Росса

В детстве она многого боялась. Не в меру ранимая, чересчур впечатлительная. Жизнь вколачивала в неё истины огромным молотом и не обращала внимания на наносимые ссадины и раны.

От всего этого Росса растеряла часть иллюзий, но осталась внутри всё такой же – открытой к боли всего живого. Цинизм и пошлость взросления прошли стороной, а отросший панцирь – слишком тонкая преграда, чтобы заскорузнуть и огрубеть.

Ей и нравилось это – оставаться собой в любых ситуациях. Смотреть прямо в глаза, говорить правду и не лукавить. Не очень лёгкий путь, зато свой. Слишком много тумаков и шишек, зато она оставалась всегда живой. Умела сопереживать и протягивала руку всем, кто нуждался в помощи.

Нередко пользовались её добротой эгоистично, но она прощала. Спрятаться, замкнуться – значит предать себя. Росса часто мечтала о крыльях. Думала: как это – лететь и быть абсолютно свободной? Жаль, людям не дано увидеть небо близко-близко, услышать песнь тонких, но гибких перьев, поймать волну ветра и парить…

Завидовала ли она Геллану? Нет, наверное. Но злилась – да, о, как же она злилась! Ему было дано, а он не хотел этим воспользоваться. Вот она – высшая справедливость мира.

Может, в тот момент, когда она увидела жалкие кожаные отростки, выпущенные на волю, подумала: всё ложь. Крылья есть у каждого. Просто однажды они стали невидимыми. Нужно лишь уметь их почувствовать и никогда, никогда не прятать, словно стыдясь. Обязательно надо дать шанс им расправиться.

– Великий дурень из рода осло! – выкрикнула она в сердцах, увидев, как отключился Геллан.

Она умела быть безжалостной. Расправляла руками онемевшие и несчастные подобия крыльев, растирала их, понимая, какую боль чувствует сейчас Геллан.

– Нужно восстанавливать кровообращение, – отмахнулась она от Дары. Девчонка пыталась её оттащить – наивная.

– Ему больно! – пыхтела Небесная и с настойчивостью боевого пёсоглава отпихивала Россины руки.

– Конечно, больно, – соглашалась она и продолжала осторожно массировать, заодно ощупывая чуткими пальцами суставы и хрящи, стараясь запомнить, как устроено здоровое крыло, и понять, насколько повреждено изуродованное.

Пока Росса ходила за мазями, Геллан очнулся. Сидел бледный, с испариной на лбу и висках.

– Больше не пугай так, ладно? – просила Небесная, а упрямый стакер улыбался девчонке слабо, но с нежностью.

Росса прятала глаза и сдерживала губы, что так и норовили расползтись по лицу широко и радостно. Когда этот древний потомок осло не контролировал себя, становились слишком очевидными некоторые вещи. Как ни таись, а они вылезают рано или поздно.

– Да куда ему пугать, милейшая Небесная? – Барк сидел рядом и философским спокойствием на лице. – Сказано в великих книгах: «Черви, рождённые в тверди, летать не мечтают». Но дай им крылья – кто знает, куда их потянет шаракан? Или подтолкнёт. Шараканы – они такие. Желая зла, порой творят добро.

– Сам ты червь, – огрызнулась Дара, – тебе бы только ковыряться в ранах. Ценитель душ выискался.

Барк хохочет. Его временами сложно пронять. Философия помогает ему проще смотреть на многие вещи.

– Помогай, – пригласила Росса девчонку присоединиться. Так и польза от неё будет, и Геллану меньше неловкости и смущения. – Вначале смазываем вот этим составом – смягчаем кожу. Смотри, потрескалась и шелушится, вон, кое-где даже ранки появились. Это ж надо так над собой издеваться.

Она не сдерживала раздражения – бубнила и вычитывала, пока растирала в ладонях мягкую жирную мазь. Видела, как невольно вздрагивает Геллан от прикосновений. От Дариных – явственнее. И дело не в истончившейся коже и болевых ощущениях. Чувствует её, как себя.

– Теперь этим, – протянула очередную банку. – Лучший обезболивающий состав. На время, но боль уйдёт.

Неподалёку Иранна командует – срочно расшивает одежду Геллана.

– Лучше это сделать сразу, – сказала она, отвечая на молчаливый вопрос в глазах Россы. – Чтобы не передумал. Давно подбивала его на что-то подобное, но мои слова против давления толпы – ничто. Слишком много упрямства.

Лучше всех орудует иглой маленькая Мила. Ей нравится то, чем она сейчас занимается. Улыбка не сходит с губ. Кажется, девочка даже напевает под нос. Судя по всему, многие дождались великого события, перелома мировоззрения.

– Тебе не противно? – глухо спрашивает Геллан. И Росса понимает: этот вопрос не к ней, битой жизнью женщине, что повидала на своём веку всякого.

Дара останавливается. Пальцы замирают на миг. Затем девчонка уверенным движением втирает мазь и, переместившись, заглядывает Геллану в глаза.

– Нет, – отвечает прямо. Правильная тактика. Такие вещи лучше говорить  в лицо, чтобы не оставалось недомолвок, чтобы читались все эмоции. – Они очень нежные и слабые сейчас, наверное. И они большие, Геллан. Я жалею, что мы раньше не заставили тебя сделать это. Просто ужас. Как ты терпел? Как терпели твои крылья?

– Они – часть меня, ты же знаешь.

Кажется, кто-то смущается. Вечер откровений – не иначе.

– Тебе не холодно? – беспокоится Небесная. Очень хорошо, что она хлопочет и отвлекает. Под их разговор лучше всего работается. Пальцы знают своё дело. Росса закрыла глаза, чтобы лучше почувствовать внутри себя строение крыла, увидеть, как в нём пульсирует жизнь, течёт кровь, завязываются в узлы нервы.

Открыв глаза, замечает, как притихли люди у костра. Ловит вопросительный взгляд Дары.

– Не всё так плохо, – улыбается ободряюще и не находит сил сказать, что вряд ли крыло когда-нибудь восстановится полностью. Лучше промолчать. Убить надежду легко, поэтому пусть уж лучше будет ожидание, чем жестокий приговор.

Глава 29 Приближение часа Икс

Дара

Переполох с Геллановыми крыльями знатный получился. До глубокой ночи одежду перешивали, ещё раз полировали потрескавшуюся и израненную кожу всякими мазями. Странные крылья, как у летучих мышей. Огромные, как оказалось. Как он их прятал всё это время – удивительно.

Я кляла себя за безразличие. Привыкла, что он их прячет, не обращала внимания, забыла даже. Будто их и не существовало вовсе. И если бы не Барк, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось.

Такой огромный путь и такие неудобства. А он молчал и терпел. Геллан – одним словом. Только он мог, заботясь обо всех, забывать о себе и не выпячивать собственные проблемы. Да и мы хороши.

Я сразу поняла, что Росса недоговаривает. По напряжению в голосе, по слишком бодрой улыбке. Улучшила момент, чтобы прижать её. Ночью, когда все спать отправились.

Прокралась к угасающему костру. Росса сидела, скрючившись. Кинула на меня усталый взгляд.

– Всё так плохо? – спросила без предисловий.

Лендра помедлила, перед тем как ответить.

– Не всё. В любом случае я подправлю, что можно. Если уж он решился, надо довести дело до конца. Ему нет нужды больше так страдать. Крылья даны не для того, чтобы их прятать.

– Крылья даны, чтобы летать, – прошептала я, протягивая руки к тлеющим углям.

– Или балансировать, – возразила Росса и ушла в себя. Что она видела там, в собственной глубине?

– Что не так?

Она оторвала невидящий взгляд от костра и заглянула мне в лицо.

– У него перебит сустав. Всё остальное поправится. А это…

Лендра неловко пожала плечами. Я наморщила лоб, пытаясь понять.

– Сустав?.. Сгибать, разгибать, да? – Росса кивнула. – Без этого нет возможности летать? А мы ведь даже не знаем, для чего даны ему крылья. Летал ли он когда-нибудь? Знаешь, у нас, там, откуда я пришла, такое исправляют.

Ух, как она оживилась! Как вцепилась жадно, словно могла вытрясти из меня неизвестные данные насильно.

– Вряд ли я смогу быть полезной, – поспешила её разочаровать, – в моём мире нет магии, зато есть технологии, которые здесь не существуют. Это не лечится, но исправляется. Делают искусственный сустав, протез. Из металла, сплавы какие-то специальные, – я даже вспотела, пытаясь вспомнить и объяснить, но Росса уже не слушала. Улыбалась и жмурила глаза, а затем щёлкнула пальцами.

– Интересно! И, кажется, я знаю, кто нам сможет помочь!

И всё, захлопнула рот, как ловушку. На все мои расспросы талдычила только: «узнаешь», «посмотришь», «что зря воздух колыхать». Бессердечная ведьма. Разве так поступают? Я ей – секреты своей родины, а она мне – фиг с маслом под нос.

– Хватит шуметь, – я вздрогнула, услышав голос Геллана. Интересно, он много слышал из нашей болтовни?.. – Спать пора давно. Дара. Росса.

Он командовал. Ровно и почти холодно. Крылья трепыхались за спиной, прикрытые мягким одеялом. По лицу ничего не прочесть. Я знала, но всё равно вглядывалась. Как тяжело находиться рядом с человеком, который похож на робота и вечно себя контролирует.

Решила не забивать себе голову. Какая уже разница? Когда ничего изменить нельзя, нужно принимать факт, успокаиваться и идти дальше. Спать, например. Завтра с рассветом никто не спросит, почему я не выспалась и не хочу ли ещё часок поваляться. Поднимут безжалостно и придётся сонной курицей плестись за всеми, стараясь не выпасть из седла.

* * *

В Зеосской магии я полный ноль. Все сплошь одарённые, в том числе и я, как оказалось. Правда, все мои всплески дара, силы, энергии – эти явления называли здесь по-разному – никакой логике не поддавались. То густо, то пусто.

Иранна с настойчивостью носорога заставляла нас с Милой заниматься. Муйба, что с неё возьмёшь. Я не возмущалась и не перечила, тем более, что полк учеников и учителей неожиданно резко вырос.

Вначале к нам присоединился Йалис. Прислушивался внимательно, вздыхал: его любопытство и любознательность били фонтаном и, странное дело, своей детской непосредственностью и чистым разумом мшист заражал, как вирус. Как-то совестно стало отлынивать, хотя я в душе считала себя тупицей и бездарью и с тоской думала о том, что зря они распыляются, тратят на меня время и силы.

Потом появился Гай – и стало совсем весело. Поначалу с мелким кровочмаком возился Айболит, затем они всё чаще начали примыкать к нам.

Четыре ученика с разной степенью внимательности слушали всех, кто желал поделиться сакральными знаниями.

Иранна была вне конкуренции как учитель. Айболит больше показывал, чем объяснял – доходчивый и коварный практик, от которого нельзя спрятаться или прикинуться валенком: он чувствовал малейшую ложь или фальшь, от него нельзя было скрыть неусвоенное.

Внезапно присоединилась к нам Офа – плавно, медлительно рассказывала о тайнах тверди. Она долго сторонилась Айбина, что спас её однажды от Жерели, постоянно старалась раствориться, стать менее заметной.

Стыдно сказать, но временами я забывала об её существовании. Тонкая зелёная веточка, плохо переносящая морозы. Она как будто впала в летаргию: вела себя заморожено, часто отлёживалась в фургоне.

– Токи тверди замедлились, – пояснил Геллан, когда я поинтересовалась, почему Офа такая инертная. – Деревуны очень чутко это чувствуют. Зима, Дара, для растительного мира – время сна. А деревуны – люди-растения. Она не страдает, просто замирает на время, замедляется.

– Йалис – животное-растение, – возражала я, – однако с ним подобное не произошло. Ты посмотри: на нём цветы цветут, ходит наш малыш пышный, как луг.

Геллан качал головой и улыбался.

– Разные вещи. В мшисте горячее животное начало побеждает. У него жёлтая кровь – не красная, как у людей, и не зелёная, как у деревунов. Он представитель иной расы, уникальный, со своими способностями. Поэтому зима ему не страшна..

– Как всё сложно, – вздыхала я.

Как бы там ни было, но робкая тихая Офа нашла себя в неожиданном деле, что помогало ей не впасть в коматоз окончательно.

Рина исподтишка пыталась научить простым магическим штучкам, пока Ренн не уличил нас и не разбушевался.

– Ты в своём уме? – сверкал он глазами и повышал голос. – Нельзя начинать с этого! Вначале не мешало бы узнать ёмкость резерва, мощь стихии. Мила сейчас больна, силы уходят, как вода уплывает, ты же могла опустошить её до дна!

Мы стояли с красными лицами, как мелкие бездарные воришки, которых поймали на горячем. Рина глотала слёзы. Мы понимали: Ренн прав, но мог бы и помягче с сестрой. Неизвестно, чем бы закончилось его бурное воспитание, если б не Алеста. Она всегда на мага действовала успокаивающе, как волшебная палочка.

Мне кажется, вечная дева наслаждалась своим могуществом над Ренном. Ещё бы: большой сильный маг, видный мужик, если честно, разве что не ел с её рук, и готов был сделать что угодно, только бы Алеста улыбалась ему, разговаривала, позволяла о себе заботиться.

Все давно не обольщались по поводу Алестиной беспомощности, но никто, кроме Барка, не рискнул её разоблачать. По-моему, всем нравилась игра в слабую женщину и сильных мужчин, готовых помочь, уберечь, заслонить широкой спиной.

Барк решил, что его философские бредни тоже не помешают нашим бедным головам. На удивление, с ним оказалось очень легко. Я ожидала занудных лекций, непонятных материй и заранее тосковала, думая, как бы улизнуть. Но Барк умел удивлять. Не зря он называл себя великим философом прошлого и настоящего.

Чёткая литая речь, умение владеть голосом и вниманием. Он словно околдовывал. Все его рассказы – яркие и сочные. Я порой ловила себя на том, что не слушаю, а будто кино смотрю – настолько красочные истории и образы слетали с Баркового языка.

Даже скромная Инда и молчаливая Леванна Джи делились знаниями. Жаль только, ученицы достались им так себе. С Милой понятно: её сила развивалась, но осторожно, потихоньку. Мы следили, чтобы девочка не перенапрягалась, но она и сама чётко знала, сколько может принять, чтобы не сделать себе хуже. Ну, а мои способности лучше оставить без комментариев.

– Не всё сразу, – успокаивала меня Иранна, – а я, собственно, не пыталась ей объяснить, что совсем не расстроена, а, если по-хорошему, тупо боюсь всех этих штучек-дрючек.

Айбин понимал, но не спешил делиться моими тайнами с другими.

– Ты зажимаешься, – ворчал, когда никто нас не слышал. – Это не очень хорошо, Дара. Сила копится, и однажды бабахнет. Но пока пусть остаётся, как есть, раз тебе так легче.

Я всё это к чему? К тому, что ничего не понимаю в зеосской магии. Дня через три, после того как мы выпустили крылья Геллана на волю, Росса решила, что пора. Пора сделать ему операцию, если говорить русским языком. Вот так, считай, в чистом поле, без особой подготовки, в антисанитарных условиях. Я жутко струсила, а ей хоть бы хны. И, что самое страшное, твердолобый Геллан согласился.

* * *

– Может, лучше мы доберёмся до какого-нибудь городишка или селения? – канючила я, страшась того, что все уже приняли как неизбежное. – Кто в здравом уме подобное вытворяет посреди грязной дороги, на холоде? Это варварство, слышишь? Мало того, что неизвестно чем закончится, так можно ещё и заражение крови получить.

Росса лишь улыбалась в ответ на мою истерику.

– Всё будет хорошо, – отделывалась она фразой, от которой меня уже тошнило, и уходила в себя.

– Ей нужно сосредоточиться, а ты мешаешь, – мягко упрекнула меня Иранна. – Сама Росса тебе ничего не скажет, но прислушайся хоть ко мне.

Бесполезно. В меня словно бес вселился. Я продолжала скакать вокруг Россы, как папуас с бубном. Ошалевший мозг рисовал одну картину страшнее другой, пока Геллан не забрал меня с собой. Просто взял за руку и увёл, как порой мы уводили Гая от интересных, но ненужных или опасных для него вещей.

– Ладно она, – накинулась я на Геллана, – с ней всё понятно, но ты хоть понимаешь, что это опасно? Почему именно здесь и сегодня?

Он сочувственно погладил меня по руке.

– Потому что сегодня лучший для этого день. Лендры, подобные Россе, чувствуют это. Спроси хоть у Офы: дети тверди безошибочно определяют самые безопасные дни, когда легче всего заживают раны, когда можно начинать новые дела. Успокойся, Дара. Не нужно бояться. Я вот не боюсь.

– Да ты никогда ничего не боишься, – возразила я и сдулась. Спрятала руки в карманы, чтобы он не увидел, как мелко дрожат пальцы.

– Почему же. Боюсь. Иногда. Но недостойно мужчины выказывать страх, – Я хотела было спросить, чего же Геллан боится больше всего, когда он пояснил сам: – Больше всего я боюсь не успеть. Опоздать. Подвести. А это, – он взмахнул искалеченным крылом, – боль или досада, на которые можно не обращать внимание. Я дал согласие, поэтому спокоен и готов. Тем более, ты знаешь, что крыло никогда не станет прежним.

Я сникла. Всё-таки слышал. Потом подняла глаза и возразила:

– Росса сказала, что сумеет помочь. Нужно верить. И точка. Геллан кивнул, соглашаясь, но я понимала: он просто не хочет спорить со мной.

– Я попрошу… Дара. Лучше тебе не находиться со мной рядом, когда Росса…

– Нет-нет-нет! – запричитала я, испугавшись, что он меня отправит куда подальше, и я не смогу ни видеть, ни знать того, что случится. – Я с ума сойду! Не гони меня, пожалуйста. Ты обещал мне, что всегда будешь рядом. Вот и я хочу, мало ли что эта Росса придумала.

Он стоял как изваяние. Неуживчивый, далёкий. С глазами-льдинами.

– Я не хочу, чтобы ты видела мою слабость, – произнёс очень явно и громко, не давая себе шанса дрогнуть.

– Какой ты друг после этого? – разозлилась я. – Только что – и в кусты. А меня как паршивую собачонку – вон. Я хочу поддержать тебя. И от того, что застонешь или упадёшь в обморок, ты не станешь для меня хуже. Мы уже столько всякого пережили вместе. Пусть и это случится, разделённое на двоих.

Я увидела, как дрогнуло его лицо, как потеплели глаза, но смотрел он серьёзно и немного отстранённо, как инопланетянин из далёкой галактики.

– Ты будешь держать меня за руки? – спросил так, словно предлагал мне замуж выйти – торжественно и даже сурово.

– Буду, – не моргнув глазом, согласилась я, понимая, что если сейчас засомневаюсь или дрогну, он отправит меня к чертям собачьим подальше.

Геллан кивнул и сжал мои ладони в своих, словно утверждая, что я согласилась, и нет пути назад. А мне было всё равно: я тонула в его глазах, взволнованных и живых, тонула, забыв, как дышать, падала на дно сердца и не хотела возвращаться…

Глава 30. Слушая тишину, находишь истину

Дара

Мы остановились ближе к полудню, когда солнце встало над головами высоко. Парадом командовала Росса, и никто ей слова поперёк не сказал. Даже Барк перестал язвить. Его основательно подтряхивало.

– Выпить бы сейчас чего-нибудь, – провыл он с тоской и, вжав голову в плечи, снова превратился в дряхлую птицу – неразговорчивую и усталую.

Всеобщий мандраж – вот как это называлось.

Пиррия примостилась на краю воза, кусала губы и прижимала к себе Тиная.

– Он раньше не прятал крылья. До того, как… Я не знаю, летал ли когда-нибудь. Ни разу так и не спросила, – неожиданно поделилась она со мной прошлым. Они тогда меньше были, беленькие…

– Беленькие? – переспросила, и никак не могла понять, почему она запомнила их белыми. Пояснить Пиррия ничего не успела – Росса позвала меня громко, и я вскочила на ноги.

Колени подгибались. Мышцы тряслись, словно я пробежала несколько километров. Откуда-то вынырнул Лерран.

– Если надо, я могу помочь, – красивый у него голос, но до Геллана всё равно далеко. Брови сведены, лицо заострилось. Лерран – красавчик. И странно, что предлагает помощь.

– Не нужно, – отказывается Геллан.

– Не доверяешь? – кривит Лерран рот и отводит взгляд. Кажется, он расстроился. Вот же ж…

– Не в этом дело. Со мной будет Дара. А больше никто не нужен.

Они смотрят друг другу в глаза, как из пистолетов собираются палить. И у меня такое впечатление, что они понимают, о чём недоговаривают. Лерран кивает и уходит. И лицо у него спокойное, но не маска, которой часто прикрываются, чтобы спрятать лишние эмоции, а по-настоящему расслабленное лицо победившего олимпийца. Странно-то как.

– Идём? – вырывает меня из созерцания голос Геллана. Я моргаю, отвожу взгляд от Леррановой спины.

– Он красивый, правда? – самое время сейчас говорить об этом! Недоумённо пожимаю плечами и хлопаю ресницами.

– Красивый? Да нет, странный он какой-то в последнее время. Если бы не знала, какой он изворотливый и подлый, беспринципный и холодный, подумала бы, что подлизывается. Но это не его стиль. Да и не похоже совсем. Скорее, гадость какую-то задумал, не иначе.

– Не задумал. Ему сейчас… непросто. Пытается найти место, куда ногу поставить при ходьбе. Справа и слева пропасть. Осталась тонкая стёжка. Вон он и щупает. Не хочет, чтобы камень попался на пути или яма. Ему отчаянно хочется пройти путь и не свалиться. Новая неизведанная задача, которую надо решить.

– Геллан, ну его, нашли о чём сейчас говорить, ей-богу… – волнение никуда не уходит. Мы медленно отдаляемся от вынужденного привала. Где-то там ждёт нас Росса. Хорошо хоть не окрикивает, не подгоняет.

Лендра расположилась в жиденьком перелеске, на аккуратной полянке. Расстелила прямо на снегу одеяла, обложилась пузырьками. Больше ничего подозрительного я не обнаружила. Честно говоря, страшилась увидеть молоток, зубило, пилу… ну, или чем там кости ломают? Ведь просто так, без инструментов, не обойтись?

Геллан скинул с плеч мягкое одеяло: тонкие кожистые крылья, не привыкшие к холодному воздуху, мёрзли и не переносили грубую ткань. Ранки и трещинки затянулись, светились новой розовой кожицей.

– Ложись, – махнула рукой Росса в сторону разостланных одеял.

– Я не лягу, – твёрдо заявил Геллан. – Не буду лежать носом в твердь.

Он плавно опустился на колени. Красивый до кома в горле. Золотые волосы убраны в тугой пучок. Лицо открыто. Белая рубаха шевелится от дыхания ветра. Крылья слабо трепещут за спиной. И не было в его позе ничего унизительного или жалкого.

– Так будет больнее, – тихо предупредила Росса.

– Пусть. Со мной будет Дара, – он сказал это с той же интонацией, что и Леррану. Росса не стала спорить и возражать. Вздохнула только тяжко.

Геллан протянул руки – я упала перед ним на колени и вложила пальцы в горячие ладони. Он расслабился, прикрыл глаза.

– Готов? – спросила лендра.

– Готов, – выдохнул Геллан.

Росса стояла вся в белом. Длинный балахон почти до земли, руки открыты, чистые, аж светятся. Волосы убраны, отчего лицо её кажется крупнее. Непривычно видеть лендру такой. Без улыбки, без буйных кудрей.

Ладони у неё широкие, оказывается, пальцы длинные, ногти срезаны под корень. Никогда не замечала. А сейчас смотрю, как она обливает руки какой-то жидкостью из тёмной бутылки, выдыхает и, закрыв глаза, щупает пальцами крылья. Оба. Будто примеряется, сравнивает, измеряет без линейки.

Пальцы порхают, перемещаются, как будто она виртуозно играет гаммы на пианино. Пока ничего не происходит, поэтому я расслабляюсь, заворожённая Россиными движениями. Холодно-то как. А они с Гелланом почти голые. Не дрожат, не морщатся. У Геллана и руки необычайно горячие. А я нос в меховой плащ прячу, капюшон на уши поглубже натянула.

Росса чертит в воздухе какие-то знаки. Те зависают сизой дымкой на несколько секунд и тают. А затем она делает это. Ломает крыло голыми руками.

Я слышу хруст. Геллан дёргается, но не издаёт ни звука. Только крепкие пальцы сжимают мои ладони. Сильно, до боли, но я не смею пошевелиться, хотя дыхание перехватило, и дышу я через раз, выдыхая судорожно, толчками.

Хрусь. Хрусь. Хрусь – ещё три противных звука и Геллан мой, как прошитый током. Вот уже пот катится по его вискам. Глаза открылись, полны боли и слёз. Руки мои горят и немеют, я всхлипываю. Но мне не столько больно, сколько жаль его, так доверчиво стоящего рядом на коленях.

– Это… не очень больно, Дара, – говорит он сквозь сжатые губы. – Росса обезболила. Неприятно.

О Господи! Он что, успокаивает меня? Вот сейчас, когда сломанное в нескольких местах крыло виснет тряпкой, а в его глазах – муть, он пытается меня успокоить?

Что-то горячее растёт внутри, ширится и просится наружу. Я вдруг понимаю: чувствую Геллана так сильно, что перестаю дышать.

Он – это я. Его крылья – мои. Руки наши – единое целое. Ему больно, но по моим пальцам в него течёт мой жидкий огонь. Не разрушает, а обволакивает, не жжёт, а согревает, не сжигает, а даёт силы.

Выгибаюсь дугой и смотрю в синь его глаз.

Не отрываясь, перехватываю его запястья, впиваясь в них намертво.

Спаиваюсь. Сливаюсь. Посылаю импульсы.

Крохотные искры бегут по его рукам, превращая тело в мерцающую невесомую сеть.

– Что ты делаешь, Дара?

На губах его – светлячки. Разноцветные, почти незаметные.

Я чувствую: ему не больно. Ему легко. Он – перо в моих руках. Ветер в волосах. Воздушный поток, способный преодолеть расстояния.

– Дара, ты слышишь меня? – откуда-то издалека, как шёпот многолиственных крон.

Понимаю, что он хочет освободить руки, но только ещё крепче вцепляюсь в кисти.

– Не прерывай контакт, не прерывай контакт, – прошу, как заведённая. – Слушай меня, прошу, пожалуйста. Пожалуйста, Геллан.

И он слушается, расслабляется как раз в то мгновение, когда резко вскрикивает Росса:

– Не шевелись! Замри!

И Геллан замирает, расслабленный, оплетённый паутиной моих огоньков. Я вижу, как шевелятся его губы, но не понимаю, что он говорит. Сейчас это неважно.

В голове становится пусто-пусто, до звона. До шума. До комариного писка в ушах.

Бездонные голубые глаза. Рядом. Глубокие, как морские впадины. Погружаюсь в них без остатка и, очистившись от звуков и ненужных мыслей, понимаю самую простую истину.

Не знаю, в какой момент ему удаётся разомкнуть мои пальцы.

Его руки на моих плечах. Прижимаюсь носом к его груди. Вдыхаю его запах. Чувствую, как он обнимает меня. Меховой капюшон давно упал с головы, но мне не холодно. Губы Геллана почти касаются моих волос. Его дыхание шевелит их, и от этого – по телу дрожь.

– Всё кончилось, Дара. Ну же, очнись.

Спокойный голос. Осторожные братские объятья. Такой, как всегда.

А что делать мне? Что мне делать, если мой мир изменился?

Всхлипываю и отстраняюсь. Прячу глаза. Неловко оседаю на пятую точку.

– Это она от слабости, – поясняет Росса. – Влила в тебя слишком много. Испугалась.

Ничего я не испугалась. Много они все понимают. Я вижу, как рядом хлопочет Айболит. Прикладывают с Россой выклянченные мимеи. Молодцы, понимают, что к чему. Мимеи быстро раны затянут.

– В общем, почти и без надобности, – недовольно гудит кровочмак. – Это ж сколько она в него впихнула, что раны на глазах затягиваются?

Он подходит ко мне, кривоногое лохматое страшилище. Кладёт паучью тёплую лапку на лоб, замирает, пряча глаза под тяжёлыми веками.

– Удивительно, – бучит почти мне в ухо. – Я думал, она тут умирает от истощения. И ничего подобного. Вот это силища!

Глупая Росса и глупый Айболит. Им не понять. А объяснять я ничего не стану. Как хорошо, что иногда они не всё видят и не всё могут прочитать во мне. Потому что сейчас я не хотела ни с кем делиться. И не потому что жадная, нет. Это… сокровенное, что не скажешь всем. Только одному человеку. Но ему это не нужно.

– Дара? – спрашивает Геллан встревоженно.

Я поднимаю глаза.

– Со мной всё хорошо. Всё в порядке, – говорю уверенно и даже в глаза ему сумела посмотреть спокойно.

Геллан немного бледен, губа прокушена. Страшные уродующие шрамы – сине-чёрные сейчас. Когда-то я не могла смотреть без содрогания в это лицо. Как давно это было. А сейчас не замечаю. Даже если замечаю, – абсолютно нет разницы.

Потому что он для меня красивый. Он – один-единственный на всём белом свете. И даже во всех мирах. И пока  стояла с ним рядом, погружаясь в пустую тишину, поняла: я люблю его.

«Я люблю тебя» – пискнуло очень-очень глубоко в груди, но он, конечно же, этого не услышал. Я не позволила своей тайне вырваться наружу.

Поднялась с земли и отряхнула колени. Побрела туда, где ждали и волновались оставшиеся члены нашего беспокойного семейства. Да, только так. Мы тут все… братья и сёстры, пока идём к цели. А дальше… О том, что будет дальше, лучше не думать.

– Дара? – Геллан, несмотря на недовольные возгласы Россы и ворчание Айбина, пошёл за мной вслед. – Что-то случилось, Дара?

Он прикасается к моему плечу. Ладонь жжёт даже сквозь толстый меховой плащ. Я оборачиваюсь. Геллан всегда умел меня чувствовать.

– Ничего не случилось, – нахожу в себе силы, погладить его по руке. – Устала немного. Переволновалась. Главное, ты вытерпел. Всё позади. Я… горжусь тобой. Иди назад, Росса ругается.

Он смотрит мне вслед, нахмурив брови. Провожает взглядом. Мой хороший боевой товарищ. Мой друг.

Не знаю, как приходит любовь. К кому-то внезапно, как кирпич на голову. К кому-то постепенно. Мне сейчас кажется: я любила его всегда, просто не понимала. Да и откуда взять понимание? Если никогда со мной ничего подобного не случалось…

Когда любят, хотят летать. А я грустила. Потому что трудно любить безответно человека, который считает тебя сестрой. Ну, или что-то вроде того.

К шаракану уныние! Я подумаю об этом потом. Когда-нибудь. Позже. Ещё так много дел разных впереди, и не время печалиться!

Глава 31. Юла и Беза

Юла

Главное правило, которое она уяснила с годами, – никогда не сидеть на месте. Двигаться, шевелиться, менять места пребывания, надолго нигде не задерживаться. И это работало.

Лучше не иметь никаких привязанностей. Ни к городам, ни к людям. Проще тогда жить, нечего терять. Уходит и приходит, как рассветы. Дарит тепло, еду, наслаждения. За это нужно благодарить и снова идти дальше, не влипая в обязательства и привязанности.

Юла знала одно: любые отношения рано или поздно становятся камнем на шее, гирями на ногах. Лучше любить ярко и страстно, словно живёшь последний день, а потом с лёгкостью отпускать. Хорошие воспоминания приятнее, чем изжившие себя тягостные чувства.

– Жить надо просто, – наставляла она молчаливую напарницу без имени, – это искусство: освобождать и освобождаться. Не важно, от чего: от постылых людишек вокруг тебя или от слишком тяжёлого кошелька. Всё это бремя, а я – освободитель. В этом мой дар и моя миссия.

Безымянка, а попросту – Беза – так прозвала она случайно прибившуюся к ней женщину, похожую на тень, – внимала ей молча. Не перечила и не делилась жизненным опытом. Может, потому, что всё стёрлось – чистый лист вместо прошлого.

Они с недавних пор бродили вместе дорогами Зеосса. Юла не гнала, но и не притягивала её. Пусть идёт рядом, пока это возможно. Однажды они расстанутся, каждый пойдёт своим путём. А пока Обирайна их держит вместе, нужно прислушиваться к её знакам. Дали – надо взять. В хозяйстве пригодится.

Юла была хозяйственной. Домовитой и запасливой. Правда, дом в её понятии – величина относительная. Чем придорожный куст хуже подушки в какой-нибудь таверне? Да ничем. Временами даже и лучше. Зимой, конечно, сложнее искать плюсы в дороге, но если на многие выдуманные тяготы смотреть сквозь пальцы, можно увидеть сотни увлекательных картинок, коих не сыскать в размеренной обычной жизни оседлых горожан.

– Вот ты забыла прошлое, Беза. Может, это и к лучшему. Кто знает, что там случилось? Трагедия какая, лишения. Сейчас разум твой спит и не видит кошмаров. Радуйся. Пока с тобой енот-победитель, ничто не страшно!

Юла смеялась заразительно. Хриплый голос рассыпался дробью в воздухе, и на губах Безы появлялась тень улыбки. В последнее время она хоть на человека стала похожа: поправилась, румянец нет-нет да на щеках заиграет, улыбка появится. А до этого стоптанный сапог выглядел приятнее.

Юла ни о чём не расспрашивала. Да и Беза не рассказала бы ничего. Призналась однажды: провал, не помнит ни имени, ни прошлого. Очнулась однажды на постоялом дворе, в сарае с хаврами, и побрела, куда глаза глядят. Ничего толком не умела, голодала. Попрошайничать и то не научилась.

Юла заслонила её, когда не слишком вежливая ведьма пыталась огреть беднягу кнутом. Мешалась, видите ли, под ногами. Ведьма рассталась с кошельком, а Безымянка поплелась за Юлой вслед. А кто Юла такая, чтобы гнать? Идёт – значит надо.

С тех пор они и вместе. Правда, толку от Безы мало. Не умела она грабить. Разве что спину прикрыть, да и то неловко. Но Юла не жаловалась и не раздражалась. Чем-то Беза притягивала. Может, этой своей бесхитростностью и доверчивой чистотой.

Никогда не осуждала. Спокойно принимала вещи и еду, купленные за награбленные монеты. А это куда лучше деланного благородства. Жизнь прижмёт – неизвестно куда и принципы денутся у многих. Лишь стойкие готовы были сражаться с Обирайной. Беза предпочитала никогда не спорить с обстоятельствами.

– Поиздержались мы, – проникновенно посетовала Юла, сверкнув единственным глазом в сторону Безы. – Но ничего. Здесь очень хорошее место. Городишко близко, тракт наезженный. Чую, скоро прокатится обоз. Если не разживёмся монетами, то можем на худой конец едой припастись. Нападать и грабить не будем. Присоседимся, понимаешь? Пока до Спирейта дойдём, глядишь, чем и разживёмся. Нюх у меня хороший. Удача с нами – не сомневайся.

– Холодно, – пожаловалась Беза простуженным голосом, обнимая себя за плечи.

– Верю, – согласилась Юла. – Потерпи немного. Как присоседимся, будет еда. А как рассоседимся – будут монеты. Купим тебе в Спирейте хороший тёплый плащик.

К счастью, острый нюх и в этот раз не подвёл: вскорости вдали показался не просто обоз – целый обозище, караван из повозок и фургонов. Такой жирного куска давно не перепадало. Юла сладострастно прижмурила блестящий чёрный глаз и взъерошила и без того стоящие кудрявым маревом кирпично-красные волосы.

– Пошли, – скомандовала она, – самое время выползти на дорогу и уныло плестись вперёд. Когда они нас догонят, либо сами предложат подвести, либо попросимся в попутчики.

Безу дважды уговаривать никогда не приходилось. Подхватила Юлу под локоть.

– Не надо, – вырвала ворчливо руку. – Лучше заплечную суму помоги надеть.

Беза проворно продела её руки в лямки и поправила тощую котомку за спиной, чтобы лежала ровнее. То же самое привычно проделала и со своей нехитрой поклажей.

Они и впрямь поиздержались. Кроме вещичек походных почти ничего не осталось. Не нужно было транжирить монеты в предыдущем селении, но Юла не могла удержаться. Грела только мысль, что деньги ушли на благое дело, а не улетели в пустоту: при всей лёгкости характера, енот, живущий у неё внутри, любил делать запасы и не терпел излишнего мотовства.

Тяжело опираясь на костыли, Юла сделала первый шаг. Ноги привычно не слушались, но она привыкла не обращать внимания на боль и неудобства. Потихоньку, увязая в снегу, они с Безой двинулись вперёд.

Через несколько шагов Юла обернулась. Кинула взгляд через плечо. Скоро, очень скоро можно будет сидеть на телеге и крутить головой по сторонам и забыть на время про снег, негнущиеся и слабые, почти бесполезные ноги.

Они шли, а цепочка возов приближалась. Как приятно, шаракан побери, видеть добротные повозки, полные всякого добра! Нет, Обирайна к ним сегодня явно благоволит. А нюх, как всегда, действует безотказно и не подводит!

Ренн

Сегодня он ехал впереди. Они негласно по очереди выполняли эту очень серьёзную работу: присоединялись к ведущей их Леванне Джи и зорко осматривали окрестности. Мало ли. После всех приключений хотелось избежать возможных ловушек.

Ренн удивлялся: чем дольше они двигались, тем больше становилась его сила. Росла, как пышное тесто. Он никому не говорил об этом, даже сестре. Наблюдал исподтишка за Риной и не мог понять, происходит ли подобное и с ней.

Они стали ближе и постепенно узнавали друг друга. Очень сложно быть всю жизнь одному и вдруг понять, что есть сестра, возможно, жива мать. Об отце запрещал себе думать, хотя нет-нет да и крутились в голове нежданные мысли.

Он хотел найти семью. Именно поэтому удрал с Острова Магов. Понял, что не безродное нечто и не сирота. Хотел посмотреть в глаза матери и спросить. Может, не имел права, но ему нужно было знать: что толкает женщин отдавать своих детей на откуп незнакомцам?

Может, она продала его, чтобы спасти жизнь себе и Рине? Может, боялась, что не справится с мощной стихией, живущей в нём? А может, её обманули?

Ренн ни за что не признался бы себе, что мечтает услышать: его украли, отняли, лишили семьи, а матери и сестре подправили память. Последние события и рассказы Рины давали ему сладкую возможность очень глубоко в подсознании взращивать именно эту фантазию.

Он, взрослый и самостоятельный, с силищей огромной, хотел положить голову на материнские колени и забыться, чувствуя, как пальцы той, что его родила, перебирают его длинные волосы. Мечта недолюбленного мальчика, что грезил ночами о далёкой семье.

Бредущих впереди путников Ренн заметил издалека. Две тёмные точки на белом. Всего две, но он напрягся. Ничего не почувствовал особенного, просто насторожился, машинально охватывая цепким взглядом пустынную дорогу.

– Всего лишь бродяги, – тонко улыбнулась Леванна Джи, но он не разделял её беспечности.

– Лучше тебе придержать коня, – посоветовал он ей и кивнул Леррану, что уже скакал вровень с Леванной. В последнее время хмурый бывший властитель неуклонно следовал за проводницей, словно привязанный невидимым канатом.

– Последи за ней, – то ли попросил, то ли приказал Ренн, вырываясь вперёд.

– Может, я всё же обойдусь без лишней опёки? – ударило в спину возмущение девушки, но он не стал оборачиваться и отвечать: споры сейчас ни к чему. Рядом застучали копыта горячего жеребца и мелькнул чеканный профиль Раграсса. Его помощь будет не лишней, если их ждут неприятности.

Фигуры на дороге обрисовались чётче. Женщины. Две женщины в утлых плащах бредут не оглядываясь. Какая-то обречённость в их неспешном передвижении.

На какой-то миг Ренн растерялся, когда понял: одна из них с трудом переставляет ноги, тяжело опираясь на костыли. Вторая – слишком худа и бредёт, сгорбившись под тяжестью довольно тощей заплечной сумы.

Бродяги, как и сказала прозорливая Леванна Джи. Вероятно, у проводников чутьё на подобных путников. Ренн почувствовал себя неловко, когда они с Раграссом заехали с двух сторон. Здоровые мужики на жеребцах и жалкие нищие.

Девушка на костылях повернула к нему лицо. Порыв ветра сорвал с головы капюшон. Бронзовая с золотым отливом кожа. Шапкой стоящие жёсткие пружинки тёмно-красных волос, выбритых на висках. Отчётливая синяя жилка справа, убегающая за нежное ухо и прячущаяся под чёрной повязкой. Единственный чёрный, как уголь, глаз смотрит весело и немного насмешливо.

– Что, маг, не нравлюсь? – спросила девица неожиданно низким, с хрипотцой, голосом и улыбнулась, скаля на миг показавшиеся маленькие клыки. Не трансформация, нет. Всего лишь строение зубов, часто встречающиеся у хищных мохнаток.

Ренн всматривался в необычное лицо и почему-то думал, какой зверь сидит внутри немощного тела. И сидит ли: искалеченные мохнатки нередко теряли свою вторую ипостась.

– Нравишься, – ответил твёрдо и мазнул взглядом по второй фигуре, возле которой гарцевал на коне Раграсс.

Девушка явно боялась горячего жеребца, сжалась, втянула голову в острые плечи. Лица не разглядеть под низко надвинутым капюшоном. Зато хорошо видно, что она истощена до крайности: утлый, не по погоде, плащик висел мешком, скрывая фигуру, и всё же подчёркивал костлявость в линии плеч и хребта. Тонкая ткань, натянувшись от согнутой в страхе позы, обрисовывала позвонки.

– Куда путь держите? – спросил машинально, делая знак Раграссу отъехать немного в сторону.

– Дак куда и вы – в Спирейт, – продолжала улыбаться мохнатка, опираясь на костыль. Глаз блестел задорно и с вызовом. Вот уж кто ничего не боялся. Ни мага, ни его клячу.

– С чего ты взяла, что мы идём в Спирейт? – спросил, продолжая вглядываться в необычное лицо. Чёрная узкая повязка скрывала правый глаз. Сидела, как вторая кожа.

Особая магическая ткань – он видывал такие. Тонкие, мягкие, облегающие настолько плотно, что кажется – это роспись по телу, а не одежда. То же самое и здесь: узкая полоса кажется нарисованной блестящей краской. Странное сочетание – убогая одежда и эта баснословно дорогая штучка на лице.

– Дак тут только один путь, маг. Вряд ли вам захочется ломиться через кусты и опасные пустоши, чтобы обойти город стороной.

Его раздражал этот низкий, сипло-хриплый, словно надорванный, голос. Что-то смутно ему не нравилось, но додумать мысль Ренн не сумел: Дара и Геллан рядом. Вместе, как неразлучные близнецы.

– Ой! – всплеснула руками девчонка, как только вскочила со своей лиловой кобылки. – Геллан, пусть они с нами, а?

Вот же жалостливая. Всех бы подобрала и обогрела. Голова дана этой девчонке явно не для того, чтобы думать, прежде чем рот открывать. Сердце говорит быстрее. И не всегда это хорошо.

– Вот спасибочки, – оживилась мохнатка и засуетилась, заглядывая доброй Даре в глаза: – Нам только до Спирейта, а дальше уж сами. Хитрая выжига. Не стала дожидаться, что скажет Геллан. Сразу смекнула, что стакер не посмеет отказать девчонке.

Дара выжидающе смотрела в голубые глаза. Ренн наслаждался этим немым разговором. Ему до боли в груди было радостно видеть Геллана слабым. Наблюдать, как дрожат его ресницы, как тщательно он маскирует взволнованный вздох.

Только очень внимательный взгляд мог уловить эти мелкие штришки. Ренн их ловил и почти злорадствовал. Может, радовался бы, если б мог. Но с недавних пор ненависть его к Геллану поутихла, стёрлась, стала бледной и почти не поднимала голову. Лишь изредка, но маг старался душить сейчас эти низменные порывы.

Он когда-то мечтал его унизить и растоптать. И, жалкому, сломленному, высказать в глаза всё, что копил внутри. А потом, прозрев, понял: ни к чему. Мелочно и недостойно. Тем более, что месть Геллану ничего не решала. Абсолютно ни-че-го. И почему-то после этого стало намного легче дышать.

Кровь не сотрёшь. От неё не откажешься, не отречёшься.

Ненависть прошла, а желание видеть его слабым – нет. Поэтому Ренн упивался, словно одержал пусть маленькую, но победу, разгадав Гелланову тайну.

– Хорошо, пусть идут с нами, – и кого Геллан хочет обмануть, когда разговаривает вот этим ровным, почти нейтрально-холодным голосом?

Девчонка благодарно кивнула головой – и он уже растаял, трепыхнул ресницами так, что аж энергия завихрилась. Как только искры не посыпались во все стороны.

– Пойдём, – тронула Дара безмолвную девушку за плечо, и та дёрнулась, как от ожога или удара плетью. Странная реакция. Так дёргаются только от боли или страха.

– Это Беза. Она… немного не в себе, – поспешила пояснить активная и деятельная мохнатка, что явно повеселела и оживилась, когда поняла, что не придётся плестись по зимней дороге. – И не очень любит, когда к ней прикасаются.

– А ты? – спросила Дара, обернувшись.

– А я нормально. Можешь потрогать, чтобы убедиться, – губы девушки тронула ироничная ухмылка.

Дара рассмеялась.

– Звать тебя как, дающая себя потрогать?

– Ю̀ла, – оскалила на миг аккуратные зубы-клычки. – Меня зовут Ю̀ла.

Глава 32. Вьюга

Дара

– До Спирейта – два дня пути, – Леванна Джи, прищурившись, вглядывалась вдаль. – Погода меняется. Как бы мы не застряли. К вечеру нужно будет определиться и, возможно, выбрать укрытие. Есть тут неподалёку местечко одно. Правда, для этого придётся свернуть с основного пути немного в сторону.

– Значит свернём, – Геллан говорит уверенно, поэтому я делаю вывод: он что-то чувствует.

Его крылья теперь не стиснуты одеждой, но не видны из-за меховой накидки, что согревает истончённую нежную кожу. Над рубашками и плащами долго колдовали. Первые эксперименты по переделке оказались не совсем удачными. Только острый взгляд и смекалка Алесты помогли решить насущную проблему. Вот кто мог бы стать знаменитым модельером на Зеоссе, если бы здесь в них нуждались.

– Ерунда эти ваши разрезы. Геллан не сможет надевать рубашки и прочие вещи. Крылья у него большие, в дырки не пропихнёшь. Да и неудобно это.

Ах, как она это говорила! Уверенно, немного жестко. Никаких сомнений и колебаний. Ни одного лишнего движения. Пальцы её и руки, кажется, сами знают, что делать.

К ней прислушивались. Охотно выполняли чёткие команды.

– Поначалу пусть рубашки застёгиваются как жилеты, спереди,. А надрезы нужно делать здесь, у ворота и скреплять пуговицами, чтобы выглядело красиво.

– Матушка! Можешь же, когда захочешь! – искренне восхищался Барк, но затрещину за традиционную «матушку» получил.

На мой взгляд, Барк перетрусил жутко: идея с крыльями была его, он боялся за результат операции и поэтому сейчас пребывал в лёгкой эйфории оттого, что всё закончилось хорошо.

Я старалась не бегать от Геллана, вести себя, как и всегда. Мы по-прежнему ехали рядом, и в какой-то момент показалось: прятать чувства не такая уж и большая наука.

Ничего не изменилось. Перевернулось лишь внутреннее восприятие. И если раньше я смутно осознавала, что смотрю на Геллана по-другому, то теперь я понимала почему. У неясных движений души и сердца появилось определение. А так всё осталось как прежде.

К сожалению, я не могла изменить лишь одно: он меня чувствовал. Между нами протянулась тонкая струна, что звенела при малейшем взгляде, нечаянном касании рук. Геллан прислушивался, но не понимал, откуда льются звуки. По крайней мере, я хотела так думать. Хуже, если он всё понял и просто делает вид, что ничего не замечает.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он мне, когда мы отстали от каравана. – Без тебя я бы, наверное, не выдержал.

– Не преувеличивай, – спрятала я глаза. – Ты всегда выбираешь самые сложные пути. Такие вещи нужно делать лёжа, как и предлагала Росса.

– Не мог и не хотел – разные понятия. Я не мог лежать носом в твердь. Так всегда делал Пор: сбивал с ног и… – Геллан сглотнул. – Поэтому я предпочёл терпеть боль. Прости меня за этот выбор.

– Тебе не за что извиняться, – когда он неожиданно раскрывался, хотелось сделать что-то безумное, порывистое. – Я рада, что была рядом.

Договорить мы не успели. Геллан насторожился, прислушался и молча пришпорил Савра. Я рванула за ним вслед.

У него феноменальное чутьё. Может, это стакерское прошлое сказывается, но он часто, как говорится, «читал между строк». К тому же он умел слышать то, что другим людям недоступно.

В этот раз к «нашему берегу» прибило двух путниц. Странные какие-то. Мохнатка на костылях и с одним глазом – не поверите – жалости не вызывала. Что-то в ней таилось зверино-развязное. Помесь хитринки с наглостью, умение манипулировать исподтишка. Причём делала это она очаровательно.

Вторая, Беза, остро напомнила Милу – забитую, запуганную, боящуюся каждого резкого движения и громкого голоса. Я вглядывалась в девушку пристально, но она сторонилась всех. Избегая прикосновений, прятала в тени глубокого капюшона лицо.

Она невольно тревожила. Мы ехали теперь впереди, а я всё оборачивалась и смотрела на сгорбленную фигуру, что сидела на краю одного из возов. Алеста пожертвовала Безе один из своих плащей. Беза от вещи не отказалась, но не оживилась, как обычно делают женщины при виде новой тряпки. Просто накинула сверху своей одежонки и укуталась.

Росса выдала им по сухарю и куску вяленого мяса. Юла с удовольствием впивалась крепкими зубами в еду, а Беза ела осторожно, словно боялась, что посмеются или отнимут пищу. И мне пока так и не удалось посмотреть, что прячет она за теменью капюшона.

– Она мне сейчас напоминает Ренна, – поделилась наблюдением с Гелланом. – Помнишь, при первой встрече, в таверне? Когда только темень морока вместо лица?

– Она не прячется за мороком, – покачал он головой. – Просто боится. Ей так проще пережить множество незнакомых глаз, что так или иначе пытаются её рассмотреть.

Вскоре нам стало не до разговоров: погода, как и предсказывала Леванна Джи, резко испортилась, поднялась метель, завыл ветер, что бил прямо в лицо и нещадно сёк кожу ледяной крошкой.

Ветер забирался под одежду, забивал дух. Хотелось развернуться и ехать к нему спиной, чтобы хоть немного отдышаться.

Мы свернули с основного пути, и ехать стало ещё сложнее.

– Придётся потерпеть! – прокричала Леванна. Голос её прозвучал глухо, она закашлялась, захлебнувшись воздухом.

Лошади тянули возы и фургоны из последних сил. Неваляшка с трудом переставляла ноги.

«Как хорошо, что Юла и Беза попались нам на пути, – подумала я. – Им, пешим, пришлось бы туго в такую погоду».

К счастью, вскоре показались тёмные домишки, заваленные снегом. Странное место. Я не сразу поняла, что не так, а потом до меня дошло: ни огонька, ни лая собак. Только вой метели да скрип чёрных деревьев, что стояли частоколом у нас на пути, окружая постройки почти ровным полукругом.

– Заброшенное селение, – пояснила Леванна, – не самое лучшее место, но выбирать не приходится.

Она повела нас к большому дому – приземистому и плосковатому, как обкатанный ветрами валун. Там мы и остановились. Я прям услышала дружный вздох облегчения, пронёсшийся среди моих попутчиков.

Распрягали лошадей и уводили их в холодную, но довольно хорошо сохранившуюся конюшню.

Я впервые увидела, как вспыхнули огни из ладоней Иранны. Она освещала путь, когда мы, уставшие и задыхающиеся, вваливались в двери незнакомого жилища.

Сразу стало понятно: здесь давно никто не живёт. Запустение, толстый слой пыли. Холод. Но выстуженный воздух тих и не подвижен. Какое блаженство после улицы!

Мебель покрыта инеем, что серебрится в полутьме. Промёрзшие стены сверкают, и почему-то жутко от этого холодного блеска.

Иранна водит руками, давая разглядеть помещение. Даже под голубовато-белым инеем видно: в доме все вещи на месте. Словно люди недавно вышли и забыли вернуться. Большой стол. Добротный камин. Возле камина – дрова горкой. Стулья, шкафы, полочки – гармоничны, создают уют, но вместо удовольствия хочется поёжиться. Занавески на окнах стоят колом.

Что-то не так. Ускользает, хоть и смотрю во все глаза.

Иранна невозмутимо возится возле камина, забрасывает внутрь дрова и поджигает. Мы топчемся в большой комнате, как стадо бизонов. Никто не решается ни присесть, ни пройти глубже. Нет желания исследовать дом. Кажется, что низкий потолок давит на голову и становится трудно дышать, хотя воздуха здесь хоть отбавляй.

– Чёрное. Здесь всё чёрное, – доходит до меня, когда я в очередной раз обвожу помещение взглядом.

– И-и-и, – подаёт голос Юла и первой отходит от двери. Опираясь на костыли, подходит к широкому стулу, смахивает рукавом иней и садится. У неё – довольное лицо. С другой стороны, я её другой и не видела. Всё время улыбается, а единственный глаз светится ироничной весёлостью. – Что бы здесь ни произошло, это было давно. По-моему, нет причин пугаться.

– Чёрный мор, – отозвалась устало Леванна. – Уже безопасно. Наверное. Она кинула на меня взгляд, и я почувствовала, как напрягся Геллан. – Всё равно у нас не было другого выхода. Располагаемся. Ночь будет длинной.

И народ пришёл в движение. Захлопотала деловито Росса. Отдавала чёткие команды Алеста. Суетились Инда и Офа. Люди и нелюди разбрелись по дому, готовили комнаты для ночлега. У порога переминался с лапы на лапы Йалис, вздыхал и виновато смотрел на лужу, что постепенно натекала с его длинной шерсти.

– Всё равно убирать, – прервала его мучения Ферайя и, как фокусник, выудила откуда-то куски ткани, порвала их на большие лоскуты.

Раграсс, Вуг и Лерран наносили воды из колодца. Ренн и Росса завозились у камина, соображая, что приготовить на ужин. Я хотела было присоединиться к уборке, но Рина мягко остановила меня рукой:

– Не надо, Дара. Ты чужачка. Неизвестно, что здесь ещё не вымерзло за годы запустения. Мало ли.

Я напряглась. Не участвовали в вечернем субботнике Юла, что так и сидела, развалившись на стуле, Мила, присевшая на край кровати, и тихая Беза, что жалась в углу и не решалась путаться под ногами.

– Чёрный мор? – спросила, ожидая ответа.

Рина поправила волосы и спрятала взгляд под ресницами.

– Искусственно созданная чёрными магами болезнь. Давно нет ни создателей, ни их страшного детища. Сразу после войны. Тогда много всякого случалось. Чёрные выкашивали целые селения, повинуясь какой-то собственной прихоти. А может, у них была цель – сейчас не узнать.

– Сколько всего у вас тут намешано-то, блин, – пробурчала я. – И никто ничего не знает достоверно. Сплошные белые пятна на карте истории Зеосса. – Хватит на меня глазеть. Ничего не случится.

Сказала, как припечатала. Меня не столько факт непонятной заразы нервировал, как эти взгляды, бросаемые исподтишка.

Мила сидела кулем, закутанная в одежду, как капуста. Подозрительно тихая и вялая.

– Ты как? – спросила, сжимая тонкие пальчики. Девочка улыбнулась и слабо пошевелилась в ответ.

– Всё хорошо, Дара, спать хочется. И я уже почти отогрелась.

– Не раздевайся пока. Ещё холодно, – попросила я, наблюдая, как отлепилась от стены Беза и робко подошла к камину. Пока там никого не было, присела на корточки и протянула к огню узкие ладони. Сжавшийся в комочек робкий зверёк.

Поколебавшись, она откинула с головы капюшон, и я впервые увидела её лицо. Точнее, профиль. Не молоденькая девушка, как виделось по тонкой фигуре. Но и не старуха. Хотя ничего нельзя сказать наверняка: здешним ведьмам всем слегка за тридцать, а по возрасту они могут быть гораздо старше.

Я услышала глухой звук. Это Рина уронила на пол деревянное ведро. Возле ног девушки растекалась огромная лужа. Беза испуганно обернулась на источник шума. Тонкая фигурка напряглась от испуга. Огромные глаза дышали страхом на побледневшем лице. Губы дрожали. Ноздри трепетали. Тонкое горло ходило ходуном от нервного сглатывания.

Рина вскрикнула и зажала рот обеими руками. Смотрела, не отрываясь, на испуганную Безу. Выпрямилась и насторожилась, как пантера перед прыжком, Юла. Нащупывала костыли, наверное, собираясь встать и прикрыть собою женщину – это виделось по её порыву и взглядам, что мохнатка переводила от Рины к Безе.

Вскочил из-за стола Ренн, намереваясь рвануть к сестре.

Девушка судорожно всхлипнула, медленно опустила руки и выдохнула одно-единственное слово:

– Мама…

И упала тишина. Только ветер бесновался за окном, выл, свистел вьюгой, бился в окна и двери колючей мелкой крупой. А потом, по нарастающей, завибрировали все предметы в доме. Тряслись, как в лихорадке, передавая свою дрожь всем, кто находился сейчас в доме.

Глава 33. Когда душа сильнее страха

Ренн

Он мечтал об этом. Грезил долгими ночами на Острове Магов. Ренн представлял её – женщину, что родила его и смогла отдать чужим людям. Представлял, как посмотрит ей в глаза. Как спросит. Возможно, упрекнёт или просто послушает, что она скажет.

Он безмолвно спорил с нею, что-то доказывал, возмущался, а потом видел одну и ту же картину: его голова на маминых коленях. Пальцы перебирают его длинные волосы. Губы касаются его лба. Яркие, болезненные образы, недостижимые, как далёкие звёзды.

– Мама… – растерянно вскрикнула Рина, а он вдруг понял, что не готов. Вот так неожиданно, сразу – не готов увидеть, принять, осознать.

Глаза оказались быстрее хаотичных мыслей – метнулись к женщине, что стояла у камина.

Испуганная. Худая до истощения. Жалкая. Судорожно сглатывает, и видны все неровности гортани, проступающей сквозь пергамент тонкой кожи. Не голова, а череп – прорисованы до мельчайших подробностей косточки и хрящи носа. Не характерного, с горбинкой, как у них с Риной – другого. Но губы и линия подбородка знакомы – у них с Риной точно такие.

Очень хрупкая фигура, кажется, тронь пальцем – рассыплется в прах. Очень напряжённая, прикоснись – и зазвенит тревожно. А ещё женщина смотрит на Рину и не узнаёт. Не может понять, почему чужая девушка называет её матерью.

Ренн ничего не чувствовал. Слышал только прерывистое дыхание той, что когда-то подарила ему жизнь. Он не понял, откуда взялись гул и дрожь – лишь жил этой щекотной вибрацией и желал, чтобы встряска помогла ему прийти в себя.

К нему кинулись Геллан, Раграсс и Лерран.

– Тихо-тихо, – крепкие ладони сжимают предплечья, а спокойный голос завораживает и возвращает в реальность. – Тише, успокойся, иначе ты сейчас здесь всё разнесёшь. Выдохни, пожалуйста, и кивни, что слышишь меня.

Ренн выдохнул и кивнул. Оглядел комнату и растерянные лица. Кажется, никто толком и напугаться не успел. Хорошо, что не поняли, что это такое, когда стихийная магия вырывается наружу в тесном помещении, полном людей.

– Я в порядке, – сам не узнаёт собственный голос – севший до хриплого загнанного шёпота: внутри ещё бурлит воздушный вихрь, и стоящие рядом это чувствуют.

Глаза матери, полные страха, скользят по его лицу. Гримаса боли на миг ломает тонкое лицо, пролегает морщинами на лбу и возле рта. Не этого жаждал он при встрече с далёким прошлым.

Беза не могла его узнать. Слишком долог путь от маленького трёхлетнего мальчика до взрослого мага-стихая. Не Беза. Кудряна. Но ему почти нет разницы: имя матери Ренн узнал недавно.

Рина делает шаг вперёд и протягивает руки, желая заключить мать в объятия.

– Что случилось с тобой, мама? – спрашивает тревожно и замирает, увидев, как женщина отшатывается, неловко бьётся телом о стену и, прикрывая руками голову, падает на колени.

– Она не помнит ничего, – сипло прерывает молчание Юла. – Память её спряталась от потрясений.

Беза дрожит всем телом и неожиданно начинает бормотать. Вначале тихо, затем громче, пока голос не срывается на высокой ноте, переходящей в рыдания:

– У меня нет детей, у меня нет детей… У меня нет детей! Нет! Детей!

– Нету, нету, – ворчливо отзывается Росса и без церемоний обнимает хрупкое тело, прижимая женщину к груди. – Успокойся, нет у тебя детишек. Всё хорошо.

Беза не вырывается, обмякает у неё в руках, доверчиво клонит голову, всхлипывает, втягивает воздух и постепенно успокаивается. Росса кидает на всех предупреждающий взгляд. Сердитый и строгий.

Никто сейчас и не осмелится ни перечить, ни приближаться.

Постепенно градус в доме выравнивается, уборка продолжается, но все словно ходят на цыпочках. И даже ужин проходит в молчании.

Беза, разомлев от сытной еды и тепла, засыпает тут же, у камина.

– В последнее время мы плохо питались, – разводит руками бойкая Юла и зорко оглядывает народ единственным глазом, словно ждёт, что начнут упрекать или спрашивать лишнее.

Все молчат. Не от равнодушия, а с пониманием.

– Как вы познакомились? – спрашивает Ренн, не надеясь на правдивый ответ.

– Случайно, – с готовностью отвечает мохнатка. – К сожалению, ничего не могу рассказать о ней. Я её, можно сказать, из-под кнута ведьмы вытащила. Думаю, она скиталась и нередко была бита практически ни за что. Нищенствовала и попрошайничала, наверное. И Беза – это я ей дала такое имя. Безымянная потому что.

– Она ничего не рассказывала о себе? – не мог удержаться Ренн, понимая, что вряд ли узнает многое.

– Нет, – Юла иронично подняла бровь и улыбнулась уголками губ, – не моё дело влезать в душу. Захотела бы она, смогла бы – сама поделилась бы. А так мы просто шли вместе. Я не лечу и не исповедую. Я освобождаю, – брякнула она загадочно, вкладывая в последнее слово особый смысл, и захлопнула рот.

– На ней есть что-то, – задумчиво протянула Росса, грея руки о большую кружку. – Она не беспамятная. Это путы какие-то, наложенные специально. По какой причине – не знаю. И снять не могу – не моё это, не под силам.

Переглянулась с Иранной. Муйба поднялась и тихо подошла к Безе. Не притрагивалась, только руками поводила. Хмурилась и качала головой в такт плавным движениям.

– Нет. Слишком глубоко, – вздохнула с сожалением. – Такие вещи слишком сильны. Не впопыхах сделанное и не подцепленное случайно. Не кустарщина, а тонкая работа. Скорее всего, магическая, – стрельнула встревоженным взглядом в Ренна и спрятала глаза поспешно под ресницами.

Он понял: ему не нравятся ни её слова, ни взгляд.

– Я сама, – поспешно сказала Рина, уловив его намерение. – Я гляну. Всё же я была с ней достаточно долго, и меня она помнила, когда мы расстались.

«В отличие от тебя», – повисло в воздухе недосказанное. Как ни больно, но это то, что он не в силах изменить.

Рина не успела ничего сделать. Как только она оказалась рядом, очень близко и протянула руку, Беза закричала и забилась в конвульсиях. Кровавая пена выступила на её губах. Рину как ветром сдуло. Сестра дрожала и плакала, с ужасом глядя на мать.

– Да вы с ума сошли, – недовольно проскрипела Юла, тяжело поднимаясь с места. Опираясь на костыли, она встала, подошла и закрыла мать спиной. – Лучше оставьте её в покое, – оскалила хищно зубы. – Ей и без вас досталось. Жила же как-то до этого без детей – и ладно. Одна боль от вас да морока. Давайте-ка спать. А завтра будет новый день.

Никто не стал спорить. Разбрелись по дому, устраиваясь на ночлег. Ренн уйти не смог. Остался сидеть за столом.

– Всё равно кому-то нужно бодрствовать, – сказал он Геллану, – я побуду здесь. Не трону я её. Не смогу. Она моя мать, и я не хочу делать ей больно.

Возле Безы пристроилась Юла. Намостила одеял, вытерла лицо притихшей во сне женщине, и скрутилась клубочком, как сторожевой пёсоглав, рядом.

Хорошее место у большого камина. Самое тёплое и уютное. В других комнатах тоже разожгли огни, но здесь, в большой комнате, почему-то веяло спокойствием. Может, нужно было спать вповалку. Так привычнее и все на виду.

Вьюга за окном выла. Кажется, они вовремя спрятались: порывы ветра усилились. До утра их, наверное, заметёт по крышу.

Мерцание огня, заунывный голос непогоды, тепло сделали своё дело: Ренн на какое-то время забылся, прикрыл глаза и задремал. А очнулся от тихих шагов и не смог пошевелиться от неожиданности и, вероятно, испуга: маленькая, почти прозрачная фигура двигалась по комнате. Медленно, очень медленно.

Обогнула угол стола, постояла словно в нерешительности посреди большой комнаты, а потом шагнула к камину. Туда, где спала его мать.

Мила

Ей не спалось. Не могла уснуть, хотя чувствовала слабость. Ко всему привыкаешь, и к тому, что твоё тело становится непослушным – тоже. Главное не жаловаться и не позволять смотреть с жалостью. Хотя они смотрят – она замечала. Поэтому старалась меньше попадаться на глаза. Мечтала стать невидимкой. Но разве скроешься от такой толпы нянек?

Из головы не шла вечерняя история с Безой. Как никто остро Мила понимала, почему она так себя ведёт. В женщине видела себя. Плохо бояться всего на свете. Хуже, когда умом понимаешь: рядом только свои, самые дорогие и близкие, а тело не слушается, сжимается, ожидая удар или издевательство.

Слышала всё, не вмешивалась, как всегда, не разговаривала, не пыталась подать голос. Лучше молчать, чтобы не выдать себя: внутри растекалась боль. Не от проклятия, а от сострадания.

Мила лежала без сна и следила за Ренном. Ждала, когда он расслабится. Рано или поздно это должно было случиться. В заброшенном доме тихо. Все устали. Потрясённый маг – тоже.

А на улице на одной заунывной ноте тянет бесконечную песнь вьюга. Шуршит острыми ледяными кристаллами по окнам и стенам. Бьётся в двери, пытаясь выстудить тепло. Но дом прочен, надёжен, хоть и поцарапан чёрным мором изнутри. Больше он не страшен – давно нашли противоядие, которым потчуют детишек чуть ли не с младенчества.

Ренн наконец-то смежил веки, и тогда Мила встала. Вылезла из-под тёплого одеяла, передёрнула плечами: тонкая рубашка до пят не спасала от прохладного воздуха: дом всё же не до конца прогрелся, но ей не хотелось терять время на одевание.

Осторожно двинулась вперёд. Мохнатки спят чутко, а Юла лежит очень близко к Безе. К Кудряне – поправила себя мысленно. Нужно называть женщину настоящим именем, и тогда постепенно она придёт в себя. Жаль, но самой ей не вспомнить прошлую жизнь.

Деревянный пол холодит ступни. Мила переступает с ноги на ногу и приближается к камину. Огонь уже не пылает, не гудит – разбрасывает сонные блики раскалённых углей.

Девочка затаивает дыхание и, наклонившись, прижимает ладони к вискам Кудряны. Та лишь шевельнулась во сне и расслабилась, успокоенная потоками, что посылает Мила.

Вставая на колени, она знала, что будет нелегко, но не думала, что настолько. Внутри женщины – чёрный ужас. Глубокий, как овраг, опасный, как острые камни, о которые так легко пораниться или убиться насмерть.

Мила не жалеет, что ввязалась в это. Боязно протягивать руку к страху, кошмару, что навязан и пророс, пустил уродливые корни и ростки, взял в плен разум и подчинил себе волю.

У неё хватит сил, чтобы вырвать Кудряну из бездны – она поняла это, когда лендру корчило на полу. Если ты становишься сильнее, растёшь, открывается многое, чего не увидишь глазами.

Из Милиных пальцев течёт жизнь. Сплетается с мраком, всасывает его и разрушает клетку. Она видит лицо того, кто обрёк Кудряну на мучения. Чувствует дыхание зла и понимает, зачем её кинули в непроглядную темень.

Лендра неожиданно издала горлом клекот и открыла глаза. Зашипела сквозь зубы и дёрнулась. Лицо исказила страшная гримаса, но Мила уже не боялась – опустила руки и опала, как шёлковая простынь, на пол. Стукнулась бы головой, но горячие сильные руки подхватили, удержали от удара.

– Что ты наделала, Мила? – голос шёл издалёка, рассыпался мелким бисером, стучал глухо в висках, и уже не ответить, не шевельнуть онемевшим враз языком…

– Кто ты? – шелестом ползёт чужой голос – растерянный, но спокойный, но ответа она не слышит, не успевает. А может, и нет его вовсе, не родился, не созрел, не вышел наружу, как ребёнок, что появляется на свет, чтобы жить…

Глава 34. Мать и дети

Кудряна

Она будто очнулась. Вынырнула из глубин сознания. Словно всё время была не собой, а кем-то другим – испуганным и слабым. Рядом разбрасывала искры и злобное шипение Юла – мохнатка, что подобрала её на улице и спасла от кнута.

Юла опоздала. Не смогла вовремя подняться, а теперь сходила с ума от осознания, что её обвели вокруг пальца. И кто – умирающая девчонка. На миг взыграло самолюбие. Что греха таить: мохнатка оберегала её и присматривала по-своему, хоть часто и ворчала, сетуя на Безину слабость.

Теперь она не Безымянная. Кудряна. Пробовала катать на языке новое имя и понимала: оно пахнет прошлым, от него идёт тепло и бурлят прозрачные тени, пока неуловимые, но смутно знакомые.

– Ты о чём думал? – в голосе изуродованного стакера плавится холодная ярость. – Почему не остановил? Ты же знал, что ей нельзя выплёскиваться!

Высокий маг стоит, сжимая губы. Молчит, осознавая свою вину.

– Не надо, Геллан, – голос очнувшейся девочки слаб и похож на тихий шелест. – Он не смог бы. Я сама так захотела. Ни он, ни Юла меня не остановили бы. Не нужно, пожалуйста.

Золотоволосый умолкает. Глаза его – синие провалы боли. Бледная кожа поблескивает от пота. Он проводит руками над сестрой. Та ловит его пальцы и прижимает к щеке.

– Я приду в себя, правда. Нужно немного времени – и снова будет, как прежде.

Даже она, чужая и незнакомая, понимает: это неправда. Лучше не смотреть на кровочмака, что сжался неподалёку и прячет глаза. Он мог бы сказать, что девочка лжёт, но молчит. Его не спрашивают, и он этому рад. Потому что солгал бы и принял боль – Кудряна чувствует это.

Тревожная ночь, хлопотная. Кажется, никто больше не уснул. Сбились все в кучу, в большой комнате у камина, никто не захотел больше расходиться. Так звериная стая объединяется, чтобы выжить, пережить опасность, сохранить тепло.

Возле Милы – иномирная девчонка, Небесная, как зовут её все. Кудряна смотрит на неё с интересом. Отличается, хоть сразу и не поймёшь, чем. В ней какие-то завихрения и сила – неявная, скрытая, неразвитая, похожая на росток, что только проклюнулся из тверди и ещё не успел лепестки расправить.

– Я буду здесь, – говорит она Геллану, сжимая в руке пальцы девочки.

Никто не спорит, не возражает, но она вцепилась в руку малышки намертво и смотрит на всех с беспокойством. Так иногда ведёт себя Юла, когда чувствует, что больше, кроме неё, некому защитить.

Кудряна украдкой поглядывает в дальний угол. Там сидит, обняв колени, то ли девушка, то ли юнец. Она не поняла этого, когда юное создание кричало ей: «Мама!», пугая до мрачного ужаса, что обволакивал мозг, как вонючая жижа.

У неё была дочь – маленькая худенькая стрекоза, непоседа и строптивица, живая, как горная козлачка – теперь Кудряна об этом помнит. Она вновь и вновь кидает взгляды в угол и никак не может увязать образ девочки, почти ровесницы Милы, с тонким юношей, что сидит неподвижно, словно запечатлённый в камне.

В его лице – смутно знакомые черты. Той самой девочки из прошлого. Но сидящий в углу никак не может быть ею, нет. Слишком большая разница в возрасте.

А затем она снова видит мага – хмурого, сосредоточенного – и запинается, открывает рот в безмолвном удивлении. Взгляд мечется между этой парочкой и не может остановиться.

Кудряна сжимает виски. Так недолго уйти назад, снова стать рабыней, зависящей от малейшего жеста властного господина, что держал её разум в кулаке.

Они похожи. Очень. Брат и сестра. Ещё один непрошенный родственник? Наверное, она их знала когда-то. Только сейчас не сложить разбитые напополам мысли.

– Не нужно, чтобы всё сразу всплыло, – сипло шепчет Юла, – а вообще хорошо, что возвращается хоть что-то.

– У меня многое, как в тумане, – жалуется Кудряна, – кажется, я помню всё, и в то же время что-то очень важное ускользает. Я так долго жила в клетке, что сейчас не знаю, нужны ли мне крылья.

Она беспричинно смеётся, запрокидывая голову и нелепо взмахивая руками. Наверное, похожа на сумасшедшую, но скопище чужих людей не тревожили её разум: пусть думают, что хотят. Она им никто. Они для неё – череда лиц, что легко забудутся, как только придёт срок расставаться.

Глаза невольно следят за углом, где неподвижно застыла фигура. В какой-то момент это должно было случиться. Их взгляды пересеклись. Горькая складка коснулась нежных уст, а глаза заволокла печаль. Некто в углу молчал, и Кудряне было очень тягостно от недосказанности.

Она сделала шаг. Подошла, чтобы разглядеть, поближе. В бездонных впадинах плескалась влага, не выдерживала и висла на ресницах слезинками, что катились молчаливыми дорожками по гладким щекам. Девушка. Всё-таки девушка.

– Ты не можешь быть моей дочерью, – растерянно и тихо плавал её голос в тишине. – Ты взрослая. А моей… как Миле – одиннадцать лет.

Девушка качает головой. Снова эта печальная улыбка на горьких от тоски губах.

– Мне двадцать четыре, мама.

– Как тебя зовут? – спросила, уже зная ответ.

– Рина. И сыну твоему тоже двадцать четыре. Но, думаю, ты не помнишь.

Кудряна растерялась ещё больше. Хлопала ресницами, сжимала и разжимала кулаки, чтобы чувствовать тело, чтобы не ускользнуть назад, где страшно, но привычно. Слишком уж чужим казался ей этот новый мир, в котором она не всё помнила.

– Ты могла знать. Выпытать у кого-то, – не хотела она сдаваться в своём упрямстве.

Девушка шмыгнула носом и вытерла слёзы, отчего ещё больше напомнила ту Рину, которую Кудряна когда-то знала.

– Зачем мне это нужно? Мы встретились случайно на дорогах Зеосса. Спроси у Айбина, – кивнула дева в сторону кровочмака, что сидел неподалёку, – ради меня он лгать не станет. Ты забыла прошлое не по своей воле. И почему-то, мне кажется, помнишь только то, что случилось много лет назад. В одиннадцать я сбежала из дома, чтобы научиться магии. А когда вернулась, тебя и след простыл. Растворилась, словно никогда и не было. Я искала тебя всюду. Я даже пыталась выкрасть реликвию Розового поселения – творение, названное твоим именем.

Лицо Кудряны осветила радость.

– До сих пор?.. Ничего не изменилось?

– Нет, там ничего не изменилось. Они всё так же принимают всех убогих и сирых, добывают розовый карк и точат священные стило цветком по имени Кудряна. Я думала, так найду тебя быстрее. Искала мать, нашла брата. Мы близнецы. Зовут его Ренн. И он не такой уж и страшный, хоть и маг.

Обретшая память лендра села рядом. Вздохнула и, поколебавшись, обняла дочь за плечи.

– Мне многому придётся учиться заново. Сердцем я понимаю, что это ты, а ум пока не может принять. Тринадцать лет выпали, как коренья из прохудившегося мешка. Сейчас мне кажется, что все эти годы я спала и видела кошмары. А сейчас проснулась и не могу пока понять, сон ли, явь ли мною владеют.

– Всё наладится, – упрямо сжала губы девушка и взяла её руку в свою узкую, но крепкую ладонь. – Обещаю!

– Ренн! – позвала Кудряна сына, и голос её напугал тишину, прошёлся корявой иглой по чёрным стенам.

Он подошёл к ним, высокий, статный. Красивый, как бог. Сурово вылепленное лицо. Характерный нос с горбинкой. Длинные волосы, прихваченные обручем мага на лбу. Ренн высился над ними, как победитель, уверенный в себе и собственных силах. Но Кудряну не обманешь: за спокойствием таилась робость. Тлела надежда отчаянно тоскующего сердца, разбитого когда-то на тысячи осколков. И только её исцеляющие руки могли залечить его рану, утешить печали.

– Иди ко мне, сын, – позвала, поманила свободной рукой. И сильный мальчик рухнул на колени, прижался лбом к её ладони, вздохнул прерывисто, до содрогания в груди.

Кудряна почувствовала его горячие слёзы и промолчала, давая возможность прийти в себя. Он целовал её руку горячими обветренными губами, а потом порывисто поднял голову. И столько отчаянной любви вылилось на неё, что она задохнулась, получив удар в сердце. Удар, после которого не оправиться, не стать прежней.

– Иди ко мне, – повторила хрипло и прижала сына к груди. Своего большого неулыбчивого мальчика, которого когда-то выносила в своём лоне, родила, но ничего не помнила об этом. Но разве сердцу об этом расскажешь? Оно билось прерывисто, стучало, заглушая разум, тянулось и принимало со всей щедростью, на какое только было способно.

Они жались к ней – брат и сестра, сын и дочь. Жались, как псёнки, в поисках тепла, надёжности, любви. Прижимались телами – плотно, не оторвать. Боялись, что их оттолкнут. Не ждали, что их, чужих и далёких, хлебнувших горя и невзгод, полюбят сразу и бесповоротно.

Напрасные страхи. Она не смогла бы сейчас отказаться от них, даже если бы они оказались неродными. Так вольфо принимают чужих щенков. Так сорокоши вылизывают чужих котят. Так женщины всех миров берут на руки несчастных младенцев, чтобы дать им имена и называть своими сыновьями и дочерьми. А эти были её, родными, потерявшимися и нашедшимися через годы.

– Я здесь. Я не исчезну. Ну же, перестаньте, – бормотала она, глотая слёзы, и чувствовала, как горячо намокает рубашка на обоих плечах.

Тишина множилась вздохами и всхлипами. Плакала Небесная девчонка. Роняла тихо слёзы слабая Мила. Прятали глаза лендры и муйба, отворачивались мохнатки, прикрыл рукой глаза кровочмак. И только Юла сверкала единственным глазом и напевала сиплым голосом что-то невероятно бодрое и еностисто-довольное, потирая руки и подбрасывая поленья в прогоревший камин…

Глава 35. Разрыв шаблона

Дара

Под утро стало тише. Время замерло, погрузившись в дремоту. Эмоционально выжатые, но радостные, все ощущали свет и душевное спокойствие. Я перебралась на кровать к Миле, и мы уснули, обнимая друг друга. Геллан спал на полу, прямо возле нас. Он боялся. Не показывал виду, но я же чувствовала. Не знаю, сомкнул ли он глаза.

Мила вздрагивала во сне, дышала часто и поверхностно. Щёки окрасил жаркий румянец. К утру стало понятно, что это не просто эмоции, а горячка. Словно она простудилась. Иранна хмурилась, качала головой, вливала в девчонку свои снадобья, переговаривалась тихо в углу с Россой.

Проснувшийся Гай плакал и капризничал и впервые за всё время потребовал у Нотты крови. Вымогал бессовестно, чуть ли в истерике не бился.

– Ему непросто, – вздохнув, пояснил Айболит. – Он мал и не понимает. Это его реакция на происшедшее. Он…

Айбин запнулся, покачал головой и не стал продолжать. Мне не понравилась его скрытность, но прижать кровочмака, когда он не хочет разговаривать, невозможно.

Миле становилось хуже, она словно таяла на глазах, но каким-то чудом держалась ещё на краю сознания. Женский состав испробовал на ней весь широкий ассортимент способностей, но ничего не помогало.

В какой-то момент успокоившийся Гай забрался в Милину постель и прилип намертво, затих, обнимая девочку ручонками. Через час стало понятно, что ей легче, но ненамного.

– Неживая энергия, как ни крути, – хмуро провёл рукой по мохнатому лицу Айболит. – Он забирает внешний негатив. Для Милы – облегчение, для Гая – питание. Но это временно.

– Нужно выбираться отсюда, – сказала Леванна Джи после завтрака. Кусок в горло никому не лез, кроме Юлы, что оставалась спокойно безмятежной. Вот где шикарная непотопляемость. – Ветер стих. Незачем оставаться в таком месте надолго. А поедем дальше, глядишь, и решение какое найдётся.

И мы засобирались. Но сказать оказалось легче, чем сделать: намело так, что дверь не открывалась. Я тут же нарисовала в голове картину, как мы застряли тут надолго. И когда-нибудь найдут здесь наши хладные трупы, точнее скелеты…

– Перестань, – мягко приказал Айболит, и я очнулась.

Ренн хмыкнул, приказал отойти всем подальше. Что он там бормотал – неважно: у магов свои прибамбасы, какие-то сложные заклинания и руками они водят по сложным траекториям, но за Ренном всегда наблюдать – одно удовольствие.

Я видела, как с невольной гордостью следит за ним Кудряна. Ещё бы. Вот случается ж такое: живёт себе человек, ничего не знает, а тут – бац! – взрослые сын и дочь.

Силищи у мага немеряно: вскоре снежные объятья отпустили наше пристанище, и мы вышли наружу. Вышли – громко сказано. Пришлось браться за лопаты, рыть траншеи, строить лабиринты из ходов.

Животные, на удивление, спокойно пережили вьюгу. Неваляшка ткнулась мне в ладони тёплыми губами. Савр склонил голову, подставляя лохматые уши для ласки. Рядом ревниво засопел Йалис.

– И тебя я тоже люблю, дурашка, – успокоила я мшиста и поцеловала в мягкий нос. Йалис фыркнул и сделал вид, что ни к чему ему телячьи нежности, но на всякий случай отирался у моих ног.

– Выбираемся, до Спирейта осталось немного, – это Леванна командует. Она хмурится и напряжена. И все чувствуют это, хотя не могут разгадать, что скрывается за этой озабоченностью: проводница на немые вопросы не отвечает, игнорирует говорящие взгляды, отмалчивается и отводит глаза.

– Тебе не кажется, что она что-то скрывает? – тихонько спрашиваю у Геллана. Он отбрасывает лопатой снег, мы роемся, как кроты, пытаясь вырваться из плена сугробов, что погребли под собою заброшенное поселение.

– Кажется, – выдыхает он. Пар вырывается из его рта. – А ещё кажется, что именно это место ненормально завалило снегом.

– Леванна затянула нас сюда, – мрачно развиваю я мысль, но Геллан смеётся. Смех из-за физических упражнений с лопатой получается рваным.

– Я знаю, что у тебя богатая фантазия, Дара, – улыбается он, отдышавшись, – но она нам не враг. Её что-то беспокоит.

Геллан отбрасывает со лба влажную прядь, и я смотрю ему в лицо, желая прикоснуться к щеке. Пугаюсь и прячу мысли, но он, кажется, успевает уловить мой мыслеобраз, хмурит брови, словно прислушиваясь. Перевожу дух: не понял, только почувствовал, не до конца. Нужно быть осторожной и хитрой, как лисица.

Мила уже в фургоне, укутанная в одеяла вместе с Гаем: мы так и не смогли их разлучить.

– Пусть, – сказал Айбин, – никому хуже от этого не будет. Нотта с ним не согласна, но не возражает, лишь тревожно поглядывает в сторону пока бесполезного транспорта. Она откидывает снег вместе со всеми.

Мы вырвались из селения, когда солнце давно перевалило за вторую половину дня. Геллан снова не дал Ренну и Рине воспользоваться магией. У него один на всё железобетонный аргумент: неизвестно, что будет впереди.

Привал сделали рано – ещё толком не наступил вечер. Нотта наконец-то смогла забрать маленького кровочмака. Малыш не улыбался. Скорбное личико, трогательные бровки домиком. С заходом солнца он засыпал, поэтому позволил себя оторвать от девочки.

Миле становилось хуже. Она уже уходила в беспамятство. Жизнь вытекала из неё широким потоком и не хотела оставаться в худом измученном теле. Сосуд без дна – так её назвала шёпотом Росса, когда они в очередной раз с Иранной спорили, чем напичкать Милу.

Геллан совсем потерял лицо, походил на тень с чёрными кругами под глазами. Мила вроде бы ни на минуту не оставалась одна, но как возле неё оказался Лерран, кажется, не понял никто. В какой-то момент все замерли, увидев, как изящные ладони сомкнулись на Милиных прозрачных запястьях.

Гневно вскрикнула Пиррия – опальная сайна сидела целый день истуканом, пока мы плелись по заснеженной дороге. В небе протяжно отозвался Тинай.

Кто-то дёрнулся в желании защитить умирающую девочку, но Айбин остановил всех. И если я раньше смутно догадывалась о силе кровочмаков, то теперь смогла на себе убедиться в его умении влиять на слабых людей и представителей других рас.

– Остановитесь, – единственное слово слетело с его губ, но такой мощью хлынуло от несуразного лохматого тельца, что мы замерли, застыли, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами.

Оставалось только смотреть, как Лерран стоит на коленях перед Милой, сжимая её руки. Красавчик запрокинул голову к небу, отчего отчётливо проступил кадык на горле. Тёмные волосы разметались по плечам. Ресницы дрожали, а губы, сжатые в узкую полоску, выдавали напряжение, отпечатанное в каждом натянутом до звона мускуле.

Я услышала, как тихо всхлипнула Леванна. Увидела, как по её щекам покатились крупные слёзы. Две тихие дорожки пролегли неровными полосами, а она даже рукой не могла пошевелить, чтобы их вытереть.

В этот момент я поняла: она его любит. Наверное, такие вещи становятся очевидными, когда ты сам подвержен этой жгучей болезни, от которой никуда не скрыться, разве что спрятаться, залечь на дно своей души и продолжать любить. Пусть даже безнадежно.

Айбин отпустил нас, когда Лерран без сил рухнул рядом с Милой. И было не понять: у нас один умирающий или уже двое. Первой кинулась вперёд Леванна, следом – Геллан.

Они не успели. Лерран, пошатываясь, встал на ноги. Вытер ладонью чёрную кровь из носа и присел у костра.

– Она спит, – произнёс устало, надломленным голосом, и опустил голову на грудь – то ли отключился, то ли тоже уснул.

Геллан беспрестанно ощупывал лицо сестры, и я увидела, как дрожат его пальцы. Жар спал – это поняли и почувствовали все. Разве что кроме меня. Я довольствовалась тем, что Мила на самом деле выглядела лучше.

– У них единый источник жизни, – прошелестел рядом Айболит. – Одна общая стихия. И он смог, поделился, хоть и сам поражён тем же недугом, имя которому – проклятье.

– Интересно, почему. Или с какой целью? – не смогла я сдержать то, что бродило в голове. – Вообще на него не похоже. То, что он сделал, называется жертвой. Где Лерран, а где жертва?

Кровочмак пожал плечами.

– Какая разница, что двигало им? Главное – Мила жива и выкарабкалась только благодаря его силе.

Леванна Джи впервые за всё время присела рядом с Лерраном. Как птичка на очень узенькой жёрдочке. Рыкни он на неё сейчас – и она вспорхнёт, улетит, чтобы никогда не вернуться. Но Лерран этого не делает/ хотя и хорохорится, пытаясь выровняться, сесть непринуждённее. Леванна незаметно подставляет своё маленькое плечо. И красавчику почему-то этого достаточно, чтобы действительно почувствовать себя лучше.

Она достаёт белый платок и оттирает засохшую кровь, а он не сопротивляется. Она высказывает ему ворчливо что-то, но, как я ни напрягаюсь, не могу уловить их разговор. А Лерран – этот надменный, холодный гад – улыбается. Совершенно ошалелой счастливой улыбкой.

Может, не всё так безнадежно? – мелькает вдруг в голове мысль. – Может, иногда мы сами строим барьеры, которые потом пытаемся перепрыгнуть?.. Я оборачиваюсь и смотрю на Геллана. Встречаю его взгляд. Он делает шаг мне навстречу, и его пальцы стирают слёзы с моих щёк. Чёрт, кажется, я снова расплакалась…

Глава 36

Дара

Больше мы с места не тронулись. Решили отдохнуть и заночевать, чтобы с утра отправиться дальше.

– До Спирейта рукой подать, но лучше не ехать ночью. Дороги обледенели и опасны. Можем и сами не добраться, и лошадей покалечить, – Леванна Джи словно уговаривала, хотя и так все понимали: усталость после чистки снежных завалов, ослабленные Лерран и Мила – чем не повод отдохнуть? Проводница всё так же отводила глаза и напряжённо прислушивалась к чему-то. Позже за таким же занятием я поймала и Геллана. Он не стал оправдываться.

– На такое расстояние я не могу чётко улавливать звуки, – просто объяснил он мне, придержав ладонью мою руку: я собиралась возмущаться, но его горячие пальцы выбили почву из-под ног. Ещё немного – и он догадается, что может мною манипулировать. – Но там, в Спирейте, неспокойно. Насколько – не понять. Возможно, Леванна чувствует больше, и не просто на уровне слуха. Возможно, у неё есть чутьё какое-то – не расспросишь же.

– Почему не расспросишь? – всё же попыталась повредничать я. – Что за нежности такие?

– Если бы она хотела, то давно рассказала бы сама, – он смотрит мне в глаза, и сердце делает кувырок в груди.

– Слишком ты щепетильный, – бубню, не желая останавливаться. – Прижали бы её, рассказала бы всё, что знает. Подозрительно это, понимаешь?

– Доверься мне, Дара, – просит он проникновенно, и после этих его слов язык прилипает к нёбу. Святой Геллан, великий проповедник Зеосса. Что он там говорил о Барке? Да ему самому впору ходить и вещать – и будут верить его словам, как божественному провидению.

Ночью мне почти не спалось. Стоило закрыть глаза – и начинала вертеться какая-то чехарда. Я поднимала голову, вслушивалась в дыхание Милы, на какое-то время успокаивалась: после того, как Лерран поделился с нею энергией, кризис миновал. Об этом клятвенно заверяли в два голоса Иранна и Росса, поддакивала тихая Инда, но я никак не могла успокоиться.

Мы могли её потерять. Я ни в чём не могла упрекнуть Кудряну, но мать Ренна и Рины была для меня почти чужой, незнакомой тёткой, а Мила стала почти сестрой. Умом я понимала, почему девчонка выплеснулась, а сердце не хотело соглашаться.

В конце концов, прислушиваясь к шорохам за плотными стенками фургона, я сдалась. Встала, пошевелила угли в жаровне, что обогревала фургон, и прокралась наружу. Ступала почти неслышно, гордясь тем, что Зеосс и меня кое-чему научил. Правда, особо я не обольщалась: все эти видящие и слышащие вокруг без труда вычисляли самонадеянную девчонку из другого мира.

Что-то странное творилось в белой тишине. Я слышала шорохи – неясные, но какие-то зловещие: волоски на руках встали дыбом и я, затаив дыхание, медленно двинулась вперёд. Неподалёку от возов мелькнула тень – неспешная, странноватая. Зверёк с длинным пушистым хвостом. Я сделала стойку, прислушиваясь и присматриваясь.

За всё время путешествия звери встречались нам редко. Не знаю, с чем это связано. Может, с зимой, а может, привыкли они тут прятаться – как-то не находилось желания спрашивать. Не интересовал меня подобный вопрос. А тут вот – здрасьте-пожалуйста – крадётся кто-то мохнатый в ночи.

Я уже было собралась подойти поближе, как широкая ладонь закрыла мне рот. От ужаса я даже пискнуть не успела, хотя в груди родился вскрик. Сердце зашкалило, забилось глухо. И я наконец-то поняла, что значит выражение «ноги стали ватными» – отнялись буквально, как только не рухнула тут же, прямо в снег.

– Тише, Дара, – еле слышный шёпот в ухо. И ладонь медленно начинает расслабляться. – Не спугни.

Боюсь пошевелиться. Понимаю: это кто-то из наших, но не Геллан. Его я узнала бы с закрытыми глазами. Человек за спиной делает неслышный шаг в сторону. Раграсс. Только мохнатки могут двигаться вот так – плавно и бесшумно.

Неожиданно над головой рвётся гневный клекот – и вспыхивает красное марево. Я таки вскрикиваю и от неожиданности падаю на пятую точку, заворожено уставившись в пылающее небо.

– Тинай! – высказываю негодование огненной птице и с досадой бью кулаком в снег. Пока я приходила в себя, Раграсс оказался у возов. В пламенном свете хищно сверкнули его клыки. В руке он держал за шкирку животное и торжествующе потрясал пушистым трофеем.

– Попался, вор!

Животное крутилось, скалило в ответ клыки, потявкивало, пыталось вывернуться и тяпнуть Раграсса за руку. Прикольная мордочка, лапки с растопыренными пальчиками. Енот. Мне стало невероятно жалко его.

– Отпусти, ну что ты, в самом деле, – попросила мохнатку, но тот лишь головой покачал:

– Ты не понимаешь, Дара.

– Тогда объясни, – вскипела в момент. Любят они, эти зеоссцы, туману напустить.

Тинай опустился на снег, чистил клювом перья, делая вид, что его вся эта возня не касается. На шум сбежались почти все. Раграсс оглядел толпу и скривил рот в алчной усмешке.

– А теперь смотри внимательно, Дара. И он снова обвёл глазами наш всклокоченный от сна отряд. Я напряглась. Начала считать. Сбилась. Растерялась. Посмотрела на Геллана. Тот стоял с каменным лицом – никаких эмоций.

– Отпусти её, – сделала шаг вперёд Кудряна. – Она… не специально.

– Ну да. Ворует неосознанно. Во сне. Спит и зубами щёлкает. Но не от голода, заметь, а от бессилия. Ибо крала не потому, что куска хлеба ей не хватает, а потому, что хотела украсть и утаить. А потом унести с собой.

Мне стало нехорошо. Тугой ком застрял в горле – и ни туда, ни сюда. Юла – а это была она, сейчас я это понимала – висела в сильной руке Раграсса. Затравленная мордочка, безвольные задние лапки, пушистый хвост.

– Отпусти, – попросила я и протянула руки. Раграсс не собирался мне потакать, но рядом встал Геллан. Наверное, он посмотрел на мохнатку своим особенным взглядом. Раграсс сплюнул в сердцах и почти швырнул бедного зверька на землю. Я успела его подхватить. Прижала к груди и заглянула в глаза, полные такой боли, что горло свело окончательно.

– Не бойся, – погладила по пушистой мордочке, разглаживая мягкие бакенбарды. – Не бойся, ладно? Он ничего тебе не сделает.

Я осторожно опустила енота на снег. Зверёк припал к земле, распластался всей тушкой, а через минуту вместо него появилась голая Юла. Вездесущая Росса тут же накинула на неё одеяло.

– Ну, чего столпились? – прикрикнула на мужчин. – А ну спать всем! А то завтра напою вас слабительным, будете по кустам весь день бегать!

Кудряна присела рядом с Юлой. Укутала подругу в одеяло поплотнее и посмотрела на тех, кто остался. Из мужчин не ушёл один Геллан.

– Я знаю, это нехорошо. Мы… крали вместе. И как только дойдём до Спирейта, если вы нас отпустите, уйдём.

Кудряна говорила спокойно. Лицо неподвижное, только глаза светятся, словно слезами переполненные.

– Полный оборот. Удивительно, – громко сказала Иранна, перебивая Кудряну. – Второй раз за последнее время. Удивительно! И прекрасно!

– Куда ты уйдёшь, мама? – тихо спросила Рина. – Кто тебя отпустит-то?

– Я не брошу Юлу, – твёрдо ответила Кудряна и свела сурово брови. Отчего сразу стала жутко похожа на Ренна. – Она… не со зла.

– Ну что ты заладила, – голос Юлы из-под одеяла сочился иронией. Казалось, она не чувствует своей вины. Но я помнила её глаза. Не так-то всё и легко, как может показаться.

– Оставайтесь, – просто обозначил свою позицию Геллан. – Сколько нужно, столько и оставайтесь. Можете идти с нами или остаться в любом из городов, что мы будем проходить. И если что надо, не воруйте. Иногда просто нужно попросить.

– Она не для себя, – пыталась гнуть своё Кудряна. Юла сверкала глазами и улыбалась.

– Спасибо, мил человек. Пожалуй, мы останемся. И попросим вдруг чего. Обещал!

– Да. И сдержу слово.

Геллан развернулся и ушёл. Крылья тихо шелестели у него за спиной. Мы провожали его взглядом, и каждый думал о своём. Я, например, гадала, зачем Юла воровала. Но спросить об этом так и не решилась.

Барк

Уже на подходе к Спирейту, ни у кого не осталось сомнений: в городе беда. Что-то страшное прошло буквально недавно. День назад, до жестокой вьюги и ненормального снегопада.

Почему Барк думал именно так, он не знал. Шестое чувство, нелогичное, но позволяющее говорить твёрдо: философ не ошибся. Трудно ошибаться, если живёшь так долго. Если пережил войну и научился приспосабливаться к разным обстоятельствам. Привык сразу же вычислять неприятности.

Хмурые ворота нараспашку. Отсутствие стражи – первое, что бросалось в глаза и настораживало. Подобрались все. Их отряд замедлил ход. Барк видел, как Лерран оттирал в сторону Леванну Джи. Слишком заметно, слишком явно, но девушка не спорила, не пыталась возражать. Приняла его защиту молча.

– У нас нет выхода, – мрачно сказал Геллан, – мы должны войти в Спирейт.

– Должны – значит войдём, – сурово сжала губы Росса и пришпорила своего конька. От лендры веяло чем-то таким гордым и нерушимым, что Барк, вытянув шею, залюбовался женщиной, пока огненный финист не черкнул его крылом по щеке, оставляя тонкий ожог.

– А чтоб тебя! – выругался философ сквозь зубы и вскочил с края воза, где восседал в своей обычной позе. – Ребёнка спрячь! – рявкнул он на сосредоточенную и побледневшую Нотту, поймал оскорблённый взгляд певицы и широко осклабился, демонстрируя прекрасные зубы: в душе сжалась пружина предвкушения, несмотря на то, что впереди их ждало нечто мерзкое и гадкое.

Барк неожиданно почувствовал в себе силы и начал скупо и чётко отдавать команды, перестраивая возы, заставляя женщин отойти подальше. Он беззастенчиво теснил их, заговаривал словами, очаровывал и морочил голову. И те подпадали под его обаяние, делали то, чего он от них добивался.

Не смог достать только Россу, что возглавила отряд, опередив даже Геллана. Поймал насмешливый взгляд муйбы: Иранна не сопротивлялась, но давала понять, что на неё его ухищрения не действуют. Небесная девчонка, сверкнув глазами, пожала плечами:

– Ты ж знаешь: я не здешняя, и мне по фиг, чем ты сейчас охмуряешь женские сердца, – промурлыкала она, почти улыбаясь, и вырвалась вперёд, догоняя мужчин. Барк проводил её глазами. Ну да. Небесность её происхождения не при чём – там, вдалеке, вслед за прыткой лендрой, нёсся вперёд златоволосый Геллан. Это его чары пересилили красноречия Барка. Но здесь он ничего не мог поделать, оставалось надеяться, что крылатый стакер сможет защитить девчонку.

Ничего не случилось. Они вошли в молчаливый город – разорённый, тихий, изрытый странными чёрными ямами, скалящийся сгоревшими окнами и распахнутыми дверями брошенных домов.

– Ерунда какая-то, – бурчал Барк, ощупывая взглядом местность. – Словно поджог кто устроил. Но такие проблемы решаются просто: в каждом городе, селении и даже маленькой общине есть огненные, что умеют усмирять стихию. Сайны, наконец. Плёвое дело.

– Похоже на бомбёжку! – прокричала Небесная и, отвечая на немые вопросы всех, кто уставился на неё, попыталась объяснить: – Ну, блин, бомбы падают, взрываются, ямы остаются. В её сбивчивых словах смысла не уловить, зато по мыслеобразам – вполне.

Барк тряхнул кудрями.

– Когда-то такое было. Давно, до войны. Во время войны. Кануло в песках времени, но опять вернулось. Надо же. Хотелось бы понять, зачем?

– Почему возникают войны? – передёрнул плечами Айбин и прищурил глаза, осматривая вымерший город. – Надо идти вперёд: гадая, ничего не узнаем.

Она вышла к ним внезапно. Вынырнула из почти незаметного закоулка – одинокая девичья фигурка. Маленького роста, в одежде не по размеру. Большие глаза и растрескавшиеся губы. Барк замер, словно получил удар в сердце. Он повидал всякого, но так и не смог привыкнуть, что на войне страдают женщины и дети.

– Не ходите туда! – замахала она им руками. – Там сумасшедшие стакеры убивают людей!

Барк увидел, как, дёрнувшись, окаменел Геллан. Как обменялся взглядом с Сандром. Подобрались мохнатки. Они знали что-то, о чём Барк не ведал. Первым его желанием было расхохотаться. Стакеры не убивают людей – только нежиль. Может, люди превратились в монстров? В них не осталось ничего человеческого? Но, кажется, почти никто не удивился тому, что говорила эта странная девица.

– Как зовут тебя? – спросила Росса. Можно подумать, это самое важное сейчас. Барк вдруг понял, что злится.

– Когита. Творится что-то страшное.

– Здесь есть где спрятаться? – вела разговор лендра.

Девушка пожала плечами.

– Я не здешняя. Просто не ходите туда, к центру. Здесь они уже были. Кто уцелел и сумел убежать, скрываются в этом месте. Я вышла, чтобы предупредить. Вначале огненный дождь. Мы спасались, как могли. Думали, всё закончилось. А сегодня пришли они – стакеры с пустыми глазами. Не щадят никого. Выметают начисто. Но они идут вперёд, не оборачиваясь. Поэтому часть жителей выжила. Кто расторопнее.

– Геллан, вы же не пойдёте туда? – у Небесной такое лицо, что Барк невольно опускает глаза.

– Мы должны. Ты же понимаешь. Там ещё могут быть живы люди.

– Сколько вас и сколько их? – возражает девчонка, но уже знает: спорить бесполезно.

– Ты останешься с женщинами, – приказывает ему Геллан, и Барк огрызается:

– Почему я? Пусть останется Лерран – он слаб и вряд ли сможет быть полезен.

Барку плевать на тот взгляд, которым его одаривает Лерран. И философ вдруг понимает, что всё решится и без него. Может, впервые он бессилен что-либо изменить. Он не может убивать. И пользы от него в битве не будет. И все это понимают. Оружие философов – слово. Но когда приходит Зло, разве не рушатся старые правила? Разве может он стоять в стороне?

– Послушай меня, – трогает его за плечо спешившийся Геллан. – Тебе нельзя брать в руки оружие и воевать. Но никто не запрещает защищать. Услышь меня, пожалуйста. Здесь останется самое ценное для нас. Дети, сёстры, матери.

«Любимые» – слышит Барк его голос, что врывается в мозг беззвучным криком, и не находит слов для возражения. Сникает под пристальным взглядом золотоволосого стакера. Будь неладен тот день, когда эта компания встретилась ему на пути!

Барк машет руками и отходит в сторону.

– Показывай дорогу! – обрушивает он свою беспомощную ярость на чучело в чужих обносках. Когита молча идёт вперёд, и только сверкнувший взгляд говорит, что он сделал ей больно. Плевать. Ему давно уже не топтать Небесный Тракт в благости. Ему там уготованы муки за слишком долгую жизнь и сонм ошибок, за грехи и беспутство.

Он даже ничего не говорит, когда от их отряда отделяются Инда и Ферайя. Ну да. Одна с закрытыми глазами попадает в цель, а вторая слишком не проста, чтобы отсидеться, как писклик в норе.

После яростной перепалки в их стане остаётся и Рина.

– Ты останешься с матерью! – рычит Ренн, и девушка не находит аргументов, чтобы переубедить взбешенного брата.

Барк чувствует, как кружится у него голова. Их маленький отряд замирает на время. Смотрит вслед тем, кто отправляется в неизвестность. Хмурит брови встревоженная Росса. Дара поддерживает слабенькую Милу, что чертит знак Удачи в спину Геллану. Алеста напевает песню, а губы у неё белые-белые, как в обморок не грохнется. Маленькая Леванна Джи застыла и остановившимся взглядом ловит мелькающую тёмную голову Леррана. На лице Пиррии – мука. Тинай тоже отправился с отрядом воителей.

И Барк понимает: какими бы сильными они ни были, всё равно остаются женщинами. Тонкими и нежными. Ранимыми и беспомощными.

– Поторопитесь! – звонко подгоняет их Когита, и сбившиеся в кучку женщины идут за ней. Бредут нехотя переставляя ноги.

Барк горько усмехается. Старый пастух для слишком резвого стада. Он идёт последним, отрезая пути к отступлению. Мало ли. На всякий случай.

Глава 37. Битва со стакерами

Дара

Я почувствовала себя ребёнком войны. В мозгу вспыхивали страшные, как эхо далёкого прошлого, слова: «эвакуация», «налёт неприятеля», «бомбоубежище»… Я рвала их наспех, как постыдные черновики. Мне казалось, если я буду так думать, то мысли станут материальными, и я окажусь где-то не здесь – провалюсь в другой мир, и там уже не будет ни Геллана, ни этих людей и нелюдей, что стали мне почти родными. А будет нечто ужасное, и одной мне ни за что не справиться.

Рядом приволакивала ноги Леванна Джи. Она то и дело оборачивалась и тревожилась, напрягалась, как струна, будто пытаясь вложить силы в слабого ещё Леррана.

– Ты когда ему скажешь? – тихо поинтересовалась Росса. По-особенному как-то, с пытливым взглядом в душу, и я навострила уши. Забыла на миг о собственном «бубновом интересе», что, как всегда, летел впереди. И то, что с ним Сильвэй и другие мужчины, никак не успокаивало меня.

– Никогда, – помедлив, ответила Леванна и так полоснула глазами по Россе, что, будь я на её месте, ушла бы на метр под землю, а лендре хоть бы хны – не дрогнула даже.

– Ну и зря, – с осуждением так, тяжело придавила и пошла вперёд. А затем, обернувшись, добавила: – Есть вещи, о которых потом жалеешь. А исправить ничего нельзя.

– Не тебе судить меня, лендра, – огрызнулась, вспыхнув, Леванна Джи, и я, наверное, впервые видела её такой: растрёпанной, покрасневшей, живой. До этого она как ледяная куколка – аккуратная, замкнутая, молчаливая. А тут – брызнула фонтаном. Вырвалось наружу наконец то, что кипело у неё где-то глубоко внутри.

Меня так и подмывало спросить: а в чём, собственно, дело? Что случилось-то? Не сейчас – я понимала. От Леррана и Леванны такое напряжение тянулось с самого начала, что не заметил бы и слепой. Но только он к ней, а она – от него. До последних событий. И я пока не понимала: хорошо это или плохо, что лёд тронулся.

Маленькая Когита завела нас в какие-то катакомбы, где сидели, лежали, прижавшись друг к другу напуганные люди и нелюди. Общая беда сближает. Все в куче, без разделения. Я вижу, как пёстрая, словно пасхальное яйцо, медана, качает на руках бронзовокожего мальчишку лет пяти. Он мохнатка и явно не её ребёнок, потому что рядом с нею муж и ещё трое мелких детишек. Обычные, меданские, с характерными яркими шевелюрами.

– Здесь можно пересидеть, – просто говорит наша проводница и устало опускается на пол. Вначале я подумала, что она девчонка вроде меня, лет пятнадцати-семнадцати. Сейчас я вижу: она старше. Просто очень миниатюрная, как девочка, что застыла в своём развитии да так и осталась ни ребёнком, ни девушкой.

У неё тонкие руки, как бледные прутики. Почти нет груди. И вся она какая-то неправильная. Выделяется. Не понять чем. То ли взглядом, не по фигуре взрослым, то ли какой-то обособленной неприкаянностью. Сразу видно: у неё здесь нет родных, нет близких, но почему-то именно она вышла нас встречать.

– По силе я огненная, – словно оправдываясь, отвечает она на мои мысли, – пыталась усмирить стихию, но у меня не очень сильный дар. А так – да, я здесь, можно сказать, случайно оказалась. Путешествую.

Она обхватывает узкие плечи тонкими пальцами и встряхивает лохматой головой. Странно, но она не рыжая. И даже не шатенка. Темноволосая. И только нитевидные красные пряди указывают на её огненность.

Барк неожиданно щёлкает пальцами, пристально вглядываясь в лицо Когиты.

– Ты сайна! – голос его звучит, как выстрел. Когита затравленно оглядывается, но на нас, к счастью, почти не обращают внимания. Мы всего лишь ещё одни из прибывших, а люди устали и потрясены, измотаны и несчастны. Многие из них потеряли кров над головой и, наверное, близких.

– Бывшая, – шепчет она и добавляет умоляюще: – Тише, прошу вас, тише.

Взгляд у Барка, как клещ. Вцепился в бедную девушку и не хочет отпускать. Жёсткий, презрительный.

– Любомудр, – выплёвывает он с отвращением. – Не любовь к мудрости, а ложь – вот во что вы превратили философию. Прикрылись словами и заменили истинные ценности враньём.

Чем больше шипит, тем спокойнее становится Когита. Она больше не жмётся, а расправила плечи.

– Я знаю, кто ты, – перебивает она расходившегося светоча науки и на растрескавшихся губах рождается широкая улыбка. Барк затыкается и настороженно смотрит на преобразившуюся деву. – Ты философ. Бродяга. Поводырь. Как и я.

Кажется, Барк задохнулся возмущения. Он силится что-то сказать, но из горла вырывается только непонятное клокотание и бульканье, будто он глотнул слишком горячего супа и обжёгся.

– Да как ты… как ты посмела! Думай, что говоришь, дева! – блеет он, как только обретает дар речи.

– А ты что у нас, царь и бог? – интересуюсь, принимая огонь на себя.

Философ пыхтит, краснеет и сам на себя не похож. Видимо, замкнутое пространство плохо на него действует.

– Он у нас дед, – вставляет свои пять копеек Алеста, и, пряча глаза, все вокруг начинают давиться смехом. Барк неожиданно сдувается. Алеста частенько действует на него отрезвляюще.

– Любомудры не философы, – поясняет он уже спокойно. – Когда ушли истинные бродяги, ведьмы начали писать новую историю. Назвали себя любящими мудрость и извратили большую часть событий. Лживые летописи и искажённые факты – их рук дело. Они дошли до того, что начали открывать свои обители и обучать слабых девчонок, вроде этой, – он пренебрежительно кивает в сторону Когиты.

Девушка не меняется в лице, улыбается лишь тоньше и загадочнее. В глазах её – звёзды. Наверное, так блестят слёзы тех, кого несправедливо оболгали.

– Возможно, мы заслужили подобные высказывания, – проговаривает она медленно, как только фонтан Барковского красноречия сдувается. – Не буду ни оправдываться, ни спорить, но не все любомудры одинаковы. Как и философы прошлого, впрочем. Ты забываешь о тех, кто предавал свою суть. Об этом удобно умалчивать, ведь так? Ну, а тех, кого интересует только истина, не останавливает ничто. Именно поэтому некоторые сайны становятся бывшими. Не в наказание за провинность, – лёгкий кивок в сторону Пиррии, – а изгнание за непокорность и нежелание отказываться от правды.

С этими словами она опускает глаза и становится далёкой-далёкой. Отрешённой, как холодный космос. Я вижу, как злится Барк. В этот раз на самого себя. Он жалеет о сказанных словах. Жалеет, что не сдержался. Но вылетевших слов не вернуть.

– Интересно, сколько мы проторчим здесь? – задаю я вопрос, который, наверное, терзает многих. Уж «наших» так точно. Тревога рвёт душу на части, и хочется мне сейчас оказаться там, рядом с Гелланом.

– Сколько нужно, – резко отвечает Иранна и, прихватив свою необъятную сумку, начинает бочком протискиваться между людьми. И мне становится стыдно: здесь не просто толпа горожан. Есть раненые и страдающие. И только Иранна не потеряла голову – пошла прикладывать свои мази и припарки тем, кто нуждался в помощи.

– Это идея, – бормочу я себе под нос и отправляюсь за нею вслед: лучше занять себя чем-нибудь, а не умирать от беспокойства.

Геллан

Он бы не хотел убивать, но иного выхода не видел.

– Ломаешь голову, как их спасти? – Сандр кривит губы в жёсткой улыбке и встряхивает кудрями.

– Они наши братья, – Геллан даже не возражает, а лишь пытается высказать то, что невыносимой тяжестью лежит на сердце.

– Ты же понимаешь, что они – оружие в чьих-то руках? Слепое и безжалостное? Не услышат слов и не смогут очнуться.

– А может, смогут? – знает: спорить бесполезно, но сомнения разъедают душу. Мы же пытались спасти тех, кого поработила первозданная тварь. И часть из них очнулась.

– Там другое, – подаёт голос Раграсс. Порабощённые, но разумные. А эти получили приказ, который должны выполнить.

Маленький отряд движется неспешно, осторожно. И пока есть время, почему бы не поговорить о том, что волнует сейчас каждого?

Лерран отрицательно качает головой: он не верит. Он – тёмная лошадка. Никто толком не знает, на что способен бывший властитель и какая сила таится в нём. Лерран не прост – об этом догадываются все. Раграсс до сих пор не простил красавчику выходку на рынке.

– Никакие, даже тайные знаки не умеют пробуждать от подчиняющего разум приказа, – медленно тянет Ферайя.

– Зато есть магические ритуалы, позволяющие подавлять волю. Заставлять людей следовать за зовом. За новой миссией, – задумчиво пялится в пустоту улиц Ренн. – Когда-то мне довелось видеть подобное. Люди не выходят из транса, но подчиняются новому «хозяину». Он всего лишь должен быть сильнее того, кто отдал им приказ. К тому же, охотники пользуются магическими штучками, чтобы захватить в плен.

Геллан увидел, как встрепенулась в седле Инда. Как порозовела, нервно перебирая поводья пальцами. Что знает об этом очень тихая, неразговорчивая драконица?

Их слишком мало. А сколько стакеров зачищает центр города – неизвестно. Стакеры, дававшие клятву не убивать людей, если эти люди не представляют угрозы. Стакеры, призванные уничтожать нежиль, чтобы люди могли жить спокойно. Вот оно – тайное оружие. Внезапное и жестокое. Неожиданный удар, которого не ждёшь.

Разрушенный город, покалеченные люди. Зачем нужна эта намеренная демонстрация превосходства? К чему ненужные жертвы? Или Спирейт в чём-то провинился перед невидимым манипулятором, который стирает с лица зеосской тверди целые селения? Геллан был убеждён: Спирейт не единственный город, куда постучалась беда.

– Ты сможешь? – спросил он у Ренна. Маг сурово сжал губы и нахохлился в седле.

– Я должен попытаться. Но мне нужно время. И я не смогу участвовать в битве, если она случится.

– Я помогу тебе, – шелестит почти беззвучно Айбин. Его взгляд встречается с глазами мага. Геллан так и видит скрещенные стило их внутренних противодействий. – Ты же помнишь: мы связаны. А у кровочмаков сильна магия подчинения. Нам нет разницы, кого вводить в транс: разумных или не очень. Но одному мне не справиться. И тебе, как мне кажется, – тоже. Ты один, а их много. Вдвоём мы сделаем это. Плечом к плечу. Как когда-то.

Последние слова кровочмак говорит совсем тихо. Вряд ли кто способен услышать почти беззвучное шевеление губами. Но Геллан видит: Ренн тоже уловил последние слова. Понял мысль Айбина и, чуть помедлив, кивнул, соглашаясь.

Кровочмак и маг. Геллан почувствовал, как ледяные иглы прошлись по позвоночнику. Но это был приятный холод. Предчувствие того, что в этот миг свершилось нечто очень важное.

– Действуйте, как считаете нужным, – махнул он рукой и прикрыл глаза. От сражения не убежать. Но они обязаны попытаться спасти хоть кого-нибудь, если у них есть хотя бы маленький, самый ничтожный призрачный шанс.

Ренн и Айбин отстали. Плёлись позади. Не разговаривали, не обменивались знаниями. Что делали – не понять. Наверное, их общение шло на каком-то ином, внутреннем уровне. И хорошо, что никто не мешал им побыть вместе. Люди и нелюди не оглядывались, хотя, чем дальше они продвигались, тем напряжённее становился каждый из них.

Первым заметил стакеров Тинай. Закричал тревожно – подал сигнал. У крохотного отряда не было плана. Они даже не войско, потому что никогда не сражались вместе. Только Геллан и Сандр могли достойно противостоять равным себе. Все остальные не имели опыта.

Ферайю спасёт верный лук со стрелами. Вуг не умел толком держать оружие в руках. Мохнатки – рабы. А рабам не позволяли становиться воинами. Полулюди-полузвери могли надеяться только на когти и клыки при обороте.

У Геллана сжалось сердце: он не видел, как можно победить стакеров. Но точно так он не мог позволить безумцам убивать мирных жителей.

Уже за поворотом Геллан перевёл дух: стакеров было немного – одиннадцать человек. Если только где-то ещё не бродят такие же отряды. Но сердце подсказывало: их не может быть целая армия. Лишь те, кто не смог избежать столкновения с охотниками.

Убийцы чувствовали себя хозяевами города. Но как страшен их безмолвный ход и пустые лица!

– Попробуем поиграть, – пробормотал Сандр и сжал верёвку в руках.

Тинай атаковал первым. Вскрик боли, обожжённые руки и беспамятство от удара клювом по голове. Молниеносное движение второго человека – и вот твердь окрашивается алой кровью смелого финиста.

– Отходи! – голос Геллана несётся громом. Атакующего стакера спеленал путами ловкий Сандр.

Ферайя как заведённая стреляла воинам в ноги. Не убивала – ранила и пыталась обездвижить. Но в таком состоянии они вряд ли чувствуют боль. К сожалению, здесь не малое пространство, как в таверне. А люди, что им противостоят, – опытные бойцы.

Битва была жестокой, но короткой. В какой-то момент Геллан понял: всё. Стакеры замедлились и безвольно повисли на лошадях. По всполохам в воздухе, по характерному ветру Геллан догадался: Ренн и Айбин сумели-таки их остановить.

Инда перевязывала крыло Тинаю. Раграсс и Вуг стаскивали безвольные тела, усаживали стакеров кругом и безжалостно затягивали верёвки на руках и ногах пленников. Ферайя потрудилась на славу: кажется, нет ни одного противника, кто бы не заполучил её стрелу на память. Вот это точность и скорость. Сандр успел спеленать двоих. Двое остались мёртвыми лежать на буром от крови снегу.

Геллан вытер рукавом обезображенную щёку. Кровь. Кто-то успел и его черкнуть сталью по лицу. Одним шрамом больше, одним меньше… уже нет никакой разницы.

– Они сейчас как камни: без эмоций и извилин – брезгливо поморщившись, развёл руками Ренн. – Всё, что смогли. Вряд ли их можно вернуть. Слишком глубоко сидит внутри приказ. Заклинание не будет действовать вечно. Возможно, транс кровочмаков сдержит их на какое-то время после. Только два выхода: либо держать стакеров в плену, либо убить.

Отовсюду сползались люди. Сходились кольцом вокруг. Шли тихо, с опаской. Обречённые на смерть не могли поверить, что избежали участи тех, кому не повезло. Напуганные, грязные. В основном – женщины, дети и старики. Мужчин почти не было.

– Наверное, погибли, – скрипучим голосом на безмолвный вопрос ответил Геллану согбенный старец. Морщинистый, кривобокий, с большими руками, что худыми плетями висели почти до земли. – Стражу они порешили на входе. Кого-то убил яростный белый дождь. Спирейт – город ремесленников и торгашей. Воинов среди нас отродясь не было.

Он словно оправдывался, заглядывая Геллану в глаза. От этого становилось неуютно. Хотелось извиниться. За братство. За тех, кто сидел сейчас безвольно и не подавал признаков ума.

Толпа стягивалась, сжимаясь кольцом. На лицах проступала злость. Кто первым взял в руки камень, Геллан не заметил. Не успел.

– Стойте! – попытался он образумить вмиг озверевшую толпу, поддавшуюся общему помешательству и жажде крови. Жажде убийства тех, кто равнодушно убивал беззащитных. – Они же как неразумные дети сейчас! Не ведали, что творят!

– Отойди, стакер! А то и ты получишь! – взвизгнула нервно ярко-жёлтая лендра. – Будешь их защищать – ляжешь рядом!

Народ одобрительно загудел, поддерживая истеричку. Ещё немного – и их сметут. Раздавят. Уничтожат. Нужно очень быстро сделать что-то, чтобы успокоить беснующееся людское море. Но, как на зло, – ни единой здравой мысли в голове. Геллан прикрыл глаза, собираясь с духом.

И тут закричала Инда.

Глава 38. Сильнее магии

Инда

Она сделала это не задумываясь. Использовала дар, чтобы оттолкнуть, привести в чувство. До этого Инда убивала. Беззвучно и страшно. Сама пугалась той энергии, что таилась в ней, требовала выхода. Ей постоянно приходилось подавлять её, жить в страхе, что однажды не сможет совладать ею и позволит силе поглотить себя.

В этот раз Инда не боялась. Кричала в голос, во всю мощь своих лёгких. Она вдруг осознала, что может управлять даром легко, как потоками воздуха. Плавно, как струями дождя. Основательно, как вспаханной твердью. Играючи, как языками пламени. Стихии переплелись в спираль и получили пятую силу – её собственную, которой она не знала названия.

Толпа отпрянула, как от удара. Остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Занесённые с камнями руки замерли, чтобы упасть безвольно. Люди смотрели на неё с тихим ужасом. Как полог безмолвия, упала тишина.

– Не надо никого убивать, – Инда испугалась собственного голоса – сильного и певучего, но не задрожала, не покраснела, не опустила глаза. Впервые ей хотелось расправить плечи и дышать, наслаждаясь своим могуществом. Не всевластие, а уверенность в себе. Не подавление ради превосходства, а торжество справедливости ради жизни. – Насилие никогда не рождает ничего хорошего. Разве вы не видите?

Инда обвела рукой пространство – и толпа отхлынула ещё на шаг назад. Старик, что так и остался стоять рядом с Гелланом, посмотрел на неё выцветшими, почти белыми глазами, в которых угадывались ноты льдистой голубизны.Тонкие ресницы сомкнулись на миг, а седая голова склонилась набок. Старец водил большими ладонями, словно щупал воздух. Тело его дрожало, как и скрюченные пальцы.

– Вот оно что… – бормотал он под нос, ничуть не заботясь о напряжении, что замерло, но не рассосалось до конца. Инда слышала лёгкое потрескивание, словно где-то скрипит могучее древнее дерево. – Предсказания никогда не лгут. Кого не хватает здесь? – перевёл старик взгляд на Геллана. Тот никак не мог остановить кровь: стакерское оружие слишком коварно порой. Геллан замер, вглядываясь в лицо старца.

– Может, ты сам скажешь об этом? Ведь предсказания о чём-то поведали тебе? – спросил осторожно и холодно.

Древний горожанин только сверкнул улыбкой, обнажая кривые зубы.

– Ты прав. Об этом можно и не говорить вслух. Но то, что ты пытаешься сейчас скрыть, всё равно покажет своё лицо.

Он махнул рукой и побрёл к толпе, что уже волновалась, но никак не могла перешагнуть через барьер, созданный ею, Индой. Старик ещё раз провёл дланью по воздуху – и словно прорвал невидимую грань. Присоединился к тем, кто замер в ожидании. Люди не спешили снова приблизиться.

Инда больше не обращала на них внимания. Её глаза встретились с глазами Раграсса – тёмным взволнованным взглядом. Поколебавшись, полумохнатка сделал шаг. Взял её руки в свои. Вглядывался в её лицо, но молчал.

– Всё хорошо, не бойся, – прошептала одними губами и сделала то, что всегда хотела, но не могла себе позволить – провела ладонью по его щеке. Мужчина закрыл глаза. Вздрогнул. Накрыл её руку своею – горячей и сильной. Прижал к себе на миг, и столько чувств вылилось на Инду, что захотелось плакать. От нежности. От счастья. От любви, которой она никогда не знала.

– Я не отпущу тебя, слышишь? – падают искрами в сердце слова. Инда прикладывает палец к губам Раграсса. Лучше ему не говорить то, чего не сможет однажды исполнить. Пусть так, не досказано, зато верно.

– Я сама никуда не уйду. До тех пор, пока дорога не позовёт тебя. – он порывается спросить, но Инда только качает головой: нет, не скажет и не объяснит. Придёт время – поймёт. – Ты поможешь мне?

Могла и не спрашивать, но дала право выбора. Раграсс шагнул за нею вслед. Инда шла к пустым стакерам. Сила плескалась волнами в ней. Медленными, тяжёлыми волнами сытых стихий. Больше она не боялась себя. Переросла. Перешагнула. Обрела крылья. И часть её уверенности шла рядом – мягкой походкой зверя, который за неё мог разорвать глотку, совершить подвиг, сделать невозможное.

Она подошла к крайнему – совсем молоденькому, тонкому в кости. Наверное, он гибок, как лиана. Видимо, в нём живёт твердь – стихия угадывалась и в буро-зелёном цвете волос, стянутых на затылке шнуром в короткий хвост.

– Держи его, – попросила Раграсса. – Крепко держи, – мягко указала, как: сзади, обхватив юношу за плечи. У мохнаток нечеловеческая сила, даже если они не преображаются. И Раграсс сжал стакера в крепких объятиях. Инда положила руку пленённому на лоб. Впечатала ладонь, вызывая жизненное начало, что теплилось, жило в этом безвольном теле.

Юнец забился, как в агонии. Захрипел, пытаясь вырваться. Тщетно. У мохнаток нечеловеческая сила. И сейчас она направлена на спасение.

Инда поднимала со дна самое сильное и древнее. Вызывала могучую силу. Позволяла ей вымести начисто грязь и боль, чужое влияние и приказ. Снимала барьеры и освобождала. В кончиках её пальцев – нити разума. В тепле её ладони – пробуждение. Долго. Как же много нужно времени, чтобы проснуться. Мала, как же ничтожна грань, что разделяет явь и сон.

Юнец закричал и порвал крепкие верёвки. Но у мохнаток нечеловеческая сила – Раграсс сумел удержать его в своих объятиях. У мальчишки невероятно зелёные глаза, омытые чистотой. У юноши светлая душа, в которой – жажда творить добро. У почти ребёнка – руки в крови от убитых им людей. И он с ужасом сейчас осознаёт это.

– Нет! – рвётсяс его губ вскрик, полный муки и отчаяния.

– Держи его, Раграсс! – приказывает Инда и знает: этот мужчина способен удержать в своих руках мир, не только одну-единственную жизнь.

Где-то там шумит толпа. Где-то там надтреснутым голосом вещает древний дед – рассказывает что-то. Инда слышит вскрики женщин, плач детей. Каждый из них – свидетель. Каждый из них – пострадавший. Смогут ли они убить теперь?

Парень затихает. Плечи его трясутся. Он плачет навзрыд, понимая, что натворил не по своей воле.

– Пойдём, сынок, – касается его плеча лендра с осунувшимся лицом. – Пойдём отсюда. Я дам тебе еды. Укрою одеялом. Спою песню. Ты не виноват. А мы были не правы. Ты простишь нас, а мы – тебя.

Юноша поднимается на ноги. Он выше лендры на две головы. Она прижимает его к груди, баюкая, как маленького. Судорожные вздохи. Дрожащие плечи. Боль уходит в небеса. И перед злобным оскалом затаившегося где-то там невидимого чудовища нет ничего важнее понимания, человечности и доброты, что примиряет обе стороны.

– Держи следующего, Раграсс, – просит она мохнатку. Им ещё много предстоит сделать. Вытянуть наружу восемь сильных мужчин. Кем станут они, когда очнутся? Смогут ли простить себя и искупить невольную вину?

Она не знала ответы на вопросы. Зато чувствовала, что способна освободить их и подарить шанс на жизнь. Новую жизнь. На ту жизнь, которую они выберут для себя сами.

Айбин

Вокруг столько крови, а он не дрогнул. Не повёлся на инстинкты. Теперь он знает: можно быть сильным. Можно жить с сорванной печатью и никогда не попасться. Потому что он сильнее. Потому что может победить жажду и найти для неё другие источники питания.

Он смотрел, как маленькая хрупкая Инда приводила в чувство стакеров. Девять выживших. С разными судьбами и багажом историй за плечами.

Жители Спирейта больше не бесновались. Успокоились. Смирились. Смотрели на убийц с жалостью. Как тонка грань от ненависти и хотя бы до жалости. Если не до любви. Но любовь – слишком сложное чувство. Забытое очень давно. Сердце кровочмака пытается вспомнить. Научиться любить. Девочку с глазами цвета эхоний. Маленького Гая. Отважную Инду. Замкнутую Нотту. Да мало ли их – в ком нуждается кровочмаковское сердце? Главное, пока не рассказывать об этом никому – о пробуждении. О попытках вырваться из рабской психологии. Может, поэтому он до сих пор не сменил ипостась. Давал себе привыкнуть, хотел стать чище и выше низменных инстинктов.

Стакерам перевязали раны.

– Мы останемся в Спирейте, – сказал самый старший, хмурый и неулыбчивый Крайн – так он представился. – Поможем восстановить город и будем защищать жителей, если это понадобится. Теперь мы знаем об охотниках – и ни одна подобная тварь не пройдёт мимо. Не сможет больше нас поработить. Будем настороже. Чую: всё это неспроста.

– Возвращаемся, – махнул рукой Геллан.

Они устали. Бой был коротким, но таким тяжёлым. Только Инда, казалось, расцвела. Ей пришлось так много сделать, а она улыбается. Айбин отвёл глаза. Не мог смотреть, как трогательно она держится за руку Раграсса. Ещё одна странная парочка. Выйдет ли из них что-нибудь? Драконица и полумохнатка. Хотя любовь творит чудеса и с более тяжёлым материалом. А тут – бери и лепи, пока податливы и мягки созданные друг для друга.

Они без труда отыскали своих по сиротливо застрявшим посреди улицы возам. Там прятался одинокий Йалис – его не взяли в подземные коридоры. Мшист вздохнул с облегчением, когда заметил знакомые лица. Большой, но всё же ребёнок. Айбин остался с ним, пока Инда и Ферайя забирали спрятавшихся под твердью.

Люди выходили на свет не спеша. Щурились и ступали осторожно. Не верили, что всё закончилось.

– Геллан! – вихрем метнулась к стакеру Дара. Тот прятал раненую щёку – кровь так и не остановилась. Опасно. Айбин чувствовал это. Кто б подумал: из такого никчемного разреза – столько крови.

Он не всесильный, конечно. И горло давно горит от жажды. Но он умеет владеть собой. Учится.

– Айбин! – вырвался из рук Нотты Гай. Он подхватил мальчишку и прижал к мохнатой груди. Надежда на будущее. На возрождение. На то, что однажды всё станет по-другому. А пока… тревожно очень. И предчувствие: будет ещё хуже.

Дара

У меня закружилась голова. Весь в крови. Сжалась, чтобы не кричать.

– Всё хорошо, Дара, – пытается скрыть, отворачивается, но тут он не угадал ни одной буквы. Я ж настырная. Приставучая. Имею полное право!

– Показывай давай, – командую нагло, но он мягко отстраняется, чтобы тут же попасть в жёсткие лапы Россы. У этой ведьмы глаз горит зелёным сумасшедшим семафором.

Она только что облобызала страстно Сандра – так истово, что у меня даже какие-то нехорошие мысли полезли в голову. Как-то не смахивали они на влюблённых. Да и Росса казалась мне старше. Если не внешне, так по мудрости – сто пудов. А как только Геллана узрела – вцепилась в него намертво.

– Изуродованная щека – какое везенье, чтобы проверить мою теорию, – бормотала она с яростью фанатика и тянула Геллана за собой. Тот, видать от неожиданности, не сопротивлялся. А может, хотел, чтобы ему помогли. Кто угодно, только не я.

В другую его руку вцепилась Мила. И я почувствовала себя ненужной. Как-то странно: людей вокруг – тьма. Все галдят, орут, рассказывают. А я – чужак. Стою в стороне – и будто мне шапку-невидимку нахлобучили по самые уши. И меня не видят, и я толком ничего разглядеть не могу.

Рядом присоседилась маленькая Когита. Сидела на корточках, прижимая острые колени руками. Спина колесом – все позвонки можно пересчитать. Даже через одежду. Да на ней и одежды мало, мёрзнет видать.

– Возьмите меня с собой, – просится. А в глазах – тоска. – Мне всё равно куда идти. А с вами… думаю, это будет интересно. Она косится на злющего Барка. Философ страдает. Ещё бы. Он пропустил всё самое важное. Унизительно отсиделся с бабами под землёй.

– Небось сочтёшь за честь брести рядом с этим чучелом? – фыркаю я неожиданно даже для самой себя.

– Не говори так, – сверкает глазищами эта пигалица. Ого, вон оно как! – Он уже великий. О нём легенды сложены. И знаний столько, что за годы не передать хоть кому-нибудь.

– Хочешь быть его ученицей? – как всегда, язык без костей: что на уме, то и брякнула. Когита краснеет странно, не как все: только два небольших пятнышка появляются на щеках. И глазами хлопает часто-часто. Я так делаю иногда, чтобы не разреветься. – Ладно, проехали. Оставайся, конечно. Иди с нами. Только путь у нас видишь какой – не всегда цветами усыпан.

– Мне другого не нужно, – воспрянула духом девушка.

Я беру себя в руки. Отклеиваюсь от стены. Ну уж нет. Меня не так-то просто отстранить. Бреду к фургону – туда потянула Росса Геллана.

Он сидит, притихший. Росса, склонившись, колдует над ним. За её спиной ничего не разглядеть. Но я подхожу поближе. Он чувствует меня – я знаю. Вижу, как напрягается и пытается вывернуться из-под быстрых Россиных рук.

– Тебе патроны подавать не нужно? – спрашиваю нарочито небрежно и почти весело.

– Что?.. – бормочет он скомкано.

– Неправильный вопрос. Не «что», а «зачем». Чтобы отстреливаться.

Конечно же, он меня не понимает. Здесь они не в курсе, что такое патроны. Но Геллан говорил, что неплохо представляет, когда видит мыслеобразы. Пытаюсь, как могу, «показать». Он сдавленно хмыкает.

– Прекратите! – гаркает Росса. – Нашли время разговаривать!

Бедный Пуфик бегает кругами, подтявкивая. И я соображаю: видимо, Росса протянула цепкую ручонку к драгоценным мимеям.

– У него не просто порез – кожа содрана. Это удача, понимаешь? – поворачивает ко мне голову Росса. Сверкает азартно глазами.

– Не очень, – честно признаюсь я и сдуваю со лба выбившуюся из косы прядь.

Она наконец отрывается от Геллана, распрямляется, потирая затёкшую поясницу. У Геллана вся щека залеплена мимеями, как широкими бинтами. У, пиявки, присосались.

– Стакерское оружие опасно, – охотно поясняет Росса. – Не просто разящий кусок стали. Часто они обрабатывают лезвия особыми составами. Вон, кровь не останавливалась. Так-то он сам бы справился, порез ерундовый да кожа содрана.

– В чём тогда суть эксперимента? – я что-то не очень понимала, о чём она толкует. Особенно после того, как поняла, что Геллан мог из-за царапины истечь кровью и умереть. Мила сидела, прижавшись к его боку. Маленькая бледная девочка. Я завидовала ей страшно. Потому что не могла сейчас сделать того же.

– Увидишь, – Росса щёлкнула пальцами, тряхнула кудрями и ушла куда-то.

– Всё хорошо, Дара, – повторил он, как попугай, и я вдруг разозлилась.

– Что хорошего-то? Ты мог умереть из-за дурацкого пореза! Или вообще погибнуть!

– Тише, тише, – пытается он поймать мои руки. Я слишком сильно машу ими, когда волнуюсь или нервничаю. Что почти одно и то же. Почему-то хочется сделать ему больно. Может, в отместку за собственную боль в душе. Нелогично и дико – понимаю, но первый порыв – именно такой.

Присаживаюсь рядом. Нет, не совсем рядом – на пионерском расстоянии. Просто потому, что ноги плохо держат.

– Когита пойдёт дальше с нами, – ставлю его в известность, а попросту перевожу разговор в другое русло. Делаю вид, что угомонилась.

– Ты же знаешь: с нами идут те, кому по пути. И я не в праве отказать. Сейчас все успокоятся – и поедем дальше. Нет смысла здесь оставаться. Спирейту ещё долго придётся лечить раны после такого потрясения.

Он прав. Кому помешал этот городишко? Сейчас, правда, сложно сказать, каким он был. Но видно – маленький, ничем не примечательный. Я расспрашивала жителей, пока мы с Иранной осматривали раненых и напуганных детишек.

Одно я понимала: чем дальше в лес – тем страшнее сказка. Я была бы счастлива, если б удалось закрыть глаза – и открыть их уже на Острове Магов. Как жаль, что такие чудеса здесь не случаются…

Глава 39. Рядом с сосудами тверди

Дара

Мы покидали Спирейт под вечер, не сразу. Как-то не очень хорошо мне запомнился этот тяжёлый день. Люди нехотя выходили из укрытий – боялись, никак не могли отойти от потрясений, ожидали очередных гадостей: им не верилось, что плохое закончилось.

Я впервые поняла, что такое моральное истощение, когда тупеешь не от боли в мышцах и теле, а от пустоты в душе и звона в голове. Под конец дня хотелось скрутиться клубочком под боком мшиста, спрятаться от всех, но я не позволила себе быть тупой размазнёй: помогала наравне со всеми, тем более, что Геллан, несмотря на ранение, отсиживаться не стал.

Он привычно прятал обезображенную половину лица под капюшоном, и никто не заметил, что у него не так-то уж много сил. От потери крови его пошатывало. Усилием какой нечеловеческой воли ему удавалось не падать – не знаю.

Когда мы наконец тронулись в путь, я не сдержала вздоха облегчения. Мы с Гелланом, как всегда, ехали позади всех. Я молчала, пережёвывая внутри последнюю сцену: перед тем, как все, кто ехал верхом, сели на лошадей, к Геллану подковыляла Юла.

– Я жалею, что не пошла с вами, стакер. Иногда, наверное, нельзя стоять в стороне, когда можешь помочь. «Не моя война», – часто говорю я себе – и прохожу мимо. Как ты понимаешь, жизнь не очень старалась мне угождать, а люди – подставлять плечо. И я жила по тому же принципу: я никому ничего не должна, мне никто ничего не должен. А сегодня я поняла, что не права. Пока мы шагаем вместе, я встану рядом в любой драке. У меня есть что предъявить этому миру.

И так она это сказала, сверкнув тёмным глазом, тряхнув пушистой гривой, что у меня зашлось сердце.

– О чём думаешь? – спросил Геллан. Видимо, совсем выдохся, раз не покопался в моих мыслях.

– О Юле, – ответила честно. – Она… такая слабая и… ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю, – кажется, кому-то хочется поиграть в дурачка-простачка. Ну-ну. Необъяснимый парадокс: меня странно взбодрило его поведение.

– Она жалела, что не пошла с вами. Какой от неё прок? От меня было бы больше пользы, но ты меня не взял. А от её предложения не отказался, хоть и видишь, что боец из неё, мягко говоря, никакущий.

Я ловлю его взгляд. Тот, что из разряда странных. Геллан как будто не понимает меня, а потом шумно выдыхает, объясняя то, что для него и так очевидно:

– Часто мы смотрим на внешность. Видим лишь оболочку: красивое лицо или уродливые шрамы, сильное тело или некое несовершенство. Не хотим или не можем увидеть главное – скрытый потенциал или достоинства. Юла кажется слабой из-за физических изъянов, хотя здоровые мохнатки вызывают трепет и восхищение. Они напоминают тебе полубогов. Юла такая же, поверь. Сильная, ловкая, изворотливая. А ещё сметливая, хитрая и бесстрашная.

Если помнишь, её поймал Раграсс. Ему легче было её выследить и прижать, потому что они похожи. Думаю, в большинстве случаев она уходила безнаказанно. Рассчитывала свои силы, а не надеялась на удачу.

– Но кто-то же переломал ей однажды ноги, – возражаю из чистого упрямства.

– Сомневаюсь, что это результат неудачного воровства, – Геллан знает больше, чем говорит, но попробуй из него лишнее слово выдавить! Намёк, и то слабый. – У тебя ещё будет возможность увидеть её настоящей. Такие слов на ветер не бросают.

– Лучше бы обходили нас стороной ситуации, когда Юла сможет развернуться во всей красе, – вздыхаю тяжело и пытаюсь всмотреться в полутьму капюшона.

– Росса запретила снимать мимеи. Сказала, что позже, – отвечает он на мой пытливый взгляд.

– Болит? – старательно прячу тревогу, но голос всё равно неровный – вздрагивает и срывается.

– Нет, – мотает головой Геллан. – Тогда не почувствовал, сейчас щекотно. Хочется содрать всё.

– Терпи, – прошу его и вскрикиваю: неизвестно откуда вырастает дедок в белых одеждах. Ни дать ни взять – неупокоенное привидение: сухой, беловолосый, чуть ли не светится. Неваляшка нервно всхрапывает, пятится задом и нахлобучивает уши на глаза. Вот же трусиха!

– А вот и та, о которой ты не захотел говорить, стакер. Чужачка.

У деда скрипучий голос. Тронь – и рассыплется, как трухлявое дерево. И не понять: пренебрежение в нём звучит или удовлетворение.

– Небесный груз, – голосом Геллана можно сучья рубить. – Твои предсказания не лгут?

– Предсказания никогда не лгут, – лыбится странный дед, – трактуются не всегда верно. Например, в нашем говорится, что вместе с чужой девой падёт на город беда. Чуешь подвох?

Я вижу, как каменеет Геллан. Если бы взглядами убивали, дедулька б уже валялся бездыханный.

– Дедушка, – влезаю я в разговор, потому что мне не нравится эта странная перепалка и то, как Геллан на неё реагирует. – Если бы каждый раз, когда в город входят чужие девы, падала беда, от вас бы уже мокрого следа не осталось.

Старикашка явно не пришёлся по душе Неваляшке – лошадка упорно продолжала пятиться задом. А потом меня вообще Геллан с Савром собою прикрыли.

– Беды приходят не от дев и не с девами, – слышу я его отстранённый и будто чужой голос. – Легко спихнуть все обиды на кого-то. Сложнее увидеть истину. Из-за этого всё и происходит. Если бы не Индаруллина, мирные жители растерзали бы стакеров. Да, они убивали, но не по своей воле. Но стал бы кто в этом разбираться? Ты спросил, кого не хватает среди нас. Знаешь, почему я не ответил?

Прозрачные, почти белые глаза у старика теплеют. Не знаю, возможно ли это, но ощущение именно такое.

– Я не ошибся в тебе. Юный, но мудрый. Езжайте с миром. У предсказания есть продолжение, мальчик: «Не гоже веткам одного дерева жить врозь. Чем меньше сучьев, тем слабее ствол. И никакие корни не спасут, если без конца рубить дерево до пня».

Дед исчезает внезапно. Словно его и не было на дороге. Может, он и впрямь дух?..

– Он живой, Дара. Таких почти не осталось на Зеоссе. Среди мужчин, – Геллан опять отвечает на мои мысли. Видимо, ему лучше. – Он тот, кто пил силу из Жерели. Когда-то. Очень давно. До некоторого времени ему проще было притворяться просто стариком. Думаю, он немало сделал, пока в городе царила неразбериха. Пригодилась сила. И никто не задался вопросами, откуда это в нём.

А я снова подумала, что лучше жить тихо и спокойно. Оставаться просто стариками или детьми. Никогда не проявлять никаких чудес и скрытых возможностей, если они – всплеск, следствие каких-то страшных катастроф или потрясений.

Геллан

Они снова заночевали почти посреди дороги. Ехали так долго, как могли, стараясь оказаться подальше от Спирейта. Почему-то всем чудилось: чем дальше они отъедут от разгромленного города, тем лучше. Как будто расстояние могло стереть горечь и горе; разрушенные дома и погибших людей. Как будто оставленное позади может превратиться в плохой сон: раз не видишь несчастье, значит его не существует. Но каждый из них знал: от такого не убежишь. Просто иллюзии помогали справиться с потрясением.

Остановились на ночлег, когда поняли: животные устали, и если продолжать путь, то вскоре не обойдётся без потерь. Тем более, место попалось очень удачное на пути: ряд гротов, безжалостно иссечённых временем и ветрами. Разместились с комфортом, в укрытии. А потом выяснилось, что им повезло дважды.

– Горячие источники! – сверкала глазами Росса и азартно щёлкала пальцами. – Какая шикарная возможность! Может, побудем здесь немного? Неплохо бы постирать, помыться!

– Завтра будет видно, – Геллан привык к осторожности. Не хотелось дать обещание, а потом забрать его, если вдруг окажется, что ехать вперёд – важнее, чем устраивать банно-прачечный день.

Измученные долгим днём и событиями, решили поужинать, чем придётся: чтобы приготовить горячую еду, не нашлось ни сил, ни желания. Сон сморил всех почти сразу.

В облюбованном для ночлега гроте было тепло. Костёр развели маленький, в силу привычки к живому огню.

– Здесь и пол тёплый, и стены, – сонно притрагивалась Дара к нагретым камням.

– Это необычное место. Их немало на Зеоссе. Сосуды тверди – так их называют из-за горячих подземных вод. – пояснил он, помогая Небесной улечься поудобнее. Девчонка совсем разомлела и напоминала безвольную куклу. Геллан ничего не мог с собой поделать: испытывал радость, имея возможность прикасаться к ней. Пусть заботливо, как старший брат. Точно так он укладывал Милу. Сестрёнка чувствовала себя намного лучше, и он от счастья затаивал дух, страшась слишком явно радоваться.

– Как-то не очень романтично – сосуды, – бормотала, засыпая, Дара, – но это как посмотреть: сосуд – это ещё и ёмкость. Если с этой точки зрения, то даже загадочно.

Она уснула на полуслове. Маленькая девочка, свернувшаяся калачиком. Полуоткрытый рот. Кулак под щекой. Красивый румянец. Наконец-то им тепло. Можно не жаться, не кутаться в одеяло с головой.

Геллан хотел избавиться от стягивающих лицо «бинтов», но Росса, словно прочитав его мысли (а может, так оно и было), строго погрозила ему кулаком:

– Даже и не думай! Мимеи ещё не всю силу отдали – вон, влажные и упругие. Когда они истощаются, чернеют и ссыхаются. Так что потерпи, стакер. Не будь маленьким ребёнком.

Геллан бы возразил ей: натуральные «повязки» нещадно стянули половину лица, но он бы это пережил, если бы не зудящая кожа. С Россой лучше не спорить – в некоторые моменты она совершенно невыносима, поэтому Геллан предпочёл улечься и затихнуть.

Уснуть не мог. Смотрел в потолок. Думал. На какое-то время сон сжалился над ним и взял в плен. Геллан проснулся задолго до рассвета и, не выдержав, всё же избавился от мимей. К счастью, они уже почернели. Росса не будет так уж ругаться, что он не дождался её великого вердикта.

С силой потёр наконец-то лицо ладонью и замер. Почти гладкая кожа. Интересно, как он выглядит сейчас? Невыносимо захотелось нырнуть в Дарины глаза, чтобы увидеть себя.

С первыми лучами солнца Геллан не выдержал – встал и вышел наружу. Двигался по наитию – искал горячий ключ по ощущениям, улавливая тепло воздуха. Его стихия услужливо подсказывала путь.

Вода била из расселины, бурлила, фыркая и поднимаясь вверх фонтанчиком. Геллан вздохнул: как хорошо: здесь небольшое естественное углубление, почти озерцо. Он попробовал воду ладонью и зажмурился от удовольствия: не кипяток, приятно тёплая и мягкая вода. Мылится под руками.

Геллан всегда старался свои нужды ставить после других, но в этот раз понял: если сейчас не разденется и не войдёт в эту восхитительную купель первым, то… Что «то» мозг даже не пытался додумать. Геллан разделся и немного постоял, наслаждаясь теплом, что шло от источника. Дышал полной грудью, а крылья мягко хлопали за спиной.

Он уже почти ступил в воду, когда услышал шорох сзади. Повернулся резко, прикрывая крыльями наготу, готовый дать отпор любому, но сражаться не пришлось. Разве что только с самим собою. Замер, ощущая, как гулко толкается в груди сердце. Такое большое, что дышать трудно.

Дара. Стоит и смотрит во все глаза. От её взгляда – горячо внутри. Так горячо, что… Геллан смежил веки, пытаясь успокоиться и понимая: он проигрывает собственной плоти.

Дара

Я проснулась, потому что почувствовала: его нет в пещере. Все есть, а Геллан исчез. Почему-то испугалась. В голову сразу полезла всякая чепухень. Похитили, убили – самые меньшие из страхов, что скакали в моей дурной башке.

Потом поняла: если бы с ним что-то случилось, я бы тоже это почувствовала. Поэтому встала с твёрдым намерением его найти. У меня даже мысли не было, что он мог отлучиться по нужде или просто вышел посмотреть, как пережили ночь животные. В такие мгновения мозги отключаются. Да и что с меня взять, ненормальной?

Я вообще, наверное, не думала – ноги несли сами куда-то. Может, это интуиция, а может, невидимая связь, что соединяла нас непонятно каким чудом. Я бы сказала, что летела на крыльях любви, если б это не звучало так избито и смешно. Не чувствовала я никаких крыльев. Наверное, меня больше гнал вперёд страх. За него, слишком правильного и вечно стремящегося защитить весь мир.

Я вынырнула неподалёку от источника и попятилась от неожиданности. Он стоял возле воды как юный крылатый бог. Абсолютно голый и прекрасный – глаз не отвести. Внутри что-то булькнуло и камнем упало в низ живота. Не знаю, как я на ногах устояла.

Геллан обернулся. Молниеносно. Крепко сжатый рот. В глазах – настороженность и холод. Опасный и собранный, несмотря на наготу. Мышцы напряжены, бугрятся рельефно. Но я в своём экзальтированном состоянии даже испугаться не смогла. Стояла, как кролик перед удавом и смотрела, наверное, как восторженная дурочка, открыв рот.

Он вздохнул и смежил веки. Немного расслабился.

– Дара.

О, да. И столько властного приказа в этом голосе, что впору завилять хвостом, как нашкодивший щенок. Но я даже на это была не способна – продолжала пялиться, как глаза только у меня не повылазили.

– У тебя на крыльях выросли перья, – брякнула первое, что в голову пришло и удивилась: а ведь и правда. Не замечала, что ли. Раньше кожистые и нежные, сейчас они покрылись белоснежным пухом. Ещё не перья, конечно, но… так красиво.

– Может, ты опустишь глаза?

Вот как, как он может быть таким неубиенно спокойным чурбаном?! Казалось, его не тревожит собственная нагота. Вообще не трогает. Он стоял ко мне в полуоборота неизуродованной половиной лица. Длинные волосы касались плеч. Кожа немного бледновата, но всё остальное так прекрасно, что хочется плакать.

Я почувствовала себя ненужной рыбой-прилипалой. Пиявкой. Бесполезным симбионтом. Но сил развернуться и гордо уйти у меня не было.

– Сколько тебе лет, Геллан? – проигнорировала я его слабую иронию. Щас, разгон возьму и закрою глаза, когда с места сдвинуться не могу, так меня припаяло к нему.

Он смотрит немного смущённо. Трепещет ресницами. На щеке – слабый румянец. Крылья надёжно прикрывают его спереди. Но и того, что я вижу, достаточно: тонкую талию, бедро, часть ягодицы и длинную крепкую ногу. Гармоничные мускулы отлично тренированного тела. О лице вообще молчу – идеальный точёный профиль.

Стоп. Смущённый? Неужели?..

– Двадцать три, – он называет свой возраст так, словно стыдится.

– Двадцать три? – восклицаю потрясённо, понимая, что аж охрипла от неожиданности. Нет, я догадывалась: он не настолько взрослый, как мне показалось при нашем эпическом знакомстве. Я тогда подумала, что ему далеко за тридцать. Вся его суровость и вот это хорошо развитое тело вводили в очень сильное заблуждение.

– Я знаю, что выгляжу старше… Но, может, ты всё же опустишь глаза, Дара? Пожалуйста.

Он больше не кажется холодным. И голос у него… Он оборачивается почти полностью, и я вижу его лицо. Наши глаза встречаются. Не знаю, кто из нас потрясён больше. Я смотрю на него. А он видит себя моими глазами. У Геллана почти не осталось шрамов. Это… так непривычно. Но я помню. Я однажды уже видела, как он выглядит на самом деле. Только… это всё равно шок.

Я пячусь задом, как недавно – Неваляшка от странного деда. Будь у меня уши, как у неё, я б натянула их на очи свои бесстыжие. А так нет сил не смотреть, оторваться, разорвать контакт. Он делает это сам. Отводит взгляд. Разворачивается спиной и решительно входит в воду.

Я вижу, как намокают его крылья. Вижу, как блестят капли воды на коже. Гладкая идеальная левая половина и вся в ужасных шрамах – правая. Но это уже неважно. Вообще неважно. Причём давно.

Не знаю, как я смогла перебороть себя, развернуться и уйти на дрожащих ногах. Внутри бушевала такая буря, что я испугалась сама себя. А ещё – верите? – в тот момент я с отчаянной яростью подумала, что не хочу, не желаю этого прекрасно-идеального Геллана, на которого теперь будет пялиться всё женское поголовье Зеосса. Что я предпочла бы, чтобы он остался прежним. Только моим. Тем, кого я полюбила вот таким, как есть, и надеялась, что однажды… А теперь разве я смогу конкурировать с этими яркими зеосскими красотками? С этими Зиргаллиями или Алестами?

Хотелось ломать и крушить. Разбить кулак о какую-нибудь твёрдую поверхность. Но я не смела так вести себя, чтобы не выдать. Только кусала до крови губы и не позволяла слезам пролиться частым дождём наружу. Дудки. Дашка Сафронова не из тех, кто рыдает от неразделённой любви. Переживу. Такие испытания нас не ломают, а только делают крепче!

Глава 40. Истинная ипостась

Лимм

Лимм злился так, что мог разрушить до основания какой-нибудь замок. Голыми руками. Без солнечных камней. Только силой своей ярости.

– Псёнок! Благородный динн без мозгов! Святая наивность и безмятежная глупость! – он добавлял и ещё словечки – грязные ругательства, неблагозвучные для уха, но зато очень точно выражающие его бесконечный гнев.

Лимм потерял одиннадцать стакеров – с трудом отвоёванных смертоносных воинов, которые могли бы послужить его великому делу. Не так-то просто было их подчинить, но каждый из них заменял десяток, а то и больше обычных вояк.

Ему, конечно же, донесли. Расписали в красках. Спирейт был нужен Лимму. Он надеялся на частичную зачистку и на испуганный, затюканный сброд, который не посмеет лишний раз нос высунуть из своих укрытий. Мирные жители – разменная монета, мусор, что мешается под ногами его гениальной задумки.

Геллан и его компания мало того, что вмешались, так ещё и стакеров освободили от магического подчинения. И теперь Спирейт стал недоступен для замыслов Лимма.

– Обезглавить их банду! Если не будет лидера, они больше ни во что не вмешаются.

Ожидаемо, на том конце магического кристалла связи возникла паника.

– Он стакер, – возразили ему. – В окружении своих людей. Вряд ли мы сможем его убить.

Лим зловеще сверкнул глазами из-под тяжёлых век.

– Придурки. Мне не нужна его смерть. Более того – он нужен мне живым. И если хоть один волос с его головы упадёт, развею вас по ветру без следа.

Огромный Нигг – глава его шпионской сети – пошёл пятнами.

– Это вообще невыполнимая задача. Никто из наших не сунется после того, как они расправились с охотниками.

– Болваны! – Лимм сочится презрением. – Вам и не нужно его ни трогать, ни ловить, ни убивать. Достаточно схватить девчонку – и Геллан сам пойдёт за ней хоть на край света.

– Он же убьёт за неё, – сереет лицом до синюшного цвета  Нигг. – Кто девку тронет – тот не жилец.

– Мне учить вас, как справиться всего с двумя людьми? С беспомощной девчонкой и мальчишкой? Поймайте её и прикрывайтесь ею – и он ни за что не пойдёт против вас. Более того – шантажируйте. Он сложит оружие, не станет сопротивляться. Но помните: никакого вредительства. И девчонке тоже. Иначе всё напрасно. Спрячьте их, скройте на время, пока я доберусь. И охраняйте так, чтобы даже тень не смогла проскользнуть!

Он ещё что-то выкрикивал и наставлял, вбивал в тупые головы простые вещи и злился. В конце концов, его красноречие не прошло даром. Оставалось только надеяться, что всё пойдёт, как надо. Нужно лишь нейтрализовать. Устранить с пути. А на остальных – плевать. До других людей и нелюдей ему нет никакого дела. Пусть хоть сквозь землю провалятся и трижды умрут.

А Геллан… Лучше его иметь в союзниках. И Лимм знал, что сказать и как убедить упрямца. Чем сломить его непогрешимость. И не такие сдавались без звука. Тем более, если на руках – слишком веские аргументы.

Дара

Наверное, ещё никогда Геллан не получал столько восторженных ахов и вздохов. Каждый считал своим долгом восхититься и рассматривать его со всех сторон, словно не щёку ему Росса «вылечила» от шрамов, а весь он изменился от макушки до пят.

Геллан – святой, я уже не раз об этом говорила. Не злился, не огрызался, а терпел суматоху и галдёж вокруг себя стоически. Как-то не заметила я, чтобы он радовался тому, что его лицо так круто изменилось в лучшую сторону.

Он, как и прежде, старался быть не очень заметным. Но разве такое шило в мешке утаишь? Больше всех радовалась Мила. Вот кто плакал от счастья, и только ради этого можно было потерпеть суровый деспотизм Россы. Ведьма гордилась собою, ликовала бурно, словно миллион выиграла. Или получила статус бессмертия.

Мы остались у горячих источников на сутки: Геллан решил, что день отдыха не нарушит наших планов. Праздник для души и тела. Мы стирали, купались, бездельничали. Потом опять купались, наслаждаясь тишиной и безветрием. Погода как будто решила дать нам передышку.

За это короткое время окончательно пришли в себя Мила и Лерран.

– Вода – их стихия, – объяснила чудо Иранна. – Сосуды тверди – кладезь энергии сами по себе, а для своих стихийников полезны вдвойне. Если не больше.

Но на этом чудеса не закончились. Ближе к обеду я заметила, что не могу найти ни Айболита, ни Гая, ни Нотту. Как сквозь землю провалились.

– Геллан, – рискнула я озвучить своё беспокойство. После разговора на рассвете я старательно делала вид, что очень занята. Как-то не стремилась я конфузиться, краснеть и заикаться, а по-другому вряд ли бы у меня получилось с ним общаться. Но сейчас я не видела иного выхода. – Я что-то кровочмаков наших не вижу. И Нотты.

Он не суетился. Только глаза стали глубже. Ободряюще сжал мою ладонь и прислушался. В такие мгновения кажется, что слух у него где-то внутри – в каких-то неведомых глубинах, куда долетают малейшие шорохи.

– С ними всё хорошо. Пойдём, – тянет Геллан меня за собой. Он не знает, куда нужно идти. Останавливается, будто нюхает воздух, идёт не глядя, по наитию. Он улыбается, почти незаметно, но я уже хорошо знаю, когда это происходит: чуть мягче черты лица и уголки губ проступают отчётливее.

Мы ныряем в неприметную щель. Внутри – пещера, поменьше той, где мы остановились.

– Здесь ещё один сосуд, слышишь?

Теперь слышу: шумит вода. Негромко. Не журчание, но очень близко. Скорее, бурлит, словно кто-то тяжело дышит. У подземного источника – наша пропавшая троица. Гай смеётся и плещется в воде. Бело-мраморный мальчик, как статуя, вырезанная гениальным скульптором. Темные волосы и глаза контрастируют с этой неестественной бледностью, но малыш так красив, что первоначальное впечатление смазывается, стирается, остаётся только восхищение. Нотта смотрит на Гая с такой любовью, что хочется попятиться, спрятаться. Подглядывать, не выдавая своего присутствия, но нас уже заметили.

Айбин поворачивает голову и смотрит, улыбаясь на нас с Гелланом.

– Я так и знал, Дара, что ты нас найдёшь.

– Это не я, – возражаю, но Айболит лишь головой качает.

– Никто бы нас не хватился. Только ты в такой суматохе смогла вспомнить, что кого-то не хватает, – он сидит, сгорбившись, водит рукой по краю естественной впадины, где бурлит источник. Вверх поднимается пар: в этом месте не так тепло, как там, где мы обосновались. – Вода – наша стихия. Моя и Гая. Хоть мы и не можем полноценно принадлежать ей, как люди. Но черпать энергию – вполне. Гай растёт. И если уж мы приучаем его добывать иную пищу, а не кровь, то не мешает постепенно учить мальчишку искать и находить желаемое.

Я почему-то не могу удержаться от жалости. Не к Гаю – ребёнок так очарователен, что больше стоит переживать, как бы мы его не избаловали. Я жалею Айболита. Он такой усталый и поникший. Словно потерянный. Рука так и тянется пригладить его лохмы, но я сдерживаюсь.

– Не надо, – улыбается мне кровочмак, а я не понимаю, то ли просит не жалеть, то ли не гладить. Айбин поднимается и протягивает паучью лапку к Геллану: – ты одолжишь мне плащ? Ненадолго.

Геллан молча снимает добротную вещь с плеч и отдаёт Айболиту. Проворные лохматые руки хватают добычу. Это и грустно и смешно – смотреть, как он кутается в Гелланов плащ. Всё равно что маленькая птичка путается и теряется в складках, как в сетях ловчего.

Вначале я ничего не понимаю, только чувствую, как судорожно сжимает рука Геллана мою ладонь, а затем и сама теряюсь в ощущениях, что накрывают огромной волной, способной с ног свалить. Но я держусь. И имя этой соломинке – рука Геллана.

Айбин начинает расти. Медленно, постепенно, будто раскручивается туго сжатая спираль. Это похоже на замедленную съёмку, когда показывают, как растёт цветок: вот проклёвываются любопытные семядоли, вот отлетает в сторону шелуха, вот распрямляются листья, тянется стебель, появляется бутон, а потом разворачиваются один за другим нежные лепестки.

Здесь то же самое: маленькое нелепое чудовище, лохматое и несуразное, постепенно превращается в прекрасного принца. Он высок, выше Геллана. Он строен. Он чем-то смахивает на Гая, но нет в его чертах детской мягкости. Высокий лоб, офигенные скулы, такой по-мужски крепкий, квадратный подбородок. Волосы густыми тёмными прядями падают на плечи. Прямые, но жёсткие, со здоровым матовым блеском.

Я не вижу его тела – только лицо, шею да красивые кисти рук с длинными гибкими пальцами. Вскрикиваю от избытка чувств. Где-то там мне вторит Нотта. Счастливо смеётся Гай и бьёт ладонями по воде, поднимая в воздух тысячи брызг. Но мы сейчас ни на что другое смотреть не можем. Только на Айбина.

У него те же глаза: удивительно притягательные, немного насмешливые. Сверкают из-под ресниц и тяжёлых век. Он не светится, как Гай в ночи, нет. Но кожа его – радужное многоцветие: переливается, меняется ежесекундно, будто вода течёт. На это можно смотреть бесконечно. Гипнотический удар по мозгам, пошелохнуться тяжело, вздох сделать невыносимо сложно. Я даже не пытаюсь тряхнуть головой, чтобы отогнать наваждение. Хочу смотреть на вот такого Айбина вечно.

– Теперь ты настоящий? – губы меня плохо слушаются, когда я спрашиваю.

– Да. Это моя истинная ипостась.

– Мне кажется, вам и охотиться ни на кого не нужно было, – всё же постепенно прихожу в себя. – Жертвы небось сами падали в ваши объятия и шею безропотно подставляли.

Айбин улыбается и смыкает ресницы. Наслаждаясь, потягивается, расправляет плечи и, застёгивая плащ, раскидывает руки в стороны.

– В чём-то ты права. Но когда мы обычные и каждый день перед глазами, к этому привыкаешь. Нас всегда боялись, Дара. А мы поддерживали образ монстров, чтобы не сближаться. Может, в этом и была наша главная ошибка. Мой отец часто говорил: в сущностях важна не наружность, а содержание. Но я плохо слушал его тогда. Они были необычной парой – мой отец и мать. Она – иномирянка, человек. Он – первородный кровочмак. А я – уникальный плод любви. Что я тогда знал и понимал в этом? Жаль, нельзя повернуть время вспять и снова послушать их наставления. Но память кровочмаков хранит многое. Нам она дана очень сильная, почти исключительная. Нужно только суметь извлечь забытое из запылённых глубин души.

Он так божественно красив, что хочется плакать от восторга. Теперь я понимаю фанатов. Или тех, кто роняет слёзы, глядя на произведения искусства, слушая музыку. Айбин как раз тот, что достоин и поклонения, и слёз.

– Ты как Пуфик, – всхлипываю я и снова хочу прикоснуться к кровочмаку. Но в этот раз он не сопротивляется, а сам протягивает руку. Я беру его ладонь осторожно. Всматриваюсь, как переливается радужная кожа.

– Это мерцатели похожи на нас. Они наши тэмы – животные-талисманы. Раньше рядом с каждым кровочмаком находился радужный зверёк. Они и подчиняются нам, и предупреждают об опасности. И способны совершать кое-какие маленькие чудеса и подвиги. Это связь живого Зеосса с ходячими мертвецами-кровочмаками.

– Неправда, – возражаю. – Ну, какой же ты мертвец, если тёплый? И вообще… Какое-то неправильное определение, обидное.

– Ты привыкла, Дара, – мягко журит меня Айбин, – на самом деле, мы опасны и непредсказуемы. И мне бы не хотелось, чтобы ты и ко всем другим представителям моего рода относилась с такой доверчивостью и открытостью, как ко мне и Гаю. Это опасно. Геллан не раз предупреждал тебя об этом.

Геллан. Он молчит. Только держит меня за руку. Я поднимаю на него глаза. Сердится? Нет. Поражён? Наверное. Судя по всему, он тоже видит впервые кровочмака в истинной ипостаси.

– Гай… – неожиданно подаёт он голос. – Ты радужный, а он призрачно-белый. И светится в ночи.

– Он ещё маленький. Поэтому его легко прятать и выдавать за человеческого ребёнка. Пока ещё неопасно. Позже, подрастая, появятся и у него радужные разводы, которые с годами будут только становиться ярче и насыщеннее. Чем старше кровочмак, тем больше похож на разноцветную текущую воду. Мы не стареем. Остаёмся застывшими после того, как достигаем зрелости. И только вот эти радужные разводы, скорость их перетекания, могут выдать возраст. Для тех, кто знает.

– Как много мы о тебе не знаем, – бормочу я, поглаживая его ладонь.

– Не обо мне. О кровочмаках, – мягко отнимает он руку. – А теперь… вы бы не могли уйти, Дара? И увести с собой Нотту? – наверное, у меня выражение лица ошалелое, поэтому Айбин поясняет со вздохом: – Очень хочется в воду. Как Гай. Стихия несёт в себе энергию, а уж если мы отказались от крови, энергию жизни нужно где-то пополнять. А ещё очень хочется побыть немного в истинном облике. Как ты понимаешь, дальше этой пещеры мне не выйти  именно таким.

Мы отворачиваемся с Ноттой. Певица, не дожидаясь нас, почти бежит к выходу – так стремительна её поступь. Геллан заполучил свой плащ назад, а меня так и подмывает посмотреть на обнажённого Айболита. Незнакомого Айбина. Непривычного ослепительного красавца.

Геллан снова сжимает мою руку. Ну, что такое? Я опять что-то не то сделала? Вон, и губы у него сжаты в линию. Может, опять не то брякнула или подумала? Но я быстро забываю о непонятном для меня жесте. Я думаю о том, что не хочу больше видеть жалкую нескладную фигурку. Я хочу, чтобы больше никто и никогда не издевался ни над Айбином, ни над Гаем, ни другими кровочмаками. Чтобы они могли жить свободно, как раньше, и никто – никто не смел бы их ни обижать, ни унижать.

Глава 41. Вторая жертва

Геллан

Рассвет они встретили в пути. Двигались быстро: лошади отдохнули, люди повеселели. Мила окрепла так, что, казалось, нет никакого проклятья, нет тайной болезни, что подтачивает её силы.

За эти короткие, но счастливые сутки Геллан почти смог принять себя нового. Никуда не делись шрамы с души и тела. По-прежнему тупо ныло искорёженное когда-то солнечными камнями бедро. Не выпрямились изувеченные пальцы. Висело унылым полотнищем правое крыло. Но с многочисленными шрамами с лица словно отвалилась маска, что душила его многие годы. Он мог уже не прятаться, но по привычке натягивал капюшон поглубже. А в душе рождалась робкая надежда: он не потерян, не отвергнут навсегда. И, может быть, однажды…

Геллан боялся произносить эти слова. Чтобы не спугнуть, не замусолить, не превратить в навязчивую мысль. Пусть зреет, а он будет мечтать. Говорят, мечты похожи на белых птиц, что однажды спускаются с неба и садятся на плечи. И тогда они становятся реальностью. Сбываются.

Грёзы не мешали ему зорко смотреть по сторонам и замечать мелочи. Вот почему-то заволновалась Леванна Джи. Оглядывалась тревожно. Останавливалась. Прикладывала ухо к земле и сжимала плотно губы.

– Что-то случилось? – спросил, улучшив момент, когда Дара в очередной раз заспорила с Россой.

– Ещё нет, но может, – подняла на него глаза цвета перезрелых вишен проводница. – Уже дело к вечеру близится. Я бы не хотела, чтобы мы останавливались.

– Без отдыха мы далеко не уйдём, – это было не возражение, а суровая реальность.

– Знаю. Но кто-то движется за нами вслед. Настойчиво. Неумолимо. И… у меня есть подозрение, что я знаю двоих из этих людей. Лучше с ними не сталкиваться.

– Расскажи.

Леванна Джи отводит глаза и, запинаясь, поясняет:

– Они – тёмные братья. Мы с Лерраном встретили их в Мёртвых песках. Чудом ушли. Убили одного из них. Они не прощают такого. А сейчас идут за нами по пятам. И я сомневаюсь, что это случайность.

– Ты чувствуешь их? – Геллан всё же пытался заглянуть Леванне в глаза.

– Да, – нехотя призналась девушка. – Как и всех, с кем приходится сталкиваться. Я запоминаю их свечение, а потом узнаю среди толпы. Часть дара, – дёргает она плечом и смотрит-таки Геллану в глаза. – Может, будет лучше, если я вас покину. Уведу их за собой. Разделимся. Я уйду и собью их со следа. Думаю, они меня тоже чуют.

– Глупая идея. Нам нужен проводник. К тому же, с нами Лерран. Его они тоже чувствуют, по всей видимости.

– А кто тебе сказал, что я останусь, если Леванна Джи уйдёт?

Глупо было надеяться, что их тихий разговор останется тайной. Особенно, если Лерран постоянно крутился рядом с девушкой-проводницей. Лерран злился. Сверкал глазами. Сжимал презрительно рот.

– А кто вам сказал, что хоть кто-то из вас уйдёт? Мы вместе. И никому в голову не придёт отдать вас на растерзание. Идут ли они по вашему следу или им нужен кто-то другой – роли не играет.

– Они сильны, стакер. Очень. И опасны, – Леванна всё же пытается переубедить Геллана.

– Ты сказала: их двое. С двумя как-нибудь справимся.

– Двоё тёмных. А с ними ещё. Много. Других я не знаю, не могу сказать точное количество.

– Они не застанут нас врасплох, и это уже хорошо, – отрезал Геллан и поспешил прочь. Ему нужно было и подумать, и отдать приказы. И как-то убедить Дару спрятаться в фургон, пока опасность не уйдёт.

– Ни за что! – упёрлась девчонка. – Я там с ума сойду. Хуже нет ничего, чем сидеть и ждать.

Геллан решил не спорить. Лучше потом сделать всё по-своему, когда придёт время, чем сейчас бесполезно препираться.

Всадники появились, когда на Зеосс начали спускаться зимние сумерки. Неясная точка позади. Но Геллан знал: Леванна не ошиблась. Преследователи шли по их следу и настигали.

Не застали врасплох – это главное. Было время подумать и определиться. Решили не останавливаться – двигаться вперёд, а когда преследователи окажутся близко, принять бой.

– Вы продолжите движение в любом случае, – наставлял Геллан Барка. Что бы ни случилось, не оглядываться и не останавливаться. А потом мы вас нагоним.

Он читал в глазах философа упрямство и вопрос: а если нет? Если всё пойдёт не так?

– Тогда ты закончишь путь, – прошелестел одними губами. Философ побледнел, как выбеленное полотно и пытался что-то сказать. Из горла вырывался неясный клекот. Геллан не стал ждать. Оставил его одного. Барк, конечно, не лучший человек на Зеоссе, но он сделает всё, как надо, если что-то случится.

Осталась мелочь: уговорить Дару отправиться вместе с фургонами.

Офа

С тех пор, как кровочмак поделился своей кровью, чтобы спасти её, мир приобрёл иные краски. Она не стала хуже. Не стала лучше. Не начала преображаться. О кровочмаках говорили разное. Болтали, что если они делятся кровью, то подсаживают свою сущность, и тот, кого осквернит кровь первородных, больше никогда не останется прежним. А то и вовсе в кровочмака превратится со временем.

Офа чувствовала: это неправда. Байки. Ничего не менялось. Только окружающее стало восприниматься острее. Как будто спала пелена с глаз. А может, так случилось лишь потому, что дышалось свободно и легко. Шагая дорогами Зеосса, она забывала, что родилась в неволе.

Зима не лучшее время для деревунов. Тело стремится окоченеть, впасть в спячку, прилечь и не вставать, пока снова щедро не засияет солнце. Но она не выпадала из жизни – замечала каждую мелочь, радовалась маленьким событиям. Прикасалась к травам и листьям, деревьям, которых никогда ранее не видела.

Офа запоминала и впитывала, зная, что однажды уйдёт. И пока век её не закончился, нужно успеть. Накопить как можно больше, чтобы не отправляться в дальний порожняком.

Она нежно любила Йалиса, но не умела проявлять свои чувства. Её тянуло к людям, но всё время казалось: она лишняя, бесполезная, слабая. Поэтому сторонилась, не мешалась под ногами, старалась быть незаметной тенью.

Офа не чувствовала себя обделённой. Маленький росток и могучее дерево одинаково ценны, и тверди нет разницы: щедро питает корни, даруя жизнь. Так и Офа – маленькая веточка – знала: она нужна, она часть чего-то большого и цельного. Без неё – никак.

Дрожала твердь. Охотники мчались по следу и настигали. Офа прислушивалась и чувствовала спокойствие. Это был миг её нужности, великой значимости.

– Мы вместе, – артачилась Дара и упиралась, как кош, всеми лапами, не позволяя Геллану увести себя в безопасное место. – Ты и я. Ты нашёл меня, и я твой груз. Если с тобой что-то случится, меня тоже не станет, понимаешь?

Он понимал, Офа это видела, но пытался оградить, сберечь самое ценное, что есть у человека, когда просыпается и начинает петь сердце. Это так просто – пожертвовать собою ради любви. Ради того, чтобы кто-то жил и помнил.

Первые стрелы просвистели у них над головами. Уже можно разглядеть лица преследователей. Двое тёмных несутся впереди. Свирепые, жёсткие, непримиримые. Офа никогда не видела их вживую – только слышала рассказы да однажды – рисунок в старой книге. Но их нельзя ни с кем спутать. Это они. Не знающие жалости.

– Послушайте, – вмешалась она в спор Геллана и Дары, – уходите.

– Ты как здесь очутилась? – ахнула Небесная и нерешительно повернула голову, провожая глазами фургоны, что успели отъехать на приличное расстояние.

– Мне уже их не нагнать, – правильно истолковала Офа её взгляд. – Да мне и не нужно. Уходите. А я их остановлю.

Геллан смотрит пытливо, словно спрашивает. Дара спрыгнула с Неваляшки и растерянно топчется рядом. Она чувствует себя ответственной и виноватой. Офа отвела её в сторону.

– Ты была необычайно добра ко мне. Ты была первой динь, что не захотела титула. Ты влила жизнь в запустелый сад. Да что там сад – в угрюмый Верхолётный замок тоже. Теперь моя очередь отплатить за добро.

– Ты что, прощаешься? Мы ни за что не уедем отсюда, бросив тебя на произвол судьбы!

Офа мягко улыбается. Ей нравится горячность Дары.

– Уходите. Я задержу эту свору. Я сумею. А у вас мало шансов справиться. Посмотри: их слишком много. И они близко.

– Но ты вернёшься? – Дара заглядывает ей в глаза.

– Я обязательно вернусь, – обещает Офа так искренне, как только может и берёт Дару за руку.

Дара

Она вложила в мою ладонь семечку – крупную такую, толстую, похожую на сердце. С нежной кожицей и прожилками. Тёплую на ощупь.

– Что это? – спрашиваю, а она зажимает мою руку в кулак.

– Потом поймёшь. А если не поймёшь… не важно. Просто сохрани её для меня, ладно? А сейчас уходите. Прошу.

Мы садимся на коней и мчимся вперёд. Почти никто не задаёт вопросов. Да сейчас и не до этого. Я постоянно оборачиваюсь. Охотники слишком близко. Как, вот как она сможет их задержать? Что за глупое безрассудство? И Геллан ей это позволил.

Хрупкая и беззащитная Офа стоит посреди дороги. Тонкая и гибкая. В просторном зелёном балахоне. Таком большом, что её тело кажется очень худым и уязвимым. Тронь и сломается.

Она подпускает их близко. В неё свора не стреляет. Им нужна не Офа – маленький слабый деревун. Им нужны мы. Наверное, они бы просто её снесли со своего пути. Затоптали. Уничтожили. Но тут начинает происходить нечто странное.

Она начинает расти. Становится шире, мощнее, выше. Плечи её раздаются, нарастают огромные мускулы на руках. Ткань балахона натягивается и, наверное, трещит по швам – в такое огромное и мощное существо превращается маленькая Офа.

– Геллан! – кричу я то ли от ужаса, то ли от страха. Однозначно: такое зрелище для меня шок.

– Пригнись! – командует он, но я всё равно оглядываюсь.

Офа, превратившаяся в гигантского богатыря, выворачивает кусок скалы – огромный камень, и хладнокровно кидает его в подъезжающих преследователей.

Больше я не смотрю: за спиной начинает грохотать камнепад. Тут бы ноги унести. И мы мчимся, мчимся, мчимся, пока хватает сил. Ветер размазывает слёзы по щекам. Ветер леденит кожу, но мне всё равно.

Я знаю: Офы больше нет. Я знаю: она остановила их ценой собственной жизни. Она солгала мне. А я поверила. Наверное, потому что хотела спастись. Все мы хотели. Маленькая неприметная Офа. Девочка-веточка, что так любила природу и любовалась каждым листиком. Наивная и простая. Вторая жертва, принятая дорогами Зеосса.

Неужели не было другого выхода?.. Неужели бы мы не справились?

Присоединяемся к фургонам. Едем ещё какое-то время по инерции. Животные измучены гонкой. Нужно остановиться.

– Ты знал! – кидаюсь я на Геллана с кулаками. – Знал и позволил ей пожертвовать собою!

Он обнимает меня за плечи и с силой прижимает к своей груди.

– Тихо, тихо, – шепчет он в мою макушку. Ничего не рассказывает. Не оправдывается. Не объясняет. Я снова обливаю его слезами и ничего не могу с собой поделать. Меня трясёт.

Позже, у костра, Росса отпаивает меня какими-то своими травками. Хорошо не становится, но отупение приходит.

– Что это было, Росса? – спрашиваю, вспоминая превращение девушки в богатыря.

– У деревунов половой признак – условный, – охотно поясняет лендра. Росса слишком бодра и жизнерадостна. Наверное, пытается таким образом поддержать меня. Но у меня как-то не вяжется её бурная деятельность с утешением. Мне кажется, что она издевается. Не скорбит, а равнодушна.

– Как это? – спрашиваю, потому что молчать невыносимо.

– Они и женщина, и мужчина одновременно. Ты же видела их в Верхолётном замке. Похожи друг на друга и сразу трудно понять, кто из них женщина, кто мужчина. Одинаково тонкие, высокие, спокойные. Почти не стареют – живут в одной поре. Говорят, долго. Как-то жизнь меня не так часто с деревунами сталкивала. Но знаю: в минуты опасности в них пробуждается сила тверди, что их породила. Слушается их беспрекословно и даёт мощь – большое сильное тело, способное скалами ворочать.

– Надо же… – я уже еле ворочаю языком. И Росса везёт меня к фургону. Укладывает и заботливо подтыкает одеяло. И я проваливаюсь в тягостную дремоту. Но как только становится совсем тихо, я просыпаюсь и вылезаю наружу.

– Йалис, помоги мне, – тормошу мшиста. Но он не против. Бежит за мной, как преданная собака. И роет мощными лапами снег. А потом мёрзлую землю. Не спрашивая, зачем не это нужно.

Не знаю, зачем я всё это делала. Просто приснилось. А может, почувствовала. Мы нарыли много – целую плоскую плетёную корзину. Я волоком затащила её в фургон. Дрожащими пальцами достала семя, что подарила мне на прощание Офа, и посадила её. И только после этого мне стало спокойно. Словно я звезду зажгла на небе.

Я лежала, кутаясь в меховое одеяло, и мечтала увидеть то растение, что появится на свет. Проклюнется из земли. Я буду ухаживать за ним, ведь в этой семечке – часть Офы. Наверное, именно это она хотела сказать, когда сжимала тонкими пальцами мою ладонь.

– Я буду помнить тебя, – шептала, давая обещание. – Ты навсегда в моём сердце.

Глава 42. Тайна муйбы Иранны

Дара

После нападения Геллан как с цепи сорвался. Больше не было тёплых вечеров, душевных бесед. Мы ехали быстро, разговаривали мало, останавливались на ночлег, когда уже совсем было невмоготу. Ужинали, падали замертво. Измученные животные, недополучавшие пищу, страдали. Но на все мягкие намёки и даже откровенные уговоры он только крепче сжимал губы.

Я вообще не могла к нему достучаться. Он словно коркой льда покрылся. Может, в том была и моя вина: это я кинула ему обвинения в лицо. В очередной раз попыталась переложить на его плечи всю ответственность, которую он и так тянул на себе, как бессмертный ишак.

Когда дорога притупила боль и покрыла пылью воспоминания, когда яркий образ изменившийся Офы, что пожертвовала собой, немного подёрнулся дымкой, я заметила нечто странное. Необъяснимое.

С той памятной ночи я не смотрела на корзину с землёй, куда я посадила семечко, вложенное в мою ладонь Офой. Забыла, не помнила, не обращала внимания. Как-то не до того было в постоянной гонке по пустынным дорогам Зеосса.

Помню, кто-то даже спросил о новом предмете, что появился в фургоне. Кажется, Мила. Но я только дёрнула плечом, буркнула, что так нужно, – и никто больше не приставал. Забытая корзина стояла в тёмном углу, как колыбель для младенца, о чьём появлении мечтали, но так и не дождались.

Не знаю, сколько прошло дней. Я заметила изменения утром. Проснулась и зацепилась взглядом за забытую вещь. Сложно сказать, что привлекло внимание. Я особо и не рассматривала эту корзину. Стоит и стоит. И земля в ней набросана комьями. Не ровняла я её и не ухаживала. Но там, по центру, появился кругленький бугорок. Как будто микроскопический крот решил выбраться наружу да так и не смог прорваться к воздуху. Аккуратная полусфера, не больше моей ладошки, если накрыть. Слишком ровная и гладкая.

И с того времени я потеряла покой и сон. Всё крутилась вокруг, рыхлила землю и даже поливала втихаря. Боялась только трогать это полукруглое вздутие. А оно день ото дня становилось шире и выше. И постепенно – тоньше. Бугорок стал похож на высохший лист, когда видны все прожилки – кружевная эдакая резьба, созданная природой. А между прожилками – прочная мембрана. Упругая и поначалу тёмная, она становилась светлее день ото дня, пока не превратилась в полупрозрачную. И тогда я смогла увидеть, что она скрывает.

– Геллан, – позвала я однажды. – Ты мне очень нужен. Прям очень-очень, – И взяла его за рукав, и потянула за собой, чувствуя сопротивление. Но фиг он угадал, что меня можно остановить или переупрямить. Я вела его, а он шёл, как привязанный. Молча залез в фургон и застыл рядом. Мы стояли на коленях перед корзинкой с землёй. Тишина дышала нашим дыханьем. Одним на двоих. В унисон. И я услышала, как рушится его ледяной панцирь. Дзынь – и опадает к ногам неровными осколками. Сотнями, тысячами ненужных иголок, что таяли и исчезали без следа.

– Что это? – спросил он шёпотом. Прерывистым и громким.

– Не знаю, – призналась и шмыгнула носом. – У меня безумная мысль, и я нянчу её, как младенца. Мне кажется, это Офа. Растёт там, внутри.

Геллан сжал меня в объятиях так, что я чуть не задохнулась. У него дрожали руки – и только так я поняла, насколько он взволнован.

– Ты не ошиблась, – голос Иранны – как гром среди ясного неба. Меня словно током прошило. Геллан, наверное, почувствовал её появление, поэтому не дёрнулся. Мы так и обернулись – вдвоём, как по команде.

– Откуда знаешь? – и снова эта дрожь в голосе. Смесь надежды и неверия.

– Деревуны – раса древняя. Как у всех древних, у них проблемы с деторождением. А когда такое случается, природа находит выход. Они перерождаются. Живут долго и проживают несколько жизней-циклов. От старости ли уходят, гибнут ли. Главное – оставить след. Посадить семя. Вижу, Офа успела.

– Не успела, – прячу я глаза. Она отдала мне. А я уж… вот. Догадалась, наверное. Она даже не просила.

– Никогда не слышал о таком, – потрясённо пробормотал Геллан, не в силах оторвать взгляд от кружевной полусферы.

– Потому что они никому об этом не рассказывают. Не делятся таинством. Разве что вот в таких исключительных случаях. И только с теми, кому доверяют безгранично.

– А ты откуда знаешь? – брякнула я, внимательно вглядываясь в Иранну.

Та лишь загадочно повела бровями. И тут я заметила, что у нас куча зрителей собралась. Почти все толпились у фургона, заглядывали внутрь. С жадным интересом вытягивали шеи. Как в жирафов не превратились – чудом, наверное.

– Ей нужен свет и воздух, – по лицу Иранны ничего не прочесть. – Вы же не хотите, чтобы дитя родилось слабым?

И мы с Гелланом, не сговариваясь, взялись за ручки корзины. Несли её бережно, почти не дыша, как самую великую святыню.

– Не очень хорошая идея, наверное, – пробурчала я, вдыхая морозный воздух. – И солнца уже нет. Вечер как бы.

– Не бойся. Защитный кокон возьмёт, что нужно, и не пустит лишнее. Мороз не страшен. И даже неблагоприятное время не важно сейчас. Только забота и любовь. Воздух и свет. Всего хватит.

Иранна бережно провела ладонью над кружевным куполом.

И тут случилось неожиданное. Глухо вскрикнула Когита. Сморгнула растерянно, а потом рухнула на колени.

– Прими дочь свою, мать Огня! – звонко, речетативом вывела маленькая девочка-философ и протянула вперёд руки. Мир вокруг, казалось, замер. Воздух задрожал от напряжения. А мы стояли и смотрели, как тянется она вперёд, всем телом. К Иранне. К странной муйбе. Она медленно разогнулась, нехотя отрывая ладонь от кокона. Выпрямилась и расправила плечи. Что плескалось в её глазах? Что скрывалось в плотно сжатых губах?

Она стояла так величественно, что люди и нелюди невольно сделали шаг назад. Отпрянули, как волна. Захлопал, вскрикивая, Тинай над головой. Бился финист, как будто о невидимую преграду, роняя огненные всполохи-перья. Завыла дурным голосом Пиррия и упала лбом в землю, теряя сознание.

– Геллан, что это? – намертво зажала я его ладонь в своей, но златоволосый бог только пальцами пошевелил, почтительно склоняя голову.

Иранна

Она не вздрогнула, услышав призыв. Не заметалась, как искры от ветра. Однажды это должно было случиться. В маленьком поселении никто и никогда не раскрыл бы её тайны. Но здесь, на дорогах Зеосса, всё намного сложнее. «Происходит то, что должно», – всплыли из тьмы слова, подчёркнутые красным. Рухнули внешние барьеры, и ей оставалось только принять действительность.

– Встань с колен, Когита, – приказала мягко и провела рукой, чтобы порвать невидимую грань, успокоить взбесившуюся птицу, что билась над головой, словно пойманная в сети. Капли крови из разбитой груди капали на твердь, и она не могла допустить, чтобы финист погиб. – Тинай!

Тоскливый клёкот был ей ответом. Финист опустился вниз и сложил крылья. Иранна погладила его по груди, залечивая рану. Слишком он впечатлителен для огненной птицы. Коснулась ладонью затылка Пиррии, пробуждая её от беспамятства. Начертила в воздухе знак, давая понять Юле, Нотте и Леванне Джи, что видит, слышит, принимает, но не ждёт от них склонённых до земли фигур. Ни к чему.

А затем схватила за свободную руку Дару. Тёплая ладонь. Не пламя. Какая хорошая чистая девочка. А может, это воздух Геллана гасит её порывы. Не раздувает, а успокаивает.

Все ждали. Смотрели напряжённо и внимательно. Метали вопросительные взгляды. Иранна помедлила, прежде чем принять решение.

– Ничего не изменилось, – она оглядела каждого, не пропуская никого. Открыто и спокойно, чтобы поняли. – Я муйба – и это мой осознанный выбор, не наказание. Я низшая ведьма. Ею и останусь. А всё остальное…

– Неправда! – заволновалась Когита. – Это же неправда! Ты – гардия, я знаю! Догадалась! Видела тебя на рисунках в книгах. Ты та, что погасила огонь войны, и исчезла. Думали, погибла. И нарекли тебя Матерью Огня, о, великая!

Иранна покачала головой.

– Любознательная девочка любомудр. Что знаешь ты о той войне? Один человек – ничто. И никогда одному не справиться со стихией. А война – бедствие. Огромное и бескрайнее. Ничьи одинокие плечи не могут вынести такой груз. Я сделала, что смогла. Завершающий аккорд. Однажды ты поймёшь, о чём я говорю сейчас.

– А говорит она правду, – эхом отозвался из темноты Айбин. – Нет причин не верить.

– Как же так? Как же так-то?.. – волновалась в полной растерянности Когита. Она не могла поверить и принять. Металась, кусая губы.

– Просто, – вышел на свет костра Айбин. – Многие вещи делаются просто. А когда приходит пора выбора – он совершается, чтобы всё изменилось. Человек или предмет. Куст или камень. Воздух или мир.

– Ты знал? – спросил кровочмака Геллан.

– Я помню, – смежил устало веки лохматый уродец. – Не мне вытаскивать на свет чьи-то тайны. Они иногда сами вылезают. Наверное, потому что приходит их время. А ты?

– Догадывался, – процедил медленно мальчик, что вырос на её глазах, возмужал и стал воином. Человеком, которым можно гордиться.

Иранна гладит Дарину ладонь. Проводит рукой по спутанным волосам Пиррии, что плачет, не скрывая слёз, льющихся потоком. Расправляет перья у финиста и треплет птицу по хохолку. Прикасается к Юле. Благословляет дрожащую Нотту. Нежно прикладывает длань к лону Леванны Джи. Обнимает за плечи Когиту.

– Ты просила, и я принимаю тебя, – шепчет она, приподнимая острый девичий подбородок. – Не потому, что дано мне это высшей силой. А потому, что мы равны. Я знаю: вы дети огня. И сейчас я даю каждому из вас немного уверенности. Ничего более. Не потому, что не могу. А потому, что мы равны. Я муйба. И больше никогда не стану гардией. Я мать Огня лишь потому, что так нарекли меня когда-то. Это не звание и не статус. Имя – одно из многих. Я откликаюсь на него. Несу ответственность. Но не обязана возвышаться над кем-то. Мне это не нужно. Это был мой выбор. Я его сделала много лет назад. Примите же и вы его. Муйба Иранна просит об этом.

Она снова проводит рукой над дышащим кружевным коконом и уходит. Растворяется во тьме, желая побыть в одиночестве.

– Ничего не изменилось, – шепчет она ночному небу, а сердце сжимается от неясной тоски. Сердце предчувствует и волнуется. Но она знала: впереди тяготы. Именно поэтому ступила на дороги Зеосса, чтобы быть рядом с теми, кто стал ей дорог. Кто принял её в семью и дал возможность быть собой. Вольной. Свободной. Сильной. Мудрой.

Утекало в безмолвие время. Крошилось на мелкие части, отсчитывая мгновения. И у этого отсчёта – обратный ход. Кому как не ей знать об этом?..

Глава 43. Колодец и поцелуй

Геллан

В последнее время Геллан всегда был настороже. Даже когда спал. Его второе «я» заступало на смену, когда не хватало сил бороться с усталостью. Сильвэй – верный друг – становился его глазами и ушами на короткие часы сна.

– Если вдруг что-то случится, – сказал Геллан Иранне, – не останавливайтесь. Продолжайте путь. Вы знаете, куда идти. Знаете, зачем. Когда кто-то падает в бою, остальные бьются до конца. Не складывают оружие. Не сдаются. Иначе всё зря.

– Ты что-то знаешь, сынок? – мудрая муйба заглядывала не в глаза – гораздо глубже.

– Только предчувствие, – ответил честно. – Что-то клубится вокруг нас. И я не знаю имени этой неизвестности.

Он легко провёл рукой над коконом, где рос маленький деревун. Это стало их традицией: как только дорога отпускала свободное время, каждый спешил обласкать крохотное существо. Подарить немного тепла и энергии. И малыш рос. Прибавлял в росте и весе ежедневно.

– Это уникально, – вскользь обмолвилась Иранна. – Не знаю, видел ли кто-нибудь из людей, как возрождаются деревуны. Обычно это долгая история, скрытая от глаз. А тут столько любви. Мне кажется, она очень быстро растёт.

«Она». Все ждали именно этого: рождение девочки. Маленькой отважной Офы. И то, что Иранна уверенно сказала «она», вселяло надежду: ещё никогда муйба не ошибалась с полом ребёнка.

– Надеюсь, так и будет, – у Дары на лице – непоколебимое упрямство. – Я не могу представить, что это не Офа.

Дара. Небесный груз. Далёкая и одновременно – такая близкая. Он может прикоснуться к ней, но вынужден прятать чувства. Он может разговаривать и улыбаться, но не смеет переходить черту. Это слишком глубоко. Навсегда. Не лечится, как болезнь. Но он и не хотел избавиться от знакомо-незнакомого мира по имени Даша Сафронова.

Он повторял её имя про себя. Настоящее. То, которое он изменил, как только девочка попала на Зеосс. Не по прихоти сделал, а чтобы спасти от лишней боли и тоски. Но так приятно было произносить короткое слово, которое принадлежало ей: Даша.

Он проснулся под утро от тревоги, что стиснула сердце. Сильвэй! Кош звал его. Тянул к себе. И Геллан, не сказав никому ни слова, пошёл сквозь предрассветные сумерки. Туда, где сейчас находился его верный друг. Туда, куда повело сердце. Он чувствовал коша, как себя. Почти так же ощущал связь с Дарой. И эти две ниточки сейчас натянулись до предела.

Геллан шёл и умолял: не порвитесь, пожалуйста. Живите. Пожалуйста. Тревога била наотмашь, и не существовало ничего, кроме еле различимого стука двух сердец, что стали неотъемлемой его частью.

Сильвэй лежал перед кустами – вытянувшееся длинное тельце. Безвольные лапы. Порыжевшая от крови шерсть. Уже не белая.

В нем ещё теплилась жизнь, но слабо-слабо. Геллан не успел помочь: за кустами стояла Дара, и рот её закрывала большая грубая ладонь.

– Сделаешь глупость, стакер, и она отправится топтать Небесный Тракт, – свистящий шёпот рвал тишину и впивался в сердце, как смертоносное жало.

– Отпусти её, – попросил спокойно. – Ведь тебе нужен я. Зачем тебе девчонка?

– Бросай оружие на твердь, стакер, – зашипела змеёй фигура, скрытая за надёжным плащом с капюшоном. – Я здесь не один. Только сделаешь не то движение – и попрощаешься с Небесным грузом.

Геллан понимал: никто в здравом рассудке не сделает ничего плохого Даре именно потому, что она Небесный груз. Но он не знал, на что способен этот человек. Безумцев всегда хватало.

Геллан не сопротивлялся. Дал спутать себя огненными удавками. Эту боль можно потерпеть. Раны заживают. Не воскресают лишь люди. А он не хотел и не мог позволить, чтобы Дара умерла.

Их уводили тихо. Никто не хватился. Может, это и хорошо сейчас. Главное – Сильвэй жив. И Геллан просил его пожить ещё немного, пока не придёт помощь.

Их погрузили в повозку, как мешки с овощами. Спеленали, как младенцев, – с ног до головы. Дару – печатями тверди. Его – путами огня. Чтобы не вырвались и не пытались.

– Ты сердишься? – вид у неё несчастный и виноватый. По щекам текут слёзы.

Он не сердился. Грелся в крохотных искрах счастья. Дара жива, остальное решится по воле Обирайны. И если ему вдруг суждено умереть, он был готов. При одном условии: пусть она живёт. Вернётся домой. Исчезнет навсегда – не важно. Главное, чтобы он знал: она где-то есть, существует, дышит воздухом. Смеётся. Совершает ошибки. Любит.

– Нет, Дара, – не смог скрыть улыбку и поймал её ошалелый взгляд. Зато она перестала плакать.

– Это розыгрыш, да? Ты решил меня попугать за то, что я выползла в кустики одна, да?

Геллан вздохнул и попытался поудобнее устроить деревянное тело, стиснутое слишком в плотных объятиях огненных хлыстов.

– Это не шутки. Я был бы рад, если б кто-то нас разыграл. Теперь остаётся ждать. Скоро мы узнаем, кому понадобились.

– Как ты можешь так спокойно говорить об этом! – возмутилась девчонка и попыталась избавиться от печатей тверди. Глупая. Извивалась, пыхтела, только силы тратила.

– Нет смысла кричать и выплёскивать энергию. Это не поможет нам освободиться. Лучше копить, чтобы ударить, когда представится возможность.

И Дара затихла. Ехали они долго. Мучились от голода и жажды. Но никто их ни разу не навестил. Не ослабил путы. До тех пор, пока не заехали в пустынную глушь без единого деревца и кустика – только неровно белая пустыня вокруг.

Их спустили в колодец. От его предназначения осталось только одно: глубокий. Вода давно ушла, высохла. Нашла либо другой путь, либо, исчерпавшись до дна,иссякла.

Сняли путы. Кинули, как бездомным пёсоглавам, еду и спустили на верёвках питьё. И забыли о них. Надолго. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу. Грелись, как могли: тёплая одежда не спасала от холода, а тесное пространство не давало возможности хоть как-то разминаться. Но они пытались: растирали друг другу конечности, кутались в Гелланов плащ.

От полного отчаяния отвлекали разговоры.

– Знаешь, – смотрела Дара на кусок неба над головой, – вот так ещё немного посидим, и я поверю, что больше не существует другого мира, кроме этой мерзкой бездонной трубы.

– Здесь когда-то была вода, – не соглашался Геллан. – Жизненная струя билась из-под земли. Это место нельзя назвать плохим. Разве что несчастным. Если вода ушла, значит ей не хватило силы. Или она отдала всё, что могла. До конца, до последней капли.

– Ты такой добрый, Геллан. Во всём и во всех ищешь только хорошее.

Дара вздыхала и льнула к нему. Искала тепло. И он бы всё ей отдал.

– Как думаешь, мы умрём? – спросила она его, когда солнце взошло и закатилось в четвёртый раз. – Мне кажется, о нас забыли. Или что-то случилось. И больше никто не придёт.

Он не знал, что ответить. Не знал, как утешить. Чувствовал только: всё не спроста. И нужно лишь дождаться кого-то. Того, кто приказал их похитить. Геллан не хотел пугать Дару заранее. Потому что не знал, чем закончится встреча с этим зловещим незнакомцем. Пусть лучше будет призрачная неизвестность.

Он рассказывал ей о стакерских буднях. О матери. О маленькой Миле. О том, как всю жизнь жил с убеждением, что незаконнорожденный. Не жаловался, нет. Просто хотел поделиться самым сокровенным. Тем, о чём никогда и никому не рассказывал.

Дару тоже прорвало в какой-то момент. И он слушал об иной жизни в другом мире. Где много механизмов. Где высокие дома и почти нет природы. Где нет магии, а люди отличаются друг от друга только цветом кожи и волос. Где существуют войны и страшное оружие.

– Зачем воевать? – спрашивала повзрослевшая на его глазах девочка. – Мир так прекрасен. Хоть ваш, хоть наш. А жизнь такая короткая. Лучше бы жили и радовались. Каждому прожитому дню. Каждому мгновению. Учились. Дружили. Любили. Чего нам не хватает, Геллан?

– Мудрости, наверное. А может, сердца, – прижимал он её к себе и прикасался губами к спутанным волосам.

– Поцелуй меня, Геллан, – попросила Дара, когда солнце закатилось в пятый раз.

И он замер от шума в ушах – так зашлось и застучало его сердце. Он всегда слышал лучше других. Малейшие шорохи ловил его обострённый слух. А сейчас показалось, что ему почудилось. Этого просто не может быть.

– Я знаю, что некрасивая, и всё такое. Что есть Зиргаллия и куча ещё всяких красоток. И ты такой… теперь так вообще, – глотала она слова, частила, пытаясь высказаться, будто боялась, что он перебьёт её или оттолкнёт от себя. – И не то чтобы меня никогда не целовали – было пару раз. Несерьёзно, конечно. И вообще не знаю, можно ли это поцелуями назвать – так, дурость одна. Но… вдруг мы умрём, а я так и не узнаю, как это: целоваться по-настоящему. Я понимаю, правда. Но ты же добрый. Ты же можешь сделать вид, что я тебе нравлюсь хоть немного?

И тогда он понял: ему не кажется. Ему не послышалось.

– Помолчи, Дара, – попросил и сжал её лицо в ладонях. Прикоснулся своими губами к её – таким желанным, таким притягательным. Они снились ему ночами. Он грезил об этом мгновении. Не смел надеяться.

Он целовал её со всей страстью, на которую был способен. С такой глубиной и чувством, словно вынул сердце из груди.

– Ты самая лучшая, – прошептал, как только смог оторваться. – Ты самая прекрасная. Я люблю тебя.

Дара заплакала. И он видел: от счастья. От облегчения. Она гладила его по голове. А он сцеловывал слезинки с её щёк и шептал какие-то глупости. Нёс чушь, чтобы её успокоить.

– Я никому тебя не отдам. Так и знай. Найду везде. Верь мне, ладно? – попросил, как только она перестала плакать и затихла в кольце его рук.

– Ладно, – пообещала она, засыпая. – Я верю тебе, Геллан. Я всегда тебе верю. Ты никогда не лжёшь. Как Айбин. Не только кровочмаки не умеют лгать.

Он хранил её сон. Не мог закрыть глаза. Душа рвалась из клетки и хотела взлететь. И тогда Геллан дал себе слово, что обязательно узнает, каково это – летать. Нужно только выбраться отсюда. И всё будет хорошо, пока они вместе. Да они и не могут существовать отдельно. Дара – его Небесный груз. Звено, без которого её появление на Зеоссе не имеет смысл. Поэтому Геллан верил: с ними ничего не случится, пока не исполнится предназначение. А дальше… он обманет Обирайну, если понадобится. Сделает невозможное. Сможет преодолеть любые тяготы. Лишь бы Дара всегда была рядом. И непоколебимая вера эта вливала в него силы.

А как только солнце взошло в шестой раз, их разлучили.

Глава 44. Кровное родство

Геллан

Они пришли на рассвете. Выдернули их из колодца небрежно, как больной зуб, и разъединили. Разжали насильно руки.

– Без глупостей! – скомандовал загоревший до черноты Тёмный брат. Геллан не сомневался: он один из тех, кто гнался за ними в пути и выжил из-под завала, который устроила маленькая Офа. – Будешь себя хорошо вести, и девчонка останется жива.

– И ты рискнёшь погубить Небесный груз? – Геллан смотрел в глаза Тёмному холодно и с достоинством.

Тёмный отшатнулся. Ощерился злобно, зарычал. Он не мог сказать правды. Он не мог и солгать. И Геллан знал, почему.

– Но ты и так труп. У тебя её стило, – кивнул на складки плаща и улыбнулся уничтожающе одними уголками губ. Тёмный побледнел до нездоровой желтизны, но не дёрнулся.

– Дайте девочке еды, – не попросил – приказал. – И не нужно её спускать под землю. У неё даже дара нет, чтобы вам сопротивляться. А я пойду, куда скажете.

– Геллан, не оставляй меня, – пискнула Дара, и его сердце разбилось на тысячи осколков.

– Я вернусь. Обещаю, – сказал с такой страшной твёрдостью, что от него отшатнулись четыре тени, посмевшие называть себя людьми.

Вели его недолго – в соседнюю хибару. Опять мёртвое селение, где нет никого, кроме пустых заброшенных хат да ветра. Высокая фигура поднялась навстречу, как только Геллан переступил порог.

– Ну, здравствуй, сынок.

Геллан смотрел на человека, что стоял перед ним, и ничего не чувствовал. Ничего не дрогнуло внутри. Холодные зелёные глаза рассматривали его с интересом и затаённой жадностью. Высокие скулы плотно обтягивала кожа. Стоящий перед ним казался ему трупом, восставшей по какому-то недоразумению нежилью.

– Ты не мой отец, – ни тени сомнения, ни капли неуверенности.

– Кхе-хе-хе, – смеялся этот человек неприятно. Дёргался во все стороны, взмахивал руками. Ходуном ходили тонкие ноги. Что-то сумасшедшее блестело в его взгляде – проскакивало на мгновение и исчезало, словно тень. – Не такого отца ты хотел увидеть, да, Геллан? Но кровь не выбирают, сынок. Кровь лучше знает, на чей зов идти и откликаться.

– Моя кровь не отозвалась на человека, который захватил меня хитростью и держал в плену. Да и не отец ты мне – чувствую.

Больше всего на свете Геллану хотелось избавиться от этой беседы. Забрать Дару и найти своих. Но приходилось терпеть.

– Я не человек. Дракон, – возразил мужчина, покачав головой. – Впрочем, как и ты. Вижу, ты перестал прятать крылья, Геллан. За них любой дракон отдал бы душу. Но, к сожалению, ты последний, в ком проявилась столь ценная и важная наследственность.

– Чего ты хочешь? – решил спросить напрямую, чтобы не слушать пустые разглагольствования. Рядом с сумасшедшим так легко терять нить разговора. Геллана мутило от голода. Во рту ссохлось от жажды. Хотелось вытянуться на любой поверхности и выспаться. А приходилось вести странный разговор.

– Хочу, чтобы мы объединились, сынок. Ты да я. Сжали в кулаке весь Зеосс. Встряхнули устои. Стали богами.

– Ты болен, – Геллан смотрел устало. – А я не хочу быть богом. Хочу остаться собой.

Странный тип выгнул бровь и язвительно улыбнулся. Он не верил.

– Я жалею, что поздно узнал о тебе. Ты не получил должного воспитания. Не знал правильной жёсткой руки, которая бы выбила из тебя дурь и научила быть драконом.

– Не переживай так сильно, человек, называющий себя драконом, – Геллан почувствовал, как растёт и ширится внутри холод. – Рядом со мной были те, кто с лихвой восполнили недостаток твоей твёрдой руки и пытались выбить из меня дурь.

– Раз не выбили, значит плохо старались, – мужчина спрятал глаза под тяжёлыми веками, но по тусклому блеску, что прорывался из-под ресниц, Геллан видел: странный тип наблюдает за ним.

– Чересчур старались, – произнёс медленно, пытаясь совладать с ледяным дыханием. – Преувеличенно. Жаль, ты не сможешь поблагодарить того, кто занял твоё место воспитателя. Я убил его, когда пришёл срок.

– Слабак! – фыркнул его собеседник. – Умирает тот, в ком не хватило ума выжить.

Он открыл глаза резко. Смотрел холодно и тускло. Зелень его взгляда впитала цвет болотных мхов.

– Не делай этого, сынок, – предупредил и показал в раскрытых ладонях белёсые вихри. Прочертил в воздухе медленно знак и пробормотал под нос нечто неразборчивое. Но Геллан его понял.

– Маг, – выдохнул несильно. Кристаллы инея осели на полу.

– Маг, – подтвердил незнакомец с мрачной весёлостью. – И тебе не тягаться со мной, сынок. Не дорос ты. Не выучился вовремя. Поэтому слаб сейчас.

Его отец тоже маг – отстранённо, где-то на краю сознания промелькнула мысль, но никак не связалась с тем, кто показывал своё жестокое превосходство.

– Может, ты назовёшь своё имя? – спросил, заранее зная ответ.

– Всему своё время сынок. А тебе остаётся только подумать и принять правильное решение. Либо ты идёшь со мной, и мы ставим на колени Зеосс, либо… – маг показал большие жёлтые зубы – оскалился, как зверь. – Либо лишишься всего, что тебе дорого. И я не шучу. Не пугаю. Груз не груз, сестра не сестра – мне нет разницы. И кучка гайданов, что пошли за тобой, тоже развеются пылью, превратятся в ничто. Подумай. Взвесь. Реши. И те, кого ты ценишь, будут счастливы. У тебя есть сутки.

Он хлопнул в ладоши – и четыре дюжие тени шагнули через порог, чтобы забрать Геллана с собой. Сутки – больше, чем ничто. За сутки многое может измениться. Геллан знал только одно: маг лгал. В его планы не влезали ни Дара, Небесная девочка, ни Мила, маленькая сестрёнка, ни все те люди, которые доверились Геллану и отправились в путь.

Дара

Меня не стали связывать. Заперли в пустой хибаре. Дали воды и еду. Даже камин растопили. Я смогла умыться и разодрать спутанные волосы. Снять верхнюю одежду и вытянуть усталые ноги. Я хотела бы бежать и найти Геллана. Хотела бы помочь ему. Но от слабости не сделала и нескольких шагов.

Могла только сидеть и пялиться в бревенчатую стену. Здесь дома не из мейхона. И не из камня. И не из карка. А из обычных гладко обтесанных брёвен. И мозг устало рисовал мою далёкую родину, заброшенный в лесу скит, где нет никого, кроме кучки сумасшедших фанатиков.

Я даже волноваться толком не могла: отупела от пустоты, что обволокла меня со всех сторон. Кажется, я задремала, осоловев от еды и тепла, но сразу очнулась, как только Геллана втолкнули в распахнутую настежь дверь.

Он выглядел так, словно ему на десять лет больше. Горькая складка у рта. Резкая чёрточка между бровями. И глаза, как у древнего старца. Не усталые, а горькие.

– Всё плохо, да? – спросила, вглядываясь в его красивое лицо.

– Всё будет хорошо, Дара, – ответил он машинально, сел на лавку и опустил плечи.

– А у нас есть вода и еда, – улыбалась я, пытаясь спрятать поглубже слёзы, но чувствовала: они близко, от них жарко, а веки горят так, будто внутрь песка насыпали. – Можно умыться. И погреться.

Я крутилась юлой, доставала тарелки, суетилась.

– Сядь, Дара, – горячая ладонь накрыла мою руку, и я застыла, сникла, понимая: судьбу не обманешь, если старательно будешь делать вид, что всё хорошо. – У нас есть сутки. Давай просто проживём их, не гадая, что будет дальше.

Не знаю почему, но после его слов стало спокойнее. Может, он как-то повлиял на меня, а только не хотелось ни плакать, ни метаться, ни искать выход. Я лишь заметила вскользь:

– Может, не стоит сидеть, сложа руки?

Геллан лишь плечами пожал. Подошёл к узким окошкам и провёл рукой. За ладонью потянулись зелёные искры и дымчатые нити.

– Магия, – пояснил он. – Нам не выбраться никак. Хоть головой бейся, хоть двери плечами выбивай. Нас даже охранять не нужно – запечатаны, пока не придёт тот, кто замуровал нас здесь. Или тот, кто сумеет снять чары. Но если учесть, что мы в заброшенном селении, а помощи ждать неоткуда, вряд ли стоит надеяться на случай. Только на Обирайну, которая мудра и дальновидна.

Он умылся и поел, а потом мы сидели, обнявшись, и разговаривали. Словно ничего не случилось. Будто нам дали шанс получше узнать друг друга. Спросить то, на что вечно не хватало времени.

– Есть некоторые вещи, что не дают мне покоя, – признался Геллан. – Поначалу я боялся спрашивать, чтобы не выдернуть тебя из равновесия, не покачнуть ту грань, за которой осталось всё то, что было тебе привычным. Чтобы тот, твой мир не украл тебя, не съел, не поглотил полностью и без остатка. Чтобы ты не впала в тоску. Я видел, как люди тают, окунаясь в воды прошлого. Поэтому – другое имя. Поэтому – никаких лишних вопросов.

– Так спроси сейчас, – разрешила я, поудобнее устраивая голову на его плече. – Так много всего произошло, что иногда кажется: здесь мой дом, мои близкие, а там – какой-то далёкий сон. Там мои родители, и, наверное, много привычных вещей, но только здесь я по-настоящему научилась тому, что, возможно, никогда бы не пробудилось во мне. Так сказал Айбин. И я согласна. И благодарна. Спрашивай.

Его губы у меня на макушке. Дыхание шевелит волосы, и от этого – тепло внутри. Оторванные от мира, а на руках – всего несколько часов, после которых – неизвестность. Но мне никогда не было так хорошо, как в эти мгновения.

– Там, на конюшне, помнишь? Ты восхищалась и гладила лошадиные морды, а потом, увидев Савра, обрадовалась ему, как родному. Что-то такое было в вашем единении, чего я не смог уловить. Какая-то недосказанность.

Я смущённо хмыкаю и прикрываю глаза рукой.

– Ладно, скажу. Только обещай, что не будешь смеяться.

– Постараюсь, – он не обещает, ну и правильно. Зато я чувствую улыбку в его голосе.

– У нас есть сказки – такие придуманные истории, что-то вроде ваших баллад или представлений. Ненастоящие, но прекрасные. Там каждая девушка грезит о любви и ждёт, что появится принц на белом коне, влюбится и увезёт её в сказочную страну, женится на ней и сделает своей королевой. Я когда увидела тебя первый раз в замке без шлема, подумала: наверное, такими бывают принцы: красивые, статные, сильные. О таких грезит каждая нормальная девчонка.

– А потом я повернулся к тебе лицом. И сказка превратилась в кошмар.

– Не совсем, – смущаюсь я, но не смею лгать. – Но со спины ты понравился мне больше. А ещё мне было стыдно. За логово и вообще. Я ругалась.

– И там, на конюшне, увидев Савра, ты подумала о принце на белом коне. И тебе стало смешно.

Геллан всегда мыслит чётко и никогда не тупит. Ну, разве что из упрямства, как было с Сильвэем.

– Не смешно, а… не могу точно объяснить. Восторг, наверное. Восхищение. Я словно в сказку попала. Только местами она оказалась грустной, а иногда – страшной.

– Не жалеешь? – Геллан водит губами по моему виску, и я прикрываю глаза.

– Нет. Я никогда не буду жалеть. Зеосс – самое лучшее, что случилось в моей жизни. Самое настоящее и прекрасное. Понимаешь?

Он не отвечает, а только стискивает меня в объятьях так, что перехватывает дух. Мы долго молчим, пытаясь справиться с волнением.

– Я хотел бы стать твоим принцем. И увезти на белом коне. И подарить царство или мир. А может, всё сразу. Лишь бы ты была счастлива.

– Я и так счастлива, – говорю искренне и твёрдо. – И не нужны мне какие-то там скучные королевства, подданные, замки, лакеи – чушь всё это. Нам бы Милу вылечить. Айбина пристроить. Кровочмаков от печатей освободить. А ещё – деревунов и мохнаток. Чтоб никто не смел издеваться.

Геллан хочет что-то мне сказать, но не успевает: бабахнув, распахивается настежь дверь и появляется голова Ренна.

– Хватит рассиживаться, – суровый рот, сдвинутые хмуро брови. – Насилу нашли вас. Поднимайтесь, а то неровен час твердь разволнуется.

Мы вскакиваем и лихорадочно натягиваем плащи. Но уйти никуда не успеваем: в дверях появляются огромные тени – уродливые и могучие. Сильные и готовые сделать всё, чтобы отрезать нам путь к свободе.

Глава 45. Битва в мёртвом селении

Геллан

– Ляг на пол, Дара, – шепчет Геллан одними губами, принимая из рук Ренна мечи. – Ляг и не поднимайся.

Дара не спорит. Падает, как подкошенная. Она учится доверять. Не спрашивать и не сопротивляться. Да и что может противопоставить девочка, пусть и Небесный груз, непредсказуемой и опасной силе?

– Лучше посторонитесь, – распрямляет плечи Ренн и начинает плести заклинание. Воздух наполняется гарью.

– Это нежиль, Ренн, – у Геллана всегда хватает спокойствия, когда приходится действовать быстро и решительно. – Магия не поможет.

Он кидается вперёд и успевает располовинить одну фигуру. Нечеловеческий вой корёжит стены, брёвна раскалываются, но держатся каким-то чудом.

Нужно выбраться отсюда во что бы то ни стало, иначе хлипкое дерево похоронит их под собой. Неожиданно всё заканчивается, не успев начаться. Слишком быстро, чтобы быть правдой. Но в дверях сияет улыбкой Сандр, стягивая в кулаке верёвку, которой он опутал оставшихся трёх Первозданных тварей.

– Сковывающий сок эхоний, – зачем-то поясняет он, – уходим, быстро!

Дара поднимается. Вначале в дверях растворяется Сандр, что тянет за собой окаменевшую нежиль, затем выходит Ренн. Геллан подталкивает Небесную вперёд и успевает выскочить последним: за их спинами бревенчатая избушка складывается, как карточный домик.

– Успели! – блестит глазами бледная, как выбеленный холст, Росса. Но отойти далеко они не успевают: со всех сторон приближаются к ним воины. Тёмный стоит в отдалении и кривит бескровные губы в усмешке.

– Ах, ты тварь! – вспыхивает Дара и сжимает кулаки.

– Охо-хо, – веселится Сандр, поигрывая верёвкой в руке. – Кажется, сейчас будет жарко!

Кольцо вокруг них сжимается. Нападающих много. И они не головорезы с большой дороги.

– Пиу! – одним махом разрезает Сандр верёвку и кричит: – А ну, поработайте, ребята! Нежиль на глазах разрастается в размерах, становится уродливо могучей и большой.

Геллан видит, как сливаются в едином порыве Росса и Сандр. Сжимают руки друг друга. Ведьма чертит в воздухе знак, и лицо её становится жестоко страшным. Сандр теряет улыбку и выверенным жестом подхватывает нарисованный символ и направляет его в спины Первозданным тварям.

От воя кажется, что небо крошится, как подсохший, плохо вымешанный хлеб. Самые ближние бойцы исчезают в клубах гари: это нежиль поглощает их, заполоняет собою, превращая в ничто – сизый туман, плотный дым, в запахе которого уже слышен привкус палёной плоти.

– Дымники, – поясняет Сандр побледневшей Даре: девчонку того гляди стошнит. Не очень это приятное зрелище – наблюдать, как расправляется с добычей нежиль. – С ними почти сладу нет, если не знаешь, как остановить. Один минус: наедятся и уходят в твердь. Но вас бы с Гелланом они не тронули: магическое влияние, очень мощное.

– Что-то ты слишком спокоен, – Геллан пытается охватить взглядом оставшихся врагов и прикидывает, как лучше защищаться.

– Ну, если ты заметил, это не весь наш боевой арсенал. Сейчас начнётся, – и стакер снова улыбается.

Где-то сзади раздаются сдавленные крики.

– Это Айбин, – комментирует Сандр: тёмный вихрь сносит нескольких человек. Кровочмаки безжалостны, когда нападают.

В воздухе раздаётся боевой клич. Вспыхивает молния – настолько яркая, что невольно хочется прикрыть глаза.

– А это Юла, – вторит Сандру Ренн и с гордостью поглядывает вперёд, будто появление мохнатки – его персональная заслуга.

– Юла?.. – растерянно щурится Дара. – Это она?

– Настоящий боевой енот, шаракан нас всех забери! – ликует Ренн.

Её не узнать. Она уже не слабая женщина с покалеченными ногами. Полутрансформация. Голова – мохнатки, тело – человека. Единственный глаз сверкает, как драгоценность. Чёрная повязка придаёт её лицу-морде зловещий, кровожадный вид. Немощные ноги поддерживает огненная подушка, что брызжет во все стороны искрами. Короткая юбка с разрезами на бёдрах не сковывает движения. В руках плавно вращаются длинные блестящие стило. Юла движется быстро, летит, маневрирует и нападает с особой целеустремлённостью. Её стило поют, рассекая воздух и лишая врагов жизни.

– Боже, – судорожно втягивает воздух в лёгкие Дара, – ты об этом говорил, Геллан? Ты знал, да? Она прекрасна! Это не бой, а искусство какое-то!

«Пригляди», – даёт он мысленный посыл Россе и ловит её уверенный кивок: лендра обнимает Небесную за плечи, частично прикрывая собой. Не сговариваясь, Ренн, Геллан и Сандр кидаются в атаку.

Жестокий затяжной бой: нападающих много. Но и помощь приходит вовремя: беззвучным криком сбивает с ног Инда. Рядом Раграсс рвёт кому-то глотку.

Ферайя стреляет из лука, стоя поодаль, и каждая её стрела находит цель. Рыча и мотая лохматой башкой, сбивает мощной лапой врага Йалис. Не отстаёт от него Вуг: его клыки и когти лео рвут добычу на страшные кровавые полосы.

Рина мечет заклятия одно за другим, и в какой-то момент воины остаются почти без одежды, что слазит с них клочками, как гнилое мясо и сковывает движения.

Мечет огненные перья Тинай, что атакует сверху. Лерран движется, как в танце: легко, изящно, с затаённой мощью.

Поют стрелы, звенят мечи, свистят глухо стило. Музыка боя. Кровавая песня жестокой борьбы.

А в отдалении – Тёмный брат разводит руки в стороны.

– О нет! – вскрикивает Дара, и Геллан не успевает: девчонка, поднырнув под Россу, вырывает вперёд. Руки её сжаты в кулаки. Сама она – как струна, натянутая до предела. От неё идёт волна такой силы, что способна сбить с ног, но Тёмный лишь пошатнулся, готовясь атаковать. Огнешары, выпущенные из Дариных рук летят в него, но не достигают цели: опадают, шипя, головешками, что побывали в воде.

Геллан летит быстрее ветра, но знает: не успеет. Это выше его сил – остановиться. Сдаться. Принять не подчиняющуюся разуму реальность. И тогда он выдыхает так мощно, так сильно, что почти теряет сознание от слабости, которая остаётся после слишком большой самоотдачи.

Воздух замерзает глыбами. Сверкающими льдинами. Айсбергами на тверди. Воздух переполнен острыми пиками, что готовы изрешетить Тёмного, измолотить в фарш. Так бы и случилось. Но все иглы уходят мимо: цель исчезает. Больше нет фигуры в отдалении.

Геллан падает на колени. Перед глазами – круговерть, безумная пляска, в которой небо меняется местами с твердью. Он чувствует привкус крови на губах, но крепче сжимает рот. Рядом падает Дара, прижимая его к себе. Опрокидывает на грязный снег и накрывает собой. В последний момент ему удаётся напрячься, извернуться и поменяться с ней местами.

– Ты живой, Геллан? – шепчет испуганно Дара и гладит его по щекам. Он слабо кивает, боясь ответить и забрызгать девочку кровью, что наполнила рот.

Бой стихает. Всё почти кончено. Геллан знает: они победили. Только мысль о исчезнувшем Тёмном не даёт покоя. Его поднимают Сандр и Ренн. Рядом Айбин хмурит недовольно брови: кровочмак чувствует его кровь и понимает: Геллан надолго выбыл из строя. В нем нет силы, что выпита до дна, вложена в тот мощный выброс, который не достиг цели.

А потом они находят его – Тёмного. Тело лежит, распластавшись по тверди, как распятая тварь. Раскиданы в стороны руки и ноги. На лице – застывшее удивление. А в груди – рукоять розового стило Дары.

– Второй вкус крови, – бормочет Айбин и останавливает всех повелительным жестом лохматой лапки: – Подойди сюда, Дара.

Небесная плетётся нехотя. Она знает, что нужно сделать. Зажмурившись, девчонка крепко сжимает стило в руке и одним рывком вытягивает стило. Она прячет оружие в складках плаща. Не вытирает, не смотрит, лишь содрогается всем телом.

– Нужно уходить, – беспокоится Росса. – Пока главный монстр не вернулся.

Геллан видит, как раздувает ноздри Лерран. В его взгляде скользит что-то опасное и тёмное, как дно заброшенного глубокого колодца. Но что означает его странная мимика и чем она вызвана, спросить не успевает: его чуткий слух улавливает размеренный хриплый вой. Сорванный и жуткий. Отчаянный и призывный.

Челия

Она слышала звуки боя и знала: это её шанс. Может быть, последний. Единственный шанс выбраться, избавиться от плена, вырваться из оков. Пока лязгают клинки и льётся кровь, бесполезно надрываться. Нужно ждать. Ждать Челия умела. Только сил оставалось совсем мало.

Она чутко, как животное, до которого ей осталось всего лишь шаг сделать, уловила мгновение тишины. И тогда завыла. Громко, насколько хватало голоса. Срывая связки, кричала и подвывала, чтобы её услышали, не прошли мимо, не бросили, не оставили гнить заживо.

Она не перестала выть даже тогда, когда в её замаскированную тюрьму заглянуло чудовище. Так показалось ей в полутьме. Если оно пришло сожрать её, пусть это случится сейчас. Пусть всё закончится. Лучше умереть, чем влачить никчемную жизнь.

– Она здесь, – глубокий бархатный голос заполонил пространство и странно успокоил. – Пленница.

– Магические оковы, – произнёс златоволосый, прикоснувшись к её путам. И только тогда она замолчала. Рухнула в изнеможении на каменный пол, но сознание не покинуло её – витало рядом серой тучкой, отчего всё остальное казалось ей какой-то нереальной картиной, за которой она наблюдает со стороны.

– Давай я, – потеснил златоволосого красавца высокий мужчина. Обруч на челе. Маг. Челия посмотрела в его глаза и сжалась. Хотела кричать снова, но только хрип вырывался из сорванного горла. – Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Мягкость. Невероятная доброта окутывала её со всех сторон, как пушистое одеяло – непозволительная роскошь из очень далёкого прошлого.

Незнакомый маг легко касался её оков, будто ощупывал и думал. Искал и пытался понять. Она так и не поняла, в какой момент оказалась свободна. Хотела подняться на ноги и не смогла. Слишком долго её держала магическая цепь. Слишком долго не было возможности нормально двигаться.

– Забираем её и уходим, – вьётся спиралью тревожный женский голос.

Кто-то сильный берёт её на руки. Не брезгуя, не воротя нос. Кто-то добрый кутает в накидку, пряча от холода. Челия бы заплакала, если б смогла. Но слёзы давно иссякли, высохли до дна её измученной души.

В фургоне её принимают женские руки.

– Спасибо, Раграсс, дальше мы сами.

И только когда парусиновый домик начинает мерно покачиваться, Челия чувствует, как становится легче дышать. И, видимо, Небеса, сжалившись, дарят ей забвение – беспамятство, в которое так приятно скользнуть и ничего не чувствовать.

Она пришла в себя под вечер. Её разбитое тело обмыли, грязную одежду сменили на мягкое платье. Спутанные волосы расчесали и аккуратно выстригли колтуны.

Слабая и почти беспомощная, Челия смотрела на незнакомые лица, и ей хотелось плакать от счастья, но слёзы не пришли и в этот раз.2fb7c1

– Очнулась, – радостно прошептала бледная девочка с такими синими глазами, что в них можно утонуть, как в глубоких водах.

Челия попыталась сесть, и ей помогли. Приподняли и подсунули подушку под спину.

– Потерпи немного, – попросила зеленоглазая лендра, – скоро будет остановка, и мы покормим тебя.

Челия кивнула. Боялась произнести хоть слово. Боялась, что всё это – сон, не более, игра больного мозга. Боялась очнуться и оказаться снова в заточении. Но фургон покачивался, слышались голоса. Никуда не девались женщины рядом. Любопытные взгляды. Никто не пытался спрашивать, что случилось с ней. Никто не приставал и не тревожил. Они беспокоились. Переживали. За неё – незнакомую бывшую пленницу. Челия чувствовала их расположение. Участие. Доброту.

К костру её, закутанную в тёплое меховое одеяло, вынесли на руках. Усадили поближе. Огонь, словно принюхиваясь, потянулся к ней и отпрянул в сторону. Челия засмеялась. Хрипло и надорвано звучал её голос в полутьме. Пугающе и безумно. Но никого не испугал. Лишь глаза спасителей следили за ней.

– Справишься сама или тебе помочь? – всё та же лендра рядом. Протягивает глубокую миску с варевом. Восхитительный запах касается её обоняния, и Челия протягивает худые руки.

– Попробую сама, – голос её похож на карканье птицы, но никого это не смущает. Пальцы у Челии трясутся, но миску она удерживает. Стоит большого труда не накинуться на еду сразу, не лакать, как пёсоглав, не пить бульон через край. Она неловко берёт ложку. Так, словно давно забыла, как это – есть из посуды. Так оно и есть по сути, но руки помнят. Она сама не забыла.

– Здесь немного, но не торопись, – просит её лендра, – тебе нельзя сейчас, а то заболеешь. Но еды хватит, не бойся. Позже, по чуть-чуть, будет ещё. И Челия, зачерпнув золотистой жижи, делает первый глоток. Она не спешит, хотя трясутся и руки, и оголодавшее тело. Она умеет контролировать себя даже сейчас, когда стала похожа на тень.

Ей никто не мешает. Она с упоением грызёт сухарь, наслаждаясь каждой крошкой, каждой ложкой горячего супа. Когда еда заканчивается, Челия с сожалением расстаётся с миской. Но измученный голодом желудок полон. Так, что трудно дышать. Внутри горячо и сыто.

– Как зовут тебя? – тихий голос выводит её из блаженного состояния. Челия поднимает глаза и встречается со спокойным задумчивым взглядом. По одежде – муйба. Но Челия встречала таких, как она. Знает, что скрывают эти скромные одежды.

– Челия, – отвечает, протягивая руки к костру. Огонь снова бросается наутёк. По другую сторону костра ахает девчонка. Не та, что сидела с ней рядом, другая. – Я воздух. Не бойся. Он просто играет с остатками моей силы.

Челия хрипло смеётся. И ловит взгляд муйбы на своих руках. Муйба поднимается и опускается перед ней на колени. Склоняет голову в почтении и касается рукой края мехового покрывала.

– Приветствую тебя, Соединяющая Миры.

И всё приходит в движение. Кто-то ахает, что-то роняет. Огонь, словно почувствовав волнение, взвивается до небес стрелой – огненным стило. Разбрасывает искры, освещая пространство. В воздухе резко кричит птица. Финист. Удивительно. Рядом присаживается странный зверь. Урчит довольно и трётся большой головой о её бок. Мшист. Даже её пронимает осознание того, что происходит.

– Глупо спрашивать, как ты узнала? – щурит глаза, пытаясь окинуть взором всех, кто собрался возле неё.

– По рукам, – улыбается мягко муйба. – Только у Соединяющих такие руки. С огненными метками. Потому и огонь к тебе то тянется, то убегает.

– А что не так с руками? – любопытствует девочка с глазами цвета эхоний.

Челии больше нечего скрывать. Она вытягивает вперёд руки, чтобы ещё раз поймать общий вздох.

– Когда Соединяющий входит в силу, – поясняет она для задавшей вопрос, – он проходит испытание огнём. Чтобы руки были верными и никогда не ошибались. Древнейший рода надевает раскалённые браслеты – от локтя до запястья. И если выдержишь, значит сможешь выстоять, когда придёт твой час.

Тонкие, исхудавшие руки больше похожи сейчас на корявые палки. Но от запястий до локтя выдавлены на них навсегда кольцевые метки-ожоги. Их одиннадцать.

– Как-то жестоко это, – бормочет девчонка, рассматривая руки Челии.

– Необходимость. Соединяющие всегда знают, на что идут.

Она плотнее укутывается в мех, горбится. Ей хочется спать. Надёжные руки снова уносят её в фургон. Бережно укладывают на ложе. Челия смыкает веки. Это первая ночь, когда она будет спать спокойно. Первая, но не единственная – поёт её сердце.

Кажется, Обирайна наконец-то повернулась к ней лицом. Подарила тех, кто принял её, последнюю из Соединяющих. Может, где-то на Зеоссе остался кто-то в живых. Ей хотелось верить в это. Спрятавшиеся, изгнанные, скрывающие свою суть. Какие угодно. Лишь бы услышать голос родной крови. Понять: жизнь продолжается. Хрупкая надежда теплится внутри и призывает к чуду. Кому, как не ей, знать, что чудеса гораздо ближе, чем о них думают?

Глава 46. Маленькие радости больших дорог

Дара

Мы едем и едем почти бесконечно. Ночи сменяются днями. Монотонно, без изменений. Поначалу мы ехали очень быстро, опасаясь погони. Потом вошли в привычный ритм: зима дышала холодом, солнечных дней становилось меньше. Труднее стало добывать пищу измученным лошадям и погрустневшему Йалису. Всё это требовало времени, которого у нас почти не оставалось.

Вскоре стало казаться, что наше с Гелланом похищение – всего лишь дурной сон. Нельзя сказать, что ушли мы спокойно, но отсутствие погони притупило чувство опасности.

– Нам нужно в Вахрунд, – сказала Леванна Джи, и я увидела, как радостно встрепенулась Росса.

– Я на это надеялась, – довольно потирала она руки и метала в Геллана хищные взгляды. Что у неё в голове – допытываться бесполезно. Росса умела молчать и отделываться пустыми фразами.

Была и ещё одна радостная новость – тихая и неприметная, на первый взгляд. Выжил Сильвэй.

– Собственно, если бы не он, неизвестно нашли бы мы вас, – просто сказала Иранна. – Он так старался выжить, хотя ему было очень непросто.

Я никогда не забуду тех чувств, что испытала, когда эта парочка снова воссоединилась. Не забуду лица Геллана – беспомощного и открытого. Мой Геллан, который умел сдерживаться и не показывать чувств при любых обстоятельствах, плакал – я видела. Плакал и кот. Тянулся к нему мордой, тыкался жёлтым носом в Геллановы губы. Страшный, исхудавший, со свалянной шерстью.

– Не давался, упрямец, – сердито вычитывала Росса, сверкая глазами, – ни помыть, ни причесать. Лекарства кое-как впихивали. Орал дурным голосом и требовал, чтобы мы искали вас. Как будто мы собирались вас бросить. Ещё чего. Но ему если и понять, то не в тот момент. Озверел совсем. Да оно и понятно: когда душа в опасности, ничто другое их не волнует. Коши не живут без человека. Это мы можем. А они – нет. Уходят вслед за своей частицей на Небесный Тракт.

Дорога, дорога, дорога… Длинная, как сон, от которого сложно очнуться. Хлопотная, трудная, стылая. Но тепло сердец, что бились рядом, согревало сильнее вечерних костров. В один из таких дней, на рассвете, случилось ещё одно событие. Маленькое чудо, наполнившее ликованием наш небольшой отряд. На свет появилась крохотная Офа.

Я видела её рождение. Проснулась от тихой вибрации: мой розовый кинжал гудел. Красные знаки на лезвии менялись с бешеной скоростью. Обычно так он вёл себя в минуты опасности. Но не в этот раз. Я не встревожилась. В груди распускал лепестки прекрасный цветок.

Тихо зашуршала земля в углу, где стояла плетёная корзина. А потом появилась она – голенькая и зелёная. С огромными глазами и тонкими чертами лица. Волосы цвета молодой травы падали на хрупкие плечи.

– Офа, – только и смогла я выдавить из себя и заплакала. Рыдала от счастья. Умывалась слезами и прижимала к себе худенькое тельце.

– Я вернулась, Дара, – нежный голосок обласкал меня с таким трепетом, что хотелось кричать в небо. Пускать бумажных змеев, рассыпать серпантин и конфетти.

Крохотная, как феечка. Меньше годовалого ребёнка, но прочно стоящая на ногах. И веяло от этого чем-то таким сказочным и прекрасным.

– Ты вспомнила, не забыла, – прижималась она ко мне, льнула, преисполненная благодарности. – Догадалась.

– Как я могла от тебе забыть? Скажешь тоже…

Офа помнила не всё. Офе приходилось учиться. Новая Офа и характером отличалась, и внешностью. Эта была смелее, жизнерадостнее, любопытнее. Вечно совала везде свой острый носик, разбивала колени, расцарапывала ладони и локти, но храбро познавала мир.

Она быстро нашла общий язык с Йалисом, и мы со смешанными чувствами наблюдали за странной парочкой.

– Мне всё время кажется, что он её раздавит или убьёт невзначай, если тряхнёт вдруг гривой, – жаловалась я Геллану, но тот лишь улыбался.

– Не бойся. Ничего не случится. Деревуны – дети тверди. Их не так уж и легко прихлопнуть.

А ещё Офа подружилась с Гаем и – неожиданно – Айбином. Прошлая Офа боялась кровочмака до обморока. А нынешняя кроха смело карабкалась на волосатые колени, дёргала Айболита за лохмы, трогала тоненькими пальчиками тяжёлые веки и тарахтела без умолку. Айбин не возражал. Кажется, ему нравилось.

Гай и Офа – маленькие непоседы. Мы следили за ними по очереди и все вместе, а они всё равно умудрялись попадать в разные нелепые истории. Самый страшный момент пережили, когда они играли в догонялки и взбрыкнувшая лошадь ударила копытом Гая, который закрыл собой Офу.

Нотта упала в обморок. Росса и Алеста кинулись к ребёнку, но их остановил властный голос Айбина.

– Тихо! Не мешайте!

Все понимали: страшный удар убил малыша. Раскроил череп. Страшно. Жутко до боли в сердце.

– Мы не живые и не мёртвые, – голос Айболита колышется в воздухе и странно успокаивает. Несёт на волнах полулетаргии, когда тело становится вялым, а чувства притупляются. – Он не может умереть от такой малости. Скоро очнётся. У кровочмаков – великолепная регенерация.

И Гай зашевелился. Сел. Из-под него вылезла испуганная, но храбрая Офа. Страшные смертельные раны затягивались на глазах. И смотреть на это было непривычно. Наверное, я никогда не смогу к этому привыкнуть.

– Если бы не Гай, Офа погибла бы. И больше не смогла возродиться, – тихо проговорила Иранна. Возрождаются только взрослые особи, сумевшие создать семя своей сути. Вот она – истина. Мы долгие столетия боялись кровочмаков, считали их опасными тварями, не способными на высокие чувства. Воспитывали детей в страхе. Учили их пренебрегать другими расами. А если посмотреть – все одинаковые. Живые. Умеющие любить и сострадать. Только правильные семена надо сеять.

Иранна умела говорить так, что пронимало до печёнок. Немногословная, спокойная. Внешне кажется: нет в ней чувств особых. Только мудрость. Но если приглядеться – глубина такая, что закачаться можно.

Нам оставалось всего несколько дней пути до Вахрунда. Как-то так получилось, что последнее время я больше на возу сидела, чем на Неваляшке. Время такое наступило: хотелось думать. Медленно, ворочая мысли в голове. Поэтому я присоседилась к Барку и раскладывала гладкие камешки. Прикидывала и так и эдак.

– Что тревожит тебя, Дара? – спросил, не выдержав, Геллан.

– Ты же и так можешь прочесть все мои мысли, – не сдержала тяжёлого вздоха.

– Уже не так просто, как раньше, – огорошил он меня откровением. – Ты даже не замечаешь, как растёт твой дар. Ты многому научилась. А я сейчас не так силён, как раньше. Можно сказать, почти беспомощен.

Он признавался в этом просто, без ложной скорби. Принимал действительность такой, какая она есть. И это необычайно притягивало – его прямота. Мы ничего не забыли. Лишь не показывали, не выражали чувства явно.

Это ровное, но такое надёжное пламя, когда нет нужды без конца бросаться словами, давать клятвы, бурлить. Есть только целостное, большое понимание: мы единое целое, и это уже не изменить.

Он легко соскакивает с Савра и на ходу запрыгивает в повозку. Сильвэй высовывает заострившуюся мордочку из сумы. Если так можно сказать о коте, он счастлив. Всё ещё слабый, но уже чистый и спокойный. Я вижу, как они общаются с Гелланом. Они стали ближе, роднее, что ли.

– Я постоянно думаю, что собрало нас воедино, – признаюсь, поглаживая тёмные блестящие камни. – Я и раньше об этом задумывалась, а в последнее время эти мысли как наваждение. Должно же что-то объединять? У тебя есть цель – попасть на Остров Магов, чтобы снять проклятие с Милы. Но у остальных такой цели нет. А они идут рядом. Терпят тяготы. Ну, ладно, Иранна, Вуг – свои. Ладно, Лерран – у него та же проблема, что и у Милы. Почему другие не оседают в городах?

– Ты забываешь: кое-кто покинул нас, – возражает Геллан. – У каждого своё предназначение и Обирайна. И если дорога объединила, значит она ведёт за собой. И не важно, кто дойдёт, а кто найдёт пристанище. Я… рад, что нас много. Это сродни дару. Он даётся каждому. И только в наших силах растратить его на пустяки или развивать, пользоваться разумно. Люди тоже дар. Может, куда больший, чем данные природой таланты.

Он прав, но мне всё равно хочется докопаться до сути. Понять.

– Вначале я думала: все идущие – со сложными судьбами. То есть У каждого – непростая Обирайна, если говорить правильно. Тяжёлое детство. Сиротство. Но не у всех это так. Вон, у Ренна и Рины есть мать. И, может, где-то есть и отец. У Раграсса есть отец – титулованный властитель. Не стыкуется.

– Однажды всё срастётся, Дара. Не мучай себя. Может, в нашем единении нет никакого особенного смысла.

– Может, и нет. Но я чувствую: это не так. Иногда мне кажется: если пойму, то станет проще осмыслить и своё появление здесь. Ни один Небесный груз не появляется без причины. И я хотела бы быть готовой, когда придёт час исполнить собственное предназначение.

Геллан смотрит вдаль. Прислушивается к голосам. Крутит в пальцах тёмный блестящий голыш.

– В этом есть своя закономерность и правильность: не знать. Не видеть. Не предчувствовать. Даже предсказания относительны, потому что всё может измениться в одночасье.

Я кручу головой. Цепляюсь взглядом за Барка, что сидит впереди, сгорбившись. Наверное, он дремлет – древний и мудрый властитель. В последнее время он слишком молчалив и суров. Они без конца цапаются с Когитой. Ушли те времена, когда он цеплялся и подшучивал над Алестой. Что-то изменилось, но пока не уловить – что именно. И это тревожит, ноет, как больной зуб.

Я не успеваю додумать. Мысли так легко убегают и прячутся.

– Вахрунд! – несётся по цепочке от едущих впереди Леванны Джи и Леррана. – Мы почти у цели!

Геллан вскакивает с повозки и, свистом подозвав Савра, снова садится в седло. Что несёт нам Вахрунд? Какие сюрпризы? Тревожно. Очень. Вот что я чувствую, когда мысленно произношу странное название города.

Геллан

Уже на подходе стало ясно: Вахрунд постигла та же беда, что и Спирейт. Обугленные дома. Воронки от взрывов. Пустые улицы. Немногочисленные жители, осмелившиеся выглянуть при въезде в город чужаков.

На них смотрели настороженно и почти враждебно. Никто не знал, что таится в повозках. Геллан понимал их.

– Ехали бы вы мимо да побыстрее, – посоветовала высокая худая лендра с заплетёнными в косы небесно-голубыми волосами. – Неспокойно здесь. Страшно и странно. Никто не знает, чего ждать, но тех, у кого дар посильнее, трясёт. Что-то должно произойти в ближайшее время. Защиты у города никакой. И вряд ли ему пережить ещё одну подобную атаку.

– А Иста ещё живёт здесь? – интересуется Росса, и лендра меняется в лице. Светлеет и почти улыбается.

– Спасительница? Так бы и сказали, что вы её знаете. Это немного меняет дело.

И она, сбиваясь, взахлёб рассказывает о страшной ночи. О том, как Иста пожертвовала собой, чтобы защитить людей.

– Если бы не она, возможно, вообще никто не выжил. Да и город превратился бы в головешки. Иста пожертвовала собой. Собственным даром. Да, она по-прежнему живёт в своём замке, за чертой Вахрунда. Знаете, мы всегда считали её немного странной, с причудами, – доверительно вещает ведьма, не стесняясь говорить неприглядную правду. – А теперь всё по-другому. Не стоит, наверное, задирать нос ни перед кем. Однажды этот кто-то может сделать для мира куда больше, чем самые умные зазнайки.

– Иста, Иста-а-а! – пела, пританцовывая Росса. Щёлкала пальцами, сверкала глазами и хищно поглядывала на Геллана. Он помнил: Россу до сих пор заботило его изувеченное крыло. И как-то эта проблема напрямую была связана с незнакомой Истой.

Они проехали по молчаливому, израненному городу и направились к замку, что стоял на отшибе.

– Она сайна? – спросила Пиррия, зябко передёрнув плечами. Ей не хватало огня. Лишённая силы постоянно мёрзла и болела. Никакие ухищрения Иранны и Россы не помогали избавиться от кашля и хрипов в груди. Болезнь подтачивала силы, и только по вечерам, сидя у костра и зарывшись пальцами в горячие перья Тинная, Пиррия немного отходила.

– Сайна, – подтвердила Росса. – Дочь тверди, избравшая путь изобретателя. Не очень почётное звание в нашем мире, но зато у неё светлая голова и искусные руки.

Замок встретил их многолюдьем. Непривычным для обиталищ сайн. Люди сновали туда-сюда. Варили еду, развешивали постиранную одежду, кормили детей, галдели на разные голоса.

– Она приютила нас, когда Вахрунд горел в огне, – охотно пояснила разбитная огненная медана. – Часть жителей ушли, а мы остались. Здесь надёжные стены. Мы ухаживали за Истой, помогали ей в себя прийти. Выплеснулась, чтобы спасти и город, и людей.

Они нашли её в самой высокой башне, в маленькой комнатушке. Выше – только крыша и небо. Бледная, в свободном платье и меховой безрукавке. С косами, уложенными короной вокруг головы. Тёмные волосы с зелёными искрами.

– Иста! – кинулась Росса и обняла хрупкую девушку. – За долгие годы ты почти не изменилась. Разве что румянец растеряла слегка, – журит она, цепко ощупывая взглядом стройную фигуру.

– Ты тоже почти та же, – голос у сайны высокий, ломкий, как у мальчика-подростка.

Комнатка настолько мала, что они не решаются войти, топчутся на пороге. Геллан видит, с каким любопытством рассматривает Исту Дара.

– Пойдёмте, – вздыхает хозяйка замка и ведёт их в просторный зал – пустынный и слегка запущенный. – Здесь я могу укрыться от назойливого внимания и хоть немного заняться делами. Почитать книги.

Она ведёт тонкой рукой по корешкам потрёпанных фолиантов, словно в забытьи. У неё – осторожные движения и текущие ручейками вены, что светятся на слишком белой коже.

– Они неплохие, но шумные. И когда гости задерживаются и приживаются, становится нелегко.

Иста улыбается иронично и тонко. И Геллан чувствует, как ей тяжело.

– Надо бы подлатать тебя, – ворчит Росса. – Что-то слишком много выплеснувшихся вокруг. Странные вот такие обстоятельства. Благо, мы с тобой одной стихии. Не придётся никого искать.

Геллан знал, о чём она говорит: Сандр и Ренн помогали ему восстановиться. Понемногу – он не позволял им вливать в себя большие порции энергии: в любой момент могли понадобиться их силы.

– Надеюсь, вы пришли сюда не только затем, чтобы помочь бедной Исте. Я почти в порядке, правда.

– Они могли бы и сами догадаться, раз уж делят с тобой кров, – Росса иногда не могла остановиться. – Пусть бы поделились хоть крохами, а то только потребляют, ничего не давая взамен.

– Я не позволила им, – покачала головой Иста. – Неспокойно. А они и так не очень сильные. К тому же многие из них – матери. Лучше пусть лишнее уходит детям. Так что же на самом деле привело вас ко мне?

– Позже. Поговорим об этом позже.

– Сейчас, – и мощь прорывается сквозь ломкий высокий голос.

– Нам нужен искусственный сустав, – поколебавшись, выдаёт правду Росса. – Но лучше всё же подождать.

У неё замечательная улыбка. Мягкая и светлая. Искренняя. Иста фыркнула – и веселье коснулось её глаз.

– Зачем? Я не инвалид. И руки мои на месте. Для того, чтобы создать вещь, способности силы не нужны. Сустав говоришь?

Она с жадным интересом посмотрела на Геллана, обошла его и ощупала пальцами изувеченное крыло.

– Я сделала, что могла, – вздохнула Росса. – А когда Небесная сказала, что можно сделать искусственный сустав, сразу о тебе подумала.

Иста на мгновение замирает.

– Небесная?..

– Дара. Небесный груз, – поясняет Геллан.

Иста пристально рассматривает Дару.

– Небесный груз – человек?

Она стремительно движется в сторону книг. От быстрой ходьбы у неё кружится голова. Это видно по тому, как Иста покачивается, схватившись за голову. Но дева быстро приходит в себя. Снова проводит руками по корешкам и безошибочно достаёт нужный том. Листает страницы. Водит пальцами по строчкам.

– У небесных грузов – суть вещей. Приходят в мир Зеосса, чтобы исполнить предназначение и кануть в никуда. Исчезнуть. Раствориться или потеряться, – читает она вслух, и Геллан напрягается.

– Довольно, – прерывает он её речь. Иста вскидывает удивлённо брови, а затем закрывает книгу.

– Там всё равно ничего не сказано о живых небесных грузах, стакер. Так что любые слова – тлен и мусор, если в них нет истины. Но лучше быть готовым к любому повороту.

Она пристально смотрит на Дару. Его девочка гневно сверкает глазами.

– Если ты решила меня напугать, то дудки. Я уже несколько раз слышала, что… или умру, или исчезну. У вас говорят: у каждого своя Обирайна. Не подталкивайте её. Пусть она сама прокладывает нужный путь.

Иста хочет что-то сказать, но лишь качает почти незаметно головой. И Геллан отдал бы многое, чтобы знать её мысли.

Глава 47 Простая истина

Иста

– У нас это называют протезом, – говорит Небесная девчонка, пристально вглядываясь в то, как двигаются её руки. Иста запоминает слово. Новое. Чужое. И продолжает работать. Пальцы её, привычные к труду, ловко перебирают ингредиенты.

– Их делают из металла. И не лишь бы какого – а надёжные сплавы, чтобы не ржавели и служили долго. Не ломались от нагрузок. Но больше я ничего не знаю, – вздыхает она так тяжко, что хочется погладить её по голове. Успокоить.

В её мире нет магии. Может, поэтому она так волнуется и переживает.

– Я сделаю, как надо, не беспокойся.

– Они не всегда приживаются, – девчонка всё же тревожится. И, кажется, Иста знает, почему. Этого разве что слепой не видит. Как они смотрят друг на друга. Как изредка касаются руками. Как меняется стакер. Как следит за ней глазами.

– У нас приживётся, – Иста не знает этого наверняка, но сейчас нужна лишь уверенность.

– Я часто думаю: за что ему это? Столько страданий, – вздыхает Дара. – Он такой добрый и надёжный. Правильный.

– Может, он стал таким, лишь благодаря Обирайне, что проложила для него нелёгкий путь?

Девчонка замирает, словно поймала нужную мысль, а Иста тем временем заканчивает приготовления.

Вчера она делала деревянный протез. Пробовала. Крутила, думала, вертела. Примерялась. Сегодня намного проще. Увереннее. И с надеждой, что всё получится. Девочка ей не мешает, не сбивает. Может, даже помогает своей тревогой и неравнодушием. Лишь ей она разрешила находиться рядом. Пусть смотрит.

Несколько часов изнуряющей работы. Ей в радость, хоть до конца она так и не пришла в себя. Даже силы, влитые Россой, упали, словно капля воды в раскалённый солнцем песок. Нужно больше времени, которого почти нет.

– Завтра, на рассвете, родится новое крыло Геллана, – устало отводит рукой упавшую на глаза прядь.

– Это хорошо, – кивает Росса, – нам надо идти дальше, и я рада, что наконец-то случится пусть маленькое, но всё же чудо. Если бы не ты, не твои знания и умения, вряд ли из этого что-нибудь получилось бы.

– Ну, почему? – возражает Иста, – вы направляетесь на Остров Магов. Там умеют творить настоящие чудеса. Думаю, и с крылом бы справились.

– Может, – соглашается Росса, – но, как по мне, лучше удержать вещь в кулаке, чем потерять её, ни разу не прикоснувшись. Для меня вот здесь – это шанс. Надёжный и верный. А там – загадочная неизвестность, которой я бы не рискнула довериться.

Иста знает: они не смогут уйти отсюда, поэтому спешит завершить начатое, пока время не начало обратный отсчёт.

У выплеснувшихся есть некая особенность: они начинают предчувствовать. Побывав на грани, глубже уходят в созерцание и учатся улавливать малейшие колебания мироздания.

Она видит отголоски подобного дара в Геллане. Но стакер молчит. Наверное, не решается тревожить своих товарищей. Иногда недосказанность – грех. Но только не в этом случае. Не сейчас. Немного спокойствия не будет лишним.

Геллан

Он не спал, но не из-за того, что должно было свершиться на рассвете. Другие мысли и думы волновали.

– Поговори со мной, – из темноты выныривает Дара. Садится рядом. Он берёт в руки её ладони. Прижимает их к своему лицу. Чувствует, как нежные пальцы гладят скулы. Прикасается губами к запястьям. Теперь он может. Великое счастье больше не скрываться и выражать свои чувства пусть не словами, а жестами и взглядом.

Сейчас не время говорить о любви. А может, никогда не время. Любовь не спрашивает. Приходит, когда бушуют войны или рушится мир. У любви другое измерение. И, наверное, нужно пользоваться теми мгновениями, что пришли, когда им суждено.

– Не бойся. Росса сказала, что это намного проще, чем предыдущее действо. Мне будет не больно.

– Я буду рядом. Буду, как и тогда, держать тебя за руки. Но я не об этом. Такое впечатление, словно вот-вот что-то случится.

Геллан не хочет говорить правду. Поэтому молчит. Было бы странно, если бы никто не почувствовал.

– Кажется, я сложила головоломку, – Дара переводит разговор на другое, правильно истолковав его молчание.

– Те самые чёрные блестящие камешки? – уточняет он, пытаясь избавиться от преследующих в последнее время картин.

– Да. Это просто. У меня в голове молния сверкнула. Это не я, Иранна подсказала правильный ответ.

Геллан понимает: от её откровений что-то изменится. Раскроется. Станет яснее. Будто после тумана проглянет солнце. Именно поэтому он не может сказать ни слова, ждёт.

– Это так очевидно. На поверхности, понимаешь? Мы все разные – вот в чём секрет.

Геллан мягко улыбается.

– Это даже не головоломка, а простой закон природы. Нет похожих людей.

– Нет-нет! – перебивает она его, торопясь высказать свои мысли и пытаясь подобрать верные слова. – Я чуть-чуть о другом. Посмотри: на Зеоссе так много различных рас. Кто-то вполне здравствует, а кто-то – на грани уничтожения, вымирания. Или в рабстве. Влачат жалкое существование, как кровочмаки, запечатанные в низшей ипостаси. Вы, живя рядом, не знаете друг друга. Не пытаетесь понять и научиться жить мирно. Теряетесь и исчезаете бесследно. А тут – вот казалось бы – маленький отряд идёт через Зеосские земли и собирает фрагменты единой картины. Живое и горячее сердце своего мира.

Геллан выпрямился. Он вдруг понял, что сжимает Дарины руки до боли, но она и не замечает этого. Её глаза – очень близко. Живые, горячие, настоящие. В них блестят не звёзды, а слёзы. Потому что иномирная девочка сопереживает этой чужой для неё тверди.

– Ты хочешь сказать…

– Да-да, я об этом и говорю! Посмотри: люди, маги, мохнатки, деревуны, кровочмаки – рядом. Расы, что без конца соперничали за господство или превосходство. И дальше: муйба, лендра, вечная дева-предсказательница, которых по пальцам пересчитать. Инда – повелительница стихий, не похожая ни на кого. Последний мшист, воительница Ферайя, Челия – соединяющая миры. Уникальные, брошенные на вымирание. Стакеры и философы. А ещё – лишенная дара Пиррия – изгой. Птица финист. Искалеченная Юла. Потерявшая память Кудряна. Злодей Лерран, который не совсем уж и страшен. Проводник Леванна Джи. Бесподобная Нотта – единственная, кинувшая вызов косным устоям и победившая тех, кто в неё не верил. И я – чужая, но тоже в своём роде уникальная. Понимаешь? Всё не просто так. А для чего-то. Знать бы – для чего… Вряд ли горстка уникумов способна что-то изменить.

Как просто. Истина рядом. И она ложится на душу согревающим ровным теплом.

Геллан обнимает Дару за плечи. Чувствует её дрожь.

– Скоро. Скоро, Дара, – говорит он правду. – Скоро всё станет ясным. И, может, именно поэтому ты здесь: чтобы понять и увидеть то, на что смотрят все, но проходят мимо. Давай спать. На рассвете у нас начинается новый день.

Дара

Как только порозовело небо, Иста повела нас на пустырь, что раскинулся неподалёку от замка.

– Я иногда прихожу сюда поразмышлять, – улыбается сайна, – и часто на этом месте посещают меня откровения, рождаются гениальные мысли. А сегодня наконец-то свершится маленькое чудо, в котором нет ни магии, ни силы. Творение рук моих поможет тому, кто примет его с благодарностью.

Я ничего не соображаю толком. У меня кружится голова. Её слова проходят сквозь меня, как лёгкий туман. Я силюсь понять, вникнуть в смысл, и не могу сосредоточиться.

– Ты же изобретательница, – то ли спрашиваю, то ли утверждаю. Ловлю её кивок и продолжаю допытываться: – Изобретатели всегда создавали что-то новое. Совершали прорывы в науках, меняли мир, приносили пользу. Их всегда вспоминают с благодарностью. Особенно, если изобретения делают жизнь человека лучше.

– На Зеоссе всё не так, – качает Иста головой. – Здесь не привыкли работать руками. Незачем. Слишком много разлитой в воздухе силы. Она как бесконечное море. Но, бывает, и моря исчезают, стираются с лица тверди. И, может, как в далёком прошлом, однажды люди научатся ценить и понимать вещи, подобные этой.

Она раскрывает ладонь и показывает мне искусственный сустав. Это он – нет сомнений. Блестит и переливается тусклым металлическим светом.

– Хватит болтать, – ворчит Росса, останавливаясь посреди пустыря.

Ровное странное место. Земля здесь бурого цвета, словно впитавшая в себя кровь или слишком много пламени.

Я бы подумала, что пустырь сотворили человеческие руки, но понимаю: вряд ли. То тут, то там лежат острые камни. Маленькие и большие. Некоторые – огромные. Такие руками не притянешь. А так – абсолютная пустота. Нет ни травы, ни клочков грязного снега. Нет мусора и кустиков. И эта пустота вызывает настороженность и дискомфорт.

Росса словно принюхивается к воздуху – крутит головой на разные стороны, притопывает ногой.

– Не бойся, – Геллан сжимает мою руку, а я молчу, не в силах глотнуть ком в горле. Тревожусь. Слишком свежи ещё воспоминания о дне, когда Росса чинила крыло в первый раз.

Сейчас очень похоже, но по-другому. Наши руки сплетены пальцами. И я не вижу ничего, только глаза Геллана, что смотрят на меня открыто и с любовью. Как можно много сказать взглядом. Без слов.

– Они светятся, – откуда-то издалека доносится голос Исты.

– Светятся…

– Светятся…

– Светятся… – дробится на разные лады воздух и накрывает нас ласковой теплотой. Окутывает со всех сторон, убаюкивает.

Мир похож на огромную колыбель, в которой для всех есть место.

Мир поёт тихую песню, которую слышит всё живое.

У мира есть сердце. А в сердце – любовь, которой хватит на всех. 7c0301

Я вижу. Чувствую. Слышу. Понимаю. И свет пронзает меня насквозь.

От этой нестерпимой яркости легко дышится. И не хочется размыкать объятий, терять единение, приходить в себя. Хочется созерцать, наблюдать и быть очень мудрой, не похожей на себя…

– Всё, всё, – похлопывает Росса меня по плечу. – Мы сделали это! – в глазах лендры такая гордость, будто она совершила подвиг, а не просто Геллану крыло починила. Хотя это и есть подвиг: совершить то, чего до нас ещё никто не делал.

Геллан встаёт с колен. Крыло его плотно перебинтовано и неподвижно.

В глазах Исты и Россы – чистота, словно кто омыл их тем самым светом, который я видела и чувствовала, которым полна по самую макушку.

У меня ощущение, что я связана сейчас со всем живым и неживым в этом мире. Что даже неподвижные камни – тёплые и отзываются, показывают свою суть. Птицы, звери, растения, люди и нелюди купаются в моём внутреннем свете и живут, дышат, отвечают и…

Небо меняет цвет, становится пронзительно синим – ярким, как огромная лампа. Будто и не небо над головой, а замершее на миг море, что вот сейчас упадёт, обрушится, придавит волнами, накроет, высосав весь воздух.

И как отголоски недавних ощущений, земля под ногами вздрагивает, покрывается трещинами-морщинами и начинает покачиваться.

Глава 48. Поединок

Лимм

Ему было не до пленников. Он чувствовал: они дождутся. И Геллан сдастся, уступит, примет его сторону. Внутренняя уверенность росла, ширилась, вырывалась наружу, и он не очень-то себя контролировал: когда сила растёт, кажется, что всемогущество становится неотъемлемой частью твоей сути.

Лимм легко подавлял бунты, наслаждался властью, и чем больше встречал на своём пути проблем, тем ярче праздновал собственный триумф.

Он забыл на какое-то время о пленниках – были дела поважнее. А когда вернулся, оказалось, что клетка пуста, а птицы вырвались на волю. И хуже всего – не только Геллан и Небесная. Он потерял нечто более важное, на его взгляд. Исчезла соединяющая миры.

Он не стал ругаться, угрожать, трясти кулаками в бессильной ярости перед теми, кто выжил и спрятался. Бежал, но вернулся. Он просто выпил их всех. Уничтожил. Оставил лишь оболочки – пустые бренные тела, почти высохшие, похожие на полуистлевшие панцири насекомых.

Сила клубилась и множилась. Он дракон. Он всемогущ. Он способен перевернуть этот мир, поставить его на колени, сотворить новое солнце и стать новым божеством, которому будут поклоняться из страха.

Страх – сильнейшее чувство. Все остальные меркнут перед ним.

Лимм не сразу кинулся в погоню: никуда они не денутся, жалкие людишки и нелюди, невольно кинувшие ему вызов. Он принял его.

– Ах, Геллан, Геллан, – разговаривал он со стакером в ночи, глядя в глаза тусклым звёздам. – Мне жаль тебя. Ты всё же кровь, забывшая свою суть, не захотевшая идти на зов сильнейшего. Глупый малыш, которому никогда не понять, как это – властвовать по-настоящему. Ты сам выбрал свою Обирайну, не обижайся. Значит у этого мира будет только один бог. И это я!

Лимм не спешил. Шёл к цели и копил силы. Собирал, впитывал, переполнялся мощью, что бурлила в нём, как лава вулкана. Жаль, не дали ему родители крылья. А то б он расправил их сейчас и полетел, закручивая вихри, поднимая в воздух пыль и снег.

Он чуял свою кровь, как зверь. Шёл на запах и вполне отчётливый след. Посторонние запахи сплетались, становились узорами, но Лимму они не мешали. Он даже привык к этой смеси. Мечтал, как сможет учуять их всех, когда настигнет. Наслаждался мыслями, что скоро уничтожит слабое препятствие, за которым уже не останется ничего, что помешает ему покорить Зеосс.

Вахрунд. Жалкий истерзанный городишко. Жаль, у него не хватило стакеров, чтобы сжать горло этого местечка в кулаке. Они не знают, они забыли, что это за город и какие тайны хранит. Но Лимм помнил. Именно поэтому часть солнечных камней обрушилась на головы ополоумевших жителей.

Не умеют сопротивляться. Не готовы принять бой. Но тем проще завоевать и переступить. Ему хватит игры с Гелланом и его приспешниками. Размяться перед великими делами – самое то.

Лимм вошёл в Вахрунд беспрепятственно. Город словно вымер, хотя он знал: прячутся, как зверушки по норам. А ещё – чуял – спрятались в замке, что стоял на отшибе. Туда вёл и след Геллана.

Ничего, он подождёт. Геллан поймёт и придёт сам. Придёт, чтобы стать частью тверди и отправиться на Небесный Тракт. Геллан не сможет совладать с той силой, что вихрится внутри Лимма. Точно так, как не сможет не ответить на вызов и придёт, чтобы вступить в бой и умереть.

– Ты сам выбрал свою Обирайну, сынок, – бормочет древний дракон и жмурит зелёные холодные глаза. Внутри у него чешется – сила рвётся наружу. Хочется расцарапать грудь пальцами, выпустить на волю магию, но это лишнее: вначале он расправится с теми, кто посмел встать поперёк дороги, а затем уже разберётся со всем остальным.

Что-то творится там, на пустоши в стороне от замка сайны. Он видит, как светится воздух, переливается нежным золотом, но нет в этом свечении силы – сплошная мягкость, способная убаюкать, уложить спать с улыбкой идиота на устах. Лимм только хищно ухмыляется. Пусть тешатся, теряют силу. Ему это сейчас лишь на руку. Судя по всему, он добьётся своего с ещё меньшей тратой энергии.

Нужно подать знак. Пусть услышит.

Лимм издаёт звериный рык и бьёт сцепленными в замок руками прямо в твердь. Как молотом. Земля глухо стонет и разверзается, выпуская в небо ослепительно синий столб. Кажется, Лимм перестарался, но пусть. Пусть Геллан видит, что ему конец. Что ему не справиться с бесконечной мощью стихии.

Геллан

Он почувствовал дрожь тверди и её пульсацию. Нужно идти. Жаль, времени осталось мало – всего горсть, что течёт сквозь пальцы, как песок.

– Дара… – посмотрел в любимые глаза и задохнулся: цвет эхоний смешался с золотом, вызолотился изнутри. Черты лица стали чётче и словно другими. Знакомая до мелочей Дара превратилась в удивительной красоты девушку, которую он не знал.

– Я рядом, – у неё даже голос изменился – стал глубже и прекрасней, – Я с тобой. Никуда тебя не отпущу одного, ты же знаешь?

Он знал. И не мог придумать слов, чтобы убедить остаться. Ему нужно спрятать её от всего мира. Уберечь.

– Мы все рядом, – отозвалась Росса. – Один на один не выйдет, Геллан, и не мечтай. Не для того мы тебя спасали, чтобы ты сейчас в одиночку пошёл в пасть дракона.

Она знала, эта зеленоглазая ведьма. Прямая, как палка, не умеющая юлить и подбирать осторожные слова.

– И я с вами, – тихо вторит Иста.

– Мы все, – смотрит в глаза Сандр. Когда они успели подтянуться на пустырь? Весь его небольшой разношерстный отряд?

У него не хватает духа сказать, что скопом на одного не получится. Что это вызов на поединок, и, как бы они ни желали навалиться и убить зло, ничего не выйдет. Только хуже будет.

– Вместе так вместе, – не возражает и делает шаг. Идёт впереди всех, закрывая спиной Дару. Не давая ей идти рядом. Не сейчас.

Синее небо бьёт в глаза, вспыхивает чёрными точками и движется, движется, движется, вызывая головокружение.

Они идут в сердце Вахрунда, туда, где ждёт их странный маг-дракон. Геллан чувствует его силу – уродливую, огромную, неповоротливую, тяжёлую, способную раздавить только дыханием или прикосновением.

– Здесь точка, из которой расходятся, как лучи, энергетические линии Зеосса, – плещется усталой древностью голос Айбина. – Об этом знают немногие. Те, кто пережил прошлую войну. Они как струны: тронь – и пойдёт дрожь по всей планете. Порви – и твердь скорчится от боли.

– В прошлую войну это место обошли сражения, – вторит ему Барк. – Так решили все, не сговариваясь. Войны уходят, а жизнь продолжается. И если рвутся струны, значит мир обречён – не будет ни победителей, ни побеждённых. Видимо, этот монстр либо дурак, либо сумасшедший. Он нарушил равновесие.

Барк мотает головой на небо, где всё чаще вспыхивают чёрные молнии-всполохи. Тревожный крик финиста царапает слух: большая огненная птица мечется, кружит низко, но не отстаёт от бесстрашного отряда, что входит в опустевший город. Если здесь и есть люди, то они спрятались, затаились, замерли в ожидании.

Он стоит посреди площади. Высится, как корявая нескладная скала. Высокий, но не статный. В каждом его жесте – дёрганная карикатурность.

– Лимм, – выдыхает с ненавистью Лерран и сжимает кулаки. – Так и думал, что это он. Сумасшедший учёный. Пригретый на груди кольцеглот.

– Плохо дело, – перебивает его Айбин, указывая рукой на столб синего света, что уходит и небеса и разливается в вышине. – По незнанию или специально, но он пробил центр. Видишь: на площади выложены круги? Они не просто украшение или геометрический рисунок. Это линии, от которых расходятся лучами энергетические потоки. Пробей он твердь хоть немного в стороне, было бы не так страшно. А сейчас… я даже не знаю. Не могу предугадать последствий. Но, прежде чем мы доберёмся до столба, нужно обезвредить его хозяина.

Геллан и так это понимал. Молчал лишь, крепче сжимая губы.

– Ты не справишься, – посмотрел ему в глаза Лерран. – Он… сумасшедший. А ты… выплеснулся недавно. К тому же – крыло.

Геллан всё это знал и без слов. Но отступиться не мог. Если ему суждено погибнуть, он хотя бы будет знать, что сделал всё возможное.

– Геллан! – несётся зычный крик. Маг скалится в страшной улыбке и манит его рукой, подзывая. – Готовься к смерти, стакер! Тебе не выстоять против мага!

Он издевался и угрожал. Его распирало от силы, что искала выход и требовала жертв.

Геллан обернулся, встретился глазами с Дарой. Прикоснулся ладонью к её тёплой щеке.

– Прости. Но я должен.

И уже распрямился, собираясь сделать тот самый решительный шаг, когда его потеснило крепкое плечо.

– Посторонись, брат, – Ренн смотрел ему в глаза открыто и прямо. Кто-то ахнул за их спинами. – Когда-то я тебя ненавидел. Считал, что… впрочем, это уже не важно. Уже давно нет ненависти, Геллан. И этот бой – мой, ты уж извини. Он маг. Я маг. Против него не выстоит никто, кроме мага. А он требует поединка, зная, что сломает любого. Любого, кроме меня. Это мой шанс.

Геллан даже не успел ничего возразить, когда обманным движением Ренн выступил вперёд и пересёк черту.

– Ты хотел поединка, маг? Тогда борись с равным!

Обруч на лбу Ренна тускло сверкнул, а плащ пал к ногам.

– Псёнок! – захохотал безумец и, скрючив пальцы, сделал первый выпад.

Ренн

Он не колебался. Решился на этот шаг сразу, как только двинулись все в сторону Вахрунда. Перед магами почти бессильны даже самые искусные воины. Особенно перед сильными. А Ренн чувствовал, как не прост тот, кто ждёт Геллана в центре города.

– Алеста, – зовёт он вечную деву-прорицательницу по имени. И окунается в её испуганные зелёные глаза. Один мило косит. Он бы поцеловал его. Нежно и трепетно. С пиететом, как в старинных балладах, когда любимым женщинам целовали кончики пальцев и клали сердца под ноги.

– Не делай этого! – у неё голос маленькой девочки, растерянной и жалкой. Писклявый капризный голос, от которого недовольно морщатся взрослые люди. А он слушает его, как музыку.

– Тш-ш-ш… – прикладывает палец к желанным губам. – Ты же мудрая и знаешь: У Геллана нет шансов. А я не прошу смотреть будущее. Потому что пока его не ведаешь, оно может быть каким угодно. И я вижу это будущее сейчас. Хочу взять тебя в жёны, Алеста, вечная дева-прорицательница. И если ты ответишь «да», значит у меня будет на тысячу поводов больше победить и жить с тобой долго и счастливо.

– Шантажист! – пыхтит она забавно, как котелок с кашей.

– Ты можешь не отвечать сейчас, – склоняет он голову, – я знаю: для дев-прорицательниц – это очень серьёзный шаг. Вы теряете бессмертие, ту самую вечность, которая никогда не кончается.

Алеста прикасается к его гладкой щеке узкой ладонью и смотрит в глаза. Пытливо, жадно, словно ищет в них истину или ответ на очень важный вопрос.

– А ты знаешь, что те, кто делит с нами ложе, живут долго, очень долго?

– Я маг, – улыбается ей Ренн, – и если ты думаешь, что мне нужна твоя вечность, то нет. Маги тоже живут очень-очень долго. Мне нужна ты и никто больше.

Недовольный мявк заставляет его оторваться от Алестиных глаз. Ренн протягивает руку и чешет Пайэля между ушами.

– И ты мне тоже нужен, не переживай. Если у нас будет дом и дети, ты будешь их охранять и любить, как мы любим тебя.

– А меня? – дрожит Алеста, теребя кончик косы.

– Люблю тебя, – говорит он главные слова. – Люблю всем сердцем. Давно.

– Тогда у тебя на тысячу тысяч больше поводов выжить, Ренн. Не уноси с собой мою любовь в своём сердце. Потому что я не хочу вечности без тебя.

Он светлеет лицом и целует Алесту в губы. Жадно, нежно, крепко. Проводит пальцами по зардевшимся щекам. Бросает на любимую ещё один взгляд и мчится вперёд, чтобы успеть.

Он не хотел выдавать свою тайну. Но и скрывать больше было не для чего. А если ему суждено умереть сегодня, то пусть Геллан знает и позаботится о матери и сестре. Хотя он и так сделал бы это. Но всё же. Родная кровь сильнее обещаний. А они уже давно не чужие. Впрочем, как и все, кто шагал с ними рядом весь этот долгий бесконечный путь.

И всё же.

– Ты мой брат. Помни об этом, – шепчут его губы, когда он пересекает линию, за которой – только двое. И лишь один выйдет отсюда живым. Ренн знает: Геллан слышит его слова.

Маг нападает первым – кидает сети-заклинания, что выходят из него, как нити безумного паука. Ренн уворачивается. Легко, как в танце. У него преимущество: он молод. У него недостаток: он не так опытен.

– Помёт толстой ослы! – выпад. – Безмозглый гайдан! – выпад.

Воздух искрится и сплетается в тугие толстые вихри. Одна стихия. Единая магия. Это проще и сложнее одновременно.

Ренн молчит. Изучает тактику, плотно сжав губы. Уворачиваться легко. Лишь бы волны силы не вышли за грань. Не зацепили тех, кто остался за кругом.

Твердь гудит тревожно, бьётся, как птенец, что пытается пробить скорлупу и выйти на волю. Что родится, если лопнет скорлупа тверди?..

У старого мага слабые ноги. Зато искусные руки и пальцы. Вот уже левая рука висит плетью, парализованная задевшим слегка заклинанием. Но это ерунда. Зато внутри набирает обороты бурлящая сила. Ренн и с одной рукой справится. Он не будет мелочиться. Вложится в один, но очень точный удар.

Выпады противника всё чаще, искуснее, быстрее. Голос мага звучит громко, когда он произносит слова. Воздух становится плотным, замедляет движения. В какой-то момент Ренн понимает: ещё немного – и он застрянет, как мухина в паутине. И тогда враг добьёт его. Но пусть: чем слабее он кажется, тем больше преимуществ: в груди уже тесно настолько, что нет нужды дышать.

– Молись своим богам, псёнок! – маг готовится убить его. И тогда Ренн пригибается и здоровой рукой бьёт по ногам. Вкладывает в простое движение всю силу, что копилась и зрела.

Вихрь огромной силы вырывается наружу, радуется своей свободе, кружит по гигантской спирали и сбивает противника. Тот падает, как срубленное дерево. Бьётся головой о гладкие камни. Ренну не нужно смотреть: у мага, считай, нет больше ног. Кости раскрошены в пыль, смешались с мышцами и сухожильями.

Одной рукой Ренн поднимает оглушённое тело в воздух. Высоко. Выше своей головы. Маг пытается ещё сопротивляться, делает руками неловкие пассы, но они уходят в никуда. Одно движение – и вот враг уже связан парализующим заклинаньем, спеленан, как ребёнок.

– Стихай, – булькает маг, пуская кровавые пузыри изо рта.

– Да, – впечатывает в него единственное слово Ренн и опускает резко руку. Тело, содрогаясь, корчится на отполированных тысячами ног булыжниках. Жизнь уходит из несовершенного тела толчками. Сила разливается в воздухе.

– Лимм! – звенит высокий женский голос, и тонкая фигура кидается вперёд, пересекая круг. Это нарушение, но поединок уже почти окончен.

– Кудряна, – шепчут окровавленные губы, а зелёные глаза, что уже подёрнулись холодной коркой смерти, смотрят, не отрываясь, на маленькую женщину, что склонилась над ним.

– Да. Это я. Ты помнишь меня, Лимм. Я рада, что не забыл. Не виделись с тобой четверть века, а ты помнишь.

– Не забывал тебя никогда, – слова даются ему с трудом.

– Но бросил, как ненужную вещь, как только наигрался, натешился. Перешагнул. Ради чего, Лимм? Ради этого? – мать Ренна обводит площадь рукой.

– Дай мне умереть, Кудряна. Ты знаешь. Дай. Жаль, сила уйдёт в никуда.

– Ну, почему в никуда? – холодно возражает она и поворачивает голову к застывшему Ренну. – Это твой сын, Лимм. А это, – находит она глазами тонкую фигуру Рины, что стоит у края круга, – твоя дочь.

Мага начинает трясти. Он силится подняться, хоть это и невозможно. Затухающим взглядом он смотрит на дочь, а затем на Ренна.

– Сын? – улыбается он, оскаливая жёлтые зубы. – Ты убил меня, сын. Ты достоин.

Тело его обмякает и затихает на миг. А затем начинает биться в конвульсиях. В груди образуется воронка из которой бьётся ввысь огромный мощный столб тёмно-синего, почти чёрного цвета. Достигнув неба, сила делится на три части и широкими потоками вливается в онемевшего Ренна, вскрикнувшую от боли Рину и в синий столб в центре площади.

Твердь под ногами вздрагивает и начинает стонать, как огромное раненое животное. Рушатся соседние с площадью дома. Вздыбливается булыжник. Столб в центре разрастается вширь.

Очнувшийся Ренн успевает вытолкнуть за круг мать и оттянуть от края сестру. Звук взрыва закладывает уши. Люди и нелюди падают, гнутся к тверди – это, сожрав тело мага, заполоняет собой круг поединка ослепительно голубой столб, который уже вряд ли смогут обхватить десять пар соединённых между собой человеческих рук….

Глава 49. Сила, способная спасти мир

Геллан

– Этого я и боялся, – безжизненным голосом произносит Айбин, разглядывая уродливый пульсирующий столб в центре площади. Он настолько ярок, что окрашивает в голубой цвет всё, до чего дотягивается.

Геллан пока не может ответить. Он в оцепенении. Ему трудно сложить воедино фрагменты. Ренн – брат. Лимм – отец. Что-то не сходилось в головоломке, а он никак не мог сообразить, понять, осмыслить, найти нестыковку и либо опровергнуть услышанное, либо принять действительность.

Он не понимает, о чём толкует Айбин: слова кровочмака проходят мимо сознания.

– Кудряна хорошо сделала, мудрая женщина. Если бы не она, уже б не было Зеосса.

Геллан тревожно вглядывается в Ренна и Рину. Ренн убил своего отца. Как жить дальше с таким грузом? Он не был уверен, что Кудряна поступила мудро, раскрыв тайну.

– Не знаю, – делится он сомнениями. Люди в шоке, столб бьёт мощью в небеса. Земля под ногами дрожит.

– Кудряна только что спасла Зеосс от неминуемой гибели, – повторяет Айбин. – Когда умирает маг, его сила должна обрести источник. Иначе уходит впустую. У Лимма выбора не было: ни друзей, ни родных, с кем бы он захотел поделиться. Всё ушло бы в разрушающий столб. А так маг передал наследство детям. Хотел на двоих, но у него не получилось. Энергия потянула, забрала свою часть, поглотила, до чего смогла дотянуться. И это только начало. Сейчас источник очнётся и будет искать, чем поживиться.

В подтверждение его слов, твердь тряхнуло сильнее. Столб начала превращаться в огромную спираль-воронку, куда, как магнитом, потянуло птиц.

– Это… Жерель? – спросила Дара.

– Похоже, – прищурил один глаз кровочмак. Только Жерель не всегда зло. У неё свои законы. А здесь – всплеск первобытной силы. Неконтролируемой. Появись она в другом месте, возможно, не так страшно было бы. А так… основные энергетические магистрали рушатся. Сеть трещин пройдёт по всему миру. И когда столб нажрётся, станет мощнее, он разорвёт Зеосс на куски.

– И ничего нельзя сделать? – допытывается Небесная девчонка, не сводя глаз с набирающей обороты стихией.

– Не знаю. Никто и никогда не сталкивался с подобным… Даже во время войны никто не осмелился нарушать границы Вахрунда.

– Надо готовиться, – мрачно изрекает Росса и проводит ладонями по белой рубахе.

Геллан смотрит на своих людей. Жалкая горстка. И вряд ли им справиться со стихией, которую никто и никогда не пробовал побороть.

– Инда, – зовёт он Драконицу. Девушка давно прислушивается, вытянувшись в струнку. И сейчас она поворачивается, чтобы встретиться с Гелланом взглядом. Жёлтые глаза её, окрашенные голубым, становятся зелёными, прозрачными, как ягоды. Девушка качает головой.

– Это только предположение: силу можно задавить подобной силой. И нет ни одного человека или нелюдя, кто мог бы справиться в одиночку. Я не могу. Не хватит меня. Возможно, будь нас таких десяток, и то не уверена.

– Кажется, пришёл мой час, Геллан, – Дара вынырнула, словно из ниоткуда. Она всё прохаживалась, хмурила брови, смотрела на небо, щупала ладонью твердь, как горячий лоб больного.

– Нет, нет! – вдруг испугался он, хватая девочку за руки. – Только не сейчас, не надо!

– Не бойся, – гладит Дара его пальцы и смотрит куда-то вдаль. Красивая незнакомая девушка, очень похожая на его Дашу, но изменившаяся ещё там, когда ему возвращали крыло. Лучше б они этого не делали. К той, привычной девочке он бы смог достучаться. К этой незнакомке сложно и подступиться: она не услышит, не поймёт, не послушается…

– Не бойся, – повторяет она снова, – если мы ничего не сделаем, скоро погибнем. Все. Зеосс рухнет. Исчезнет. Превратится в камни и быль, что разлетятся по космосу.

Она мысленно рисует звёздное пространство, давая понять, как это бывает.

– Дара, – пытается достучаться Геллан и содрогается от того света, что отражается сейчас в её глазах. Она уже не та. Проводник. Между Зеоссом и чем-то, чего он пока не в силах увидеть.

– Ты должен помочь мне, Геллан, – просит девушка, мягко улыбаясь. – Просто доверься мне. Пожалуйста. Как я много раз доверяла тебе. Ты всегда был мудр и старше. Привык нести на своих плечах груз и заботы. Отвечать за всех. А сейчас старшая я. И прошу лишь о доверии. Потому что без тебя мне не справиться.

– Хорошо, – выдыхает он. – Что нужно делать?

– Пока что не мешать. Отведи людей от круга. А дальше я скажу.

Дара

Такое чувство, что во мне расплескалось солнце – тягучее и золотое, как разводы Жерели. А может, это она во мне колышится, разбрасывая искры и блики. Я как будто всё та же, но вижу и слышу немного по-другому. У меня словно тысячи ушей и пальцев – чувствительных гибких, понимающих.

Я ощущаю телом вибрацию. Движение. Запахи, звуки, образы – резче, чётче, объёмнее. Не хочу задумываться над этим. Не сейчас. Может быть, потом, когда-нибудь. Я должна уловить волну – единственная мысль, простая и ясная, бьётся во мне и тянется в поисках истины.

Я иду, как слепая, по кругу. Огибаю яркий столб, что вихрится, заворачиваясь спиралью. Он сильный. Он тянет. И если его не остановить – сожрёт всё. Я это знаю.

Раскрываю ладони, чтобы пощупать воздух. Слышу предсмертный крик птиц, которых засасывает голубая бездна.

Всё просто. Всё самое сложное просто. Нужно только разложить его на части, чтобы брать по кусочку и использовать. Озарение приходит естественно, как глоток воды для сухого горла.

– Геллан, – зову я человека, что стал для меня близким и понятным. Я люблю его. Это… много больше, чем уважение или дружба. А ещё сильнее во сто крат. – Берёмся за руки. Помнишь, как тогда? Замкнуть круг. Объединить силу. Это может сработать. Но прежде…

Я обвожу всех долгим взглядом. Вот они – те, кто разделил тяготы дороги. Кто пошёл с нами, выбрал нелёгкий путь, чтобы… у каждого были свои тайны и мотивы. И все они не свернули. Остались рядом.

– У нас нет другого выхода. Его вообще нет, – говорю откровенно и смотрю каждому в глаза. – Если мы не победим, то погибнем. Если отступимся и попытаемся бежать, всё равно погибнем. Поэтому нужно попробовать. Это уже не риск, а… необходимость. Надо стать чище и свободнее, чтобы ничто не угнетало. Наши тайны – тормоз, тяжесть на сердце, а сейчас очень нужно впустить свет в свои души. Чтобы не думать и не жалеть.

Им трудно. Им тяжело понять. И тогда я делаю первый шаг к откровению.

– Я люблю тебя, – шепчу, глядя Геллану в глаза.

И воздух колышется, взрывается от шквала эмоций – я чувствую отклик. Они уловили. Поняли. Приняли.

– Люблю, – несётся вихрем над твердью. Инда и Раграсс. Алеста и Ренн. Губы Леррана сводит от непривычного слова. Но он произносит его, лаская взглядом маленькую Леванну Джи.

– У меня будет ребёнок. Твой, – признаётся девушка-проводник, и Леррана качает от её откровения.

– Я… всегда была плохой матерью, – молвит Росса. – Знаю, тебе всё давалось непросто, но ты никогда не упрекнул меня, – смотрит она на Сандра. – Но я твоя мать. И я горжусь тобой, сын. Горжусь, что ты не сломался. Наверное, это очень важно – признавать свои ошибки.

Сандр обнимает Россу. Крепкие объятья, в которых тонет лендра. А я-то думала, она не знает, что такое материнство… Думала, это просто игра.

– У меня тоже где-то есть сыновья. Двое, – признаётся Иранна. – Я пожертвовала всем ради того, чтобы стать гардией. А сейчас понимаю: иногда не нужны никакие жертвы, если за них отдана такая высокая цена. Я бы тоже попросила у них прощения. Может, они почувствуют… Пусть будет так.

– А я раскаиваюсь, что носила в себе непомерную гордыню. Со мной поступили справедливо, – кается Пиррия. – В этом очень тяжело признаваться. Но я не была одна в своём горе. Вы… терпели и выхаживали меня. А ещё… Тинай, – она задирает голову и шепчет: – Люблю тебя. Крик финиста несётся, как взрывная волна.

– Охо-хо, – кривит губы Юла. – Я воровка и проходимка. Но я всегда считала себя освободителем. Кого-то – от тяжелого кошелька избавляла, а кого-то спасла из рабства. Именно для этого нужны были деньги. Думаю, много мохнаток вспоминают меня добрым словом. Не жалею ни о чём.

– Люблю вас, – прижимает к себе Ренна и Рину Кудряна. – Пусть память моя – решето. Но вы самое лучшее, что случилось в моей жизни. Я хочу, чтобы вы знали. Лимм… всегда был таким. Странным и высокомерным, с большими амбициями и замашками. У него была лишь одна мечта – стать настоящим драконом, вернуть родовое гнездо, прославиться, доказать всем, как он крут. Только рок догнал и его: он внебрачный сын. Бастардо. Всю жизнь завидовал законному наследнику. Я… не знаю, любила ли его. Слишком молодая и неопытная. Наверное, он подавлял меня. А я… нет, любила всё же по-своему. Иначе во мне не зародилась бы жизнь. Не появились на свет дети.

Я закрываю глаза. Столько света. Столько любви. Мы соединяем руки вокруг столба, что разрушает Зеосс. Все. Даже маленькие Офа и Гай.

Энергия встречается с энергией. Сила противостоит силе. Но нас недостаточно – я чувствую. Понимают это и другие.

– Не разрывайте круг, – шепчу и прикрываю глаза. В груди моей словно окно открывается. Я слышу весь мир. Шёпот. Шелест. Плеск.

Вначале перестают падать в синюю бездну птицы. Объединяются и создают кольцо вокруг столба. Там Тинай – наш верный и прекрасный друг.

Затем Йалис издаёт рык, что несётся над высью и рассыпается на отдельные звуки. Ему вторят Пайэль и Сильвэй. И со всех окрестностей сходятся к нам животные. Псы и коты, мелкие зверьки. Встают плотным заслоном вокруг нас.

А потом начинают подтягиваться люди и нелюди. Идут со всех сторон. Спешат. Волнуются, берутся за руки, качаются, словно в танце. Ещё одно большое кольцо.

– А вот пришёл и мой черёд, – спокойно говорит Челия. А я и не заметила, что нет её с нами в круге. Стоит за моей спиной, дышит в затылок. – Ты спрашивала, Дара, в чём предназначение Соединяющих Миры. Не в том, чтобы перебрасывать иномирцев, нет. Не в том, чтобы соединять разные миры, нет.

Вот тебе моё откровение: Соединяющие Миры призваны, чтобы объединять человечество Зеосса. Может, поэтому мы и вымерли – не могли исполнить своё предназначение. Потому что народы и расы Зеосса разобщились, перестали понимать друг друга, враждовали и не хотели быть равными. Но не сейчас, когда мир в опасности. Не сейчас.

Ты смогла сделать это – призвать и сплотить. Тех, кто ещё вчера враждовал. Топтал. Унижал. А сейчас они стоят, взявшись за руки, чтобы спасти свой мир – маленький шарик в небесном пространстве. И только от их силы и сплочённости будет зависеть, будем ли мы жить или погибнем.

А теперь мне пора.

Я вижу, как Челия поднимается в воздух. Не очень высоко, но плавно. Вижу, как руки её, изуродованные страшными кольцеобразными шрамами, возносятся вверх. Вижу, как свет вспыхивает и напитывает разными цветами каждое кольцо, отчего кажется, что надела она притягательной красоты браслеты.

Золотая молния пронзает её тело. Ей больно – я чувствую. Хочется кричать – так это остро и неправильно. Челии и так досталось. Она ещё слабая. Но уже ничего не изменить. Она светится. От неё идут тонкие лучи-нити, связывающие всё живое вокруг: людей и животных, нелюдей и растения. Огромная нескончаемая сеть, что накрывает мир, успокаивает его и баюкает, как младенца.

Уходит дрожь. Меркнет, тускнеет разрушающий столб. Истончается, успокаивается, подчинённый всеобщей силе, имя которой – Любовь. Рассеивается голубой свет. Падает на плечи пыльными искрами. (1f101)

Нас качает в едином порыве, но в сердца приходит спокойствие и умиротворение. Не знаю, кто первым разжимает руки. Уже неважно. Всё кончилось. И только большая круглая дыра с неровными чёрными краями посреди площади уходит вглубь Зеосса как напоминание. Как знак того, что чуть не случилось, не убило всё живое на этой прекрасной, замечательной земле, где, как оказалось, так много добрых, чистых и отзывчивых сердец…

Я падаю на колени без сил. Ноги не держат. Окно в груди захлопывается, свет уходит. Чувства приходят в норму. Я больше не ощущаю всех, как единый организм. Но полнота не исчезает. Она со мной теперь навечно.

– Посмотри, как красиво, – шепчу я сухими губами Геллану. И в этот момент что-то большое и тёмное падает с высоты на землю.

Глава 50. Второе дыхание бездны

Дара

Он падал красиво, как в замедленной съёмке. Переворачивался в воздухе – бесформенно тёмное нечто, скрытое в плотном сизом, почти чёрном дыме.

Он упал – и словно тёмная пыль поднялась вверх. Пепел. Это пепел оседает на землю медленно, как снег в безветренную погоду.

– Тинай! – Пиррия кричит страшно, и голос её срывается, соскальзывает на высокой ноте. Мы ещё ничего понять не сумели, а она уже мчится к месту, где кружатся пыльные снежинки.

– О, дикие боги, – бормочет старуха рядом со мной, и я только чудом сдерживаю крик.

Я узнаю её по бровям, что остались такими же красивыми и тёмными, как крылья чайки. Это Иранна. Больше нет молодой и эффектной ведьмы. Есть величественная старуха с бороздами-морщинами и сухими, как сучья, руками.

Она ловит мой испуганный, окоченевший в изумлении взгляд и только плечами пожимает:

– Настаёт момент, когда приходится чем-то жертвовать. Я отдала молодость – ничтожная малость за то, чтобы мир не провалился в пропасть. Не бойся, Дара. Я давно уже такая. Поддерживала лишь образ, пока на это были силы. И рассталась с ним без сожаления. Однажды все мы уйдём, рано или поздно, мало кто остаётся вечным.

Пока мы разговариваем, пепел оседает. Первое, о чём я думаю: там нет Тиная. И это пугает ещё больше, чем внезапная старость Иранны.

Мы, не сговариваясь, подбегаем к распростёртой на земле Пиррии. Рядом, весь в пыли, лежит мужчина. Тело его дёргается, будто по нему электрический ток пропускают. И это похоже на агонию. Но крови не видно. Лишь гибкое тело бьётся, словно в невидимых сетях

– Дикие боги, – снова выдыхает Иранна, пристально вглядываясь в черты мужчины. – Он разрушил печать. А значит искупил вину. Я думала, это легенды. Красивые сказки, не более.

Мне бы хотелось услышать об этом подробнее. Может, я одна не удивлена. Финист превращается в мужчину – наверное, я даже верила, что так однажды случится.

Он не похож на красивую статую – слишком жилист, худ и хищен. Красноватая кожа, припорошенная пеплом, сухие, как канаты, мускулы. Черты лица будто вырезаны скульптором из крепкого дерева – грубоватые, резкие, острые. Впалые щёки, высокие скулы, квадратный подбородок. Нос, похожий на клюв: длинный, ровный, лишь слегка загнутый вниз на конце. Ноздри вздрагивают и раздуваются, как у настороженной лошади. В нём нет ничего мягкого. И, наверное, нет ничего красивого, но глаз от него отвести трудно, почти невозможно.

Тёмно-кирпичные волосы спутаны и завиваются спиралями в тугие пружины. Глаза закрыты. Коротки ресницы трепещут, веки дёргаются телу в такт.

– Тинай! – рыдает Пиррия и проводит пальцем по щеке мужчины. В тот же миг он распахивает глаза, и люди, стоящие рядом, невольно отшатываются. Вместо зрачков у него огонь – яркий, красно-жёлтый, со всполохами.

– Пиррия! – предостерегающе вскрикивает Иранна. – Опасно!

Муйба кидается к бывшей сайне, но не успевает: мужчина, вперив огненный взгляд в Пиррию, дёргается ещё раз. Тело её пронзает молния – и теперь девушку трясёт, как на электрическом стуле.

– А-а-а-а-а-а! – кричит она, подняв руки к небу.

Мужчина содрогается в последний раз и затихает. Рядом падает Пиррия. Огненные нити оплетают её с головы до ног, мечутся по лицу, вырываются из пальцев. Кажется: у неё по венам сейчас не кровь бежит, а огонь.

– Он убил её, да? – спрашиваю, как заведённая, не могу остановиться. Меня тоже трясёт. – А сам умер, да?

Сильные руки Геллана ложатся на плечи, но не успокаивают, не могут остановить мою трясучку.

– Тихо! – командует Иранна, и разговоры постепенно замирают, как уходящая от берега волна. Муйба присаживается рядом с двумя телами и решительно проводит рукой вначале над мужчиной, а затем над Пиррией.

Я вижу её в профиль. По лицу ничего не прочесть: сосредоточенная напряжённость, жёсткий взгляд, неподвижность черт. Только брови живут своей жизнью: сходятся на переносице, приподнимаются в задумчивости.

– Невероятно, – говорит Иранна, поворачиваясь к нам лицом. – Он жив, но на грани яви и беспамятства. А Пиррия… он поделился с ней силой. Вернул ей дар. Невероятно.

– Сила любви ещё и не такие чудеса творит, – бросает замечание Росса и устало оседает на грязный истерзанный снег. – Кажется, нам всем нужно отдохнуть.

И вместе с её словами уходит из-под ног земля. Дрожь разливается по трещинам-разрывам, а дыра, из которой вырывался голубой столб, вновь озаряется светом – теперь красным.

Геллан

– Уходите! – кажется, это крикнул Лерран.

Поднялась суматоха. Люди бежали, сбивая друг друга с ног. Так случается, когда толпой овладевает паника.

– Забирайте Тиная и Пиррию, – командует Геллан и пытается сдвинуть Дару с места. Девчонка упирается.

– Нет-нет, Геллан, – сопротивляется она его рукам. Геллан намерен её унести отсюда, если понадобится. – Подожди немного, пожалуйста.

У края провала – Лерран. Его гибкая фигура застывает. Мускулы напряжены, на шее вздуваются жилы. Небо затягивает тучами.

– Силён, гайданище, – восхищается Росса, – но одному ему не справиться. – Эй, водные, помогайте! – кричит она, и голос её бьёт плетьми в спину убегающим. Кое-кто останавливается и словно через силу идёт назад. Их немного. Горстка. Явно не все, кому в дар дана стихия воды. Но они, самые смелые и отчаянные, встают у края вместе с Лерраном. Тучи становятся плотнее. Ещё несколько томительных мгновений – и на твердь обрушивается холодный ливень – стена воды с колким крошевом снега.

От тверди идёт пар – шипят, остужаясь, разломы, но свет в бездонной яме не гаснет – становится ярче, словно вода подбрасывает дров в этот диковинный страшный котёл.

– Твердь – колыбель моя, забери силу и успокой своё сердце! – выкрикивает Росса и распластывается на земле. Тело её впитывает подземные толчки.

Геллан слышит, как вскрикивает от боли Дара. Делает движение ей навстречу, но она останавливает его, выставляя вперёд ладонь:

– Пожалуйста, не шевелись! – умоляет она. – Ты ветер, не дай своей силе вырваться на волю! И верь мне, ладно?

Она прижимает руку к бедру и достаёт стило – тот самый Небесный груз, что отдала ей ведьма в Зоуинмархаге. Оружие горит зловеще красным. Руны меняются на лезвии с бешеной скоростью. Наверное, металл раскалился, и у его девочки – ожог, но она не замечает.

Стиснуть зубы. Расслабить тело. Закрыть бы ещё глаза, но Геллан не может – следит за тем, как Дара идёт, спотыкаясь, к провалу.

– Доверься ей, стакер, – рвёт по живому голос Айбина. – Дай исполнить предназначение до конца.

«Нет!» – хочется крикнуть ему, но он не может. Наверное, кровочмак обездвижил его, чтобы не кинулся, не натворил бед. И от собственной беспомощности хочется захлебнуться, порвать небо на клочки, а приходится стоять столбом и следить глазами за идущей к пропасти фигуркой. Следить, ощущая, как в груди разрастается провал почище, чем тот, что полыхает сейчас в центре Вахрунда.

Дара подходит к бездонной дыре, что пульсирует красным оком. Геллан видит, как неловко вспарывает она ладонь и роняет капли крови на твердь.

– Третий раз. Стило выпьет кровь трижды, чтобы замкнуть круг. Повернуть колесо. Закончить цикл и умереть, выполнив своё предназначение. Своё, стакер, не Дарино.

Дара разжимает пальцы. Стило, выпадает из её руки и летит в бездонную пропасть. Булькнув, оттуда вырывается сгусток пламени. А затем становится тихо. Так тихо, что Геллан слышит своё дыхание и биение сердца.

На тверди лежит бледная, как смерть, Росса. Рядом – несколько смельчаков, что помогали ей, – отдавали силу, чтобы обуздать стихию.

Возле провала оседает Лерран. Чёрная кровь чертит две полосы на его лице – от носа до подбородка. Чуть дальше лежит Челия – не понятно, жива она или, исполнив предназначение, ушла на Небесный Тракт.

Так много штрихов и деталей. Так много тишины, от которой глохнешь. Он боится смотреть, но должен. Вместо этого срывается с места, освобождённый, и ноги несут его туда, где лежит бесформенная кучка. Это Дара. Или то, что от неё осталось.

Он бережно разворачивает её, как тонкий холст, чтобы заглянуть в лицо.

– Я жива, – закашливается он и бросает взгляд в бездонную яму, что снова чернеет и молчит. На щеке у Дары – грязное пятно. Ресницы и брови опалены и крошатся. – Думаю, теперь всё, – кашляет натужно, чтобы, наверное, избавиться от першения в горле.

Но это был ещё не конец. Они забыли о Миле – маленькой храброй девочке. Геллан не видел её в общей суматохе и радовался, что она осталась в безопасном месте – в замке Исты. Но, видимо, пропустил момент, когда она добралась до центра города. Сама.

На белой коже – бледный румянец. Отросшие кудри касаются плеч. Она тонкая, как гибкая веточка. Все вены светятся на её исхудавших руках. Синие глаза на остром личике кажутся огромными.

– Нет, Мила! – кричит он грозно. От страха, затопившего душу, темнеет в глазах.

– Да, Геллан, – шепчут её губы. Лицо озаряет мягкая, почти неземная улыбка, а затем сестрёнка уходит в себя, из глазниц бьёт золото и из-под ног, разливаясь, как река, ширится, растёт Жерель.

Она сглаживает трещины тверди. Она залечивает раны. Ей под силу даже та, что раскрыла безобразный рот и чернеет бездонной пастью. Жерель набрасывает золотое кольцо на её края и, сужаясь, сжимает горло. Поглощает, уничтожает, стирает провал.

Тонкие Милины пальцы вздрагивают в такт, проводят в воздухе круг, который становится всё уже и уже, пока не превращается в точку. И как только точка поставлена, маленькая храбрая девочка медленно садится на землю. Как старушечка с негнущимися коленями. Как тяжело раненый боец, боящийся потревожить рану.

– Я не выплеснулась, – сообщает гордо и от слабости падает набок.

Они сейчас все похожи на потрёпанные бурями одежды. Ну, и пусть висят лохмотья, зато остались живы. Ну, и пусть больше не во что одеться, зато опасность позади. И от этого ещё больше хочется жить, дышать, любить.

– Вот теперь можно и уходить, – говорит Геллан, поднимаясь на ноги и прикидывая, как собрать весь отряд воедино и добрести назад, в гостеприимный замок Исты.

Глава 51. Перед последним рывком

Дара

Какое счастье, что на Зеоссе нет зеркал. Видон у меня после похода к яме – тот ещё. Я как первый раз увидела себя в глазах Геллана, расстроилась до соплей: безбровое чучело с красной мордой и обгоревшими волосами.

Но если учесть, в каком состоянии многие из нашей команды, я ещё и легко отделалась. Иранне пришлось на себя взять обязанности лекаря. Муйба не так теперь легко двигалась, утратила плавность жестов, но властный голос и уверенность никуда не делись, а несколько добровольных рук вполне заменили ей былую сноровку.

Челия не приходила в себя, но была жива. Росса не вышла из беспамятства, но дышала. Рядом с ней безотлучно находился Сандр – хмурый и не похожий на себя. Непривычно видеть его без улыбки.

Ослабел совсем Лерран. Он был в сознании, но слаб, как котёнок. Леванна Джи держала его за руку и прятала слёзы. Другой рукой Лерран сжимал маленькую ладошку Милы, что лежала рядом. Не понятно, кто кого поддерживал, но, кажется, они так легче переносили общий недуг.

Иста, хоть и валялась, успокаивая твердь, рядом с Россой, чудом встала на ноги и бродила по замку как привидение.

Пришли в себя Тинай и Пиррия. Одновременно, ещё в фургоне, по дороге в замок Исты. Тинай что-то клекотал и шипел, издавал птичьи звуки и походил на безумца – никакого проблеска ума в глазах. Только звериные инстинкты.

Пиррия приходила в себя медленно. Никак не могла поверить, что сила вернулась к ней. Она осторожно грела руку о руку, словно проверяя: не приснилось ли ей, не привиделось ли. К Тинаю никого не подпускала, даже Иранну. Да и бывший финист признавал только руки бывшей сайны: она кормила его с ложечки, купала, как ребёнка, шила одежду, надеясь, что Тинай придёт в себя. Мне кажется, в это верила только она.

Обретшие силу Рина и Ренн казались в те дни самыми тихими и неприметными жителями замка. Рина не могла справиться с потоком мощной энергии. Пряталась и пыталась обуздать себя. Отцовское наследство далось ей с болью. Таким оно и осталось: ей стоило больших трудов передвигаться, разговаривать, учиться жить с новой и не совсем понятной ей силой.

– Ей помогут только маги, – качала головой Иранна, наблюдая, как в очередной раз сжимается до позы эмбриона девушка. – Мог бы Ренн. Наверное, – косилась она в сторону стихая, но затем отводила глаза и опять качала головой. Ренн замкнулся в себе, отрешился от всех. Словно черту провёл.

– Я убил отца, – подслушала я однажды его разговор с Гелланом. – Я был уверен, что у нас с тобой… один отец. Тот, что на Острове Магов.

– Ты знаешь его, он всё таки жив, – в голосе Геллана усталость и уверенность. – По крайней мере, мы не напрасно проделаем путь. И, надеюсь, он поможет Миле.

– Ты похож на него, – в голосе Ренна не зависть, но что-то очень близкое. Затаённая тоска. Наверное, он хотел бы знать, каково это – быть сыном. Иметь настоящую семью.

Его боль толкнулась в моё сердце. Где-то там, очень далеко, остались мои мама и папа. У меня всегда была их любовь, но разве то, что есть вот здесь и сейчас, ценится? Принимается как должное.

– Почему ты решил, что мы братья? – кажется, Геллан не хочет пока слышать о своём отце.

– Зов крови, – пожимает плечами Ренн. – Большинство магов чувствуют его. Как я почувствовал к Нулаю. К тебе. К… Лимму вот не смог. Не было времени. Это… не сразу приходит. И не всегда.

– Лимм называл меня сыном, – вздыхает Геллан. – И тоже толковал о зове крови. Как всё сложно.

– Попадём на Остров Магов – узнаем, – Ренн трёт воспалённые веки. Он не может спать. Дремлет лишь иногда сидя, прислонившись спиной к стене.

– Не терзайся, – увещевает его Геллан. – Ты… всё сделал правильно. Если бы мог, я сделал бы это сам. Да я бы и попытался.

Ренн качает головой:

– С ним бы не справился никто. Я знаю, Геллан, знаю… Что избавил твердь от безумца, который хотел завоевать мир, а вместо этого чуть не погубил его. Но от подобного знания не становится легче. И я всё думаю: если б я догадался, почувствовал, смог бы не дрогнуть? Смог бы поднять руку? Или отступился бы, сдался?..

Ренн уходит в себя, как в раковину, хохлится, сутулится, кутается в плащ. Он и так сказал слишком много. Боюсь, дня три он теперь будет шарахаться от людей.

Я тоже не стала выдавать себя, что подслушала невольно этот непростой разговор. Хотя Геллан, наверное, почувствовал меня. От него почти невозможно укрыться или спрятаться.

Все остальные члены нашего отряда, хоть потрёпанные и слабые, держались неплохо. Мы приходили в себя. Лечились, чинили одежду. Геллан с тревогой следил за Милой и Лерраном. Время утекало, а мы никак не могли двинуться в путь, и он прекрасно понимал, почему: дорога требовала сил, а их почти ни у кого не было.

– Мы пойдём меньшим отрядом, – сказал он дней пять спустя. – Думаю, Иста не откажет в гостеприимстве. Мила и Лерран чувствуют себя сносно – это сейчас главное.

– У меня есть предложение получше, – загадочно сверкнула глазами Иста. – Я, как только узнала, что вы движетесь в сторону Острова Магов, хотела предложить рискнуть. Есть у меня одна интересная штуковина.

И мы, как зачарованные поплелись за ней вслед. Это не замок, а огромная шкатулка с сюрпризом. Я стойко подозревала, что внутри он гораздо больше, чем снаружи.

Но Иста в этот раз не стала водить нас лабиринтами, а повела к постройке, с виду напоминавшей большой гараж. У меня чуть сердце не остановилось. Что там? Автомобиль? Грузовик? С Исты станется – в неё сочеталось умение находить или создавать очень интересные вещи.

Я ошиблась. Конечно же, машинами там и не пахло. Но было нечто круче. Настолько круче, что я, не сдержавшись, ахнула в восхищении.

Она привела нас не в гараж, а в ангар. И перед нами стоял самолёт не самолёт, а что-то около того. Понятия не имею, как эта штуковина называется. Но я на сто процентов уверена: на ней можно летать.

– Она на ходу? Эта штуковина? – я бродила вокруг, как деловая кошка, разве что носом не тыкалась в холодный металл.

– Я называю его небоход, – улыбается мне Иста. Никто, кроме нас, не понимает, в чём дело. И от этого на душе ликование подпрыгивает до потолка, как на батуте. – Нашла, откопала, восстановила. Кое-что усовершенствовала. И даже испытания проводила.

– Надо же, – отзывается Айбин и закладывает руки за спину, задирает голову, чтобы посмотреть на сооружение повнимательнее. – Когда-то подобную штуку создал мой дед. Он был не отсюда. Называл его смешным словом дирижабль. Усовершенствованный и надёжный. С жёстким покрытием из лёгкого металла. Но небоход тоже хорошо звучит.

– И что это значит? – в спокойствие Геллана можно заворачиваться, как в плед.

– Это значит, нам больше не надо колесить долго-долго дорогами Зеосса. Небоход или дирижабль – да хоть параллелограммный параллелепипед! – быстро-быстро домчит нас до Острова Магов!

Они не верят. Смотрят настороженно, а я готова петь и танцевать. Кружиться, придерживая двумя пальчиками платье. Как жаль, что его у меня нет.

Геллан

Он любовался ей. Впитывал каждую эмоцию. Живая, непосредственная. Его. Он чувствовал Дару, как часть себя, и страшился потерять. То, что Геллан пережил там, у провала, после слов Айбина о предназначении, лучше не вспоминать.

Дара до сих пор рядом. Значит, на спасении мира её миссия не закончилась? Или закончилась, но больше ничего не изменится, и она останется с ним навсегда?

Он страшился её потерять. Пытался не думать, жить каждым мгновением. Но тревога не отпускала сердце. Дара может исчезнуть. Раствориться. Уйти. А он не заметит, пропустит, не успеет. Поэтому Геллан следил за ней, следовал по пятам, пытался ни на миг не упускать её из поля зрения.

Он лечил её обожжённую ладонь.

– Останется след, – вздыхал сокрушённо.

– Память о розовом стило, – неунывающе откликалась она. – Может, это и хорошо: шрамы – это метки, которые не дают забыть о неосторожности или опасных событиях.

Она стала мудрее, его девочка. Глубже и чутче. И Геллан находил всё больше и больше поводов не просто любить, но и гордиться ей.

– Ты представить себе не можешь, – захлёбывалась Дара в восхищении. – Вот эта штука, на которой мы скоро полетим – словно мост между будущим и прошлым. Совершенно не вписывается в сегодняшний Зеосс. А поэтому ещё интереснее жить. Хочется узнать, каким был этот мир до нас.

– Он был другим, – ему легко давались откровения, потому что Дара хотела слушать. – И скоро снова изменится. Уже меняется.

– Мы на краю света почти, – её грусть разливалась в воздухе и имела очертания. Он мог бы положить её на ладонь и взвесить. – Здесь всё так разобщено, что вряд ли события, случившееся в Вахрунде быстро дойдут до разных городов Зеосса. Когда-нибудь, возможно. В песнях и легендах. Пока не станет сказкой. Вон, совсем как с Тинаем. Никто поверить не мог, что птица может превратиться в человека.

– Птица в человека – не такая уж и редкость, – возражал ей Геллан. – Мохнатки раньше оборачивались полностью в разных животных. Вспомни Сая, что остался в Груанском лесу. А финист не совсем птица. И Тинай не мохнатка.

– Что же с ним не так? – Дара готова слушать Геллана до бесконечности, и это греет ему душу.

– Эта легенда тянется корнями в мир Зеосса до войны, когда сила принадлежала не женщинам, как сейчас, а мужчинам. Огненных за особые преступления запечатывали в теле птицы. Говорили, что финист может снова стать человеком, если искупление превзойдёт грех. Война изменила мир. Финистов приручили огненные ведьмы. Использовали их для разного рода поручений и наказаний. И уже никто не вспоминал, что когда-то они были людьми. Считали, красивая сказка – не более. И вот – свершилось. Правда, человек ли Тинай – сложно сказать. Столетия в теле птицы. Мозг может не справиться с новой жизнью. А может, уже не справился.

– Пиррия считает по-другому, – кажется, Дара тоже, но не высказывает своих надежд вслух.

– Пусть, – соглашается он, – это никому не мешает. А любовь часто творит чудеса. Подождём.

– Ты что-то говорил о том, что мир меняется, – возвращается Дара к вопросу, который её волнует. – Пройдут столетия или тысячелетия, пока всё перевернётся с ног на голову?

– Нет, – улыбается он ей. – В этот раз всё случится гораздо быстрее. Вахрунд – сердце Зеосса. Отсюда расходятся энергетические потоки по всей тверди. Нет, наверное, ни одного уголка, куда бы не дошло эхо недавних событий. Несмотря на разобщённость и распри, подавление одних рас другими, мы единый организм, Дара. Можем чувствовать и видеть то, что угрожает нашей жизни. Думаю, многие уже знают и поняли.

– Знать и измениться – не одно и то же, – вздыхает она, – но я буду верить в лучшее. А пока… у нас есть свой путь, который нужно пройти до конца. Не знаю, что нас ждёт впереди, но хочу, чтобы больше никакие концов света не приключались, а только чудеса.

– Я тоже буду верить.

«В тебя. В твою веру. В то, что дорога подходит к концу, который будет счастливым. Иначе не стоит жить, если опускать руки и поддаваться отчаянью», – договаривает Геллан мысленно.

У них на сборы – два дня. И сложный выбор: кто продолжит путь. Но всё решится само собой. Так было всегда, потому что Обирайна никогда не дремлет. Заядлая картёжница, эта Обирайна. А ещё любительница сюрпризов: у неё в рукаве всегда припрятаны парочка неучтённых, но таких важных карт.

Дара

Иста готовила летающий аппарат с такой тщательностью и серьёзностью, словно ракету собиралась запускать в космос.

– Я усовершенствовала небоход. Он достался мне в плачевном состоянии, приходилось многое делать наугад, методом проб и ошибок. Небоход поднимается в воздух с помощью газа и энергетического кристалла. Были проблемы с управлением, и взлётом, пришлось повозиться, чтобы эта неповоротливая махина летела, как надо и приземлялась без проблем. Скажу откровенно: если бы не добровольные помощники, вряд ли бы я справилась.

– Нашлись те, кто не побоялся? – в глазах Иранны интерес. И я её понимаю. Оказывается, Зеосс сопротивляется всему новому или неизвестному. Люди не хотят использовать всякие удобные штуки, предпочитают магией шарахать.

– Мохнатки, – бросает на муйбу мимолётный взгляд Иста. – Они… не так зависимы от внешней магии и умеют быть благодарными. Я покупала их и давала свободу. За подобную цену они охотно участвовали в моих экспериментах. Как оказалось, всё не зря.

– Ничто не происходит просто так, – поддакивает Иранна и проводит ладонью по гладкому боку нашей надежды.

– Думаю, раньше небоход управлялся по-другому и мог находиться в воздухе недолго. Сейчас он будет лететь сколько нужно. Лишь бы хватило мощности энергетического кристалла, но об этом я позаботилась. К тому же, Остров Магов не так далеко, как кажется. Да и по воздуху до него добираться ближе, чем дорогами Зеосса. И потом нет нужды добираться морем. Искать корабль. Договариваться с прибрежной охраной. К магам просто так не попасть.

– Откуда ты всё это знаешь? – не удержавшись, спрашиваю Исту.

Сайна улыбается, как Джоконда, – загадочно. От нетерпения хочется встряхнуть её хорошенько. Никогда не умела терпеть.

– Пришлось однажды побывать там.

Больше из неё и слова не вытянешь – вижу по лицу, но и этого достаточно: она точно знает, что мы туда доберёмся. Это и успокаивает, и заставляет не задавать лишних вопросов.

Двое суток мы грузили вещи и провизию. Двое суток решали, кто поедет с нами. Все прямоходящие наотрез отказались оставаться в гостеприимном замке Исты.

– Нужно пройти путь до конца, – кратко изрекла Алеста. – Свернуть сейчас – значит предать, не исполнить предназначение.

И никто не осмелился спорить с ней. Алесте досталось в последние дни. Ренн сторонился людей, и ей стоило большого труда хоть иногда приближаться к нему. Он не гнал её, но часто прятался, чтобы пережить противоречия, что терзали его душу.

В последний день всё решилось само собой: в себя пришла Челия и очнулась Росса. Оставался всё в том же полубезумном состоянии Тинай, но Пиррия тоже не захотела остаться.

– Вместе, – изрекла она, нежно поправляя кудри Тинаю. – Самое правильное и единственное решение.

Она почти ни с кем не общалась. Сторонилась. Но та, прошлая Пиррия, и теперешняя не имели ничего общего между собой. Вернувшаяся сила не убрала шрамы с её лица и тела и не сделала её прежней заносчивой эгоистичной стервой.

– Я… хочу попросить прощения, Геллан, – сказала она вечером. – За всё. Вы все были добры со мной. Не стали считать обиды и стали семьёй. Приняли как есть и не оттолкнули. Не сдали в приют.

– У тебя есть семья, Пиррия, – Геллан говорит это так, что хочется расплакаться. Он умеет – проникновенно заглядывать в самую глубину души.

– Знаю, – прячет бывшая сайна глаза. – Стыдно. Страшусь показаться им на глаза. Наворотила дел…

– Они любят тебя. А остальное… нужно пережить. Как позор, из-за которого не умирают, а становятся сильнее. Признать свои ошибки – тоже сила. И за это не судят. Жители Верхолётной долины добры. А твой замок стоит одинокий. Своими делами и помощью ты сможешь загладить вину и снискать уважение.

– Я подумаю, – Пиррия всё так же не поднимает глаза. – Очень сложный шаг. К тому же, у меня сейчас Тинай. Я ни за что не брошу его. Он сейчас птица в теле человека. Возможно, нам понадобится нечто большее, чем горный воздух и пустынный замок сайны. Тем более, что я не хочу быть сайной. Я бы стала муйбой, если б сумела или доросла.

И ещё одно событие случилось вечером, накануне полёта. Айбин принял свою истинную ипостась. Это переполошило всех обитателей замка. На него смотрели с опаской и ужасом. Но никто не посмел кинуть камень или заклеймить словом. Он стоял рядом с ними. Там, у пропасти, мы все стояли плечом к плечу. Чувствовали себя единым целым. И тогда никто не возразил против помощи мохнаток или деревунов, кровочмаков или Челии.

Разные, разобщённые, сломленные мракобесием, погрязшие в унижении, сейчас люди учились смотреть друг на друга иными глазами.

– Я больше не буду прятаться, – заявил Айбин.

Его боялись. От него шарахались. Но я видела, видела, как прорывалось сквозь негативные эмоции восхищение. Трудно отвести глаза, когда перед тобой неимоверно красивый и притягательный кровочмак.

Не знаю, какие чувства клубились внутри моих сотоварищей, а я волновалась. Шутка ли: допотопный какой-то небоход, от которого не знаешь, чего ждать.

– Всё будет хорошо, – сжал мои плечи Геллан, и я не то, чтобы успокоилась, а просто позволила себе верить.

– Готовы? – сияла глазами Иста. Она походила в тот момент на богиню – не меньше: вдохновенная, с горящим взглядом, тонкая, но сильная. У неё даже румянец на худом лице прорвался.

Бесшумно распахнулась на две створки крыша – разъехалась, подчиняясь то ли её магии, то ли скрытому механизму. Я видела, как улыбается Иста – всё та же загадочная улыбка Джоконды.

А затем она села в кресло у штурвала и плавно подняла небоход в воздух. Мы взлетали вертикально. Плавно. Невероятные ощущения! Поднимались медленно. Слышали крики оставшихся внизу. Люди и нелюди махали руками. Страх и восторг. Они никогда не видели ничего подобного. Наверное, им ещё многое предстоит увидеть и узнать.

Как жаль, что я не смогу наблюдать, как они перерождаются – вот такая мысль промелькнула и исчезла в моей голове. В тот момент я была счастлива, что мы наконец-то приближаемся к концу нашего долгого пути.

Глава 52.

Ренн

Как только небоход поднялся в воздух, Ренн понял, что успокоился. Словно тревога и чувство вины, что снедали его все эти дни, ушли и остались внизу, там, где величественно расстилалась зеосская твердь.

Нужно жить дальше – так прошептало ему небо. Принять и отпустить. Не забыть, но примириться с тем, что уже нельзя изменить.

Ренн не страшился возвращения. Скорее, ждал встречи со старыми знакомыми. А также – ответы на вопросы, рождённые чужими тайнами.

– Я была молодой, слишком юной и непосредственной, – погружалась в воспоминания Кудряна, прижимая его голову к своим коленям. Ему нравилось лежать, чувствуя как руки матери, которую он не знал ранее, просеивают его длинные волосы сквозь пальцы. – Лимм – мудрый и непростой. Я робела от его взгляда. Немела, когда слышала его речи. Почему он выделил меня среди других – не понять.

Любила ли я его? Скорее, благоговела. Боялась немного, наверное. Рядом с ним казалась себе наивной неумёхой с четырьмя косолапыми ногами. Он рассказывал что-то о величии драконов – я не запоминала. От тех дней – только головокружение запомнилось да сухость во рту. У меня немели пальцы – так я неловко чувствовала себя.

Мне казалось, он меняется. Наши чувства становятся глубже. В какой-то момент подумала: он всегда будет рядом. Лимм был увлечён мной. Привязывался всё больше. Может, поэтому однажды утром я проснулась одна. Больше никогда не видела его. До того самого дня.

Я не помню тебя, сынок. Только Рину. Но, может, это и хорошо, что тебя забрали. Я бы никогда не справилась с вашей стихийной силой. Мне и Рины хватало с её вечной жаждой к приключениям и испытаниям себя на прочность. Зато хорошо, что в память врезались слова Лимма о силе магов, что передаётся по наследству.

– Ты молодец, – гладил Ренн руки матери. – Если бы не ты, мы бы уже не разговаривали.

– А знаешь, я ему благодарна. За тебя и Рину. Даже самое большое зло может быть добром. Нужно лишь присмотреться хорошенько.

Добрая мама. Любящая и умеющая прощать. Щедрая и сердобольная. Мудрая и простая. Руки её нежные. Глаза её как два окна, за которыми – свет. А сама она – смысл, способный заполнить любую пустоту. И он ощущал наполненность и целостность, что дарили успокоение.

– Оттаивай, мой мальчик, – шептали её губы. – Приходи в себя. И дай любви, что живёт в тебе, прорасти, выйти наружу, окрепнуть. А ещё она ждёт, ты же знаешь, – кивала Кудряна в сторону Алесты и улыбалась.

И Ренн верил матери. Прислушивался, как растут внутри крылья – слабые пока и беспомощные, но однажды – он чувствовал – они окрепнут и позволят ему прочно стоять обеими ногами на тверди.

Геллан

Они летели уже несколько дней. Скользили по небу легко, будто по спокойной водной глади плыли. Поначалу от непривычно круглых окон людей было не отлепить: никто не видел Зеосс с высоты. Горы не в счёт. Совсем другое. А тут…

Геллан видел, как слабая, но очень деловитая Росса чертит на бумаге линии.

– Какие выйдут шикарные карты: подробные, интересные, точные.

Вглядывалась в проплывающие земли и Леванна Джи. Она не рисовала, но оторвать её от созерцания мог только тихий голос Леррана.

– У меня всё здесь, – показала она пальцем на голову, когда Дара спросила, почему Леванна не делает заметок. – Кто слышит голос дорог, способен запомнить многое.

– Эх, Леванна! – сокрушалась Дара, – своей головой пользуешься только ты. Не узнать, что хранит твой мозг. А так бы знания достались всем.

Проводница хмурилась, жевала губы.

– Я подумаю, – кивнула она после долгих размышлений. – Может, ты и права. Раньше путешественников было не так уж и много, но кто знает, как изменится мир.

Никто из зеоссцев не сомневался, что перемены будут. Дара, наверное, не верила. И до сих пор считала, что пройдёт слишком много времени, прежде чем исчезнут несправедливость и косность мышления.

Больше всех радовались дети – Гай и Офа. Иста запретила бегать, а малышне стоило много сил усидеть на месте. Виды за окном небохода завораживали, но не могли надолго овладеть вниманием неразлучной парочки. Благо у Иранны всегда хватало и знаний, и рассказов, и терпения.

– Что это? – кивнула Дара на клубящуюся плотную тьму, что делила твердь пополам.

– Мрачные земли, – сколько ни вглядывайся – ничего не увидать. Геллан однажды сталкивался с этим барьером.

– И что в них?

– Никто не знает толком, – пожал он плечами. – Говорят, там нет магии человека. Есть только магия тверди. Туда уходят те, кому нечего терять. И я не слышал, чтобы оттуда возвращались.

– А ещё говорят, что там прячутся ушедшие давным-давно драконы, – это Инда подала голос. – Сайна из обители утверждала, что мой отец – дракон. Из-за цвета глаз и силы. А ещё она бы с удовольствием отправила бы меня туда, за черту.

Инда невесело усмехнулась.

– Мракобесие какое-то, – бурчала сердито Дара. – Если оттуда не возвращаются, зачем же тогда идут?

Геллан помедлил, прежде чем ответить. Вспомнил первый рассвет после того, как появилась чужая девочка – его Небесный груз.

– Есть люди, которые хотят узнать тайну Мрачных земель. Они хорошо платят тем, кто готов рискнуть. Те, кому очень нужны деньги, чтобы спасти семью, например, уходят, зная, что могут не вернуться. Возвращаются ли – я не слышал.

– Смысл тогда во всём этом? – косится Дара на тёмную границу.

– Однажды кто-то вернётся. Нет ни одной тайны, что навсегда останется нераскрытой. Всё дело во времени и усилиях.

Он по глазам видит: Дара догадалась.

– И ты бы пошёл туда? – до крови закусывает она губу и теребит конец косы.

– Пошёл бы, – Геллан не прячет взгляд. – Чтобы спасти Милу или людей. Если бы не оставалось выбора – пошёл бы.

Разговоры затихают. Он знает, о чём думает каждый: какие бы обстоятельства вынудили каждого из них бросить вызов неизвестности. И ради чего стоит рисковать жизнью.

– Долететь бы, – высказала свою тревогу Иста. Геллан видел: последние дня два она слишком напряжена и невесела. – Слишком много энергии жрём. Я взяла кристаллы с запасом, но, увы, не смогла произвести точные расчёты из-за спешки. Лететь одному и вот с таким приличным грузом – разные вещи.

Твердь закончилась и начался океан – неспокойный, суровый, грозный.

– Что в нём красивого? Страшный, – ёжилась, потирая плечи, Дара. – Бултыхнешься туда – и с концами.

Хорошо что никто не знал, насколько близка она была к истине. Но им повезло: небоход честно дотянул их до берега. Остров Магов не казался ни величественным, ни загадочным. Всего лишь кусок земли, окружённый со всех сторон водой.

Остров не вызывал ни волнения, ни трепета. Может, Геллан просто устал. Или другие тревоги вытеснили важность момента. Но когда небоход неловко зарылся носом в песок и застрял, накренившись набок, он думал только о людях. Чтобы никто не пострадал. К счастью, прочные ремни удержали всех на месте, но Геллан смог свободно вдохнуть, когда люди и нелюди, шатаясь от счастья, вышли наружу.

Их ждали. Несколько магов взяли в кольцо непонятное приспособление, готовые атаковать. Но кто-то увидел Ренна и удивлённо вскрикнул. Кто-то понял, что они не опасны. Ни один из них не запомнился Геллану и не привлёк внимания.

– Твой отец, – сжала его руку горячая ладонь Дары. Но он уже и так видел. На прибрежной скале стоял тот, кто дал ему жизнь. Высокий. Широкоплечий. Могучий. Белоснежные волосы трепал морской ветер. Поблескивал металлом обруч на высоком челе. С такого расстояния черты лица не разглядеть . Но было то, что не позволяло спутать этого человека ни с кем другим. Белые крылья – полурасправленные и огромные – трепетали перьями и отражали солнечный свет.

– Здравствуй, отец, – негромко сказал Геллан, вглядываясь в одинокую фигуру. И он мог поклясться: его услышали.

Нулай

Прошлое его догнало и поставило подножку. Выбило дух и усмехнулось. Он не ждал. Он не знал. И даже не чувствовал ничего. А может, собственный запрет оказался куда сильнее голоса крови или любви. Он совершил ошибку когда-то – очень давно. Почти четверть века назад. И теперь должен расплатиться сполна.

– Здравствуй, отец, – прошептали губы юноши, но если б он не сделал этого, Нулай догадался бы. Без голоса крови, без уникальных золотых волос, которых, считай, нет ни у кого на Зеоссе. Только у потомков северных драконов. И то больше белые. Золотистые, с жёлтым отливом, наверное, одни. Но и без них он узнал бы и догадался.

Нулай не стал использовать крылья, хотя больше всего на свете хотелось ему расправить их и взлететь. Оказаться рядом с сыном как можно скорее. Вместо этого он не спеша спустился вниз и томительно долго вышагивал по неровному берегу. Увязал в мокром песке, обходил острые камни.

Он делал всё те же телодвижения, что и всегда. Наверное, внешне он выглядел обычным. А внутри дрожало, тряслось в ознобе нетерпения, как руки у любителей драна.

– У тебя её глаза, – первое, что произнёс, когда достиг цели. Странная компания, так много людей и нелюдей. Кровочмак в истинной ипостаси. Когда он видел нормальных кровочмаков? Столетия назад. Не о том он сейчас думает, не о том…

Нулай смотрел на сына и понимал: он не сказал главного.

– Здравствуй, сын.

И словно мир стал светлее. Небо чище. Море спокойнее. А его мальчик стоял, не шевелясь. Не кинулся навстречу. Не утонул в объятьях, хотя Нулай открылся для него.

– Я бы никогда не искал тебя, – что может быть больнее этих слов? – Я даже не знал, кто ты и жив ли. Не думал, не интересовался

– Значит, Амабрамма не вспоминала обо мне? – слова давались с трудом. Воздух застревал в лёгких, а в груди растекалась боль. Наверное, он это заслужил.

– Если и вспоминала, – покачал сын златоволосой головой, – то молча. Я знаю: она любила тебя. Мне было видение. И, может, поэтому я здесь. Мама умела любить. И не стала бы нести в сердце чувство к человеку, который стал просто мужчиной, подарившим ей ребёнка.

Если вырвать сердце, наверное, не будет так больно, как сейчас. Но это такой большой разговор, что не стоит вести его на берегу.

– Прошу в обитель, – делает он жест рукой, но никто не сдвинулся с места. Что ещё? Нулай ловит взгляды людей и нелюдей на магах, что обступили сошедших с неба со всех сторон.

– Все ли будут нам рады? – у сына вид человека, который взял на себя обязанности заботы о других. Взрослый и очень серьёзный мальчик. Надо же.

– Вас примут, и никто не тронет. Вы под моей защитой, – наверное, доверие нужно заслужить. Его сын не склонен верить безоговорочно отцу, который не сделал ничего, чтобы доказать весомость собственного слова. – Я старший маг. Главный, – добавил он тихо и пошёл вперёд не оглядываясь. Уж коль они здесь, значит никуда не денутся. Такой путь не проделывают ради того, чтобы посмотреть в глаза.

Их разместили в обители по маленьким комнатам. По двое и трое, а иногда и больше: чужаки не спешили расставаться друг с другом и чувствовали себя неуютно. Именно тогда Нулай заметил ещё кое-что. Он думал, не может быть ещё больнее. Оказывается, ошибался.

– Умойся, переоденься с дороги. Я жду тебя в библиотеке, – так трудно сохранять спокойствие. Так нелегко вести себя с достоинством, когда на тебя выжидательно смотрят не только чужаки, но и те, кто живёт с тобой бок о бок.

Он пришёл не один, а с девочкой – чужой, не зеосской. Это чувствовалось сразу. Кто она ему? Откуда взялась? А ещё он не знал имени своего сына. Как много он упустил, оказывается.

– У нас нет секретов друг от друга, – заявил сын с порога.

Что-то неудобное ворочалось внутри взрослого мальчика. Затаённый страх. Он не хочет оставлять её одну – главная причина, почему они сейчас вместе. Нет ничего такого, чего эта чужачка не знает или не сможет узнать потом.

– Ты не дашь мне шанса оправдаться, сын? – лучше спросить об этом сразу. Нет сил выносить его холодность.

Нулай видит, как ладонь девочки сжимает руку сына. Голубые глаза теплеют, становятся глубже. Он помнит эти озёра, правда, на другом лице. Как бы сейчас он хотел её увидеть. И, кажется, уже нет ничего невозможного. Будто и не прошло четверть века.

– Геллан. Меня зовут Геллан, – отвечает сын на невысказанное вслух желание. – Наверное, я не стал бы тебя слушать. Раньше. Но сейчас… всё по-другому. Я хочу знать. Не судить и не обвинять. У тебя есть шанс, отец.

Нулай смотрит в окно. Там, на поле, кипит обычная жизнь. Маги оттачивают мастерство. А он уходит глубоко-глубоко. Туда, где когда-то осталось его сердце.

– Я вернулся, чтобы забрать своё – Верхолётный замок. Жилище моих предков. Утраченное гнездо, откуда вылетали птенцы северных драконов. В чём-то жестокий, а в чём-то наивный, переполненный чушью семейных легенд. А встретил её – юную властительницу Аму. Это… долгая история, сын. Мы были молоды. Совершили немало ошибок. Вдвоём. Но я так и не смог признаться, кто я. Не рассказал сразу, зачем появился в Долине. А потом стало невозможно сделать это.

Мы соединились тайно. Я… страшился, что она однажды узнает и оттолкнёт. Не поверит, что мне нужна она, а не этот шараканов замок. Всего лишь стены – зачем мне они без неё?

Я отпустил её и исчез – это было условием сохранности моей тайны. Хотел остаться в её глазах любящим мужем, а не охотником за родовым замком. Это был самый дурацкий поступок в моей жизни. Я жалею о нём все эти годы. Но Нулай из рода северных драконов держит своё слово. Я променял его на молчание того, кто знал обо мне слишком много.

Невнятный гневный вскрик – Нулай обернулся, чтобы увидеть, как пылают синей яростью глаза сына. Как успокаивает его девочка – гладит беспрестанно по предплечью. Кажется, она поражена, растеряна. Наверное, никогда не видела его таким.

– Ты бы мог поговорить с ней! Не молчать! Не бежать, как трус! Она любила тебя больше жизни!

– Я попрошу прощения у Амы, если смогу, – Нулаю нечего сказать. Он даже не хочет сейчас оправдываться молодостью. Тогда жизнь казалась ярче и выпуклее, понятнее в своих провалах и взлётах.

– Не сможешь. Её больше нет, Нулай. Она умерла из-за твоего шараканового замка. Знаешь ли ты, что твои предки наложили проклятье на всех, кто владеет им, но не является драконом по крови?

Нет. Он этого не знал. Никогда не слышал, хотя перечитал все байки и легенды, сказки и выдуманные истории. Слишком яростно его отец хотел вернуть своё. Вдалбливал свои идеи, горел фанатичным огнём.

– Именно поэтому она осталась одна – юная и неопытная владетельница Верхолётного. Все, кто владел замком, уходили топтать Небесный Тракт. Слишком рано, чересчур страшно. Мама угасала. Медленно. Годами. И ты мог бы её спасти, если бы остался рядом.

Ему хочется закрыть лицо руками. Спрятаться от этого безжалостного голоса. Но Нулай стоит и слушает. Наверное, он заслужил гнев сына.

– Того, что случилось, не вернуть, – голос его звучит глухо, теряется среди стеллажей, ныряет между книг, зависает под потолком. – Я бы искупил вину, если б смог. Поступил бы по-другому сейчас. Но колесо времени не открутить назад. Я… жалею. Мучаюсь. Скорблю. Если тебя могут утешить эти слова. Я бы сделал для Амы невозможное, и как жаль, что я ничего не могу изменить.

– Для матери – нет, уже ничего не можешь сделать, – жёстко и твёрдо выговаривает слова сын и смотрит Нулаю в глаза. – Но для её дочери, моей сестры – да. Она больна тем же недугом – проклятьем Верхолётного замка и угасает. А вместе с ней Лерран – властитель соседних земель, захотевший однажды стать хозяином чужих владений. Я пришёл за этим, отец. Чтобы ты снял проклятье, развязал узел, вернул им жизнь. А потом… можешь владеть своим наследством – оно твоё по праву.

Геллан

– Та девочка… её дочь?

Геллан сразу догадался: Нулай понял. Внешне непохожих Геллана и Милу роднили глаза.

– Дочь Амы и Пора. Моя сестра Мила. Единственная ниточка, которую чуть не перекусил Верхолётный замок.

– Пор таки женился на ней. Были ли они счастливы? – вопросы рвутся помимо воли Нулая – Геллан это видит. Что это: запоздалая ревность?

– Ты знал о Поре?

– Он утверждал, что они были счастливы, пока не появился я и не заморочил девушке голову. Мне нужен был замок. Пору – Ама. Так это выглядело со стороны.

– Это он был тем самым благодетелем, который пообещал сохранить твою тайну, если ты исчезнешь и оставишь её в покое?

Геллан невольно сжимает кулаки. Гримаса страдания искажает черты его лица. И только Дара удерживает его на краю, перед пропастью, куда он обязательно упал бы, если бы не горячая ладонь в руке.

– Хочешь знать, была ли она счастлива? Потому что «они» – слишком неправильно, чтобы объединять их имена даже сейчас, когда Небесный Тракт принял их тела. Надеюсь,  души Пора и Амы ходят разными тропами.

Нулай уже знает ответ. Он очевиден без слов. Но есть что-то очень важное – пройти путь откровения, болезненного и жуткого, до конца.

– Он напивался и бил. Её, маленькую Милу. Доставалось и мне. Я вырос у стакеров, иначе мог не выжить. Я убил его в честном поединке, когда смог.

«Вот так ей жилось без тебя», – хочет добавить, но не смеет: слишком жестоко и больно. Геллан только сейчас понимает: она могла остановить его. Одним словом. Признанием. Ребёнком, что носила под сердцем. И он бы остался, никуда не ушёл. Недосказанность и недоговорённость пролегли годами разлуки. Прочертили новые пути и линии. Разлучили навсегда.

У Нулая на плечах сейчас – неподъёмный груз. У него белые-белые волосы и тёмные глаза, в которых нет ни живости, ни света. Только тусклый отблеск, замешанный на боли.

Не ему судить – Геллан понимает это так ясно, что становится легче.

– Пойдём, посмотрим девочку, – Нулаю тяжело даются слова, но он готов нести свой груз дальше. Сильный, очень сильный. Может быть, этим можно восхититься.

Они заходят в маленькую комнатушку, и сразу становится тесно. Обрывается разговор, замирает звонкий Милин смех. Странно как. Они… сдружились. Мила и Лерран. А рядом – Леванна Джи. Геллан и не заметил. Не понял, насколько общий недуг сблизил сестру и нелюдимого, странного соседа, что однажды возжелал отнять Верхолётный замок. А может… так было нужно? Чтобы они нашли друг друга? Пересеклись?

– Ты позволишь? – спрашивает Нулай у Милы и протягивает к ней раскрытые ладони. Он заглядывает в Милино лицо. Ещё бы. Девочка так похожа на мать. Тёмные кудри. Большие синие глаза. Нос, подбородок, овал лица. Хрупкая фигура. Кажется, она всё впитала от матери. Забрала, чтобы не забывали. Помнили.

Мила кивает и, осторожно забирает свою ладонь из руки Леррана. Тот хмурит брови. Ревнует. Дикие боги, он ревнует и сердится. Готов защитить его сестру, заслонить грудью.

Нулай смотрит на них с интересом. Проводит раскрытой ладонью по воздуху. Опускает веки.

– Один источник, – бормочет удовлетворённо и слабая улыбка касается его суровых губ.

Он берёт Милу за плечи и прижимает к своей груди. Словно отец обнимает дочь после долгой разлуки – так нежны его жесты, так красноречиво это объятье. И сестрёнка, что боится чужих людей и сторонится чужих прикосновений, не вздрагивает, не отшатывается, а доверчиво льнёт к Нулаю.

У Геллана в груди пищит и колет. Тоже ревность? Надо же…

Большая ладонь Нулая бережно, почти любовно гладит по тёмным кудрям. Веки его подрагивают, по лицу проходят судороги.

Дара дышит так шумно, что хочется успокоить её. Попросить расслабиться. Потому что напряжения сейчас столько, что тронь воздух – и зазвучит струнами, разбросает тревожные ноты по крохотной комнатушке, бросит тело в дрожь.

– Проклятие есть, – поворачивает Нулай голову, но не спешит отпускать из объятий Милу. – Старое, даже древнее, настолько глубокое и мощное, что почти невозможно развязать узел. Это проклятие на крови. Вероятно, необратимое.

– Кровь?

– Кровь… – произносят они с Лерраном почти одновременно одно и то же слово.

Нулай наконец-то отрывает руки от Милиных плеч и осторожно сажает девочку на узкую лежанку.

– На мужчин и женщин проклятие действует по-разному. Но суть его одна – смерть. Не всегда быстрая, часто мучительная. Тот, кто не рождён драконом и посягнул на замок, должен умереть.

– И есть способ развязать этот узел? – Геллан старается говорить спокойно. Сейчас это важно. Всего лишь крохотный шанс. Маленькая надежда. Неужели всё зря?..

– Я не знаю, – Нулай очень честен. Может, не нужно было вести разговор здесь, в этой комнате, где находятся двое приговорённых. – Есть только один способ, который приходит мне на ум. Немножко безумный, из разряда легенд и сказок.

– И какой же? – Дара переминается с ноги на ногу и впервые открывает рот за всё время, что они общаются с Нулаем.

Отец расправляет плечи и сразу же становится выше. Величественнее. А комнатка – ещё меньше.

– Стать драконом.

Глава 53

Дара

Дурацкая шутка. Да-да-да! Наносить воду решетом. Что там ещё было в той сказке? Не вспомню вот так с разбегу.

– Что значит стать драконом? – слова так и рвутся с языка, спешат, спотыкаясь. Они сейчас быстрее мозга, как всегда. – Что для этого нужно? Через барьеры попрыгать? По земле поползать? На перекладине подтянуться сто раз?

Он смотрит на меня с теплотой. Глаза его оживают, искрятся ласково. Это не смех. Глубокая мудрость. Бесконечное терпение. Не высокомерная снисходительность, нет. Это чувствуется.

– Они должны принять мою кровь.

Всего-то? Надо же. А говорил – из разряда сказок. Хотя, если подумать хорошенько, в любой простоте кроется засада. Большая и толстая опа. Потому что по щелчку пальцев ничего не делается.

– Почему твою? Геллан ведь тоже дракон? И Ренн?

– Ренн? – брови Нулая взлетают до небес. Интересненько.

– Он сказал, мы братья. Думал, что ты его отец. Тоже, – пытается объяснить Геллан. – Говорил что-то о голосе, зове крови, который хорошо чувствуют маги.

– Он не может быть моим сыном, – очень уверенный ответ. – Зов крови, говоришь? – кажется, его заинтриговало не на шутку сие известие. – Он его чувствует?

– Его отец Лимм. Теперь мы знаем.

Удивительно живое лицо у Нулая. Геллан намного сдержаннее. А этот не стесняется выражать свои эмоции. Эмоции сменяются бешено, как в калейдоскопе: хмурая тень, понимание, озадаченность.

– Вот, значит, кто. А мы ломали голову.

Я рухнула на табуретку – ноги не держали. А все эти вопросы рождали только ещё большую неразбериху.

– Мы знаем, что случилось в Вахрунде, – Нулай решил объясниться. Я вижу, как он бросает на меня взгляд. Слушает мысли небось. А я, как всегда, открытая книга – бери, читай. – Стон тверди дошёл и до Острова Магов. Мы пережили небывалый шторм, который мог нас уничтожить. Так это были вы. Те, кто остановил безумие.

Как-то неловко было хвастаться, поэтому мы молчали. Но молчание порой красноречивее слов.

–Мы знали, что это был маг. Лиммуарий, значит. Я считал, он сгинул много лет назад. Он мой брат по отцу. Внебрачный, – поясняет Нулай на наш невысказанный интерес. – Так что вы братья, Геллан. Двоюродные. Что же касается другого вопроса… И кровь Геллана, и кровь Ренна может подойти, если нет ничего другого.

Он смотрит на меня пристально, словно душу наизнанку выворачивает. Слишком глубоко – хочется отстраниться, спрятаться подальше.

– Но они полукровки. И Геллан, и Ренн, и даже ушедший на Небесный Тракт Лиммуарий. Этого может оказаться недостаточно. А я дракон по матери и по отцу. Чем сильнее кровь, тем больше шансов на успех.

– А есть шанс и на провал? – как же тяжело держать язык на привязи, но если сейчас не проговорить все страхи, как узнать, что может ждать нас в конце не пойми чего?

Нулай усмехается невесело. Мотает головой. Белые волосы струятся по его плечам, как ручьи, укрытые снегом.

– Кровь должна попасть в кровь. Потечь по жилам. А дальше… Непредсказуемо. Либо кровь дракона победит, либо человек не сможет вынести её силу.

Боже. Какие они тёмные. Я даже страшусь предсказывать, чем всё может закончиться.

– Не всё так просто, – пытаюсь осторожно объяснить, основываясь на своих слабых, но точных знаниях. Правда, это Зеосс. Здесь всё, что угодно может быть, но всё же. – Боюсь даже, это невозможно. У людей разная кровь. И несовместимость как раз окажется той самой силой, которую не может вынести человек.

Как я не ляпнула, что это чушь собачья – не знаю. Сдержалась.

Нулай смотрит на меня всё с той же терпеливой добротой.

– Кровь дракона уникальна. И подходит всем. Даже деревунам. Так что опасности в несовместимости нет. Есть другая проблема. Если и существовал обряд обмена, то он утрачен. Я не знаю, как поделиться кровью.

Ну, упс. Приехали. Смутно понимаю, что нужно сделать тупое переливание, но как это осуществить в условиях Зеосса – понятия не имею. И если б знала, то всё равно без современных технологий Земли провести этот «обряд» – задача из области фантастики. Разве что домой сгонять на попутном небоходе.

Или нет. Лучше забрать их всех туда, к себе. Правда, нашёлся бы хоть один сумасшедший, который согласился бы переливание сделать – другой вопрос.

– Будем думать! – главное, произнести это бодро и чересчур уверенно. Даже нагло. Но никто не стал смеяться надо мной. Как-то не до этого всем было.

В глубокой задумчивости мы рассосались по своим комнатам. Не знаю, как другие, а спать я не могла. Крутила и вертела мысли, как колесо. Ничего умного или здравого на ум не приходило. Только дурацкие домыслы.

Не знаю, как у других. Никогда не считала себя очень умной или продвинутой. Но что такое момент истины я поняла во всей красе именно той ночью. Это как вспышка. Озарение. И нет сил ни терпеть, ни сдерживаться. И я не стала. Выскочила в коридор, завертелась юлой, соображая, куда бежать. А потом начала ломиться во все двери, пытаясь найти того, кто сможет помочь. Ну, по крайней мере, я так думала.

Геллан

Дара умеет взбудоражить всех. Бурлящий поток энергии. Геллану не спалось. А ещё он всё время прислушивался, поэтому, когда Небесная выбежала из комнаты, почувствовал сразу. А по её пульсирующей взволнованности понял, что в голову Даре пришла очередная гениальная идея.

Он не спешил. Дал ей возможность найти того, кто ей был нужен. Она ворвалась в комнату, где осели Нотта, Гай и Айбин, и перевела дух. К тому времени Геллан уже встал за её спиной, как неотвязная тень. Маги следили за ними. Караулили. Может, охраняли. Он чувствовал их присутствие. Почти незримое. Это не раздражало, но и не успокаивало.

– Кажется, я знаю, как помочь Миле и Леррану, – выпалила девочка, шумно заглатывая воздух. – Я помню, Айбин. Ты что-то такое делал, когда спасал Офу, а потом Пиррию. Может, то же самое ты проведёшь и для Милы с Лерраном? Только вместо своей крови возьмёшь кровь Нулая?

Кровочмаки не бледнеют, конечно. Да и сложно это сделать с радужной кожей. Но выглядит Айбин помертвевшим – если можно сказать так о существе, которое ни живо ни мёртво.

– Ты не ведаешь, о чём просишь, Небесная, – наконец выталкивает он из себя. – Одно дело – делиться собственной кровью и лечить, другое – брать чужую кровь и… это бесчеловечно по отношению к тому, кто лишь недавно отказался от крови как от еды. Боюсь, я не смогу.

Дара садится на табурет, проводит рукой по лицу. Вид у неё разнесчастнейший.

– Мила умирает. Лерран тоже. И ничего не изменится, если не попробовать их спасти. А я не знаю другого способа влить чужую кровь в вены умирающим. Никто не знает. Нет на Зеоссе таких технологий и прогресса. Может, когда-то были, но где они сейчас, найдутся ли? Время уходит.

– Только тебе в голову могло прийти такое, – бормочет Айбин, и его начинает трясти. – Я… не справлюсь.

– Ты подумай. Просто подумай. Свыкнись с мыслью, как бабушка моя говорила. Это надо переварить, успокоиться, – Дара смотрит Айбину в глаза и прямо-таки внушает свою сумасшедшую идею. – Думаю, там немного нужно-то. Только чтобы его кровь попала в организм. Смешалась с кровью проклятых. Пронеслась по венам, выжигая проклятие, меняя там что-то внутри. Ну, так я это понимаю. Не знаю, какими такими драконами они после этого станут, но если это поможет им спастись – какая разница?

Айбин выдыхает, прикрывает глаза. Тяжёлые веки как занавеси. Прячут мысли, сглаживают страх. Геллану казалось, что кровочмаки не способны пугаться.

– Я подумаю. Дай мне время, Дара.

Геллан чувствует: за спиной – стена из тех, кого переполошила Небесная, пытаясь найти кровочмака. И все в ожидании. Нет ни одного равнодушного. И от этого сжимает горло невидимая рука. Не чужие. Все они проросли друг в друга, пока шагали рядом.

А ещё сзади тот, кто по воле Обирайны стал ему отцом. Он тоже слышал весь разговор. Стоит, прислонившись к стене.

– Может, это и выход, – изрекает негромко, когда народ снова расходится по комнатам. – Небесная? Небесный груз? Вот кто ты, оказывается.

– У вас тут можно побродить? – спрашивает Дара. – Нужно проветриться. Голову остудить.

– Пойдём, – протягивает Нулай руку, и Геллан смотрит, как Дара охотно цепляется за его ладонь, идёт вслед, а ему остаётся только идти сзади, чутко прислушиваясь к тишине.

Дару несёт на берег. Её, наверное, привлекает океан. Но бродит она среди острых камней, трогает руками изъеденные солью скалы. Геллан видит её улыбку. О чём она сейчас думает – не понять. Но видно: тревожные мысли оставили её. Что это: безграничная вера или умение на какое-то время отстраниться? Скорее, первое. Дашка всегда жила сердцем – горячим и слишком большим.

– Посмотри, как тут красиво, Геллан! – выкрикивает она восторженно. – Здесь скалы светятся! Они словно из драгоценностей!

Он видит её лицо – светлое и улыбающееся. Нежное и такое любимое. А ещё слышит шипение и свист, которые никогда и ни с чем не спутает.

«Осторожно!» – хочет крикнуть, но не может. Вместо этого бросается, чтобы защитить, закрыть собой, не дать свершиться неизбежному.

Нулай

Его неудержимо тянуло к чужакам. К сыну, которого он не знал, но хотел открывать для себя, как неизведанные земли. Он пропустил целую жизнь, поэтому сейчас мечтал хоть как-то прикоснуться к тому, от чего невольно отрёкся. Но были важные дела, которые не отложить, от которых не отмахнуться.

Ренн пришёл сам. От него Нулай узнал все подробности и долгого пути, и битвы с Лиммом, и о спасении Зеосса от гибели. И о собственных подозрениях и догадках тоже рассказал молодой маг.

– Мы знали, что вы непростые дети, – пришла очередь откровений. – Такие всплески силы могут давать только рождённые от мага. Девочку не стали трогать – у ведьм свои пути взросления, и сила особая. Мы даже подумать не могли, что кто-то возьмётся обучать её мужскому ремеслу. Считали, что женское начало всегда уводит в сторону, не даёт возможности воспринимать знания магов. Кудряна не хотела расставаться с тобой. Но и справиться с таким малышом в одиночку не могла. Поэтому те, кого мы послали, наложили печать беспамятства. Стёрли воспоминания, чтобы не металась и не переживала.

– Ты никогда не чувствовал зова крови? – спросил Ренн в лоб. – Не слышал его, как я?

– Нет, – ответил честно. – Он приходит не всегда. Мы с Лиммом были братьями по отцу. Слишком большая разница в возрасте. Между нами – столетия, разная жизнь и пройденные дороги. Мы никогда не были близки. Лимм скорее недолюбливал меня. Всегда соперничал за старшинство. Считал себя наследником отца. Я не понимал его болезненной тяги выделяться, стремиться во всём быть первым. Претендовать на нечто недоступное. Он исчез внезапно. Связь порвалась. Я думал, его нет в живых.

– Теперь уже нет, – Ренн устало сутулит плечи.

– Ты принял его силу? – Нулаю нужно знать, что делать с Ренном дальше.

– Треть силы. Ещё одна часть ушла к Рине. Вы должны помочь ей. Её тело и душа не справляются, а знания – не так обширны, как хотелось бы. Думаю, только магам обители под силу справиться с этой бедой.

– А ещё одна треть? – Нулай согласно кивает: он видел девушку и уже распорядился, чтобы за ней присмотрели и помогли. Но сейчас ему нужно было знать правду до конца.

– Ушла в твердь. В столб силы, который он создал. Сила вырывалась дважды. Второй раз – в виде разбуженной стихии.

– И что смогло её победить?

– Небесный груз из прошлого – розовый стило, с которым не расставалась Дара.

– Два Небесных груза?

– Незавершённый цикл замкнулся, – Ренн смотрит Нулаю в глаза. – Я до сих пор удивляюсь, почему девочка ещё здесь. Наверное, она должна спасти не только мир, но и кое-что другое. Может, более важное. Для неё по крайней мере.

– Спасти маленькую Милу? – Нулай сомневается. Это не то, ради чего приходят из других измерений.

Ренн пожимает плечами:

– Как знать? Но раз она здесь, значит не исполнила своё предназначение до конца. Не тебе знать, Нулай, кем может стать маленькая Мила в будущем. Не тебе знать, что ещё очень важное предстоит сделать Небесной девчонке.

И только когда его сын кинулся спасать Дару, Нулай вспомнил этот разговор. Нет, она не может умереть вот так. Не должна. Ещё не переполнилась чаша её событий здесь. Но подходит к концу – он видел это так ясно, как пальцы на своей руке.

Глава 54

Дара

Он сбил меня с ног. Закрыл собой. Как всегда.

– Не трогай его, пожалуйста! – взмолилась я, пытаясь вырваться из стального захвата. – Он всего лишь защитить меня хотел!

Геллан наконец-то разжимает руки и медленно откатывается в сторону. Я вскакиваю на ноги. О боже! Как он прекрасен!

Я любуюсь. Ласкаю взглядом. Упиваюсь. Смеюсь счастливо. Дракоящер Острова Магов – великолепный, замечательный, самый лучший! Не считая, конечно, Дирмарра – он моя любовь навсегда.

Но Дирмарр мудр и древен, а этот молод и слишком подвижен.

– Слышшшишь меня? – спрашивает удивлённо и присаживается на изящно-толстую попу.

– Конечно, слышу!

Ах, как жаль, что сейчас ночь! Как же хочется рассмотреть его, это магическое чудо! Вот я дурында! Это ж не скалы светились, а драгоценные камни, наверное! Его дыхание, по всей видимости.

Я слышу, как деликатно покашливает дракоящер. Да нет, посмеивается.

– Рриаррра, – то ли зевает, то ли облизывается это прекрасное чудо-юдо. – Меня зовут Риарра. И я не он, а она.

Я вижу, как напряжённо наблюдает за мной Геллан. Как тревожно смотрит Нулай, что застыл неподалёку.

– Ты её слышишь? – не верит он своим глазам и ушам. Впрочем, с ушами ещё и разобраться нужно.

– Слышу, слышу, – ворчу и осторожно протягиваю руку. Риарра легко прикасается к ладони головой. – Ну, мы пойдём, ладно?

Она царственно кивает и прячется за скалами. Но следит за нами всю дорогу, пока мы не исчезаем из поля её зрения. Кажется, я знаю, чем займусь, как только мне удастся улизнуть от свиты. Кое-кто жаждет пообщаться. Скучает. Изнывает от тоски. О, как же мне это знакомо! А ещё в моей бедовой головушке зарождается очень интересная идея. Ну вот просто гениальнейшая, зуб даю!

Айбингумилергерз

Он только нашёл равновесие, позволяющее понять и принять себя, как тут же нашёлся человек, который чуть не свёл все его старания на «нет». Не человек даже – девчонка. Любопытная, въедливая мелочь, что суёт нос, куда не просят.

Айбин злился, раздражался, негодовал. Потому что любил и не мог отказать.

– Когда поёшь чисто, красиво и вдруг голос срывается, фальшивит, ты готов себя убить. А ещё – невероятно стыдно и больно.

Это Нотта пытается его успокоить. Она плотнее укутывает в одеялах Гая. Поправляет зелёные пряди у безмятежно спящей Офы. Старбог знает, почему они сейчас вместе. Может, потому что у них общая забота. Айбину нравится наблюдать за маленьким кровочмаком и – неожиданно – за крохотной Офой. Такой отважной и преданной. Ничего не боится. Но детям часто неведом страх.

– А если я подведу, не справлюсь?

– А если не попробуешь, никогда не узнаешь, победил ты себя или нет. И потом… есть победы, а есть поражения. Что случится, если у тебя не выйдет? Выпьешь драконьей крови? Лично я уверена: ты сможешь остановиться.

Айбин прикрыл глаза и расслабился. Он всё уже решил для себя, но понял это только сейчас. А после понимания осталось лишь успокоиться и дождаться рассвета.

Но солнце взошло немного раньше, чем положено.

– Лучше нам подготовиться, – Нулай стоял, прислонившись к дверному косяку. Скрещенные руки покоились на мощной груди. Айбин, наверное, не уступал ему в росте. Но подобной мощью похвастаться не мог. Кровочмаки тоньше в кости, гибче, ловче. Хотя неповоротливость дракона – обманчива. Уж ему-то ли не знать.

– Ты решил, что можешь командовать? – Айбин делает вид, что ещё не готов.

– Я пришёл, потому что ты согласился.

– Я сказал, что подумаю.

– Я не о словах сейчас. А о том, что у тебя внутри.

Чувствует, значит. Вот так и рождались связи между кровочмаками и магами. Кажется, Нулай не понял сейчас, чем грозит им этот невиданный ритуал на крови.

Им не удалось пробраться в комнату к Миле и Леррану незамеченными. Дара и Геллан появились тут же, как только скрипнула дверь. Словно ждали. Да ждали, конечно. Зачем придумывать лишнее?

Мила и Лерран спали, всё так же держась за руки.

– Я никуда не уйду, – предупредила Леванна Джи, сжимая вторую ладонь Леррана в своей.

– Это и не нужно, – Нулай всё понимал. – Поддержка никогда не бывает лишней.

– Я буду держать за руку Милу, – обозначил своё участие в предстоящем действе Геллан.

– А я буду дирижировать оркестром, – пробормотала Дара, поймала недоумённые взгляды, запнулась, покраснела и выдала: – Забейте. То есть плюньте. Не обращайте внимания. Но я никуда не уйду.

Они закрыли дверь на засов. Сдвинули кровати в центр комнатушки.

– Я думал, мы проведём ритуал в тронном зале. На худой конец – в святилище каком-нибудь или замке с бесконечным потолком, – пытается иронизировать Айбин. На самом деле, он волнуется. Но не так сильно, как опасался. Может, именно они дают ему уверенность, что у него получится. Это так иногда прекрасно, когда в тебя верят без всяких условий.

Мила и Лерран проснулись. Это хорошо. Лучше, конечно, если бы они спали, но ему нужна их реакция, биение сердец. Айбин прикрывает глаза. Ноздри его дрожат. Даже с закрытыми глазами он видит, как бежит по жилам кровь тех, кого он сегодня должен спасти.

Вены – как главные дороги и неприметные тропки. Целая сеть, что опутывает организм со всех сторон. Он ловит дыханье. Он чувствует трепет и сладостную теплоту живой, пульсирующей в такт сердцу крови.

– Лучше сказать сразу, – вздыхает тяжело Нулай. – Если что-то пойдёт не так, вы умрёте. Но вы умрёте в любом случае, и никто не знает, сколько протянете. День или год. А так есть шанс на жизнь. И я верю, что шанс этот очень большой. Но лучше, если у вас будет выбор.

– Выбора нет, – качает головой Мила, – я согласна попробовать.

– А я так тем более, – жёстко произносит Лерран. – У меня теперь есть ради чего жить.

Взгляд его смягчается, скользит по лицу Леванны Джи, что сидит на стуле рядом. Спокойно, будто собирается носки вязать. Так делала мама Айбина – женщина из другого мира. И всегда смеялась, что отвёрткой орудовать куда легче, чем спицами, но настоящая женщина должна уметь всё.

Остатки волнения рассеиваются, как ночь под лучами солнца, что неизменно приходит каждое утро.

Айбин одним точным движением острого стило колет свой палец. Капля крови кровочмака когда-то могла вылечить или убить. Сейчас он использует её, чтобы успокоить: не в сего силах разрушить чужое проклятье, но успокоить, притормозить сознание очень важно сейчас.

Капля крови из пальца падает на белый лоб девочки. Затем на смуглый – Леррана. Они не спят. И глаза у них не стеклянные. Но нет испуга – словно всё со стороны происходит.

Айбин рисует ритуальные узоры собственной кровью. Опутывает ими лицо и руки, чтобы не чувствовали болезненных уколов в самом нежном месте с обратной стороны локтя. Там, где жѝла мягкая и большая.

Он не смотрит по сторонам. Ловит эмоции, напряжение, накал – и становится сильнее, увереннее, точнее. И жажда, полоснувшая было горло, отступает, перестаёт существовать.

В груди растёт ликование. А ещё – могущество, словно он бог – не меньше. Существо, способное поворачивать реки вспять. Заставлять небо плакать дождём зимой и снегом – летом. Казнить. Миловать. Воскрешать. Разрушать древнее проклятье.

Айбин оборачивается к Нулаю и встречает спокойный взгляд. Рукав рубахи закатан, предплечье обнажено. Тонкими гибкими пальцами прикасается кровочмак к лицу мага. Ведёт линии к шее, где пульсирует толстая жила. Задерживается на миг, улыбается хищно. Но страха не чувствует. Может, Нулай единственный в комнате, кто не боится того, что происходит, а чувствует правильность. Непогрешимую точность.

Айбин касается губами кожи у обратной стороны локтя. Лёгкий укус – и рот наполняется солоноватой влагой. Горло на миг снова накрывает лютая жажда. Глотнуть. Прокатить огненным наслаждением кровь по горлу. Но это только миг. Слабость, которая над ним не властна. Это он теперь сам решает, кем ему быть и ради чего жить. Разрушать или созидать себя.

Он прикладывает губы к тонкой коже девочки, что измучена смертельной болезнью. Туда, где сейчас живёт крохотная открытая ранка. А затем начинает по капле отдавать чужую кровь. Кровь дракона, которая способна исцелить. Избавить от проклятья.

Вначале розовеют щёки. А затем тело выгибается дугой – в невероятно сильной судороге. Из груди малышки вырывается хриплый стон, похожий больше на мучительный крик.

Как хорошо, что все молчат. Не шевелятся. Крепкая рука Геллана удерживает сестру. Толчок. Тело выгибается ещё сильнее, почти на невозможную высоту, а затем, обмякая, падает на ложе, подрагивая всеми мышцами.

– Держи её крепче, стакер, – командует Айбин властно. – Пусть она чувствует пульсацию твоей жизненной энергии и тянется. Это поможет ей выкарабкаться.

А пока они борются, он займётся смуглым красавчиком. Он уже знает, чего ожидать, готов и спокоен, насколько это возможно. Но его тело реагирует по-другому. Впадает в оцепенение. Проваливается в небытие. Почти пересекает грань.

Слишком много чёрного внутри. И кровь такая же у него – словно испорченная. И она не поддаётся на драконову кровь – поглощает её и не очищается.

Айбин смотрит в глаза Нулаю. Тот понимает всё без слов.

– Попробуем ещё? – спрашивает устало.

– Попробуем, – кивает маг.

Леванна Джи гладит пальцами запястье Леррана. В глазах её – непролитые слёзы. Она тоже чувствует, как по капле уходит жизнь.

Они сделали это раз и ещё раз. Уставшие. Обессиленные. Истерзанные. Маленькая Мила пришла в себя, а Лерран уходил всё дальше. Туда, где светился призрачным светом Небесный Тракт.

Никто не понял, как это случилось. А только слабая беспомощная Мила обхватила руку Леррана тонкими пальчиками. Сжала их так сильно, как только смогла.

В глазах её полыхнуло золотом. А тело Леррана подбросило вверх. Тёмная пена пошла изо рта. На миг подумалось: это конец. На самом деле, это было начало. Возвращение.

– Что ты творишь, девочка, – недовольно пробормотал Айбин и провёл ладонью над её лицом. Но Мила, хоть и беспомощная, светилась. Без сомнений: в ней не осталось ни болезни, ни проклятия.

– Спасаю его, – прошептала, сжимая пальцы ещё крепче. – Он делал это для меня. А теперь моя очередь.

Тонкая рука ходит ходуном от напряжения. Айбин прикидывает, как бы отцепить её от Леррана. Уже нет необходимости делиться силой.

– Оставь её в покое, Айб, – просит Нулай, – она моя дочь, и ей уже ничего не грозит.

Айбингумилергерз, первородный кровочмак по отцу, замирает, прислушиваясь к дыханию людей, что находятся в комнате. Айб… он должен это пропустить мимо ушей? Глотнуть панибратство? После Черрона Дирайи принять новый союз?

– Дочь?.. – переспрашивает так, словно у него и впрямь нелады со слухом.

– Дочь, – говорит так сурово и твёрдо, что будь Айбин человеком, – мурашки по коже бы побежали табуном.

– Леррана ты тоже усыновишь? – косится он на красавчика, что начинает приходить в себя. Дышит, как животное, мокрый от слабости и бледный, как умертвие.

– Если захочет. В нём теперь – моя кровь.

– Хм, хм, – нагло кривит Айбин губы. – Моя тоже. Может, поделим детишек?

– Эй, эй, расходились, – выпихивает их из комнаты Дара. – Идите-ка вон, а? Там разберётесь, кто кому что должен. Дайте им отдохнуть.

– Безобразие. Никакой благодарности, – по инерции бухтит кровочмак, но в измученных его глазах – улыбка.

Небесная девчонка бесцеремонно выталкивает их за дверь – его и Нулая. А затем, переведя дух, сверкает глазами.

– Спасибо, – слёзы таки прорываются наружу и текут ручьями. Она порывисто обнимает вначале Нулая, а затем виснет на Айбине, целуя его в обе радужные щёки. – Ты самый лучший, знай об этом! Как хорошо, что однажды мы столкнулись с тобой на зеосских дорогах!

Глава 55

Дара

На Леррана и Милу ходили толпами смотреть, как в музей. Все. И наши, и незнакомые маги. Их тут много оказалось на самом деле. И взрослых, и не очень. Сплошные мальчишки. А ещё здесь оказались и женщины. Мало, правда, но они были.

– Островитянки. Приплывают к нам нередко. Приводят продукты, трудятся на грядках. Забавляются с мальчишками – с теми, что поменьше, – объяснил Нулай. – У них нет мужчин. У нас нет женщин. Иногда они увозят отсюда ценный груз – ребёнка под сердцем. Только девочек. Хитрят по-своему. Умеют высчитывать дни зачатия и пол будущего младенца. И никогда больше не возвращаются. Боятся, наверное, чтобы мы не отняли дочерей. Но для магов девочки никогда не представляли ценности, – косится он на высокую фигуру Рины, – а сыновей они никогда не рожают. Не позволяют им зарождаться, чтобы не потерять.

В общем, суматоха стояла знатная. Остров Магов гудел, как растревоженный улей. Историю исцеления Милы и Леррана передавали из уст в уста, Айбин стал чуть ли не национальным героем.

А ещё все видели: они с Нулаем спелись. Будто срослись. Что-то такое новое рождалось здесь, в обители сурового аскетизма. Женщины, мужчины, дети, люди и нелюди смешались, переплелись нитями – и получился огромный такой клубок. Хороший и добрый.

В общей суматохе почти незаметно прошло ещё одно маленькое, но очень важное событие: Нулай вырвал из когтей птицы душу Тиная-человека. Он пришёл в себя. Начал разговаривать. На них с Пиррией было больно смотреть – так они сияли. Прям до безобразия.

Я не переставала восхищаться этим человеком – настоящим магом и человеком. Честный и справедливый. Умный и вездесущий. Его любили все. Про себя я называла Нулая скромно и просто – герой. Потому что это была его суть, как ни крути.

И, кажется, Геллан тоже оттаял, но пока никак не показывал своих настоящих чувств. Но я всё чаще слышала тёплое «отец», чем нейтральное «Нулай», и тихо радовалась, боясь расспросами нарушить хрупкое равновесие непростых отношений между отцом и сыном.

Ну, и, конечно же, пока все братались и выясняли, кто кому родственник, я сбежала. К скалам из драгоценных камней. Думаете, я забыла? А вот нетушки. Можно сказать, я только об этом и думала, когда самое страшное осталось позади.

Она ждала меня. Высовывала любопытную узкую дракоящерскую морду из-за скал. Ничего в Риарре не было ни злого, ни грозного. Застенчивая молодая девушка – вот так она мне виделась. Ласковая к тому же. Стоило мне протянуть руку, как она тут же с готовностью потёрлась башкой, как большая кошка. Ярко-зелёная с легким золотым отливом. Чешуя так и горела на солнце.

– У меня есть друг, – заявила я чуть ли не с первых же слов. – Отличный замечательный парень. Такой же одинокий, как и ты. Не знаю, как, но я бы забрала тебя с собой. К нему. Вы бы точно подружились. Его зовут Дирмарр. И он тоже дракоящер.

Риарра жмурит загадочно глаза. И чудится мне – улыбается. Урчит, но ничего не говорит. Молчаливая почему-то именно сегодня.

– У дракоящеров есть своя особая миссия, – я прям подскакиваю от неожиданности. Нулай. Удрала, называется. А сзади – Геллан. Возволнованный и чересчур серьёзный. Кому-то сейчас достанется на орехи. И это точно будет не Риарра.

– Да?.. – лихорадочно пытаюсь что-нибудь придумать на ходу, а потом машу рукой: безнадежное дело, меня уже вычислили и прочитали. Конечно, я кое-чему научилась, но прятать мысли не очень-то и стремлюсь. Не моё это как-то. – И в чём же их великая миссия? Пугать народ и плеваться камнями?

Риарра возмущённо пыхтит. Обиделась.

– Ладно-ладно, – кидаю я на неё виноватый взгляд. – Извини, я не со зла. Так надоели тайны. Вот прям до чёртиков, веришь?

Риарра успокаивается и награждает меня ещё одним загадочным взглядом.

– Дракоящеры не могут рассказывать о своём предназначении, даже если их слышат, – Нулай иногда такой нудный бывает. Как учитель в школе. Но он молодец. Не стал меня мучить. – Они охраняют временно-пространственные порталы на Зеоссе. Таких точек раньше было много. К сожалению, их становится всё меньше. Дракоящеры вымирают. Их уничтожают по незнанию. Однажды придёт такой момент, когда мы сможем передвигаться только по дорогам.

Его слова – словно обухом по голове.

– Что, значит, по дорогам? А можно как-то по-другому?

– Можно. Если дракоящер пропустит.

Нулай улыбается. А Геллан всё так же продолжает тревожно сверлить меня взглядом.

– То есть мы можем попасть домой? Шагнуть из этой точки и очутиться в другой?

– Да, если в другой точке тоже существует портал, – кивает Нулай. – Не заброшенный, а живой портал, охраняемый дракоящером.

Я смотрю на Геллана во все глаза.

– Получается, мы могли не ползти по Зеоссу, не терпеть неудобства, если бы знали?.. Могли шагнуть из Верхолётной Долины прямо сюда, на Остров Магов? Раз – и на месте?

– Могли бы, – отвечает мне суровый маг, – но Обирайна выбрала для вас другой путь. Если бы вы не отправились в дорогу, не встретили бы всех тех людей, что шли с вами. И уж наверняка я не смог бы вам помочь без Айбина. Хотя всегда существует разный набор случайных неслучайностей.

– Я могу так уйти и назад, туда, откуда пришла? – с трудом отрываюсь от Геллана и заглядываю Нулаю в лицо.

– Нет, – качает он головой. – Это порталы Зеосса. Они не ведут в другие места, Дара. Чистые источники энергии. Погибающие от забвения. Никто даже предсказать не может, что случится, когда исчезнет последний Хранитель.

– Опять катаклизм? То есть конец света? – поправляюсь поспешно, пытаясь объясниться понятным языком.

– Вполне возможно, – уклончивость Нулая достойна премии в области науки и техники. Или очевидное невероятное.

– Тогда я знаю, как в очередной раз спасти Зеосс, – лыблюсь как идиотка и ничего не могу с собой поделать. – У меня есть идея.

– Гениальнейшая, – хмыкает Геллан, и мы смеёмся так, что распугиваем птиц, похожих на чаек.

Нулай смотрит на нас с подозрением. Улыбаться этот хмурый маг не спешит. Бука какой он иногда.

– И что же это за идея? – спрашивает он осторожно.

– Ну-у-у-у… – тяну я интригу и начинаю потихоньку осуществлять свой план. – Как ты думаешь, когда человек слишком долго трудится, у него должен быть отдых?

Сухой кивок. Отлично.

– А чем дракоящеры отличаются от людей?

Кажется, его переклинило. Он ждёт от меня подвоха, когда на самом деле всё просто. Я вздыхаю. Риарра довольно рычит и вытягивает лапы, переминается вот точь-в-точь как кошка. Умная девочка. Вот кто меня понимает!

– Ладно, я попроще. Чтобы понятнее. Вы их так замучили своими порталами и миссиями, что напрочь оставили без личной жизни. А у них, между прочим, тоже есть потребность любить. Э-э-э… ну, это. Яйца нести. Или как там они размножаются?

Йесс! Такого лица у Нулая – клянусь мамой – никто ещё не видел! Ошарашен. Оглушён. Можно вить верёвки, пока не опомнился.

– Я так понимаю, они кому-то подчиняются, да? Чей-то приказ исполняют. И так далее.

– Да, конечно, – проводит Нулай рукой по лбу, пытаясь очнуться. Щаз, постой. Не спеши. А то очухаешься – не уговоришь потом. – Прямые потомки драконов могут отдавать приказы. Здесь эта миссия положена на меня.

– Вот! Замечательно! У вас есть девочка. У нас есть мальчик – там, в Верхолётной Долине. Умирает от тоски и мечтает о семье. Ты бы отпустил её с нами, а? Ну, ненадолго. Пусть они э-э-э… подружатся. Я уверена: наш Дирмаррище – отличный парень. Рыжий. Красавец. Умный. Там детишки будут – закачаешься. А потом они подрастут и возле порталов сядут. Так сказать, не дадут зарасти энергетическим каналам.

Нулай растерянно разводит руками. Крылья его беспокойно хлопают за спиной.

– Вот и прекрасно, вот и замечательно, – не даю я ему опомниться. – Риарра! Он разрешил!

Кажется, она умеет танцевать. Дирмарр точно потеряет голову от такого бесценного сокровища.

– И вообще. Загостились мы у вас. Посеяли хаос. Неразбериху, да. Не знаю, как другие, а я хочу домой, – высказываю я своё тайное желание. – Да и тебе, Нулай, не мешало бы на историческую родину смотаться. На Замок посмотреть. Что да как. Он теперь твой.

– Он как был Милин, так и останется, – не соглашается Нулай. – Но с вами я отправлюсь куда угодно. Я бы хотел быть уверенным в том, что Верхолётный не опасен.

Не знаю, как тут рождаются сплетни, а вести разлетаются мгновенно. По воздуху, наверное. Не успели мы ещё мысль точно выразить, как заметались, собирая вещи, наши товарищи.

– Домой! – твердили они истово. – Назад!

Но всеобщее помешательство коснулось не всех.

– Мы пока останемся здесь, – заявил Ренн. – Нужно научиться жить с новой силой. Рине необходимо получить знания. Мама и Алеста останутся с нами.

– Отправлюсь-ка я назад на небоходе, – улыбалась Иста. – Много дел, да и замок брошен на засидевшихся гостей.

– Мы с Истой, – похлопывает довольно по плечу Сандра Росса. – Есть несколько отличных идей. Нужно их обговорить и двинуть в жизнь.

– И я с ними, – жмурит глаза Юла. – Сейчас, как никогда, кому-то нужно стать освободителем. Возглавить свободных мохнаток. Я в предвкушении. А Верхолётный увижу когда-нибудь ещё. Там у вас скучно: Геллан всех мохнаток и деревунов давно свободными сделал – я знаю.

Больше всех волновался Йалис. Вздыхал тяжко, переминался с лапы на лапы. У него даже цветы начали с шерсти опадать.

– Никто тебя не бросит, дурашка! – обнимала я его за мощную шею и целовала в плюшевый нос. – Там тебе понравится, обещаю!

Челия, Барк и Когита, Инда и Раграсс, Вуг и Ферайя, Пиррия и Тинай, Лерран и Леванна Джи, Айбин и Нотта, Гай и Офа собрались вернуться вместе с нами.

Мы волновались так, словно собирались вплавь пересечь океан. Я смотрела на них, таких близких и родных, и гордилась. Все они такие разные. И все они как часть чего-то целого, без которого невозможно представить большой отрезок жизни, длинною в вёрсты извилистых зеосских дорог.

Портал не походил ни на дверь, ни на дыру. Всего лишь узкое пространство между скалами, где рядом не пройдёт больше двух человек. Однако, один за одним люди и нелюди ступали за невидимую черту и исчезали.

– Не забудь взять с собой Риарру, – приказала я Нулаю, что замыкал торжественное шествие назад, в Верхолётную Долину, и перешагнула барьер вместе с Гелланом.

Ничего не почувствовала. Ни страха, ни других неприятных ощущений. Просто перешагнула и оказалась в другом месте. А следом за нами протиснулась Риарра. А за ней – Нулай.

Вы бы видели эту поражённую в самое сердце рыжую морду! Я не знаю, умеют ли плакать дракоящеры. Но мой Димон плакал. Тихо и почти незаметно.

– Смотри, кого я тебе привела. Это Риарра. Очень хорошая девочка с Острова Магов.

Я не ошиблась: они понравились друг другу с первого вздоха. Светились чешуёй. Трепетали ноздрями, сплетались хвостами и тёрлись лбами друг о друга.

И как только это случилось, я почувствовала, что умираю. Распадаюсь на части. Успела окинуть взглядом всех этих очень-очень дорогих мне людей. Поймала Милину улыбку и протянула руки к Геллану. Только вот уже ничего не почувствовала.

– Дара! – кричал мой любимый и единственный стакер. Мой противный и занудный рыцарь. Мой самый лучший и красивейших из мужчин. – Дашка! Пожалуйста! Не уходи!

Я хотела сказать ему, что не хочу, не буду, не уйду, но уже ничего не вырывалось из моего рта. Я только могла тянуть руки, пытаясь прикоснуться, обнять его в последний раз, а ловила лишь воздух растопыренными напряжёнными пальцами.

А ещё тело моё деревенело и отказывалось слушаться.

– Я найду тебя, слышишь! Только дождись меня! Даша, ты слышишь?

Я слышала. Успела кивнуть – и провалилась. Перестала существовать. Нырнула во тьму, чтобы умереть. Без него. Без них. Без Зеосса.

Очнулась я в грязи. Нестерпимо болело ушибленное бедро. И что-то до боли знакомое было во всей той преисподней, куда я попала. Да нет, чёрт побери. Я не умерла.

Оскальзываясь и кряхтя, я поднялась на ноги у той самой мусорки, куда миллион лет назад вышла, чтобы мусор вынести. С неба всё также противно летела водяная пыль. Липла к лицу и растрёпанным волосам.

Вон там мой подъезд. Где живут мои папа и мама. Где, кажется, живу и я. Осмотрелась вокруг диким взглядом. Ныли бедро и ушибленное колено. Грязными ладонями я старалась не прикасаться к одежде. Хотя можно было и не аккуратничать: полёт в грязь произошёл знатный.

Что это было, Бэрримор? Приснилось или причудилось? Как бы там ни было, ноги сами понесли меня домой. Холодно. Мокро. Промозгло. А дома – тепло, папа и мама.

Осторожно щёлкнула замком.113341

– Дашка, ты мусор вынесла? – мама из комнаты не вышла. И слава богу.

– Да, мам! – ответила как можно радостнее. – Я тут это. Поскользнулась. В грязь упала.

– Вечно у тебя всё не как у людей, – сокрушённо вздохнула мама и нарисовалась в коридоре.

Упс. Я молниеносно нырнула в ванную комнату.

– Да всё хорошо! – пропищала, переводя дух. Срочно снимать незнакомые маме вещи. Прятать. Мыться.

Уже лёжа в постели, вымытая до блеска, я мрачно думала о приключениях. О Зеоссе. О Геллане. Может, я всё придумала? Фантазёрка. Но на ладони моей – шрам от розового стило. А в ванной спрятаны зеосские вещи, которые нужно тайком вынести из дома.

Ничего не случилось. И случилось всё. Я вернулась домой. В то же время и даже в тот же час. Ну, может, с разницей в несколько минут. Ни папа, ни мама не успели даже встревожиться. И знать не знали, что их дочь прожила несколько удивительных месяцев в невероятном мире. Успела покуролесить, спасти Зеосс, вымирающих дракоящеров и даже влюбиться.

Геллан. И сердце порвалось напополам. И тогда я разрыдалась. Тихо и безрадостно. Скулила в подушку, кусала губы, глотала слёзы. Я не хотела, не хотела находиться здесь! Я хочу назад!

С этими мыслями я протянула три дня. Что-то делала. Ходила в школу. Безропотно пылесосила в доме. Мыла посуду. Выносила мусор. Ловила удивлённый мамин взгляд. Ну, да. Ей кажется, что меня подменили. Но не расскажешь же ей, что я всего лишь в другом мире побывала.

На четвёртый день я не выдержала. Под предлогом выкинуть мусор, выскользнула на улицу. Пробралась к мусоркам и, преодолевая отвращение, забралась в контейнер.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – подвывала я, глотая слёзы. – Я хочу назад, пожалуйста! Я хочу к Геллану и Миле! Пожалуйста!

Резкий свет резанул по глазам.

– Эй, ты что здесь делаешь, малахольная? – это сосед-качок в одной майке выперся то ли на пробежку, то ли мусор выкинуть.

– Лежу я здесь, не видишь, что ли! – огрызнулась, как собака.

– А ну вставай – и марш отсюда, дура безмозглая! – он бесцеремонно схватил меня под подмышки и выдернул из страданий по Зеоссу. – И чтоб духу твоего здесь больше не было, ясно?! Ещё раз увижу – руки-ноги выдергаю, местами поменяю и скажу, что так и было!

– Что ты привязался, козёл! – пыталась я лягнуть его в голень, но у меня ничего не получалось. Сосед ещё раз тряхнул меня, как паршивую кошку за шкирку, и поставил на ноги.

– Ничего не привязался, – буркнул он, недобро сверкнув глазами. – Но в следующий раз, если надумаешь влюбиться и страдать, сделай это не в вонючем мусорном контейнере, пожалуйста. – Напилась небось, дура малолетняя?

– А… ну, да, – промымрила я в ответ и, пряча глаза, поплелась домой. Нога за ногу, нехотя, словно на эшафот.

Чудес не бывает, Дашка. Уж не тебе ли знать об этом. А если и бывают, то не в этом мире. Смирись и научись жить с этим.

Я выпрямила спину. Стиснула зубы. Сжала кулаки. Ну уж нет. Русские не сдаются! Или я не дочь майора Сафронова!

– Я дождусь тебя, Геллан! – поклялась я твёрдо и страшно этой ночью и перешагнула порог подъезда, оставив за спиной страдания и слёзы, сопли и отчаяние. Перечеркнув всё былое, чтобы начать всё с чистого листа.

Эпилог

Я сижу на лавочке в парке и жду Мирку – свою взбалмошную и неунывающую подругу. Она за мороженым отправилась. И, чует моё сердце, Мирка опять куда-то влипла. В какую-то невероятную историю. Это у неё правило: влезать, куда не просят.

Солнце пригревает по-летнему – ласково и горячо. С той поры, как я побывала на Зеоссе, минуло три года. Я закончила школу. Поступила в институт. И даже умудрилась закончить первый курс. Сдала экзамены и зачёты.

Однажды я стану Айболитом – ветеринаром. Буду лечить животных. Папа и мама пережили настоящий стресс, когда я начала тянуть в дом то бездомных котят, то щенков, то птичек со сломанными крыльями. Но ничего не поделать: я изменилась, а то, что на Зеоссе проклюнулось во мне, умирать не захотело.

Я больше не буянила и не скандалила, не устраивала истерик, не пыталась окружающих обвинить во всех своих грехах. Подтянула учёбу, дневала в приюте для бездомных животных, пристраивала брошенных питомцев в хорошие руки и вообще сумела всем доказать, что я чего-то стою.

Больше не было той Дашки, что мечтала рассказать всем желающим о необычном путешествии. Я хранила свою тайну в глубине души, как святыню.

Со временем подробности стирались. Порой казалось: упала я возле мусорки и головой ударилась. Но когда на меня накатывало отчаяние и тоска, я разжимала ладонь и смотрела на шрам от розового стило. Мне помогало это жить и двигаться дальше. Делать новые шаги, удивляться, улыбаться и любить мир. Он ведь во многом зависит от нас и нашего отношения к нему – я помнила и не хотела об этом забывать.

Есть солнце и голубое небо. Есть зелёная трава и деревья. Всё дышит и движется, живёт и хочет жить дальше. И эту бесконечную гармонию нужно видеть и ценить. Несмотря ни на что. Иначе однажды любить станет нечего.

Мирка несётся через весь парк. Волосы дыбом, глаза навыкате, рожки несчастного мороженого смяты и висят, как унылые носы.

– Дашка! Дашка! – орёт она так, что от неё шарахаются люди и заполошенно вспархивают птицы с веток. О боже, что она натворила в этот раз?

– Ты не представляешь! – дышит как загнанная лошадь, вытирая пот со лба. – Там! Там! – и взмахивает рукой, отчего у одного из мороженого отваливается унылый нос вместе с колпачком. Прощай самое вкусное. Эххх..

– Ну, что там, горе ты моё, – пытаюсь я забрать из её рук остатки рожков, но Мирка неожиданно вступает в нешуточную борьбу, и я вынуждена ей уступить.

– Там конь! – наконец издаёт она боевой клич. – Белый! А на ней – красавец отпадный!

Тук-тук-тадам. Тук-тук-тадам. Тук-тук-тадам-тадам-тадам. Это, ускоряясь, частит моё сердце. Выскакивает из груди. Бьётся так, что я начинаю дышать ртом.

– Представляешь?! В нашем парке! Среди бела дня! Это невероятно! Видимо, цирк приехал или ипподром сгорел!

Но я её больше не слушаю. Вскакиваю на ноги и бегу.

– Дашка! Дашка! Ты куда, а? – пыхтит за мной вслед Мирка, но мне сейчас не до неё.

Я вижу его. В глубине липовой аллеи.

– Геллан! – взвизгиваю на высокой ноте и, раскинув руки, бегу навстречу.

Это он, мой рыцарь на белом коне. Мой любимый. Тот, кого я верно ждала все эти годы.

– Дара! – несётся мне навстречу его глубокий неповторимый оперный голос. Я узнала бы его из тысячи. Я нашла бы моего Геллана с закрытыми глазами. Только одним сердцем, что не переставало любить и верить.

Он подхватывает меня налету и прижимает к себе крепко крепко. Так, что вышибает дух.

Он смотрит мне в глаза и не может насмотреться. Ведёт ладонью по лицу и пальцы его дрожат.

– Ты выросла, – улыбается он так ослепительно, что у меня только чудом не останавливается сердце.

– А ты всё такой же.

– Люблю тебя, – шепчет он хрипло и жарко целует в губы. И мир проваливается, летит круговертью, перестаёт существовать.

– Дашка! Дашка! – доносится откуда-то издалека Миркин голос. – Это кто, Дашка?

Я отрываюсь от Геллана и подмигиваю ошалевшей подруге.

– Это мой рыцарь на белом коне. Он приехал, чтобы забрать меня в сказку!

– А как же родители, Дашка? – совсем теряется Мирка.

– Родители? – я на мгновение задумываюсь, а затем улыбаюсь. – Скажи им, чтобы не волновались. Потому что я скоро буду!

Я обнимаю Геллана за шею. Я прижимаюсь к нему сильно-сильно, как только могу.

– Ты вернулся.

– Как и обещал.

– Поехали скорее домой. Я так по всем вам соскучилась!

Я слышу его радостный смех. Вижу, как Савр задорно хлопает вислыми, как у спаниеля, ушами. Не знаю, сколько шагов делают его резвые ноги.

– Ты готова? – шепчут губы любимого.

– Всегда готова! – отдаю пионерский салют и тону в синеве его глаз.

И мне почти всё равно, что случится дальше. Потому что твёрдо знаю одно: куда бы мы ни попали, я всё равно окажусь дома. Потому что дом мой там, где Геллан. Ну, а если этим домом внезапно окажется Зеосс, то … чем Обирайна не шутит? – я окажусь ещё и самой счастливейшей девушкой во всей Вселенной. Ибо миров может быть бесконечное множество, а настоящий дом – один-единственный и навсегда.

КОНЕЦ

Content

Ночь Ева Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 1. Танцуя по лезвию стило

Глава 2. Нянька для проглота

Глава 3. Сын властителя Зоуинмархага

Глава 4 Шпионские тонкости

Глава 5. Засада

Глава 6. Путь сквозь Мёртвые пески

Глава 7. Буря и шакалы

Глава 8. Праздник Зимы в Бергарде

Глава 9. Огни, костры и фейерверки

Глава 10. Везде чужой

Глава 11. Противостояние

Глава 12. Ели, пили, веселились...

Глава 13 Сила и тайна

Глава 14. Кто пьёт кровь сребловолосых дев

Глава 15. Откуда берутся первородные кровочмаки

Глава 16. Жизнь, смерть и время нянчить младенцев

Глава 17. Сблизиться, чтобы отдалиться

Глава 18. Хмельная ночь

Глава 19. Новый проводник и встреча со старым знакомым

Глава 20. Непростое решение

Глава 21. Вопреки всему

Глава 22. Горячая встреча

Глава 23. Тихая поступь дорог и развратный Критис

Глава 24. Драная философия

Глава 25. Когда приходит завтра

Глава 26. Начало конца

Глава 27. Матушка и Дед

Глава 28. Время расправлять крылья

Глава 29 Приближение часа Икс

Глава 30. Слушая тишину, находишь истину

Глава 31. Юла и Беза

Глава 32. Вьюга

Глава 33. Когда душа сильнее страха

Глава 34. Мать и дети

Глава 35. Разрыв шаблона

Глава 36

Глава 37. Битва со стакерами

Глава 38. Сильнее магии

Глава 39. Рядом с сосудами тверди

Глава 40. Истинная ипостась

Глава 41. Вторая жертва

Глава 42. Тайна муйбы Иранны

Глава 43. Колодец и поцелуй

Глава 44. Кровное родство

Глава 45. Битва в мёртвом селении

Глава 46. Маленькие радости больших дорог

Глава 47 Простая истина

Глава 48. Поединок

Глава 49. Сила, способная спасти мир

Глава 50. Второе дыхание бездны

Глава 51. Перед последним рывком

Глава 52.

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Эпилог