Дукай Яцек

Империя туч

ЯЦЕК ДУКАЙ

ИМПЕРИЯ ТУЧ

летний паучок

поменяемся жизнями

смогу ли подвигнуть твою?

笑

смех

Роща богини над долиной облаков растет в смехе маленькой Кийоко.

В первый день десятого месяца двадцатого года Мейдзи, Муцухито, император бог императора Комеи, отправляется в седьмую рокудай юнко, через страну, через сны подданных, через прошлое и будущее.

Не вижу справедливости в приговорах небес, стихий и географии.

Роща богини над долиной облаков растет в смехе маленькой Кийоко.

Кийоко и дедушка покинули деревушку Окаму перед рассветом; а тропа крута, тропа закручена. Дедушка нес саженцы императорских яблонь, маленькая Кийоко несла бамбуковую корзинку с едой.

Видимая с юга, со стороны реки, Гора Пьяной Луны – это бурная волна зелени; с юга, стороны Трех Долин и главного русла ункаи – выщербленный клык дракона. Обрыв обнажает болезнь клыка: обломанные кривизны горных пород, гнойные подтеки желтой глины.

На его вершине, в короне рощи, Кийоко бегает между древесными стволами, переполовиненными инь тени и янь света, и считает места, предназначенные под саженцы. Папоротники солнечных лучей игриво щекочут ее. Ветерок чего-то наговаривает в теплые ракушки ушей.

Кийоко задерживается при любом проблеске бесконечности: туманной линии океана; Солнца, выросшего над соседней горой, домиков Окаму, словно игрушек дракона Рийюджин. Никогда еще не была она так близко к небу.

Она видит, как ками шевелятся в листьях. Они тоже нацеливают свой смех к Кийоко.

В мире жизни и движения немного имеется существ, которые бы не отвечали Кийоко тем же самым радостным восхищением.

Перистые башки туч: словно собак, словно свиней, словно сверхгромадных жаб с любопытством выглядывают из-за края обрыва.

Последний саженец дедушка передает в руки девочки. Они еще слишком маленькие, нет в них еще власти над твердыми телами растений. Это ладони дедушки направляют ладонями Кийоко.

Дедушка беззубо причмокивает, когда потом они едят сухари сенбей и соленые колобки онигири. "Никто не сгниет раньше, чем первое дерево, что посадил в роще Изанами".

От первого дедушкиного деревца нет уже и следа.

То было дерево каки. В роще богини садили исключительно каки, однако Помилованные, сосланные в Окаму эдиктом безгранично милостивого императора, проявляют свое послушание и раскаяние еще и таким вот образом: высаживая и ухаживая за яблонями, пересаженные в Нихон из чуждой природы Запада.

Отца Кийоко, еще до того, как она родилась, расстреляли за бунт. Отец Кийоко участвовал в мятеже против обычаев и орудиям заморских варваров.

Хитори, сутари, саннин: подсчитывает Кийоко будущие деревья, словно людей, и смеется, смеется.

В первый день десятого месяца двадцатого года Мейдзи, Муцухито, император бог императора Комеи, отправляется в седьмую рокудай юнко, через страну, через сны подданных, через прошлое и будущее.

На севере, в районе Тогоку, в префектурах Аомори и Акита продолжается очередное восстание крестьян против новых налогов и нового правления.

На юге, в префектуре Эгиме, Сумимото привлекает для управления шахтой Бесши европейских инженеров. Эти ойятои гайкокудзины переписываются с французскими, британскими , голландскими колониями в Азии, а так же с салонами и учебными заведениями Парижа и Лондона, и таким вот образом до Первого Министра Ито Хиробуми доходит Благословенное Предложение.

Мейрокуся, Общество Шестого Года Мейдзи, опубликовало Список Сорока Трех: тех и только лишь тех вещей, которые обязаны остаться неизменными, чтобы Нихон оставалась Нихон; остальное можно и следует изменить.

На первом месте – власть императора, от нее происходит все остальное. На втором месте – вера предков.

Российская империя объявила про строительство железнодорожной линии, идущей через всю Сибирь. Как только она завершит строительство, Российская империя сможет перебрасывать армии любой численности из Европы под самый порог Нихон.

А ведь даже не все города и порты Нихон остаются под властью императора. Договоры, подписанные под стволами пушек Черных Кораблей, отдали торговле и закону варваров города, заливы и прибрежные угольные склады.

Муцухито сейчас тридцать семь лет, если считать по традиционному отсчету Страны Богов. Наложницы родили ему сына и дочь; императрица бесплодна. Только она не оспаривает божественный приговор и решения судьбы.

После заката, в окружении дюжин полицейских, он сходит с дороги, поднимается на перевал и в тишине, вымощенной звуками крыльев ночных птиц и хохотом лягушек, восхищается красотой и жестокостью мира смертных. Составляет стихотворения, которые никто и никогда не прочтет.

Путешествие без конца – пуста голова путника – горшок для камней тоски.

Придворные учителя рангаку и ригаку показали ему, что нет войны между принципами мира Дарвина и принципами мира Конфуция. В том числе и Нихон занимает только лишь такое место, которое надлежит ей, а оно надлежит – поскольку страна его для себя отвоевала.

В снах Муцухито империя его сына – это самая могущественная в мире держава, ее флоты правят на всех океанах, его деньги выкупают сокровища европейских столиц, его подданные крепко ступают по мостовым империй белого человека.

Разве Аматерасу не обещала, что императорская власть достигнет повсюду туда, куда достигают солнечные лучи?

Тем временем, Муцухито обязан часть рокудаи юнко осуществлять пешком, поскольку дороги его державы представляют собой реки грязи, по которым опасно путешествовать даже в паланкине.

При свете Луны слуга читает китайские знаки поэзии вака и канси, полученные от супруги; императрица тоже занимается поэзией.

Он спускается с возвышенности. Его уже ожидают.

Из Европы, из Страны, Которая Не Существует, прибыл эмиссар клики Благословенного Предложения, и здесь, под покровом ночи, в пятый день одиннадцатого месяца, неподалеку от деревушки Согаосава, в палатках двора и правительства, расставленных в абрикосовой роще, заключил торг с Министром Образования и Реформ, Мори Аринори.

Император в каких-либо торгах участия не принимает. Император ничего не говорит. Никто ничего не говорит. Никакой протокольный жест не подтверждает присутствия императора.

Чужеземцы годами безрезультатно настаивали на том, чтобы им предоставили аудиенцию в Токио. Муцухито – первый повелитель, который увидел западного варвара. Которого увидел западный варвар.

Как извивается пламя на ветру – в глазах усталых воинов багрянец богини Солнца – сто двадцать вторая искра в вечности – лицо тенно во мраке.

Из пурпурных рук эмиссара – через руки полицейского, министра и дворян емнджу – в руки императора попадает массивный дар. Это металлический журавль, разложивший крылья для полета, длиной в два сяку, крыло в крыло. В свете факелов и лампионов поблескивает шершавая шкура нечистой стали.

Эмиссар Страны, Которой Не Существует, чопорно кланяется.

Журавль вызывает впечатление даже более тяжелого, чем Меч Собирающихся на Небе Облаков, с которым Муцухито не расстается. Но императорская ладонь в белой перчатке изумлена полнейшим оцутствием веса подарка, подскакивает вверх, лотос пальцев расходится, и стальная птица поднимается, в молчании придворных, в молчании министров и в молчании чужеземцев, вздымается в темное небо, над хоругвями с хризантемами, над желтыми лентами пламени и тенями ветвей, вздымается и размывается среди звезд.

Император тоже остается в молчании. Он лишь легко шевелит головой, еще более по-солдатски выпрямляет спину. Так? Так.

Содержание договора узнает всего лишь четырнадцать человек; никто из них его не запишет, не предаст перед смертью. Вот это содержание: Страна, Которая Не Существует, передаст Империи Нихон тайные формулы Железа Духа и людей, необходимых для его производства. Империя Нихон построит на этих формулах военное могущество, способное связать вооруженные силы России на Дальнем Востоке - таким образом, чтобы на другом, ее европейском конце, Страна, Которая Не Существует, смогла бы выгрызть из беззащитной плоти Российской Империи достаточно крупную территорию, чтобы наконец-то начать собственное существование. А затем будут подписаны документы Благословенного Перемирия.

Ибо сейчас нет с кем его заключать. Нет и не может быть никакого союза и права между тем, что существует, и тем, что не существует.

Имеется лишь молчание божественной особы императора.

В снах подданных Муцухито железные бог заморских варваров шагают над морями и горами. Оглушающий грохот! Провал горизонта! Цунами! Начало новой эры.

Имя эмиссара Страны, Которой Не Существует, звучит Во Ку Кий, и у него лицо бородатого демона онрё.

Не вижу справедливости в приговорах небес, стихий и географии.

Хоккайдо не было рождено Идзанами. Эзохи тогда не существовало.

В самом начале Идзанами выдала на свет Восемь Больших Островов и ками ветра, воды, гор, огня. Она обильно истекала кровью, ее же кровь заставляла воды океана бурлить и парить. И умерла Идзанами, порождая огонь. Идзанаги, ее брат и супруг, в безумии своем рассек новорожденных ками пламени на восемь вулканов.

Мы проживаем на мертвых и живых телах богов. География – это образ теологии.

Те мои слова тоже родом от голландских наук.

Посреди рощи на Горе Пьяной Луны находится древняя часовня с кусочком пуповины любимого дитя Идзанаги и обломком клинка меча Идзанаги. Если его не вывезли сюда, на север, не укрыто сознательно в чужих чащобах – кто приписал их к приписанному острову?

Только я, похоже, знаю, почему небесная кровь возмущается вокруг приемного острова, и волны змеиных туч прут по долинам и руслам рек Хоккайдо. Почему именно под их убежище были отдан первые кузницы Железа Духа и деревушку изменников.

У меня есть камень из Дуан, имеется палочка туши. В моей руке кисть. Гляди.

炬

燵

котацу

В доме доктора Ака живется жизнью западных варваров.

Сердце семьи лопается с грохотом колокола; переломан стол; гаснет жар ужина; о, как холодно!, как мертво!

И теперь задвинь в голове бумажные стенки.

В доме доктора Ака живется жизнью западных варваров. Весь первый этаж дома доктора Ака выстроен на европейский манер. Доктор Ака один из рангакуся, ученых в голландских науках.

Каждый второй день, едва лишь рассветет, Кийоко путешествует снизу, из деревушки, к нему домой, на склон заболевшего вулкана. Двумя руками неся узелок с книжками, завернутыми в фуросики, произнося про себя немецкие, французские, английские словечки.

В Окаму нет теракойя, как нет и государственной школы.

По распоряжению министра бесконечно милосердного императора, все дети обоего полу, независимо от положения и благосостояния семьи, обязаны учиться не менее трех лет.

Но Кийоко будет учиться пять, десять, тринадцать лет. Рангаку – это ее приговор. Рангаку – это кандалы, замкнутые на душах изменников.

В гостином помещении площадью двенадцать татами находится квадратный стол с абсурдно высокими ножками и четыре почти столь же высоких стула, словно троны со спинками-досками из темного, тяжелого дерева.

Кийоко влезает на стул, словно бы вздымается на коня. Такуми, старший из их четверки, только-только выпрямился, подскочил на пятках с громким "ух!". Хибики – он самый младший, раз за разом сползает с гладкого дерева. Доктор Ака терпеливо ожидает, пока красный от смущения Хибики не застынет на твердом сидении.

На обратной дороге в Окамо Сакурако по-обезьяньи кривит рожи, массирует ягодицы. "Я тоже почитала бы распятого бога, словно бы всю жизнь высиживала на den Stühlen".

В доме доктора Ака живется жизнью западных варваров. Доктор Ака одевается в узкие штаны из шершавой шерсти. Он весь одет в шерсть. Вместо кимоно носит узкие рубашки и jackets. У него нет оби, зато есть куча пуговиц. Даже его ступни обнимают не таби, а кожаные башмаки: коробочки для тех же ступней. На носу доктора – круглые очки в толстой оправе. Шея доктора – в петле жесткого воротничка.

Кийоко видит увечные, угловатые движения связанного таким вот образом рангакуся и чувствует – как будто бы и это тоже видела – почему отец встал под знаменем jōi против императорской парчи.

Весна. Дождь, запах теплой зелени, печальные глазища луж. Плененные по причине злобной погоды под крышей доктора. Тропа с вулкана снова осыпалась: с мясистого склона содрали тонкую кожу грязи. Дети молча глядят на свежие раны гор. Горы страдают в извечной, скотской тупости.

Только лишь тот шелест капель, только вибрация дождя.

Такуми колупается в носу. Сакурако выставляет голову за пределы веранды и глотает серые потоки. Хибики заснул стоя, опершись лбом о резной столб веранды. Кийоко снова вскользнула в дом. Никто не заметил, никто не услышал.

Здесь, в доме доктора Ако, сандалий никто не снимает. Полы выложены толстыми тканями. Доктора нет, он вышел по делам с началом ливня, под бамбуково-бумажным зонтиком, забрав с собой служащего и служанку.

Кийоко проскальзывает по коридору в тенях. Заглядывает в комнату на задах. Стены застроены полками с книгами. Между книгами – темные картины. Кийоко глядит. Не люди создали эти изображения. Черно-белые заросли пятен. Их рисуют машины западных варваров Кийоко знает: это фотографии. На одной – гора. Ее внешность ей известна. Это гора Фудзи. Кийоко увидела гору Фудзи. На другой – серые равнины с холмиками, большие лодки. Море. Океан. Корабли в океане. С этих пор у Кийоко океан в голове. На третьей – господин доктор Ака в европйском костюме, а за ним семеро белых дьяволов, с бородами, в цилиндрах и котелках, более высокие, еще более европейские Кийоко имеет Европу.

Она заглядывает в комнату п другой стороне лестницы. Женщина в шелковом кимоно сидит на высоком стуле за высоким столом; на столе – остывший чай и вставленные в шерсть спицы; женщина читает газету. Она поднимает взгляд на Кийоко. Та глядит на женщину, словно на четвертую фотографию.

"Чего ищешь, дитя?". "Не знаю".

У супруги доктора Ака имелась работа, она была задействована в Бюро Колонизации Хоккайдо. Супруга доктора Ака родом из провинции Сацума.

Доктор Ака был доверенным человеком Куроды Киётаки, когда тот, будучи директором Бюро, сам себе и своим наушникам продавал половину Хоккайдо. Скандал чуть ли не привел к низвержению правительства. Сейчас они живут здесь словно в изгнании, ожидая удачной перемены ветров. А ветра уже меняются.

Супруга доктора Ака выписывает "Джогаку Зашши" и ""Ирацуме". Супруга доктора Ака еще более современна, чем доктор Ака. У нее имеются парижские платья, есть косметика для того, чтобы раскрашивать лицо по-западному. В Академии для Женщин Атоми она научилась любить и восхищаться всем, что западное. Она расскажет Киок о Трех Непослушаниях, о будущем семей по любви, и о мятеже женщин против разводов, и что только из денег берется власть, а деньги – от работы, работа же – из образования, ибо возлюбленный Небесами император ликвидировал закон хань, и самураи утратили ренту от двора суверена; самураи возят на рикшах жирных торговцев и ростовщиков, а жены самураев продаются в кварталы наслаждений.

Кийоко – дочь самурая.

Дождь открыл раны.

"Дочь".

Возьми в руку кисть. Напиши.

Написала. Гляди. "Дочь" на кандзи , это "женщина" и "добро". Всякая ли дочка – это добрая женщина? Разве не бывает дочерей – нехороших женщин? Может ли быть доброй женщиной не дочь?

"Тогда напиши иначе". У господ Ака нет детей.

Чай отодвинут в сторону. Развернувшийся клубок шерсти, забытые спицы.

Когда доктор Ака возвращается, горят tōrō над верандой. Среди листов бумаги, покрытых знаками не существующей письменности, в которой мыслят иными очевидностями – маленькая Кийоко. С пальцами, черными от чернил, и со смеющимися глазами. Она высоко согнулась на столе и каллиграфически выписывает свои кандзи и кана.

Супруга доктора Ака курит папиросу. Доктор Ака снимает очки. Доктор Ака протирает очки. Господин и госпожа Ака обмениваются взглядами.

"Не знаю".

Рука к кисточке у Кийоко от матери. Доктор Ака всегда хвалил ее кандзи, хвалил плавность сплетения корней знаков, ритм движений руки.

На следующем уроке он вручит им ручки со стальными перьями. Они станут изучать латинский алфавит, станут учиться писать, словно курица клювом.

Поскольку ее отец уж слишком полюбил эту Стану Богов, Кийоко овладеет секретами мысли, речи и письменности чужеземцев. В доме доктора Ака, где женщины читают газеты, а дочь – это выражение мира, о котором Конфуцию и не снилось.

Сердце семьи лопается с грохотом колокола; переломан стол; гаснет жар ужина; о, как холодно!, как мертво! Кийоко прижимает к себе соломенных кукол. Светлое лицо матери – закрыто крылом волос цвета воронова крыла.

"Как же низко мы пали!".

Дедушка Кийоко – это не ее дедушка. Он не отец ее отца, он не отец е матери.

Мать Кийоко не обращается к дедушке. Не обращается и к бабушке. Она не видит их и не слышит.

Все обитатели деревушки Окаму – это дядьки и тетки Кийоко, Такуми, Хибики и Сакурако, по милости императора. Кийоко, Такуми, Хибики и Сакурако проживают у них. Живут с ними. "Дядя!". "Тетя!". По милости императора.

Помилованные после переселения в Окаму были размещены в домах сирот и вдов, где после последней эпидемии оспы пустота и тишина высосали из спасшихся жизнь и желание жизни. Прививки против оспы – это одна из тайн западного знания, посредством которого чужеземцы изменяют дух Нихон. Комеи, император, отец императора Муцухито, неожиданно умер, заразившись оспой от придворного. Муцухито привили еще ребенком, по уговору отца своей матери, вот он и живет.

На Хоккайдо до сих пор прибывают семьи с южных островов, никто не удивляется. Кто отличит одну деревушку от другой. Кто там станет помнить родословные рыбаков и земледельцев.

Колонизация идет дальше. Айну уходят на север, в чащобу и туман, вместе со своими богами и медведями.

Сакурако живет на другой стороне речки, в доме трех братьев Рюко. Дядькам Рюко уже более семидесяти лет, и они выпекают самые отвратительные сенбеи. Однорукий отец Сакурако ездит от деревушки к деревушке, продавая лечебные меды из горной святыни Инари, вечно его никогда нет. Это Сакурако правит дядьками Рюко, управляет домом и пекарней.

У Рюко всегда тепло. Сакурако приглашает Кийоко, как только той не нужно помогать по хозяйству.

У дядек Рюко было пятеро детей и шестнадцать внучат; всех их убила оспа.

Потом Кийоко приносит домой выпечку-кошмарики. Дедушка крошит сухари, смешивает их с водой и медом и, осчастливленный, часами сосет эту кашицу часами. Согласившийся с миром и временем. Беззубая усмешка мира.

В доме Кийоко правит дядюшка Масайоши. Дядюшка пережил оспу, вот только оспа никогда его не отпустила: на лице он носит карту кладбища своего семейства. Крайне пьяный, он нажимает ногтем один шрам за другим, называя их именами своих детей, сестер, кузенов.

Дядюшка Масайоши видит маму, видит Кийоко и видит всех остальных обитателей деревушки, что в трезвом, что в нетрезвом состоянии.

Мать Кийоко проходит мимо него, словно бы тот и не существовал.

Дядюшка Масайоши склоняется над матерью Кийоко и кричит, и плюет ей в лицо рисом и пивом.

Мать Кийоко прислушивается к отдаленным звукам. Словно бы дядюшки и не существует.

Дядюшка Масайоши вырывает миску с рисом. Дедушка ругает его и пинает ногами. Бабка Рейна стучит его ложкой по голове. Дядюшка выбрасывает миску на двор. "Мы еще и кормить их обязаны!". С дядюшкой они валятся на котацу. Грохот! Треск! Зловоние!

А дело в том, будто бы мать Кийоко видели на северном мостике с господином Айго Санджо, и роса блестела на лугах, и кукушка призывала из кроны дерева тахибана.

Она отводит взгляд. Никто не существует. Черное вороново крыло заслоняет костяную бледность лица.

Что-то случилось после прибытия Помилованных в Окаму.

Кийоко не знает – что. Кийоко даже не знает, о чем спросить.

Тогда она была настолько маленькой, что мать все еще кормила ее грудью.

Мать обрезала себе волосы после смерти отца; сейчас те отросли, но тогда она представляла собой образ молодой вдовы, которой овладело благородное отчаяние.

Спасшиеся от оспы обитатели Окаму приветствовали свои новые семьи – по милости императора – закаленной ненавистью. Кийоко этой ненависти не знает.

Из развалившегося столика-печки высыпаются красные угольки, мертвый жар прожигает старые футоны и доски. Дядюшка душит дедушку, потому что не может задушить мать Кийоко.

Кийоко глядит широко распахнутыми глазами.

Что-то тогда произошло, много лет тому назад, что-то здесь произошло. Мать Кийоко была красавицей при дворе даймё, ее принимали в Эдо и Киото, она была из долгой линии генералов и генро. Ее дед всю жизнь служил сегунату Токугава. Сводная сестра ее деда учредила рюхе заваривания чая Гай-рю.

Мать Кийоко наверняка отправилась бы в монастырь, если бы не маленькая дочь. По причине Кийоко она избрала изгнание на Хоккайдо.

Что-то тогда произошло.

Из-за чего теперь они ничего не видят и не слышат.

Кийоко прижимает к себе соломенных кукол.

"Дядюшка? Бабушка?".

Сердце семейства лопнуло с грохотом колокола. Дедушка Кийоко – не ее дедушка; бабушка Кийоко – не бабушка ей. И ничего не объединяет дедушку и бабушку помимо принуждения жить под одной крышей.

Так что уже не должна больше Кийоко так говорить с ними, думать о них, видеть, писать.

Дядюшка душит дедушку, поскольку не может задушить мать Кийоко. Завалился детский маленький театрик дома и семейства.

Коты привыкли засыпать, прижавшись к теплому котацу. Печурка под столовым накрытием даже урчала им по-кошачьи, огромный, нагретый живот кошки-матери. Не раз и сама Кийоко засыпала возле теплого котацу.

Сейчас котацу в развалинах.

Угли остыли.

Домашние разошлись, каждый в свой угол.

Дома нет. Есть холодная хижина из дерева и бумаги, с выжженной дырой посредине.

"Как же низко мы пали!". Но это в домах самураев живут без сердца. Дома самураев не знают сердца котацу. В домах самураев никто совместно не ест.

Крестьяне и беднота – они а, они толкутся, пихаются, болтают один с другим – словно животные, объединившись вокруг горячего стола.

Мать Кийоко ест, отвернувшись боком, в своем углу возле угольной корзины. Заслоняя рот. Дешевое кимоно матери – всегда уложенное завязанное с той же самой церемонной тщательностью слоев и складок.

Она обучала каллиграфии и икебане принцессу Сакато. Управляла домом с доходом в сто двадцать рё. Сейчас же штопает оби крестьянок и помогает банным женщинам в оме Купания Господина Жабы.

Никогда Кийоко не видела, чтобы мать позволила своему спокойному, мягкому улыбчивому лицу оскорбить мир обнаженным чувством.

Только один раз, ночью, Кийоко расслышала ее спазматичный шепот.

"Как же низко мы пали!".

А теперь задвинь в голове бумажные стенки. Только лишь так цивилизованный человек живет среди цивилизованных людей.

Мы их слышим и видим, но как будто бы не слышали и не видели.

Задвинула. А теперь не забывай не приходить к ним непрошенной.

Они живут в твоей голове, ты живешь в их головах. И только лишь те тоненькие перегородки из бумаги защищают вас от помешательства: от безумия. От безжалостной резни отрубленных конечностей, распоротых животов, кровавого дождя. Так вы живете.

Так мы живем. Изображая вежливое одиночество, которое взаимно отражается вежливостью других. Хотя ведь, мы их слышим и их видим.

А между – лишь те тонюсенькие акари сёдзи, только они. Бумага против безумия.

И достаточно неосторожного огня. Мы улетим серым дымом в царство Будды Амиды, объединенные оргией громадного пожара.

無

我

муга

Как-то раз та сожгла себе волосы и выгрызла половину ладони, и говорит, что не знает - почему так.

Так Кагагу-сан тренируется в лучном искусстве, так Кагаку-сан исчезает и рассеивается, и так мастерство лука Кагаку-сан попадает в цель в горной тишине.

Тучи на земле – дома на небе – мир переворачивается на другой бок.

Как-то раз та сожгла себе волосы и выгрызла половину ладони, и говорит, что не знает - почему так. Все немного побаиваются бабку Рейну и немного посмеиваются над ней. Бабка Рейна бродит по деревушке, в кторорой проживает уже вот шестьдесят лет, и теряется за первым поворотом.

После полудня и вечерами Хибики, Такуми, Кийоко и Сакурако ходили за бабкой Рейной, делая вид, будто бы следят за ней, и прятались, делая вид, будто бы бабка Рейна не знает, что они за ней ходят.

Бабка Рейна ходила и в лес, а в лесу тоже терялась.

Бабка Рейна переходила на другую сторону притока реки через южный мостик, а возвращалась вброд, по беда в воде.

Тридцать три года назад, когда в Окаму пришел бродячий мастер Йёсё, бабка Рейна вышла в горы, и в этих горах оставалась последующие пять лет. Мастер Йёсе привел ее назад, голую, с живущими в коже червями и в волосах, с огромным шрамом на спине.

Он посетил ее еще два раза. "Находит мудрость в жизни, не заполненной поиском мудрости".

После смерти Йёсё его ученики привезли бабке Рейне любимый посох учителя. Месяц, и она позабыла, где этот посох делся.

Бабка Рейна бродит по деревушке, в которой проживает уже шестьдесят лет, и теряется за первым же поворотом.

Как-то раз она присела у обрыва над водяной мельницей и стала себя поедать.

В тот день за ней ходили Кийоко и Хибики. Хибики стоял и глядел. Кийоко побежала за дедушкой. Пока она его привела, бабка Рейна съела свои два пальца, начала третий и пережевывала плоть, выгрызенную из бока ладони.

"Зачем? Зачем? Зачем?". "Не знаю".

И Кийоко видит, что бабка Рейна и вправду не знает.

Зачем ходит она так по деревушке и по горам, теряется в ту или иную сторону, заворачивает и заворачивает, теряет дни, пялясь в пустоту над долинами, останавливается в нескольких шагах от дома, вместо того, чтобы войти в дом. Почему и зачем?

В конце концов, в Кийоко рождается уверенность, что бабка Рейна вовсе не теряется.

Дядюшка часами называет ее старой сумасшедшей и обманщицей.

"Бабка Рейна говорит правду".

Склонившись над угольной корзиной (котацу лежит холодное, разломанное), та сунула в огонь волосы, и те загорелись. Дом пропитался терпкой вонью испепеленной старухи.

"Не знаю".

Рейна – это имя из Нихон. Настоящее имя бабки другое. Она не произносит его вслух.

Родом она не южных островов. Род ее не прибыл сюда из империи Аматерасу. Она не дитя географии Идзанами.

Прежде чем подданные императора захватили их в свое владение, эти горы и леса, реки и тучи укрывали народ айну.

Прежде чем их освятила Аматерасу эти горы и леса, реки и тучи почитали богов-медведей.

Бабка Рейна шепчет в ночь древние рассказы перехода: о богах, принимаемых и потребляемых людьми, а так же о людях, принимаемых и потребляемых богами. Кийоко спит, но слушает. Слушает, но – спит.

Бабка Рейна всякий раз приветствует Кийоко одинаково: "Кто ты такая?".

Наконец Кийоко поняла, что бабка Рейна вовсе не забывает. Что это не у бабки Рейны дырявая голова. "Кто ты такая?".

"Не знаю".

Так Кийоко отвечает доктору Ака и супруге доктора Ака. Кийоко говорит правду.

Доктор Ака обучает их сокки. Сокки – это искусство скорописи.

Бесконечно предусмотрительный император открыл Страну Богов переменам, в том числе, изменениям в самом способе осуществления власти. Творятся новые законы. Творятся новые учреждения. Нихон должна догнать и перегнать Запад, то есть сделать то, то же самое, что и Запад, только быстрее и лучше. Чтобы иметь парламентаризм, необходимо иметь политические партии, необходимо иметь выборщиков и избираемых, а еще политические дискуссии и ангажированную прессу. Язык становится орудием массовой политики. Тем не менее, в одном месте и в одно время речь одного человека способна выслушать небольшая часть лиц. Зато прочитать напечатанную запись выступления могут сотни тысяч.

В отличие от латинского алфавита, ни китайские ханджи, ни японские кандзи и кана не позволяют записывать речь в момент ее произнесения. Даже чистая хирагана, хотя и основанная не на знаках идеи, но на знаках звуков, слишком медленна для этого. И тогда Коки Такусари придумал систему сокки.

Имеется круг из восьми основных звуков японского языка. Доктор Ака открывает Шиншики Соккидзюцу авторства Коки.

Для Кийоко письменность сокки походит на очертания животных на бегу. Длинные волнистые линии – словно профили диких спин, вычерченные одним движением руки.

И только лишь из этих быстрых касаний кистью извлекают значения дл образов и мыслей.

Доктор Ака обучат сокки четверых детей Помилованных.

Сокки Кийоко не походят на какие-либо известные доктору знаки. Это не система Коки. Это же ни хирагана, ни катакана. Линии сворачиваются, пересекаются, образуя формы, которые невозможно описать.

Доктор Ака подозревает, что Кийоко сама не способна их прочитать. Что это не письменность, а живопись.

И он просит переписать ее сокки на кандзи.

Кийоко переписывает. И звучание кандзи Кийоко совпадает со звучанием продиктованной речи – только значение кандзи Кийоко очень часто совершенно иное, чем значение тех, которые доктор Ака видит перед собой в оригинале.

Супруга доктра скрупулезно собирает листки со скорописью Кийоко.

Вечером, в задумчивости, с горящей папиросой.

"Откуда ты берешь эти знаки? Что это означает? Тебе они знакомы заранее? Или ты всякий раз создаешь их заново?".

"Не знаю". С широко распахнутыми глазами извечного любопытства, откровенная, словно сокол в полете. "Не знаю".

Так Кагаку-сан тренируется в лучном искусстве, так Кагаку-сан исчезает и рассеивается, и так лучное мастерство попадает в цель в горной тишине. Кийоко сама практически исчезает, втянув в себя вдох прохладного воздуха.

Двенадцать лет жизни, и сделалось очевидным, что левая рука Кийоко никогда сравнится с правой рукой Кийоко.

Правое плечо выше, левое – ниже. Плечо здоровое и плечо, отравленное завистью перед вторым плечом.

Господин Айго посоветовал Кийоко тренироваться в стрельбе из лука. Господин Айго знаком с семейством Кагаку, в котором еще с начала эру Токугава передавалась рюха храмовой стрельбы из лука из-под Киото: Никурин-ха. По просьбе господина Айго они же примут ученицу из самурайского рода.

У Кагаку Казуки, сына старого господина Кагаку, фигура мускулистого Будды. Он опускается на колени, чтобы сделать выстрел, сдвинув черное кимоно, а пот или роса блестит на его шарообразном брюхе. Кюджуцу Никурин-ха требует не только послать стрелу из одного конца зала Самъюсанген-до в другой, но и чтобы там она попала в цель. Лук выше лучника.

На рассвете, именно тогда Кагаку тренируется чаще всего, тень лучника достигает цели длинным когтем. Вокруг настолько тихо, что Кийоко слышит, как стебли травы выпрямляются из-под нажима когтя-тени.

Кагаку-сан выпускает стрелу.

Тень стрелы опережает стрелу.

Стрела летит так долго, что у Кагаку-сана есть время опустить лук и обратить взор на Киоку.

Стрела путешествует столь долго, что ей не нужен лучник.

Кийоко не шевелится, не мигает, не говорит.

Кийоко нет. Нет и Кагаку-сана. Нет и лука.

Двенадцатый год жизни: между выдохом и вдохом.

Девочке дали меньший лук, чтобы тренировать суставы и спину. Ей складывали позвоночник, руки, шею, голову, запястья, бедра, диафрагму, пальцы кишки, легкие, сердце, глаза, мысль. Подсчитывали повторения. Первые годы она должна была стрелять в соломенный цилиндр, отдаленный на десять сяку.

Сама она предпочитала глядеть, как стреляют другие. И Кагаку-сан под конец предпочитал, чтобы его стрелы достигали цели на глазах исчезающей Кийоко.

На рассвете над Окаму и поворотом реки. На углу на восточнм склоне Горы Пьяной Луны. Во время росы.

Такова рюха рода Кагаку: искусство стрельбы из лука без себя.

"Муга – это красота мира для никого и без никого. Муга – это совершенство единства. Почему левое плечо завидует правому? Нет желания, ни у кого нет страха, и нет ошибки, когда нет тебя и не-тебя. Ты спотыкаешься, всегда мы спотыкаемся о ту грань: границу между тем, что является тобой, и тем, что тобой не является". Вдохни воздух. "Границы нет".

"Границы нет".

"Границы нет. Муга – это одно громадное отсутствие. Муга – это огромная любовь. Это точность меча и бесконечное милосердие просвещенного. Стреле не нужен лучник. Совершенство не нуждается в "я". Нет границы, моя Кийоко". Вдохни себя.

Только она никогда не попадет в цель, более отдаленная, чем тренировочная солома.

Двенадцатый год жизни, и те рассветы тишины напряженного тела лука, каждый второй день; утро рангакуся и сокки, каждый второй день маленькая Кийоко в сером кимоно шажок за шажком ввысь по крутому склону, а между сонными горами перекатываются шелковые облака, сверчки заставляют вибрировать траву. В руках – книги. В руках – лук.

Ты не удивляешься? Святой пустоте внутри ребенка, превосходному "ничто" за чудной улыбкой девочки.

Одно Солнце блистает в каждой капле росы – в каждой росинке, одно и то же Солнце.

Тучи на земле – дома на небе – мир переворачивается на другой бок. И это тоже случилось тем годом двенадцать раз, в двадцать пятый год года Мейдзи. Она отправилась собирать грибы мацутаке в лесу красных сосен, ункаи же поднялся, вопреки времени дня и поры года, заполняя долины и перевалы, и Кийоко затонула в облаках. Ей снилось, что по небу плывут армады странных домов, будто кубики, вот только когда же она спала? На ходу? Когда плыла? На футонах облаков.

Она выходит из волны неспешных волн белизны на высоте луга Трех Долин. Полуголые работники, трудящиеся на строительстве железной дороги показывают ее друг другу пальцами.

Серое кимоно Кийоко – беззвучный водопад тумана – девочку выплюнул Рюджин. На нее показывают пальцами: Мусуме Ун; Мусуме Ун.

Затеряться в ункаи – это означает затеряться между небом и землей. На деревянной башне под склоном сидит старый ямабуси и дует в раковину джинкаи, как только отметит опасное понижение разлива облаков. Военная меланхолия пульсирует над лиственницами и соснами морской нотой. Затеряться в ункаи – означает затеряться в себя.

Через двенадцать лет она вышла на другие луга. Мир перекатился на другой бок.

Громадное, словно пагода, сердце стали вращается в воздухе над синей глубиной реки.

Из смоляных ям вырываются пузыри жирного дыма.

Офицер Министерства Колонизации в черном мундире галопом мчит на молодом сивом коньке вдоль болотистого берега.

На более высоких, чем сосен, мачтах, расставленных в блюдце долины – флаги со знаками Кайтакюси.

Ремесленники железа машут Кийоко и смеются.

"Что вы делаете?". "Суда для императора".

Ее угостили сладким абрикосовым соком, посадили на броневом боку локомотива. Грохот молотов щекочет кожу. Вокруг Кийоко бегает и покрикивает больше людей, чем до сих пор видела до сих пор.

Она размышляет о черно-белых городах варваров, выжженных на фотографиях доктора Ака. Размышляет о кандзи , о продвижении вперед.

В ноздрях – запах фруктов микан и погасшего костра.

Офицер спросил у нее имя, о том, как она сюда попала. "Заблудилась в облаках". Офицер спросил ее про дом. "Окаму". "Из Долин нет пути на юг и на запад. Есть только лишь гора, водопады и обрыв".

На привязи из канатов толщиной с бедро борца упряжка из восьми волов тянет, тянет это вот сердце стали. Угловатое клубище из листов грязного металла. Оно легонько колышется в воздухе, лампион скала, скала – оригами, оригами – гром. От взгляда на эту массивную невозможность у Кийоко сводит небо и губы.

Офицер ведет взглядом за ее глазами. Усмешка блестящих пуговок черного мундира. Снисходительность меча, скрытого в ножнах. Вопль красных шрамов, заглушающих половину лица офицера. "Выходит, теперь ты тоже служишь секретам императора". Мир перекатился на другой бок.

В то время в Стране Богов действовало всего лишь несколько железнодорожных линий, все построенные людьми Запада. Первую линию на Хоккайдо, из шахты Ишикари до порта Отару, провел гайкокудзин Кроуфорд.

Но в Три Долины чужеземцы из каких-либо стран Запада допущены не будут.

Три Долины строят свою собственную железнодорожную ветку, британской системы с паровозами американской компании H.K. Porter – чтобы подвозить сюда руду из Нанаэ, людей и машины из пора Накодате, редкое сырье из Кореи и Китая.

В двадцать пятом году Мейдзи угольные шахты Дамаси и Адамаси – это ничто большее, чем дыры в земле, над которыми колышутся бамбуковые леса. Императорская Горная Верфь – это погруженный в хаосе и грязи лагерь строителей и колонизаторов. Работники проживают в шалашах и палатках, поставленных на северном склоне Первой Долины, под самой лесной опушкой.

Ункаи протекает в паре чо выше, от перевала до перевала.

И Гора Пьяной Луны, и Вербовые вершины, и цепь Окачи, вплоть до пасти вулкана – все пересечено наполовину этой горизонтальной лавиной туч:

это половина неба;

а это половина земли.

Кийоко засыпает на холодном лоне еще не внедренного в работу локомотива. Заглядевшись на султаны искр под волнами облаков.

Так ункаи накрыло ее мягким одеялом.

Офицера Кайтакуси зовут Томоэ Рююносуке, это он стоит здесь на страже Благословенного Перемирия. Он не допустит в Императорскую Верфь никого, у кого нет именного разрешения из Бюро Колонизации.

Чтобы добраться до деревушки Помилованных по тракту вокруг гор, Томоэ требуется целый день и большая часть ночи.

Мать Кийоко ждет на веранде. Все дядюшки Окаму разыскивали Кийоко. Горят факелы и костры. Разбуженные псы воют под Луной.

Офицер Томоэ выпускает из своей ладони ладонь Кийоко. Та желает побежать к маме; но сдерживается. Лишь улыбка наполняет ее лицо, словно пламя-лампион. Она слышит мученическое храпение дядюшки Маса. Бабка Рейна сидит на задних ступенях и мочит кривые ноги в хрустальном отсвете Луны. Поперек тропки марширует фиолетовая лягушка.

Мать Кийоко касается лбом досок веранды. Томоэ Рююносуке в ответ сгибается в механическом поклоне. Они не оскорблены каким-либо чувством.

Другие потом расспрашивал Кийоко, раз за разом: но не мать. Кийоко теперь служит секретам императора. Отец знал, что ни малейшего шанса на победу нет; он дрался до смерти, поскольку то был его путь.

軍

人

勅

諭

Имперский рескрипт солдатам и морякам

После смерти у всех нас другие имена.

В двадцать седьмой год Мейдзи в Долину за Облаками прибыл гайкокудзин из Страны, Которой Нет, чтобы начать производство Судов Железа Духа для Императорского Флота Неба.

Солдаты, Матросы, мы являемся вашим Верховным Командующим.

"После смерти у всех нас другие имена". Теперь, после ухода в края смерти (что располагаются за западным горизонтом), отец Кийоко зовется Ибарой, и воистину, он словно тень в памяти всех, соединенных с ним кровью или честью.

Кийоко не знает другого отца, только господина Шипа.

"Sonnō jōi! Были ли верны императору? или вы противостояли ему? Та же самая судьба, раз проиграли". Сакурако, круглолицая и простуженная, глядится в стеклянном зеркальце, которое отец привез ей из Муроран. Особое внимание она посвящает носу, сливово-красному от постоянного сморкания и чихания. "Не верь газетам. Они не тебе пишут. Не нам".

Кийоко принесла в хозяйство кислых сенбеи экземпляр "Taiyō", взятый на время у супруги доктора Ака. В одной из статей перечисляли участников давних бунтов, возбуждаемых под двойным лозунгом передачи абсолютной власти императору и изгнанию варваров - sonnō jōi! – и героям-мученикам с момента подписания Конституции теперь надлежит, как минимум, возврат чести. В этом убеждает автор статьи.

Кийоко не находит там имени отца. Только это ничего не означает. После смерти – другие имена.

"Доктор Ака говорит, будто бы все изменится. Будто бы газеты станут одарять властью. Будто бы sonnō jōi вернется, когда отовсюду мы услышим такой голос: изгнать императора, быть во всем, как варвары". Это наперекор жене, Кийоко, это он так наперекор жене". "Ох!".

С веранды дома трех дядюшек Рюко видна вся главная улица Окаму. Возвращающиеся с поля крестьяне встретили дедушку Кийоко (который ей вовсе и не дедушка), и разгорелась пантомима добродушных мерзостей. У дедушки Кийоко имеется одна огромная мечта: перед смертью познать наслаждение с куртизанкой ранга oiran. Вот уже много лет он собирает на эту цель. Со временем, его мечта превратилась в мечту всей деревни Окаму. Раз дама, разделяющая ложе с даймё и принцами крови, осыплет сокровищами своих чувств этого наиболее паршивого из нас, скрюченного ревматизмом и опаршивевшего от ног до пупка старикашку – то это все равно, что все уселись на божественном пиру. Иногда даже Помилованные подкидывают дедушке медный мон.

"Зачем ты там высиживаешь еще и вечерами!". "Мать возвращается от господина Айго еще позднее".

Сакурако подсовывает Кийоко зеркальце, чтобы та увидела себя тем, чем видят ее все в деревушке: более чистым, более выразительным образом красоты своей матери.

Кийоко даже к собственному отражению приглядывается словно бы в радостном изумлении. Это я? Мои глаза, мои волосы, моя молодость?

Над ее плечом в стеклянном овале восходит опухшее лицо Сакураку. "Я некрасива, толстая и люблю простые удовольствия богатства. Добуду себе богатого мужа, рожу толстых детей, устрою уютный дом. А ты tennyo с веера, Кийоко, ты спишь днем, размышляешь ночью, так что засохнешь от любви к принцу с Луны или перережешь себе жилы. Глянь, какие сопли". Вот она, самая большая радость давить на покрасневший нос.

Отец Сакурако был помилован перед исполнением смертного приговора. Он отвечал за похищение одного из императорских судов, которые Эномото Такеяки вывел в Хоккайдо с намерением учреждения здесь суррогата сёгуната Токугава. Конкретно же, Эномото прокламировал создание Республики Эзо. Эту республику признали варвары из Великобритании и Франции. В конце концов, он сдался, а Курода принял его капитуляцию. Произошла морская битва, столкновение тринадцати паровых судов, в том числе – единственного броненосца Империи; а на стороне Эзо сражались чужеземцы. Силы Империи победили. Отцу Сакурако отстреленная цепь судового подъемника поломала и размозжила руки. Посаженному за решетку Эномото Такеяки безгранично милостивый император вернул честь и высокие чины, вскоре ему было доверено Бюро Колонизации Хоккайдо. Не всем самураям, которые служили Эномото во время бунта, была оказана такая милость. У отца Сакурако, которого извлекли из камеры Грориокаку, прежде чем у него сгнила вторая рука, лишенного имения и состояния, даже не было денег на возвращение с Хоккайдо. Сакурако родилась из лона крестьянки, у которой отец зимовал в горячке и гангрене. Кийоко никогда не спросила, знает ли Сакурако имя своей матери, известно ли ей, что с той случилось.

"Ты думаешь, что при дворе tennō записывают все ваши поступки, и что кто-то там помнит про дочку Шипа?". "Нет, никто не помнит".

Кийоко известно, что раз отец и другие боевики sonnō jōi проиграли, это означает, что они были не правы. И Кийоко понимает, что окончательная правота, правота силы и власти, находится на стороне Запада. И еще, и помимо, и прежде всего: Кийоко чувствует, что путь отца – это ее путь, что другого пути для нее нет и не будет.

С того мгновения, как она увидела громадное, угловатое сердце стали, вращающееся в воздухе над знаменами Кайтакуси.

Она увидела его и проглотила вдох до самого дна легких, и еще дальше, и еще глубже, пока не втянула себя саму, так то ее не стало. Нет границы между Кийоко и миром чудесных тайн.

И теперь…

Выйти замуж за богатого купца? Жить в Окаму коровьей жизнью крестьянки? Служить в домах нуворишей-выскочек?

Вот кана китайского звука Шипа: .

Кийоко записывает отца одним движением стопы на песке, одним поворотом пальца на покрытом испариной зеркальце. Отец пробивает ее иглой-крюком. Насаживает на острогу прошедших дней.

Дорога Шипа: вперед, вперед, чем сильнее боль, тем более не повернешь назад.

И тем более жаркое пламя гордости, что ты не поворачиваешь, хотя и обязана.

Сакурако расчесывает длинные черные волосы Кийоко. С чуть ли не материнским удовлетворением восхищается она ее отражением в зеркале, словно гордой каллиграфией собственного имени.

В доме Сакурако будет множество красивых, сделанных со вкусом предметов, украшений, приятных крестьянской красоте хозяйки.

"Так что теперь господин офицер пошлет за тобой мула со слугой". "Я сдала экзамены. Доктор Ака поручил. Для меня пробьют ступени в Пьяной Луне, я выйду сама на рассвете и появлюсь в Долинах в Час Змеи".

Вечер спускается на деревушку Окаму. Крестьяне вернулись в свои дома. То тут, то там горят свечи и светильники на китовом жиру. Бледные полосы дыма волнуются на ветру словно простые кана, все написанные кистью, которую держит одна ладонь.

Тоскливый окрик птицы над лесами – последнее движение гребня – сетлое лицо спряталось за тучей волос.

"Ты станешь служить варварам". "Стану служить императору". "Судьба та же самая".

Отец знал, что никаких шансов на победу нет; он сражался до смерти, поскольку то был его путь.

В двадцать седьмой год Мейдзи в Долину за Облаками прибыл гайкокудзин из Страны, Которой Нет, чтобы начать производство Судов Железа Духа для Императорского Флота Неба.

"Профессор Гейст мертв".

Он умер в Париже прошлой осенью. Клика Благословенного Предложения находилась в ходе обустройства основной лаборатории и библиотеки во владении господина Во Ку Кий в Голландской Восточной Индии. Помимо того, господин Во Ку Кий вступил во владение плантациями на Яве, строил город в горах Французского Индокитая, а по просьбе британского секретаря Колонии Проливов реформировал кварталы китайских рабочих в Сингапуре. В соответствии с Предложением, все производство Железа Духа для потребностей имперского флота и само строительство судов tetsu tamasi должно осуществляться только лишь на землях Империи. Вместе с тем, сотрудники и наследники профессора, все, кто родом из Страны, Которой Нет, остаются хранителями научного знания, являющегося основой производства. Во Ку Кий с библиотекой и парижскими сотрудниками не перенесется в Нихон. Кто-то один сеет, кто-то другой собирает урожай. И хранилища зерен хорошо спрятаны.

"Я вас научу".

Гаикокуджин О Хо Кий перемещается с тростью. Он еще не старый человек: сохранил юношескую мягкость округлого лица. Вот только лишь залысины, разделенные длинной прядью, доходили так высоко, что чуть ли не достигали вершины черепа. Правда, он потерял всяческую власть в левой ноге. Вроде как, у него была дуэль в России, после чего перенес тяжелую рану.

Капитан Теноэ, директор Исода и министр Курода ожидали, когда тот медленно спустится по ступеням салон-вагона.

Железнодорожную ветку до Трех Долин запустили всего лишь три недели назад. Пока что нет перрон, нет вокзала.

Доктор О Хо Кий спускается на гравиевую насыпь и видит перед собой ровные приветственные ряды: капитана, директора и министра в европейских одеждах, затем длинную шпалеру задействованных в Трех Долинах чиновников, инженеров, офицеров; затем ряды служащих и солдат. На мачтах, обозначающих конец ветки, лопочут вертикальные флаги Кайтакуси.

Гайкокудзин в белом костюме, подходящем для тропического климата. Он снимает соломенную шляпу, склоняет голову.

Капитан, директор и министр кланяются в ответ.

"Je suis Julian Ochocki, je vais vous construire des forteresses aériennes". "Bienvenue aux Trois Vallées, monsieur Ochocki".

Гайкокудзин не разговаривает по-японски. И никто в Долинах не разговаривает на языке Страны, Которой Нет. Так что общаться станут по-французски и по-немецки.

Процессия направляется к Вратам Тумана: резиденции Бюро Колонизации Хоккайдо, единственному трехэтажному зданию в Долинах. В его восточном крыле находятся апартаменты гайкокудзина. В гостиной на первом этаже приготовлен богатый приветственный ужин.

Доктора О Хо Кий сопровождают тринадцатилетний сын, седоволосый слуга и два ученика профессора Гейста. Длинный ряд носильщиков несет багаж чужестранцев.

Министр Курода смолоду обучался в Европе, рассказывает по-немецки о видах, мимо которых они проходят. Сейчас Час Обезьяны, тень вулкана Окачи ползет по лесам и лугам.

На мгновение все приостанавливаются на широкой веранде Врат Тумана. Фотограф Кайтакуси выжигает два снимка группы. Вот они. На первом сын гайкокудзина втискивает голову между локтями отца и министра Куроды; на втором гайкокудзин указывает тростью на какой-то объект на склоне горы. Чужестранец представляет собой мягкое пятно белизны между сомкнутых кандзи темных мундиров и гражданских костюмов. В открытых окнах здания Кайтакуси – занавески, словно волны папоротника.

После ужина, в пору сигар и вина, звучат первые вопросы о политике. "Корея, Китай, Россия, именно в такой последовательности". "Россия, господа, Россия". "Это костяшки домино, господин Охоцкий. Достаточно толкнуть одну". Япония как раз завершила победную войну с Китаем, выпихивая его из Кореи и захватив Ляодунский полуостров с крепостью Люйшунькоу; Тайвань, торговые привилегии и военные репарации от Китая в размере двухсот миллионов таэлей серебра. Это серебро дало возможность строительства Горной Верфи и учреждения Императорского Флота Неба.

Все сидят с открытыми дверями на веранде. Голос цикад настолько громок, что заглушает музыку из фонографа, запущенного двумя комнатами далее.

Лицо гайкокудзина расплылось в мечтательной задумчивости. "Во время поездки я читал про историю вашей страны. И ожидал увидеть рыцарей в доспехах. Как вам удалось так быстро преодолеть целые эпохи?". "Так решил император". "Но ведь теперь у вас имеются парламент, выборы, конституция, правление закона". "Ибо такова воля императора".

Цикады. Вино. Теплая ночь. Силуэты гор. Неяркие огни металлургического завода. "Я вас научу". "За сколько месяцев?". "Как только научусь сам! Ведь господин Вокульский не мог профинансировать производство в таком масштабе, тем более – в тайне запустить его в Европе. И в этом как раз сила Предложения, разве нет? В том, что мир не знает такого вооружения. Здесь, именно здесь мы станем открывать и творить". "Тогда вы должны обучать наших инженеров". "Пускай учатся, пускай учатся".

Перешептывания. Кивок головой. Откашливание. Министр Курода, капитан Томоэ. На веранду зовут девушку. Белое кимоно из хабутаэ, волосы распущены в простой осуберакаси. Она отдает глубокий поклон, после чего отступает в тень за стульями.

"Все, что вы сделаете и скажете, принадлежит Японской Империи. Она запишет каждое ваше слово, господин доктор Охоцкий". "Да нет такой необходимости, я составлю для вас исчерпыва… – оох!".

Кийоко пишет.

Теплая ночь. Цикады. Звезды над горами. Воздух тяжел от жирных запахов лес. Стук трости. "Пора спать, сын".

Небольшая сова присела на ограде между двором Врат Тумана и деревянными бараками казарм. Птица позволяет гладить себя и кормить сыну доктора О Хо Кий. Ординарец капитана подает мальчику полоски мяса. Птица с удовольствием щурит свои похожие на фонарики глазки, стрижет длинными бровями.

"Прирученная? Ты поосторожнее. О Господи, неужели т ы и это должна записывать?".

Кийоко пишет.

Доктор О Хо Кий заглядывает ей через плечо. "Сова". "Это на счастье, господин доктор". "Скорее уже, на мудрость и знание".

Там слишком темно – Кийоко подходит к передней части казарм, через их высокие окна исходит желтое сияние. "Сова. Фу-ку-ро".福 来 郎. "Счастье. Придет. Он, ему".

Гайкокудзин вглядывается в нарисованные на земле кандзи, как будто бы перед ним открыватся наиболее тайная сокровищница физики.

"Les navires de l'esprit de fer?""Суда Железа Духа, господин доктор". "Ах, да. Каждое название – это имя. Всякое имя называет мир. Духа. Дух. Хмм, Гейст, я угадал?".

Кийоко пишет на земле у ног чужеземца:

魂

"Тамаси. Дух, l'esprit, der Geist".

鉄

"Тецу. Железо".

Ойятои гайкокудзин обеими руками оперся на трость. Сгорбившийся, согнувшийся – над логограммами, над девушкой. "И ваш император и вправду ожидает Кораблей Железа Духа?".

Кийоко записывает в блокноте сокки и этот вопрос.

Сын доктора О Хо Кий скормил сове последнюю полоску мяса. Сова крутит головкой в различные стороны, вопросительно, мысляще. Мальчик гладит ее левой рукой, правую руку подводя снизу – он желает ее схватить? поднять? прижать к себе? Только сова гораздо быстрее, вырывается. Вырвалась.

Сейчас трепещет крыльями.

Птица повисла посреди ночи, распростершись над людьми.

Крыло, крыло, людской гнев на покрытой перьями рожице. Сова глядит светлыми глазами с высоты.

Клюв, когти и шепот мягкого движения: ач! ач! ач!

Доктор О Хо Кий смотрит на Кийоко, глядящую на сову: радостное восхищение, дитя, захлебнувшееся миром, отблеск чуда, отраженного на полувзрослом личике.

Доктор О Хо Кий громко смеется.

Из казарм выходит раздраженный офицер в расстегнутом мундире. Через круглые очки в проволочной оправе он бросает близорукий взгляд – на смеющегося чужеземца, на надписи на земле, на афишу с жирным шрифтом, прибитую к стене казармы.

Между офицером и ординарцем происходит быстрый обмен словами-ворчаниями.

Офицер деланно кланяется иностранцу, выглаживает афишу, кланяется афише, гораздо ниже, и исчезает в казарме. Треснув за собой дверью.

"Я предполагаю, что некоторые все еще желают сжечь европейские изобретения, выгнать белых, распять христиан". "О! Мы понесли наказание!, но поддались воле императора!, помилованные, мы служим".

"Папа, папа, а зачем он кланялся бумаге?".

Изданный в четырнадцатом году Мейдзи Императорский рескрипт солдатам и матросам зачитывают ежедневно в воинских подразделениях по всей Стране Богов; тем более, в только-только учрежденном Императорском Флоте Неба, на этом острое чуждых божеств и помилованных бунтарей.

Император обращается к подданным, чтобы те узнали, зачем делают то, что делают.

Солдаты, Матросы, Мы являемся вашим Верховным Командующим. Наш союз в наивысшей степени будет интимным: Мы будем полагаться на вас, как на Наши конечности, вы же увидите Нас как свою голову. Защитим ли мы Империю, покажем ли себя достойными илости Небес и отблагодарим за благодеяния Наших Предков, зависит от совестливого исполнения ваших обязанностей в качестве Солдат и Матросов. Раз величие и могущество Нашей Империи познают ущерб, вы переживете с нами эту печаль; раз слава Наших вооруженных деяний воссияет словно лучи, вы разделите с Нами этот почет. Если все вы исполните свои обязанности, вы и Мы в духе – единое существо, если вы сделаете все возможное, чтобы защищать Нашу страну, народ Наш будет радоваться благом покоя в течение долгих лет, а сила и достоинство Нашей Империи воссияют над всем миром.

外

国

人

чужеземец

Они ненавидели себя еще до своего рождения.

Выпускаешь ее из ладони – хорошо взвешенная катана tetsutmasi зависает в воздухе.

Все эти страхи и чудес детства мы прячем на чердаке детства.

Они ненавидели себя еще до своего рождения. Жизнь начинается с зачатия, и ненависть начинается с зачатия. В Стране, Которой Нет в лоне матери появились брат с братом.

Прежде, чем они родились на свет, брат завернул пуповину на шею брату и душил его, душил, чуть ли не выдавил душу. Так что один брат всегда будет более медленным и отдаленный мыслями.

Прежде, чем они родились, брат вгрызся в плоть брата и ел, и ел, еще немного, и он бы его съел. Так что второй брат всегда будет меньшим, более слабым, в том числе и умом.

А когда они уже родились, лежа в коляске, пинались и сталкивали друг друга, и плакал друг от друга. Мать не могла кормить их одновременно, при правой и левой груди: самое главное было оттолкнуть от груди брата, чем наесться самому.

А когда уже набрались силы на игрушках и погремушках, не могли они лежать в одной коляске, так впихивал брат брату в горло и глаза игрушки и погремушки. Спать не могли.

Только разделенные. В разных кроватках.

Только бонне нельзя ни на миг спускать с них глаз: один брат бросает в молоко другого пуговицы и щепки; другой же брат сталкивает первого с подоконника. Еще немного, и тот бы разбился насмерть.

Отец отправился за советом к доктору-педиатру. "Это у них пройдет, всегда проходит".

Они уже ползают на четвереньках и лепечут. Если оставить их в одной комнате, они разгоняются на четвереньках и сталкиваются головками, а потом, снова и снова, с плачем.

Так что их разделили. Поручили разным боннам.

Тем не менее, они ежедневно встречаются в различных домашних событиях, живут в одном и том же пространстве, слышат друга и видят, и чувствуют. Кричат, плачут, колотят в стены толстыми кулачками, это когда знают, что там, за стеной – брат. Не по причине тоски. Но по причине стенки, стенка мешает, из-за стенки с братом никакого вреда не случится.

Семья этого не знает. Приятели этого не знают. "Как же они любят друг друга! Не могут жить без себя".

Отец отправился за советом к профессору по нервам. "Они обучатся. Научите их".

Они ходят и разговаривают. Неустанно врут, все время брат против брата. Увиливают из-под надзора бонн. Забираются на лестницы, чтобы сбрасывать с высоты тяжелые предметы, один брат на другого. Воруют шпильки, иглы, булавки, чтобы колоть, царапать ними брата до крови. Разгоняются в длинных коридорах и, топ-топ-топ, таранят себя головками.

Отец входит в гостиную и видит, как один брат сидит на брате, выколупывая ему глаз серебряной ложечкой из сахарницы.

"Так больше мы не можем. В конце концов, случится несчастье". "Но ведь это же просто маленькие дети! Они ведь даже ничего не понимают". "Поймут, когда будет слишком поздно".

Их разделили. В разные страны.

Практически уже упакованный, потому что и так вечно живущий на чемоданах, беспомощный в отношении злости супруги, доктор Охоцкий бросает пятак. Брат Орел и брат Решка.

Решка.

"Эзав поедет со мной в Париж".

Выпускаешь ее из ладони – хорошо сбалансированная катана tetsu tamasi зависает в воздухе. Эзав Охоцкий учит извлекать меч из ножен и рубить врага одним движением пухлой руки. Шелковый шнур соединяет его запястье с каширой меча. Даже наилучшим образом сбалансированная катана tetsu tamasi, если ее выпустить из ладони с такой энергией – исчезнет за горизонтом.

Среди привлеченных в Три Долины специалистов по работе с металлом имеются два мастера-оружейника традиции Ямаширо и Бизен. После публикации императорского эдикта Haitōrei, запрещающего гражданским носить оружие, спрос на мечи уменьшился настолько, что даже очень славные художники кузницы и клинков должны искать себе другое занятие.

Эти прибыли на Хоккайдо, ожидая получить устройство на заводе Военного Министерства. Тем временем, по просьбе и по заказу офицеров Императорского Флота Неба из Железа Духа выковывают мечи катана и вакидзаси. И вовсе не в стиле guntō, в котором мечи производились Министерством тысячами, но в стиле давних школ эпохи Муромаки.

Обучение изготовлению оружия из tetsu tamashi заняло у них много месяцев. Мастера действовали путем проб и ошибок: соединяя в различных пропорциях и в различной последовательности слои tamahagane, низкоуглеродной ювелирной стали, с tetsu tamasi. Окончательно разработанная рецептура ограничивает применение Железа Духа только сердцевиной клинка; слои лезвия, kawagane, выковываются традиционно.

Один из первых мечей tetsu tamasi, еще несовершенными пропорциями, выскользнул из ладони офицера Неба во время испытания лезвия и, спланировав по крутой дуге, завис над Долиной на высоте в десяток jō. Дуновения ветра перемещают его по небосклону от одного леса к другому, только он не поднимется выше перевала. В солнечные часы, вплоть до Часа Козла сияет он на высоте холодными, стальными радугами.

Работники подземного металлургического завода верфи предсказывают успех плавки Железа Духа по вращению Неустойчивого Меча: в вертикальном сечении,men, в косом сечении, сверху вниз, kesagiri, или же снизу вверх, kiriage. Так потом и маркируют качество этой вот плавки tetsu tamasi. Сталь kiriage пригодна только лишь для заполнения пушечных снарядов.

Из всех пород птиц на поднебном мече садятся только ласточки.

На свой четырнадцатый день рождения Эзав Охоцкий вымолил у отца катану tetsu tamasi. Катана острее бритвы, она светлее зимней зари. Отец поддался, но поставил условие: это Рюуносуке оценит, дорос ли Эзав до меча.

Капитан с красно-белым лицом и в черном мундире без единого слова принуждения принудил парня заниматься каждый день. "Ты не научишься применять меча против врагов. Все умение заключается в том, чтобы, невольно, не применил его против себя".

Эзав унаследовал от отца непрезентабельный рост и предательскую мягкость физиономии. Ничто не указывает на строгость духа воина, скрытого в этой бесформенной телесности почти-мужчины.

Лейтенант, который по просьбе Томоэ обучающий Эзава в основах кендзюцу, раз за разом отплевывает свои разочарования. У Эзава даже почва криво ложится под ногами.

Кийоко делается жаль Эзава. Она видит огромную напряженность в сыне доктора О Хо Кий, напряжение между телом и мечом, между телом и окружающим миром. Ничего здесь не сходится. Чем больше Эзав старается, тем большие вырастают перед ним невозможности, которые необходимо преодолеть.

"Идем, я покажу тебе". "Что?". "Покажу, не расскажу".

Эзав учится японскому языку. Один из студентов физики и химии, унаследованных господами Во Ку Кий и О Хо Кий от профессора Духа, решил обучиться профессии переводчика с японского на язык Страны, Которой Нет. Эзав проводит с ним вечера. После последнего выпуска плавки tetsu tamasi, после прекращения работы кузницы и прокатного стана, перед ужином.

Кийоко временами дает им уроки каллиграфии. Это когда не поспешает шелковой тенью за господином О Хо Кий.

Вот мужская суть Эзава с кистью в руке: высунутый кончик языка, слеза туши на бсулочке щеки, громкое чмокание – увенчание кандзи.

Эзав обучается японскому языку, и он в состоянии понять простые предложения. "Идем, я покажу тебе". Когда отец Эзава лежит, поваленный очередным приступом ревматизма, они вдвоем выходят еще до рассвета, в Час Вола, по крутой тропе-подъемнику ввысь по Горе Пьяной Луны, нал обрывами и речными ущельями, Кийоко и Эзав.

Ночь призывает духов леса.

Животные дышат в темноте плотоядными снами.

Вспотевшие стволы суги обмахиваются перистыми ветвями.

Под кустами зевают мохнатые тануки.

Все дышат одним и тем же водянистым соусом неспешной вегетации.

Жестко обутая стопа Эзава провалилась на скользких от моха камнях. Парень падает и катится вниз по склону, во мраке, в шуме ломаемых ветвей и раздавливаемого подлеска, крича.

Кийоко остается на тропе.

"Сюда! Иди! Сюда!". Каждые десять ударов сердца. Фонарь – эхо – кукушка.

Пока вновь не слышит в темноте езкие движения. "Сюда! Иди! Сюда!". "Иду!".

И так вот, в ритме храмовой песни, призыв и призыв.

Даже лисы перестали обращать внимание, подремывая под саса и бамбуками.

Неужто что-то удерживало Эзава? Неужто он поранился? У Кийоко создатся впечатление, что они призывают себя криками в ночи и в лесу дольше, чем шли.

В голове Эзава она чувствует двузначный тон. "Иду!". Ах, так это он веселится, это он дразнится.

Кийоко возобновляет восхождение. "Сюда!". Она подхватывает забаву.

Через перевал и вниз по склону с другой стороны, под тень вулкана. "Иди сюда!". "Иду!".

Над излучинами реки, напротив восходящего Солнца. "Здесь!".

На лугу тайн мастерства стрельбы из лука Кагаку-сана.

Там, во время росы, в часы изменения, Эзав познает учение господина Кагаку Казуки. "Муга – это великое отсутствие. Муга – это великая любовь. Это точность меча и бесконечное милосердие просвещенного".

Деревянный боккен в вечно неуклюжих руках европейского недоросля. Длинная тень фехтовальщика склеена с еще более длинной тенью лучника.

Господин Кагаку обращается к варвару, словно к псу, отупевшему от слишком многих побоев, полученных от предыдущих хозяев. Эзав понимает простые предложения. "Нет границы". "Нет границы".

Кийоко лук не нужен. Она лежит на спине в сырой зелени, под щекоткой живого Солнца, вдыхая, выдыхая, и исчезает. Исчезла.

Сокол на крыльях ветрах – ветер, вот крылья сокола – тень промелькнула по мыши-полевке.

Среди высокой травы, освещенной росой и зарей – громкие чмокания чужеземца. Удалось! Да! И смех, гудящий из живота-барабана Кагаку-сана.

Они неоднократно приходят туда к Кагаку. Чаще всего Эзав ходит сам.

Не раз ходят они через ночь, через лес – но никогда взявшись за руки. "Здесь!""Иду!" Один зовет, второй отвечает. Один призывает, другой приходит.

Ближе, дальше. Спереди, сбоку, за тобой, перед тобой.

Они выходят из леса, и только память о тоне голоса, короткой мелодии какого-нибудь окрика, более медленного или быстрого вдоха-выдоха – только это звучит между ними.

В Долинах – во Вратах Туманов, за едой или в подземных шурфах и пещерах металлургического завода, или же под сетками бамбуковых лесов, либо в библиотеке Духа – они встречаются в присутствии доктора О Хо Ки, не встречаясь с собой.

Кийоко, повернув голову и уложив ее на более низкое плечо, из-за занавеса распущенных волос, почти беззвучно: "Здесь".

Эзав, проходя мимо, в косоглазии рассеянного взгляда, запыхавшийся: "Иду".

Прошел месяц с его пятнадцатого дня рождения, и как-то лейтенант оставил катану tetsu tamasiв руках Эзава. Он ничего не оглашал; попросту, впервые после тренировки он не забрал ее.

Эзав отвязал шнурок с запястья, втянул воздух и выпустил меч из пальцев. Хорошо сбалансированная катана tetsu tamasi зависла в воздухе.

"Мечу фехтовальщик не нужен".

И больше уже он не тренировался. Спрятал катану в своем чемодане, под рубашками.

Кийоко сидела на веранде Врат Туманов. Господин О Хо Кий любит присесть здесь и выкурить папиросу. После завершенного дня работы, после ужина и рюмочки ликера, выпитого маленькими глотками с директором Исодой. Кийоко залегает рядом тихой тенью. Эзав дремлет над книгой. Темнеет; Эзав откладывает книгу, или же книжка сама выпадает у него из рук.

С сонно шумящих гор сходит ветер. Мир проплывает между выдохом и вдохом.

Эзав открывает глаза и делает вдох. Втягивает самого себя.

Они сидят на низкой лавке под гаснущим цури-доро.

Нет Эзава, нет Кийоко. Нет границы.

На покрывающемся звездами небе колышутся на цепных поводках огромные листы мталла.

Мяукает фонограф.

Алый жар папиросы гайкокудзина, глаз воспоминаний о будущем.

Здесь.

Иду.

Сюда.

В чистейших зеркалах сердец – ничто отражает пустоту.

Все эти страхи и чудеса мы прячем на чердаке детства. Все эти дни и ночи, пережитые как выдуманные. Забытые в темных углах, подпорченные, странные, принадлежащие кому-то другому. Не мы ними игрались, не в наших головах ои жужжали.

На чердаке Кийоко как раз столько места, чтобы встать, выпрямившись, умыться, одеться. Одно татами сна, одно татами кимоно, одно татами кисти и туши.

Большое квадратное окно - световой люк в наклонной крыше Врат Туманов – это единственный шик комнатки. Кийоко распахивает его настежь, ка только не падает дождь, и когда мороз не атакует каменных стен Врат Тумана.

Каждое утро Кийоко просыпается золотистым разливом Солнца над мохнатыми спинами гор.

К Часу Дракона звучат барабаны, призывающие работников в шахты и на металлургические заводы, и на верфи.

Завтрак; обед; ужин. Европейские одежды, европейские лица, европейские манеры и блюда. Немецкий, французский английский языки.

Каждый день Кийоко бродит тень в тень за доктором О Хо Куи, записывая его беседы и действия.

В подземных цехах экспериментальных машин.

Между фонтанами жидкого металла, рвущегося из печей вертикальными ручьями ввысь, под наполовину пережженные потолки пещер.

Во вспышках диких электрических дуг, татуирующих голубыми искрами голую кожу работников айнов.

Каждый день перед сном Кийоко переписывает частные сокки в публичные кандзи. Под Луной и звездами, мерцающими в закрытом окне, опустившись на колени между керосиновой и обычной лампой.

Всякий день она считывает гайкокудзину мысли, слова, открытия предыдущего дня. Каждый последний день месяца к ней приходят чиновники Министерства Войны и забирают сделанные ее рукой копии ежедневных записок.

Когда же вихрь дует над руслами ункаи, нефритово-аквамариновые плиты металла поют и воют, и плачут, и жалуются над Долинами словно хор отчаявшихся йокаи.

Когда же над Долинами собираются испарения опилок и песчинок tetsu tamasi, низкий сток ункаи смешивается с ними, и реки железных туч несутся по ущельям Хоккайдо, дырявя листья и стебли, надсекая кожу животным, делая броненосными цветы и паутину.

Все страхи и чудеса.

Надпорченные. У кого-то другого. Не мы, не у нас.

Что думала? Чего желала? К чему стремилась?

Что думала. Что делает Кийоко, когда Кийоко размышляет? Кийоко считывает формы значений, что расцветают в ее голове.

Кто их там засеял? Кто пишет в голове Кийоко?

Не Кийоко. Кийоко не является автором мыслей Кийоко. Кийоко их только мыслит, Кийоко не призывает их.

Ну а знают ли иные люди начала собственных мыслей? Помнят ли, как те писались? Может, они тоже только лишь мыслят?

Как спросить о подобного рода интимных делах? Это ведь неприлично.

Мы живем по отдельности. Мыслим по отдельности. Кто нас пишет – мы даже и не подозреваем.

А если даже и подозревали – забываем. В темных углах. На чердаке детства. Забыли уже.

Дитя – кривая куколка слепых восхищений, лес, деревушка, горы, долины, звери, чужестранцы, ками, боги, чудеса, страхи.

С большого расстояния, из громадного забытья с трудом мы распознаем себя в бесцельных жизнях пустых кукол.

Кийоко проведет на этом чердаке десять лет. До тех пор, пока не столкнутся полумиллионные армии, Небо падет на Запретный Город, и О Хо Кий повернет против себя и императора.

броненосная бабочка

выше

выше

выше

ох

Солнце льет ржавые слезы

雲

海

море туч

Женщины, о!, женщины узнают о любви из газет.

На двадцать седьмом году Мейдзи Нихон добыл и потерял крепость Люйшунькоу; варвары потоптались по гордости победной Империи.

Тонут их слова, бросаемые в Море Туч.

"Женщины, о!, женщины узнают о любви из газет". Госпожа Ака читает вслух переводы европейских романов, печатаемых фрагментами в "Мияко Но Хана". Все знают, что это еще и пропаганда национальной модернизации; знают и читают.

"Любовника для каждой дамы! И вот мы уже Европа". Доктор Ака не может удержаться от добродушно язвительных комментариев.

Кийоко никогда не спросила, а не возникло ли их супружество как раз по причине любви к заморским фикциям романтической любви. Или же только после того, как их семьи устроили этот брак, только лишь под влиянием доктора госпожа Ака поверила в love. Или, возможно, уже в Академии Атоми она научилась видеть сны и мечтать по-европейски. А может, они, мужчина и женщина, встретились сами, совершенно случайно, на улице, в салонах, на танцах, вовсе не по причине своих семей или сватий. Возможно.

"С господином Айго".

Кийоко просыпается. Разговаривали о браке матери Кийоко.

"С господином Айго?""Уже прошло приличествующее время со времени его супруги".

Кийоко полностью просыпается. Поднимает взгляд на госпожу Ака.

Осенний вечер после теплого дождя. Ладони женщин на чашечках с чаем.

Они позволяют молчанию спокойно стекать между предложениями. С лицами, повернутыми слегка в сторону. С улыбками – вглубь.

"Не потому ли ты поселилась в Долине за Тучами? Когда господин Айго взял ее в качестве содержанки. Ты же знала. Он оплачивал служанку, снял у господина Жабы дом над водопадом. В деревушке знали. Не потому ли ты не возвращалась в Окаму? Кийоко, Кийоко".

Кийоко уже совсем проснулась. Она глядит на доктора Ака. Тот перелистнул газету. Доктор думает о деньгах, о карьере, о власти – желтые от табака пальцы потирают край бумаги.

Много лет назад – та ли это самая веранда? Или это другой дом? Кийоко теперь видит, как сильно доктор Ака расстроил свое поместье на склоне вулкана, вроде бы как временное место изгнания. Объединенные и перемешанные архитектурные стили санка, макия и хонмуне-цукури окружают двор, открытый к резным воротам и садик с небольшим прудом. В имении проживают двенадцать служащих, не считая нянек маленькой дочурки и сыночка господ Ака, а еще секретаря доктора Ака. Доктор уже не учит чужих детей Весьма часто у него ночуют генералы, министры, предприниматели. Рассказы Кийоко про Долины он слушает с вежливой рассеянностью. Кийоко видит сейчас роговую оправу его очков и не может припомнить, это сколько же лет тому назад он сменил свою старую, проволочную.

"Тебя не пригласили?". "Даже и не знаю, пошла бы я".

Сладкая ходжиха не гасит жажды. Чай для питья, чай для задумчивости.

Вместо того, чтобы отправиться по выбитой в горе тропе назад, в Три Долины, Кийоко спускается в Окаму.

Еще достаточно видно. Она удивляется тому, что дети с северных полей ее не узнали. Может, это по причине темно-синего кимоно с Солнцем-Хризантемой? Из-за китайской ступенчатой косы? Из-за соломенного аджирогаса?

В доме дядюшки Маса она никого не застает. На новом котацу греется котелок с супом. Молодые коты присматриваются к Кийоко с детским изумлением.

На ступенях дома братьев Рюко однорукий старик чистит деревянные башмаки. "Сакурако?". В ответ тот улыбается Кийоко усмешкой счастливого идиота. "О, Сакурако в Хакодате, еще до первых снегов, так чт Сакурако в Хакодате".

Кийоко обдумывает, идти ли к дому господина Айго. Или прямиком к водопаду.

В свинарнике кто-то играет на тростниковой флейте придворную балладу.

На северном мостике Кийоко разминулась с низкорослым худым типом в костюме чиновника низкого ранга. Уже разойдясь, оба глядят через левое плечо. Кийоко. Хибики.

"Не". "Узнал". "Тебя". Один вздох.

Они сидят над рекой, в то время как густеют сумерки.

"На втором году в Школе Администрации и Прогресса". "Семь? Восемь? Восемь лет для гайкокудзина в Долине". "Когда-то мы пытались следить за тобой". "Ох". "Мы пошли за тобой через Пьяную Луну". Куда это ходит Кийоко, что делает Кийоко, где спит Кийоко". "Ах! Тайны". "Тайны". Нас схватили солдаты в лесу. Такуми дергался. Ему чуть не оторвали ухо, сломали нос". "Ой".

Нет Луны в волнах тихой речки. Мелкие ладони Хибики мнут фуражку кадета. Свою круглую шляпу Кийоко устроила себе на коленях.

"А ты всегда счастлива". "Мы помилованы, Хибики". "Почти что как сироты. Сироты императора". "То был не плохой мир. Помнишь, как мы ловили звезды на удочки из лапши соба?".

Рыба, всплеск, тишина.

"Погляди".

Нет Луны.

"Но ты возвращаешься сюда". "Мы получаем выходные. Куда мне возвращаться?".

Кийоко удерживается от того, чтобы не поглядеть в направлении неожиданного пьяного окрика; то мог кричать дядюшка Масайоши. Куда мне возвращаться. Ее не узнали дети, ее не узнали коты. Окаму уже и не родная деревушка, и не место, куда она может возвращаться. Кийоко выехала, не выехав. Взрослая, не выросши. Живет так, словно бы все так же плыла в тучах.

"Пошли, я покажу тебе". "Что?". "Тайну".

Хибику еще нужно заскочить к себе, оставить дорожный багаж. Они выходят, когда заснул мир, и когда заснули люди.

Свежая сырость на каменных ступенях заставляет церемонно осторожно ставить шаги. Кийоко тоже притормаживает. Она могла бы назвать отдельные деревья в лесу именами членов семьи, как Маса – свои шрамы на лице. Неоднократно она ходила здесь в одиночестве. А сколько раз ночью.

Они выходят на последний певал в Час Тигра, что в это время года означает чуть ли не шесть часов после полуночи. Ункаи нет. И Кийоко видит, в одном взгляде с Хибики.

Бамбуковые чаши лесов Верфи, высотой чуть ли не в два десятка ярдов, обширные на несколько десятков, в которых колышутся зеленые скорлупы судов tetsг tamasi. Три судна уже спущены на ветер, они висят выше, в в якорях воздушных змеев. Из-под их шероховатых панцирей вырастают картечницы Гатлинга, канделябры пусковых установок для бомб прусского патента, плодоножки нацеливающих увеличительных труб. Цвет Императорского Флота Неба – темно-синий, и как раз такая краска покрывает естественный нефритовый оттенок tetsu tamasi. Герб Императорского Военного Флота Неба – это золотая хризантема в окружности Солнца, и этот знак опечатывает животь, бока, флаги судов; знамена Долин, крыши зданий верфи, стены казарм. Перд казармами начинается утренняя муштра, ряды полуголых матросов Неба выполняют гипнотически ритмичную гимнастику. Из подземных металлургических производств и кузниц в утро вытекают потоки опилок и железного дыма. Из склада за стынущим локомотивом паучьи руки перегрузочных подъемных кранов поднимают двигатели внутреннего сгорания системы Дизеля и закутанные в белую материю роторы аэропланов. Лезвие Неустойчивого Меча в зените пересекают горизонтальные лучи Солнца.

"Мне не разрешат". Потому что к ним уже карабкается вверх охранник с ружьем на спине.

Кийоко снимает шляпу. "Мы помилованы, Хибики".

Охранник узнает ее. Поклон – поклон.

Они спускаются в Долины, женщина и мужчина. Случайно встретились.

На двадцать седьмом году Мейдзи Нихон добыл и потерял крепость Люйшунькоу; варвары потоптались по гордости победной Империи. Война продолжалась пятнадцать месяцев; Нихон заняла Корею и территорию Китая вплоть до Шеньян; после чего три западные державы выставили ультиматум.

"Именно так. Пока их флоты шантажируют нас угрозой вторжения, как минимум – угрозой блокады, мы обязаны гнуть шеи перед Москвой, Парижем и Берлином". Министр Курода подливал гайкокудзину вина, глядя на громадную зеленую самку богомола, спазматично вибрирующую над Долиной между мачтами флагов: нагой скелет haku tetsu tamasi, первого на то время судна из линейки Камакири, стабилизируемый на ветру бумажными крыльями и воздушными змеями.

Тень Кийоко растягивается на стене веранды Врат Туманов за спинами мужчин, словно ветряная ками, стекающая сквозь бумажную ширму быобу. Она не дрогнет, не произнесет слова – но все происходит и говорит на ее фоне.

Плечо министра, кулак, зажатый на графине. "Так точно! Гнуть шеи! Растоптали нас! Растоптали!

Корея, Китай, Россия, костяшки домино. Великий Князь Кореи весьма способствовал идеям модернизации и практически во всем следовал советам соседей из Нихон. Это потому, что Нихон первым преодолел путь от рыцарственной гордости прошлого к гордости промышленного будущего.Только ведь Великий Князь Кореи – не бог-император. Его власть не является безусловной. Это означает, что к власти он обязан стремиться. Он обязан сражаться за власть. Регентом он остается только до тех пор, пока сын его не станет взрослым. И время уходит. И необходимо предусмотреть намерения соперников. Он отравляет первородного сына королевы Мин. Насылает наемных убийцы на членов ее клана и на оппозицию. Специальностью Великого Князя Кореи являются подкладываемые с немалой сообразительностью и наглостью бомбы. Он взрывает брата королевы; в начавшемся после того пожаре гибнут ее мать и племянник. Он подкладывает бомбы и в спальню самой королевы. Весь дворец превращен в развалины – только по счастливой случайности королева ночевала в другом месте. В отчаянии клан Мин ищет защиты в союзе с Китаем. А Великий Князь ни в коей мере не единственный реформатор среди элит Кореи. Гаэхваданг, Партия Просвещения, в союзе с Нихон издавна уже планирует переворот; в этой партии впереди идет клан Кимов, столь же могущественный. Ким Ок-Кюн там председательствует энергичной клике аристократов-модернизаторов. В шестнадцатом году Мейдзи, обеспечив себе поддержку нихонского гарнизона, они поджигают здание почты, после чего берут штурмом проходивший неподалеку банкет сторонников старого режима. Где отрубают головы шести министрам, не считая убийств поменьше. Это серьезная тактичная ошибка. Так складывается, что в это время Китай держит в Сеуле и окрестностях в семь раз больше войск, чем Нихон. Так что Китай осуществляет интервенцию практически открыто. Сковав клан Мин чуть ли не вассальными цепями. Ким и его сторонники по заговору бегут в Нихон. Клан Мин и король предпринимают всяческие возможные способы, чтобы осуществить поимку и депортацию Кима. Наконец, к нему находит дорогу Хонг Чонг-у, обученный в Париже переводчик корейской классики, человек громадной впечатлительности и сердечности. Подружившись с Кимом в Токио, он склоняет его совершить поездку в Шанхай. Но убивает его еще во время путешествия, на судне. В Шанхае Хонга арестовывают британцы. Только Шанхай, в соответствии с принципами международных трактатов, остается доменом китайских судов. Тогда британцы выдают Хонга Чонг-у и останки Кима властям Китая. Те передают как Хонга Чонг-у, так и уже несвежий труп Кима Корее. И вот Хонг Чонг-у прибывает в Сеул в славе справедливости и героизма. Он делается известным человеком. Его принимают при дворе. Ему поручают верховные посты. А тело Кима Ок-Кюна рассекают на мелкие кусочки. После того его возят по всей стране для публичного показа с целью еще большего позора для убитого. Отца которого арестовывают и вешают. Брата которого, жену и единственную дочку арестовывают и садят под решетку. Все это описывается в Нихон с огромной страстью и подробностями, во все более массово читаемых газетах. Даже в провинцию Хоккайдо добирается цунами национальных эмоций. Не ожидая формальной правительственной ноты, три крейсера Императорского Военно-Морского Флота атакуют пару китайских судов, возвращающихся из Кореи. В ходе погони за поврежденным судном они, в свою очередь, встречают идущий в противоположном направлении "Ковшинг" с тысячей стами китайскими солдатами на борту. И топят его. Гибнут все китайцы, Императорский Военно-Морской Флот вылавливает только европейцев. Нихон, Корея и Китай очутились в состоянии войны.

"Политика". "Тсс, тсс, политика". О Хо Кий сосал кончик сигары. Министр понимающе покашливал.

Кийоко-тень записывает политику и инженерию Духа. Для нее нет никакой разницы.

В Трех Долинах джентльмены курят табак и попивают вино; в мире за пределами Трех Долин вырастают и рушатся державы.

Крепость Люйшунькоу стережет Желтое Море, водный путь в Пекин и наиболее безопасный порт в этой части Азии. Китайцы выстроили там импозантные укрепления, наняв немецких инженеров концерна Круппа. В Люйшунькоу они держали большую часть своего современного флота. У них был перевес в количестве войск, снабжении, в тактической позиции. Даже их суда не уступали по своей конструкции и мощи судам Нихон – тоже покупаемым за очень большие деньги на европейских верфях. Вот только у китайцев не было воли к сражению, далеко заглядывающих планов, ни абсолютной предусмотрительности, выросшей на уверенности о безусловной необходимости в победе. Даже те суда, построенные по европейскому проекту с европейским вооружением, они не сочли нужным снабдить разрывающимися снарядами; металлические стаканы они заполняли цементом, так что те, самое большее, точечно пробивали корпус. Морскую битву под Ялу китайцы проиграли по причине оцутствия выучки к сражению в линейном построении. И они никак не учились на собственных поражениях. У них даже не было единого командования; разделенные на Маньчжурские войска, войска провинции и остальные войска имели лишь формально главнокомандующего Ли Хонгжанга. Штаб Нихон все это знал, поскольку Какубуцу взломало шифры Сина и читало всю переписку Ли Хонгжанга и его солдат. Едва ли каждый второй китаец имел огнестрельное оружие; на стены они выходили с пиками, мечами, луками. Если вообще выходили. Поскольку китайский пехотинец шел на фронт, возможно, и без боеприпасов, но уж наверняка с запасом опиума в заплечном мешке. Помимо того – чуть ли не в каждой из последующих сухопутных битв Китай мог и обязан был победить, если бы командующие проявили решительность и инициативу, а солдаты – отвагу и веру в собственные силы. Сколько раз Нихон рисковал, что от его десанта останется хотя бы одна десятая часть, переходя реки на близком расстоянии выпада из китайской крепости! Только подобные вылазки так и не случались. Китайцы бежали, оставляя за собой запасы продовольствия и боеприпасов, совершенно целенькие, которые неприятель мог занять, линии укреплений. Нихон не располагал тяжелой артиллерией, которая требовалась для штурма таких укреплений как Люйшунькоу. Только Нихон один за другим захватывал меньшие форты на предполье, разворачивая их пушки на саму крепость. Так выглядела вся кампания на Ляодунском полуострове, от высадки на нем Второй Императорской Армии. День за днем, пали Яньчжоу, Далян; Люйшунькоу была отрезана от континента. Китайцы так быстро бежали из Даляна, что забыли там карты минных полей в заливе, планы актуальных укреплений Люйшунькоу. Японская армия не дарила врага очень уж большим уважением. Способный только лишь к бесплодной жестокости, уходя, он оставлял за собой искалеченные, оскверненные останки захваченных солдат Нихона со следами пыток. Когда Люйшунькоу сдалась (практически без боя), и японская армия вошла в город, завоеватели увидели отрубленные головы своих товарищей, заткнутых на высоких палках. Можно ли удивляться ярости воинов императора? Описания западных журналистов, сопровождавших Вторую Армию наверняка преувеличены. Нет, ста тысяч гражданских мы не вырезали. Понятное дело, что ребенок или женщина могли попасть под огонь, но ведь мы их не расстреливали в массовом порядке, не сжигали живьем, не четвертовал. Гордость – вот другое имя скромности. Те, которые в многолетнем порядке самодисциплины взялись за сверхчеловеческие цели, глядят на тех, которые никогда не сдались в тиранию Амбиций, словно с громадного отдаления, словно из громадной чуждости. Отодвинутые вне границы человечества этим грубым усилием духа.

"Была ли у господина министра возможность познакомиться с господином Станиславом Вокульским?". "Наш tennō тоже весьма робок, а в робости – горд". Гайкокудзин понимающе кивнул.

В Трех Долинах джентльмены курят табак и попивают вино.

Адъютант министра Куроды разворачивает на бамбуковом столике эмакимоно с эскизами первых моделей haku tetsu tamasi.

Вот быстрый тактический фехтовальщик низкого полетного уровня, Богомол, Kamakiri, 螳 螂

А это тяжелый поднебный истребитель, Акула, Kō, 鮫.

Модульный транспортник, Гусеница, Кемуси, 蠋.

Летный аппарат дальнего радиуса действия, Сокол, Хайябуса, 隼.

Кийоко записывает и эскизы. Отображает образами образы.

"Как быстро мы можем ожидать поточного производства?".

О Хо Кий неестественно медленно стал мигать в дыму. "А как быстро вы ожидаете следующей войны?".

Варвары растоптали гордость победителей. Брошенный на колени Пекин подписал в Симоносеки мир, отдающий Нихон полуостров с крепостью Люйшунькоу, практически контроль над Кореей, длинные поезда с серебром в качестве военных репараций и права на Пескадорские острова и Тайвань. Прежде всего же, трактат предоставил Нихон привилегии в торговле с Китаем – такие, какие западные державы веками вынуждают под стволами пушек своих флотов предоставлять им королевства нехристианских народов.

И с тех пор беззаботно кормятся на их труде. И пьют их кровь. И растут, растут на их уменьшении. Мы научились. Мы научились делать то же, что и вы. Научились творить империи. Министр Курода поднял голос. Доктор О Хо Кий краснел лицом, пот появился на шее и исках. Кийоко перестала записывать.

Страны, Которой Нет – нет, ибо она была съедена империями Европы.

Так к кому обращается министр Курода? К белому призраку у себя в голове.

"Растоптали!". Под угрозой бросить в бой свои флоты, Росся, Франция и Германия вынудили Нихон отступить из Люйшунькоу. И не прошло двух лет, как та же самая Россия взяла Люйшунькоу в аренду у Китая, подтянула к крепости железнодорожные линии и превратила ее в кулак Российской Империи, сжатый против Нихон.

Кийоко слышит этот окрик министра в тройных "Банзай!", возносимых отрядами моряков Неба для каждого рожденного Судна Железа Духа.

Ойятои гайкокудзины и императорские инженеры, как правило, осматривают механические появления на свет из куколок с этой веранды или же с газона перед Врат Туманов. А вместо салютов они вздымают бокалы с вином или шампанским.

Тогда Кийоко поднимает кисточку и рисует полный кандзи в углу блокнота сокки: 戰.

Война представляет собой в одинаковой степени очевидную и обозначенную тоской цель и плод их многолетних усилий, так же как целью и плодом брака является ребенок.

Как нетерпеливо выжидали они того единственного слова! Так страдающие от засухи крестьяне высматривают тучи на небе. И читают молитвы по причине мобилизации точно так же, как крестьяне читают молитвы, призывающие дождь.

Спускают Суда Духа в воздух, чтобы родить войну.

Первый крейсер Неба Императорская Горная Верфь подняла в синеву в тридцать четвертом году Мейдзи.

Очередные вылетали из коконов бамбуковых лесов с нарастающей частотой – голые скелеты, пустые скорлупки, духи, которые еще следовало облечь в плоть, то есть снабдить вооружением и броней – и хотя они оставались непроверенными, не окрещенными боем, не окутанными дымами битвы, Кийоко читала в них на небе над Долиной сильные, прекрасные линии кандзи войны.

Ни у кого не было сомнений, что то будет война за Люйшунькоу.

"Растоптали!".

Разбуженная, она слышит постукивание трости ойятои гайкокудзина еще до того, как тот спустился с внутренней лестницы.

Ординарец подает поднос с шампанским; О Хо Кий отказывается. Кийоко вручает доктору дневную почту. Поезда с побережья теперь прибывают в Три Долины раз пять-шесть в сутки, в том числе и ночью. Доктор вскрывает конверты фруктовым ножом, поглядывая над очками на спускаемого на ветер другого Сокола. Он щурит глаза, словно глядит на ядовитое сияние выжигаемой руды.

Стройный силуэт tetsukamasi выскальзывает из деревянных объятий – клинок катаны, выдвигаемый из ножен. Повиснув на длинных цепях за семиствольной мордой Акулы, Сокол поворачивается на солнце в позах, похожих на фигуры Неустойчивого Меча. Судно? Животное? Оригами? Бог?

Из проектов Министерства Войны, поставленных людьми Куроды и Бюро Колонизации Хоккайдо Кийоко помнит подписи авторов. Размашистые иероглифы soshō, написанные кистью на верхней части эскизов.

Ибо раньше на свете Кораблей Духа не было.

Никто до них не строил и не проектировал флот Неба.

Никакие умы, никакие каноны европейской красоты не установили набора подобной грации. Не из снов белого человека выплыли мелодии танца металла, что легче воздуха.

Императорская Горная Верфь заказала изображения судов линейки Камакири, Хайябуса, Ко и Кемуси у художников стиля нихонга родом с юга, из Хонсю, Сикоку, Кюсю. Никто не открыл им тайн tetsu tamasi, не узнал перспективы Благословенного Перемирия. Они не знали, что проектируют неподдельные корабли Императорского Флота Неба. Им нужно было лишь проиллюстрировать приключенческий соккибон о фантазии, касающейся войн воздушных броненосцев.

Кийоко не знает, кто отвечал за отбор произведений. Доктор О Хо Кий получил уже отобранные рисунки. Вместе с тремя нихонскими инженерами, прошедших стажировку на верфи UnionIronWorks в Сан-Франциско, на их основании должен был разработать подробные планы военных конструкций tetsu tamasi. И он разработал.

Сдадут ли эти haku экзамен – никто не знает. Просто раньше на свете Кораблей Духа не было.

"Императору стало известно. Ему показали фотографии". Гайкокудзин переводит взгляд от вскрытого письма на аквамариновые лезвия перьев Сокола.

Выбранные в качестве основы проектов изображения вышли из-под кисти Мацумуры Изабуро, восьмидесятилетнего мастера из школы Shijō. Он прославился минималистскими рисунками животных; в молодости же служил в ночной гвардии сёгуната Токугава в Эдо.

Мастер Изабуро обрисовывает мир дугами, словно кривизной благородного клинка.

Так что всякий профиль воздушного изделия – словно разрез до крови.

Всякая кость судна – замороженный крик движения.

Всякий орган стали – легче синевы поэзия насилия.

Хайябуса дрожит на привязи. Крыльев нет, зато имеются ребра-веера с пустыми местами под роторы.

"Муцухито приглашает". "Аудиенция? При дворе, в Кюдзо?". "Приглашает, похоже, на вечер в Рокумейкан". "Лично? И господин доктор не должен и думать об отказе!".

Гайкокудзин снимает очки. Опускает веки.

"Сделай вид, что я не спросил. Отвечать не обязательно. Каубуцу приходило к тебе?".

Кийоко уже почти что записала этот вопрос. Не понимая того, что записывает. Какубуцу, "расследование сути вещей", принадлежит к домену мысли, а не людей или предметов.

Только через два кандзи позднее она вспоминает разговор капитана Томоэ с молодыми рангакуся в мундирах без знаков отличия. И кое-какие документы из Бансё Сирабесё, Института Исследований Варварских Книг.

"Имеется такой департамент в Министерстве Войны? Взлом шифров?".

Незнание, сестра Невинности! Доктор О Хо Кий усмехается. От облегчения? По причине смирения?".

"Тебе следует сшить европейское платье, Кийоко, для посещения салонов, для танцев. Я забираю тебя, чтобы представить пред лицом tennō. Сейчас не записывай. Будут спрашивать. Я слепну, Кийоко. Это правда. Тыпри мне не для того, чтобы записывать меня ради мира, но чтобы с этого момента описывать мир для меня. И это правда. И не кланяйся мне, ради бога! Хммм. А этот бокал шаманского даже ничего. А вообще, ты желаешь поехать в Токио?".

"Да! Да! Да!".

Тонут их слова, словно камни, бросаемые в Море Туч. "Ки! Йо! Ко!". "Хи! Би! Ки!". Тишина. Белизна. Горы.

Ункаи, густое, словно разваренный рис, залило Три Долины и остановило производство, закрыло железнодорожную линию, рабочих отослали. Кийоко забрала Хибики на западный перевал, над охранными постами умабуси и священным медвежьим гротом.

"Самый прекрасный вид. Словно с моста небес, когда Идзанами и Идзанаги творили мир".

Они сидят на оскалившихся в пропасть корнях старого бука, а под их ногами несутся галопом табуны туч.

Кийоко угощает очищенными от кожицы плодами микан. Хибики осторожно наливает в чарки сливовое вино.

"На море высокое давление! Теплый ветер с юга! Научитесь читать барометры". Это они передразнивают доктора Ака, бесконечно и безуспешно поясняющего детям, что ункаи – это никакой не каприз богов, а закон океанской метеорологии.

Загнанный с Тихого океана разницей температур массив тумана встречает горную цепь Окачи и всегда впадает в те же русла ущелий, в те же самые врата перевалов, бассейны долин.

"Они убедились в том, что в этом случае лучше остановить металлургические заводы и прокатные станы. Переждать. В противном случае, крестьяне из деревушек травятся железным рисом. Ржава роса висит над лугами. Потом она стекает в море и после очистки высвобождается в телах медуз.у Бедный капитан Рююносуке ездит вдоль побережья и платит старейшинам рыбацких деревушек. Это, чтобы не разнеслось по стране о стаях медуз, летающих в свете Луны высоко над волнами". Тень озорства на ее губах, когда рассказывает это гибкому юноше. Хибики слегка наклоняется, чтобы не уронить ни капельки утехи.

Кийоко выпросила у капитана пропуск и показала Хибики подземные металлургические заводы Горной Верфи. Свет ее глаз тогда заслоняли смолистые стекла очков-консервов. Половина долины была перекопана и вновь засыпана. Массовая плавка tetsu tamasi, металла, более легкого, чем воздух, требует нового типа доменных печей, перевернутых вверх ногами. В которых лава жар-руды не стекает вниз, но рвется ввысь, точно так же легче воздуха перед остыванием. Она прожигает все созданные человеком крыши и покрытия. Кайтакуси пришлось вначале вкопаться под скальные плиты горного массива, и вот там, в пяти сотнях футов под дном долины, построить, в соответствии с парижскими манускриптами профессора Гейста конвертеры для выплавки Железа Духа. Вспотевший в слишком толстом мундире кадета, в черных очках-консервах, с открытым ртом, Хибики наблюдал за усилиями обожженных тысячами искр металлургов, металлургов – охотников на бабочек, которые длинными палками с черпаками, похожими на сачки для бабочек, нагоняют и выхватывают из воздуха раскаленный tetsu tamasi. Только что выплавленное Железо Духа плывет в быстрых и закрученных потоках, извиваясь над лохматыми головами рабочих-айнов, словно стая китайских драконов. Различное содержание углерода в смеси и различные загрязнения руды придают ей различный удельный вес. Быть может, это и вправду можно прочитать по вращению Неустойчивого Меча – раз фень-шуй позволяет рассчитать успешность архитектуры. Ни металлург, доставленный из Страны, Которой Нет, ни пятеро нихонских инженеров-металлургов еще не открыли тайны чистой выплавки tetsu tamasi. Каждый выпуск металла из печи, это горячечная охота на змеища вулканического огня под потолком промышленной пещеры, в залпах стрй воды, выстреливающих из насосов внутреннего сгорания, в синеве электрических дуг, в ритм военных команд, выкрикиваемых через жестяные мегафоны. Туда не впускают никого, кто не имеет соответствующей подготовки, поскольку tetsu tamasi, выпущенное в виде капель или потока с сажей или иным загрязнением, увеличивает свой удельный вес и тогда скапывает людям на головы, толстыми жилами яда Солнца. Прежде чем был введен приказ защиты глаз, Железо Духа ослепило более дюжины человек. Одному охотнику, переквалифицированному в металлурги, прожгло шапку, волосы, кожу, череп и влилось в мозг. Капитан Томоэ наверняка выписал пропуск для Хибики не по по порыву доброты сердца, но из злости: а пускай придурок сгорит!

Кийоко выбрасывает хлопья золотой кожуры плодов микан в мясистый водоворот туч.

"Ки! Йо! Ко!". "Хи! Би! Ки!". Тишина. Белизна. Горы.

Они взаимно поглядывают друг на друга, краем глаза. Подглядывают – за самим собой, за самой собой в чужом взгляде. Так вот оно как на меня глядит! Вот оно как!

Радостное восхищение маленькой Кийоко в изумлении чудесами мира – и то же самое радостное восхищение большой Кийоко в изумлении чудом самой себя.

Они сидят и бросают камешки в Море Туч. Сидят и бросаются словами.

Хибики разворачивает и сворачивает бумагу от фруктов. У него пальцы флейтиста. "А вещи малые, ради красоты и удовольствия, не для войны – пробовали?". "Меньшие, чем мечи?".

Хибики показывает ей оригами-лампион. Хибики показывает ей оригами-котацу. Показывает ей оригами-цветок.

Ункаи высится и расплывается.

"Послезавтра я обязан возвратиться". "Сколько? Одиннадцать лет назад? Я так заблудилась в тучах, что до сих пор не вернулась". "Я должен прыгнуть?". "Прыгни, прыгни".

Ункаи рушится и выглаживается.

Краем глаза. Подглядывая. Так вот оно как! И мгновение озорства, без причины, без цели.

Так высоко под хребтом перевала, что почти что уже на другой стороне – на якоре дикое сердце стали. Кийоко успела позабыть о нем. Спускаясь по более высокой тропе, не залитой ункаи, они свернули в углубление под очень крутым склоном и рядами старых криптомерий, но и там дрожит, дергается, колышется на своих цепных якорях неуклюжий лом от первых абортов металлургии небес.

"Поначалу мы пробовали сами, без гайкокудзинов. Только и того, что господин Во Ку Кий передал в бумагах. И погляди. Все плавки неконтролируемые, разорванные печи, железо, кованое на ветру". Они стоят, задрав головы, в шуме сырой зелени, под массивной глыбой ржавеющих поражений науки. Человечек, человечек.

Если бы у вулканов были печени, почки, легкие, сосуды, сердца.

Это ни для чего не служит. Никакой пользы. Не знает никакого "зачем". Ужасное и красивое.

Стальное мясо стихии муга.

Кийоко карабкается по корням, камням, цепям. Вытягивает руку. Белые ленточки, связывающие рукав кимоно Неба, цепляются за ветку, рукав проглатывает ветер, надувает его.

Хибико затаил дыхание. Кийоко сейчас поднимается в воздух.

Темная от туши ладонь девушки ласкает шершавый панцирь.

Если бы у вулканов имелись алтари.

Тишина. Белый, зеленый, черный цвета. Горы.

На ведущей вниз тропе они разминаются с Эзавом. Тот направляется в Обсерваторию Вербы для чтения звезд; Эзав посещает курсы первых навигаторов Неба.

Разминувшись, они глядят через левое плечо.

Невысказанные слова – камни тоже гибнут без следа в Море Туч.

Которое бушует и разглаживается, разглаживается и бушует.

鹿

鳴

館

павильон кричащего оленя

Дражайшая моя супруга!

В шепоте вееров, в стуке каблуков, в трелях стекла, в крике шелка продвигается слава бедного народа.

Скажут, что мы игрались войной.

Дражайшая моя супруга! Верю, что это мое письмо застанет Тебя в здравии и улыбке. Проходит девятый год моей работы для Империи Ниппон, и я вспоминаю тебя бледнеющей фигурой с фотографии. Глобальные расстояния делают непрактичными возвращения-визиты, а разве можем ли мы быть дальше друг от друга, теперь уже вся Земля между нами, и все же. Пиши мне. Пиши мне, умоляю.

Меня весьма тронуло то, что ты сообщила про Якуба. (Эзав здоров, растет в силе духа и учится; прилагаю фотографический портрет). Ты не должна была позволять ему мешаться в какие-либо политические игры. Пускай лучше путешествует по свету. Пускай в Париже свяжется с М. Готье, являющимся полномочным представителем пана В., и который, как правило, может связаться с ним по телеграфу. Франция, находясь ныне под властью масонов, не способствует чужим тайным и заговорщическим движениям.

Капиталом от заславского имения распорядись, как мы говорили. Здесь мне не нужны крупные фонды, тем более, когда вступят в силу патенты на мое имя, что проявится, как только наши работы станут явными для всего мира, что, к сожалению, будет означать войну. Читай в газетах о распрях Ниппон с царством Романовых, тут оно и выйдет наше быть или не быть. Потом все уже будет по-другому.

Послезавтра мы выезжаем в Токио, по приглашению двора. Напишу Тебе обо всем. Не удивляйся крупным буквам и неаккуратному письму. Никак здесь мне не удается заказать здесь более подходящие очки, и эти мои gribouillage (каракули - фр.) становятся все более

"Пишешь". ""Нет, войди, присядь". "Адмирал Энамото выразил согласие". "Ты ведь не подданный микадо, сын". "И со всей уверенностью не являюсь подданным царя".

В кабинете Юлиана Охоцкого на первом этаже Врат Туманов, сын Эзав собирает силы, чтобы задать тяжелый вопрос. Отец поглядывает на него над стеклами очков.

"Я дал ей свободное время до ужина. Спешить нет смысла". "Что?". "Тебе двадцать два года, сколько европейских девушек ты здесь видишь? Сколько девушек вообще найдешь в Имперской Академии? Тебя следовало отослать уже давно".

Эзав разбит. Он собирал в себе силы для совершенно других откровений. Портсигар выпадает у него из руки.

Доктор Охоцкий отворачивается на стуле от стола, выпрямляет больную ногу. Он глядит на сына через стекла и над ними, словно бы сравнивает картинки. Эзав запустил усы и короткую бородку, по моде японских офицеров. Он носит темно-синий мундир Императорского Флота Неба, только без знаков отличия, только лишь с вышитой эмблемой золотой хризантемы в Солнце и близнецами-журавлями на воротнике: сигнатура пилота haku tetsu tamasi. Покрой и материал делают его еще более худощавым. А, может, он и вправду похудел.

Наконец-то закуривает папиросу. "Мать в письмах желает меня сватать?". "Нет, сам вижу".

Они выглядывают через окно на Вербовые Вершины. Продолжаются тренировки Первой Эскадры Неба. Самка-богомол лейтенанта Хане срезает в скашивающем полете верхушки сосен. Зависнув на пару секунд в апогее дуги, она сверкает очередями выстрелов из мелкокалиберной пушечки. Люди из Эскадрона Казе на ее стабилизаторах нарисовали огромные мандалы с вулканом Окачи в качестве axis mundi.

Затягиваясь папиросой. "Это уже, самое большее, несколько месяцев. Россия и не собирается уходить из Маньчжурии. Они не отвечают даже на дипломатические ноты". "Ты не желаешь о ней говорить". "А не о чем".

Отец Охоцкий машинально перебирает старые письма из Европы. Для них у него имеется высокая из лака, на десятки, сотни писем, перевязанных зеленым атласом в аккуратные пакеты.

"Женщины всегда вставали на пути моих личных амбиций. Я думал: зачем жениться? Бедную жену я не прокормлю; богатая втянет меня в сибаритство, и всякая – могила для моих планов. Денежную проблему Стах разрешил, только ведь я не ошибался. Для меня нужна была какая-то странная женщина, которая бы работала со мной в лаборатории. Я не умею жить с женщинами. Не умею жить с твоей матерью. Ты не высказываешься правдиво в словах бесед, пускай даже откровенных и продуманных, когда живешь так вот, тело в тело. Правдиво высказываешься в балагане домашних мелочей, в ауре нетерпеливости, в настроении руки, передающей тебе соль или сахар, в усталости банальностью. Я для этого не годился. Тогда, зачем женился? Мы не познали никакой близости в нашей близости. Нет, слушай! Я выезжал на свои научные предприятия, чтобы, не желая того, не причинить вреда. И я был откровенен даже перед собой: что убегаю от твоей матери. Сюда я тоже сбежал. Какой вызов! Какой шанс! Но, говоря по правде, сбежал! И пишу письма. Мы пишем друг другу письма. И это письма мужа жене, жены – мужу. Похоже, бывают и такие супружества: истинные в рассказах о супружестве. В записи, не в переживании. И она тоже, похоже, предпочитает иметь меня на бумаге. Когда мы высказываемся друг перед другом округлыми предложениями, чего не пережили лично. Погоди. Зачем я все это тебе говорю. Пока что вижк, что с тобой наоборот. Ты ничего не выскажешь. Даже не подумаешь. И сейчас ты прилагаешь столько сил, чтобы думать вокруг того, что отец столь откровенно подает кулаком в лицо. Ты живешь с нею день в день, сколько уже лет? Вы познали друг друга. Имеете эту близость. Это пережитая правда. И что ты с ней собираешься делать? Ничего не собираешься, вижу. Вы не высказались даже в отношении себя самих. Поверь мне, перед тобой нет бесконечности. Все умирает. В седой старости будешь писать какое-то письмо, завещание, воспоминание, и на краткий миг на дне сердца вспыхнет у тебя ужасная горечь, такой нервный плач, что ты будешь готов ударить себя ножом в грудь, лишь бы перестало. Перестанет. И то будет весь рассказ о твоем супружестве. Годами в твоей руке было самое драгоценное сокровище против черного одиночества, и ты не обдумал, не проговорился даже словом. Все прошло. Ладно, иди, играйся в войну".

В шепоте вееров, в стуке каблуков, в трели стекла, в крике шелка продвигается слава бедного народа. Сановники и аристократы, чужестранцы и японцы, одетые словно чужестранцы, мужчины и женщины, а между ними – тот, которого нет, который не пришел, и все обязаны были бы ожидать, что не придет, и к которому, тем не менее, обращают головы, снижают голос, водят пустым взглядом. Нет tennō. Надвигается война.

Кийоко продвигается по представительскому залу "Отеля Империал" рядом с доктором О Хо Кий; он во фраке, ослепляющим белой накрахмаленной грудью; она в платье из желтого и бордового шелка, выполненном в соответствии с проектом из прошлогоднего парижского модного журнала. Вокруг белых плеч Кийоко – облако шарфа из тафты.

Никто ее месяцами и годами не обучал походке и жестам европейской дамы. Каждое движение она выполняет, словно бы только что его придумала и впервые представляла всему свету. Никто не обучал ее позам и минам благородной скуки.

Скука, скука – вот знак высшей жизни. Кийоко видит на лицах этих господ и дам совсем недавно ободранных от ранга даймё благородную муку бесконечной усталости миром и людьми. Эта мина, эта усталость – думает Кийоко – это то же самое, когда, в соответствии с предыдущей придворной модой, зубы окрашивали в черный цвет. Красиво и благородно было представлять другим внутренний кариес – только ты не желал иметь кариеса. Кийоко прячет за веером и выражение лица, и смех, и зубы.

Никто и никогда не мог бы обвинить ее во вредной привычке скуки. Беспретенциозным любопытством она выдает наивность, недостойную тысячелетних мудрецов.

Это впервые она покинула сичо Окачи. Покинула Хоккайдо. Открыла ошеломительное бездушие большого города. Открыла рафинированный снобизм салонов. Увидела уличное движение Токио. Ездила на трамвае. Ночью слушала океанский шум двух миллионов дыханий. Не имея возможности заснуть на мягком матрасе гостиничной кровати.

Все это словно бы специально ожидало ее. Как же не радоваться жизнью, день за днем маркированной новыми чудесами! Слуги в парчовых ливреях "Империала" появляются по первому знаку веера из-под расположенных непрерывно арок гостиницы, по знаку того же веера отступают в тень.

В гостиницу они заехали на двуколке, и сразу же их подхватил водоворот этикета, поклонов, вежливых жестов, приветствий, презентаций. Кийоко поворачивает голову. Кийоко трясет головой. Титулы и фамилии бренчат цветами древнего фарфора.

"Даже и не пытайся стенографировать". "А что я здесь делаю!". "Сопровождаешь". Он смеется, они смеются.

Платье, туфельки, бижутерию (Кийоко подозревает, что самая настоящая), даже макияж – за все это она должна благодарить супругу доктора Ака.

Подав Кийоко правую руку, левой гайкокудзин сильно опирается на трость. Именно так вошли они в ряд зеркал и под люстры.

Никто не обратил на них внимания. Дюжины пар, армии лакеев и официантов, дамы и юные дочери этих дам, бароны, графы и виконты kazoku, мундиры армии и мундиры флота, блеск очков и моноклей, высокие прически, одуряющее цунами духов. Языки: французский, японский, немецкий, английский, голландский, китайский, португальский.

В шепоте вееров, в стуке каблуков, в трелях стекла, в крике шелка.

"Шесть тысяч иен дохода, и им еще этого мало".

"Император вновь поменяет календарь и так сэкономит на ежемесячных зарплатах, ха!".

"У Тейкокуто уже имеется готовое постановление. Словно бы наплевали на могилу Сайго".

"До тех пор, пока "Касуга" и "Ниссин" не доберутся из Италии в Сингапур, войну мы не объявим".

"А был ли приглашен барон Розен?".

"А потом видели, как она после полуночи выходит из дома полковника".

"У министра Курода взорвалась голова".

У министра Курода и вправду взорвалась голова. Захваченный очередным апоплексическим возбуждением, с ним случился инсульт, после которого он так и не выздоровел. Кийоко рисует его, стучащего кулаком по столу, с покрасневшими от кровоизлияний выпученными глазами, во власти последнего ругательства.

"Кто, в таком случае, представит Три Долины Его Величеству? Кто провел через правительственную бюрократию фотографии, документацию, планы?". "Именно это мы и попробуем узнать". На приглашениях оттиснута печать Sūmitsu-in, Тайного Совета Его Величества.

Вместе с доктором О Хо Кий в Токио прибыли директор Исода, захваченный по дороге их Хакодате заместитель адмирала Эномото, капитан Томоэ Рююносуке и четверо нихонских ассистентов ойятои гайкокудзина, ответственных за различные виды продукции Горной Верфи. Ассистентов в "Отель Империал" не пригласили, они проживали на квартирах Кайтакуси в недалеком правительственном квартале Касумигасеки.

Смычковый квартет разгоняет быстрый вальс. Высокий офицер военно-морского флота приглашает Кийоко на танец. Кийоко танцевать не умеет. И извиняется. Доктор О Хо Кий смеется. Не тронутый неудачей офицер приносит Кийоко бокал шампанского. Они разговаривают о внутренних драмах двора и правительства. Премьер Кацуро Таро. Министр иностранных дел Комура Ютаро. Начальник штаба Ояма Ивао. Министр не скрывает изумления знаниями женщины, которой известны имена и сплетни из сфер политики и войны, зато не знает dramatispersonae последнего будуарного скандала. "Я путешествую с ойятои гайкокудзином". "Ах!". Ей не обязательно уметь танцевать, поскольку ее мужчина калека.

Она потом шутит над этим, излагая впоследствии суть разговора доктору О Хо Кий.

"Ясное дело, что они удивляются. Сколько чужестранцев показываются здесь со своими содержанками!". "Если бы у меня имелась репутация, которую можно было бы разрушить!".

Понятное дело, что никто здесь не помнит имени ее отца. В столице никто не рассматривает великие измены и трагедии давностью в несколько десятков лет, из дикой провинции. Испытываешь в боку тот Шип, ибо любишь эту боль.

Появляется капитан Томоэ в сопровождении брюхатого бородача со звездой высокого ранга на груди. Это советник князя Ито Хиробуми.

Они выплывают из шума гостиницы в вонь центральной улицы, в прогулочные тени садов и парка. Сановник и гайкокудзин спереди, Кийоко и капитан Томоэ в четырех шагах за ними. По бокам, во мраке, смазанные, без лиц, без имен – движутся гражданские охранники советника.

Кийоко навевает веером прохладный воздух, вспотевшая от близости такого множества чужих людей, от горячих огней залов "Империала". "Его ожидали?". Полушепотом. "Судьба Неба ни от какого-либо единственного человека не зависит, Кийоко".

Ито Хиробуми в настоящее время не премьер, но он остался наиболее доверенным genrō императора и председателем Тайного Совета. Прежде всего, Ито был тем, кто много лет назад принял Благословенное Предложение, ему знакомы подробности договора. Но сейчас он принадлежит к соглашательской партии, он ездил послом в Санкт-Петербург, желая отдать России Маньчжурию, лишь бы избежать войны.

Доктор О Хо Кий оглядывается на Кийоко, поднимает бровь. Кийоко чувствует недлвкость ситуации. Она останавливается, присаживается на одну из парижских лавок. Гайкокудзин и сановник удаляются в полумрак.

Капитан прикуривает папиросу в длинном мундштуке. Только страшная, запеченная половина его лица возникает в свете. По Долинам ходят самые странные сплетни, почему Томоэ единственный офицер, которого никак не повышают в звании, которому не дают новых заданий.

"Все уверены, что война начнется". Более громким шепотом. "Мы бедная страна, Кийоко. Знаешь, как финансируются войны? Беря в долг. А знаешь, как выплачиваются долги? Побеждая в войне".

Кийоко плотнее закутывается в свою облачную шаль.

В парке Хибийя светятся праздничные фонари и лампионы. Между деревьями время от времени может мигнуть полицейский мундир. Гостям в обязательном порядке предупредили о не самой лучшей репутации этого места. Это первый во всей Японии парк в западном стиле: с аллейками, лавками, беседками, прудами и ручьями, даже с птичником, как в в европейских садах. Возможно, по этой причине, парк присмотрели для себя молодые влюбленные и обычные распутники. Так что для поддержания порядка сюда после наступления темноты высылают специальные патрули муниципальной полиции.

Большую часть года "Отель Империал" стоит практически пустым. Его построили ради потребностей заграничных гостей, как перед тем "Рокумейкан", чтобы было где принимать дипломатов и коммерсантов, привыкших к западным удобствам. Но, по сути своей, в основном он служит японцам. Как говорил доктор О Хо Кий: у них есть теперь где поизображать европейскую современность.

Кийоко на миг вытаскивает стопу из туфли на каблуке. Можно ли управлять на мировых океанах эскадрами броненосных дредноутов, ходя в таби и сандалиях?

Гайкокудзин и толстяк возвращаются, обойдя площадку с беседкой.

Кийоко уже не улыбается. "Вызвали доктора О Хо Кий, чтобы он убедил их в полезности Судов Духа для этой войны". Громче.

Капитан гасит папиросу. "Доктора О Хо Кий вызвали, поскольку, если те и вправду сдадут экзамен, он перестанет быть необходимым".

Капитан глядит на девушку наполовину по-человечески, наполовину по-звериному. Покрытая шрамами часть его лица выглядит, будто его содрали с горной обезьяны. Обезьяна поглядывает на блокнот сокки, прицепленный нефритовой застежкой.

Невысказанная мысль рисуется между ними на листе полутени – полусвета.

Гайкокудзин перестанет быть нужным и, тем самым, Кийоко тоже перестанет быть нужной.

Знали ли об этом доктор, приглашая ее в Токио?

Обманутая его сердечностью, девушка не задала себе вопрос, а зачем, собственно, он ее взял. Для чего она могла бы пригодиться ему в столице.

Ни для чего. Эта поездка – прощальный подарок.

Доктор О Хо Кий возвратится в Страну, Которой Нет, а Кийоко вернется – куда?

Она закрывает глаза. Открывает глаза. Гайкокудзин стоит над ней с протянутой рукой.

"Нам надо поговорить. Да. Да".

Рокумейкан они находят пустым и темным. Все эти хрустальные залы Павильона Ревущего Оленя видели первые западные танцы и банкеты в Стране Богов. Впервые император принимал здесь сановников-варваров, дамы Нихон испытывали здесь первые платья европейского покроя.

Кийоко трижды хлопает в ладоши среди кривого паркета. Она не ожидает духов императорских балов прошлого столетия – скорее, этим испугает парковых любовников.

Несколько лет назад землетрясение повредило здание настолько, что нет смысла реставрировать его, чтобы оно исполняло давние функции. Якобы, его выкупили аристократы с мыслью о переделке в частный клуб; не хватило то ли денег, то ли воли. И вот вам: ни развалина, ни заморский шик. Нечто разрушенное, нечто предсказанное, загадка в здании.

Сюда доносится музыка из "Империала", видны зарева над парком. Это уже не только огни гостиницы, но и огни Токио.

Два миллиона человек под крышами одного города. Уже проживают на свете личности, для которых горы, леса, вулканы, моря – все это будет выстроено человеческими руками.

Гайкокудзину нужно отдохнуть. Он вытаскивает из-за рваной занавески два стула с порванными обшивками. Всякий стук трости отражается неспешным эхо по громадной пустоте Павильона.

Кийоко тем временем успокаивает дыхание. Успокоила. Уселась.

Доктор приглядывается к ней с типичной для него добродушной ностальгией. Вытянув мертвую ногу. "Устала?". "В Долинах все уже спят".

"И тебя еще не посещало Какубуцу?". "Нет". "Посетит. Посетит".

"Война?". "Уже. Дипломаты царя и дипломаты микадо перестали разговаривать друг с другом". "Не этого вы желали своей стране?". "Ты же видела карты, Кийоко. Креветка готовится напасть на кита". "Мне не известен договор господина Во Ку Кий многолетней давности. Быть может, Его Величество дало слово независимо от результата войны. Если нет…". Доктор О Хо Кий ободряюще улыбается, как обычно, когда Кийоко опережает его мысли. "И до них это дошло. Нам не могу доверять. Вы не можете на доверять. Для моей страны наилучшим подарком была бы здесь длинная, высасывающая все силы и ресурсы война, чтобы миллионы царских солдат на Дальнем Востоке истекло кровью. Если бы я дал вам в руки слишком сильное оружие, слишком быструю и решительную победу, Европа не успела бы почувствовать этой войны".

Кийоко закрывает глаза. Для мыслей не нужен мыслящий.

"Эзава пошлют на фронт. Несмотря на то, что он не подданный императора. Ибо ты ьы не рискнул жизнью собственного сына. Так что сделаешь все, чтобы выиграть эту войну как можно скорее, за как можно меньший счет". "Я слишком поздно это понял, Кийоко. Извини. Я же вижу. Они хотели, чтобы он сам стал заложником. Меч, Академия. Испытания воздушных шаров. Звездная навигация. И его втянули. Тебя я тоже подозревал. Гоменнасвй, юрусите".

"Капитан Томэо знал с самого начала". "Капитан Томэо знает больше, чем все шпионы правительства и двора. Кто его вытащил из огня, как ты думаешь?". "Он мне не говорил". "Он никому не говорит. Курода Кийотака был… был – как вы это называете? – господином? Сувереном? Рююносуке должен жизнь Кийотакею. Запиши мне это место".

Кийоко открывает глаза. О Хо Кий показывает на темную глыбу Павильона.

Кийоко рисует в блокноте сокки и показывает доктору.

鹿 鳴 館 А теперь по-своему. По-быстрому. Как ты всегда записываешь меня. Кийоко вычерчивает четыре линии.

Доктор склоняется, щурит глаза, щурит и мигает, потом протирает их верхом ладони.

"Почему так?". "Не знаю". "И кто смог бы это прочитать? Помимо тебя". "Никто". "Если бы я попросил записать это вчера утром – ты записала бы то же самое?". "Не знаю".

Ойятои гайкокудзин бьет тростью по запястью Кийоко. Крик. Боль. Она упустила блокнот. Схватывается на ноги.

Ойятои гайкокудзин плачет. "Что ты делаешь? Что ты делаешь? Какубуцу вырвет тебе глаза, язык, пальцы, слова. Уходи с Эскадрой. Под командованием вице-адмирала. Эзав поможет".

Над "Отелем Империал" и крышами недалеких зданий министерств взрываются пастельные букеты фейерверков. Свисты и аплодисменты плывут через парк.

Яркие тени порезали Рокумейкан на вертикальные панели черно-белых иероглифов.

Кийоко хочет проснуться и не может.

"Что случилось? Доктор?". "Первый раз ко не пришли больше года назад. После нагрузочных испытаний скелета гусеницы. Ты забыла, какова цель твоей работы? Истинна, первоначальная цель и повод. Все твои записки, день за днем, накапливаются в архивах Какубацу. Они увидели, что технология Гейста действует. И посадили над ней своих ученых. Над твоими записками. Таким был договор. Я отдаю вам знания, чтобы вы сами могли развивать могущество Неба. У меня имеются патенты, но вы обладаете производством. Вы посадили своих лучших ученых, и они не были в состоянии дойти до теории Гейста до выплавки его железа. Мучились месяцами и, в конце концов, пришли ко мне. И показали мне все эти записки, шаг за шагом. Все, что ты переписывала для них из своих стенографических записей. Кийоко, Кийоко. Они были правы. Я не мог им пояснить. Откуда из понедельничных экспериментов берутся вторничные выводы. Каким образом я от первого уравнения перешел к второму, третьему, четвертому уравнениям. У меня имелось восемьдесят смесей на выбор – я выбрал как раз одну. Почему именно эту? Мне показывают технологическую последовательность, и я сам вижу, что никакой последовательности там нет. Неужели я их обманываю? Но- суда ведь летают. Железо висит в небе. Наука действует. Вот только, наука ли это? Я долго над этим размышлял. Крутил в голове, так и сяк. Где, как, в какой момент появляется это знание. Откуда появляется сила для именного этого прыжка над пропастью тайны. Работаю. Мыслю. Говорю. Мыслю и говорю, именно так обрабатываю идею. Высказывая то, что всего лишь на границе понятия, что еще скрыто в бредовых видениях разума. Ты все это записываешь по-своему. Потом возвращаешься к себе и переписываешь все публичными знаками, этими вашими кандзи и кана. И утром считываешь с них мою вчерашнюю работу, я же, со свежими мозгами, приступаю к работам воображения. И тогда мне в голову приходят лучшие идеи. Так все это идет. Это я так считал. Но, то ли они приходят ко мне – ил это именно ты только что мне их прочитала? Почему записала именно так, а не иначе? Почему выбрала для тех же самых звуков то эти, а в другой раз – иые образы?". "Я вообще не понимаю науки tetsu tamasi, доктор". "Знаю, что не понимаешь, Кийоко. Только ведь ее не понимает никто другой на свете. Оказалось, что не понимаю ее и я сам. Я не могу показать, шаг за шагом, мысль за мыслью, почему она работает. Но ведь - работает! Мы видим, что работает. Потому что у девушки-стенографистки была именно такая вот фантазия кисти!". Он вытирает слезы. Потом смеется. "Тебе вырвут глаза, язык, пальцы, слова, мысли, съедят тебе мозги".

Пара муниципальных полицейских стоит на границе тени, присматривается к Кийоко и чужеземцу.

Кийоко массирует запястье, ладонь. Поднимая голову. Выше, выше.

"В большом городе не видно звезд". А звезды им ни для чего не нужны".

"Скажут, что мы игрались войной". "Никто, кто знает Ваше Величество". "А кто меня знает, Ито? Кто меня знает?".

Император Муцухито завтракает в компании прице Арисугава и Хару, князя Ито Хиробуми и графа Иноуэ Каору.

Принесли телеграмму из Санкт-Петербурга. "Решительное мнение министра Курино Синихиро таково, что русские продолжают переговоры только лишь ради получения лучей военной позиции".

У императора появилась привычка выпивать каждый вечер бутылку, а то и две бутылки, французского вина – утро не любимая его пора дня. Но он никогда не позволяет спиртному перехватить власть над собой.

Он не комментирует содержания телеграммы. Ест.

"Если мы не ударим первыми, тем хуже будет наша позиция".

"Армия считает шансы победы на пятьдесят процентов".

"Ромнов слушает только кайзера и своих авантюристов-нуворишей".

Беседа происходит в присутствии императора, и решения принимаются в присутствии императора.

Великой тайной двора Японской Империи остается, в чем, по сути, заключается власть tennō.

Осуществляются парламентские выборы. Политические партии торгуются о составе правительства. Принимаются постановления. Министры отдают распоряжения. Суды оглашают приговоры.

Император проводит церемонии в годовщину смерти своих предков. Император ездит в святилища синто, на учения и на военные парады. Император плодит потомков и принимает заграничных сановников. Император пишет стихи, которые никто не читает. Он выслушивает диспут своих министров и советников и выражает сердечные пожелания благосостояния для страны и народа. Он изучает китайских классиков и мировую историю.

Очень долго он стыдился публичных функций, помимо придворных ритуалов. Он страдает прогнатией[1] подбородка. Запустил бороду. Куря папиросу, он закрывает ладонью нижнюю часть лица.

Королей, императоров дома Габсбургов деформировало то же самое наследие благородной крови. Муцухито показали фотографии и портреты европейской аристократии. Какие же они молодые. Генеалогии, доходящие в глубину истории всего лишь на тысячу, самое большее, полторы тысячи лет.

"Хватит ли у нас средств на эту войну? Вы же знаете состояние государственных финансов". "Можем ли мы позволить отодвигать эту войну на потом?". "Еще четыре года, и Корея станет бастионом России".

"Флот ожидает уничтожения, как минимум, половины наших судов. В достаточной ли степени оставшаяся половина сможет повредить силы врага – мы обязаны считать так".

Император допил чай. Прежде чем kinjū приблизился, неся полный tetsubin, князь Хару вручил императору другую горячую чашку.

Князь Хару – это единственный из оставшихся в живых сын Муцухито. У Муцухито были другие сыновья с другими наложницами, но они быстро умирали.

"Большой ошибкой преждевременных государственных стратегий было полагаться на войну, когда уже нет другого выхода. Когда война является необходимостью. Когда войну начали против нас. Это самая худшая стратегия. Сравните решения правительства с мнениями человека. Ребенок отправлялся бы на войну. Разгневанный. Плачущий. Загнанный в угол. Что делает взрослый человек? Взрослый человек рассуждает в мыслях, он свободен от принуждения и страстей. Вот эти доводы "за", а вот эти – "против". Уверенности нет – а уверенности у нас никогда нет – зато имеется опыт в оценке риска. Война – это меч в моей руке. Я его обнажаю, я прячу его в ножны".

Император ест, император слушает. Он никогда не запоминает разговоров, имен, лиц.

"Телеграфируйте в Париж, чтобы больше ответа от русских не требовали".

"Завтра мы сообщим о разрыве отношений".

"Барон Розен предупредит Петербург, как только наш ф лот выйдет из портов".

"Мы, естественно, отсечем возможность высылать телеграммы за границу".

"Барону следовало бы вручить соответствующий прощальный подарок". "Небольшой, но обладающий высоким вкусом". "Цветочные вазы". "Серебряные".

"От Его Величества". "От супруги Его Величества".

Верховая езда это любимое развлечение императора. Уже смолоду он с тоской ожидал пору, когда мог бы положиться на животное, мчаться вдаль, сломя голову, без цели, без необходимости. Скачет галопом милями по дворцовым землям и закрытым армейским территориям. Иногда, прямо из седла он может вести военные маневры. Поднимает меч, и отряды маршируют направо, отряды маршируют налево. Месяцами они тренировали эти марши и построения. И с заядлым энтузиазмом вздымают крики в честь повелителя.

Почерк императора Муцухито настолько особенный и невыразительный, чо никто, поммо него самого, не способен прочитать его кандзи.

格

物

дознание до сути вещей

На третью неделю осады горы трупов под рукой этого Художника Войны.

Дознание до Сути Вещей начинается длительным, утомительным театром отчаяния.

Вот милость абсолютной власти: творить добро народу вопреки воле народа.

На третью неделю осады горы трупов под рукой этого Художника Войны. Обдумать отмену аккредитации. Одиннадцатидюймовые минометы в пути. Воздушные средства на усмотрение. Первая и Вторая Армии продвигаются победно.

Генерал барон Ноги Маресуке сминает и отбрасывает депешу. На его загорелом лице ничего не отразилось. А поначалу это ведь он о себе прочитал: "Художник Войны". Посылал и пошлет на смерть десятки тысяч хороших солдат. Его сторонники из придворных донесли ему о тяжелом вздохе, с которым император принимает известия о людских потерях на Ляодунге. Ничего не отразилось на загорелом лице генерала. Солдаты гибнут. Он добудет эту крепость. А потом, наконец, получит разрешение совершить kappuku.

Генерал выходит из-под временного капонира. Верхний окоп, восточный склон Бан-у-сан, день после захвата форта. Его начальник штаба, генерал Ичиги, смотрит через гипоскоп[2] на обросший вражескими шанцами подход к западному Бан-у-сан, на расположенные ниже линии русских окопов, засек и фортов, на поля и возделанные участки, тянущиеся перед и за Китайской Стеной вплоть до фортификаций Старого Города. С самого утра шел дождь. Серый туман повис над пейзажем из трупов. Во рвах и окопах – вода до колен.

В течение этого короткого мгновения не слышен грохот артиллерии.

"Как в тридцатиминутном окопе. Нужно будет забрать мертвых". "Мертвые подождут".

Тридцатиминутный окоп находится под возвышенностью Боудисау. Никто не может выдержать там дольше, чем две четверти часа. Русские не позволяют разобрать кучи трупов солдат, убитых в ходе предыдущих штурмов Третьей Армии: снайперский и артиллерийский обстрел отзывается чуть ли не на тень движения. На дворе август. Когда не идет дождь, жара выжимает из людей пот до последнего. Трупы пухнут, гниют, расплываются в похлебке физиологических жидкостей, грязи, костей, заплесневевшей плоти.

Генерал барон присоединяется к начальнику штаба.

Это не самая высокая точка над фортом и портом Люйшунь. Чтобы получить непосредственный обзор крепости и позиции для ее эффективного обстрела, сейчас нужно будет захватить штурмом Высоту 203, расположенную в миле к югу, за еще более сильными укреплениями. У русских было время укрепить ее. Пулеметы срезают атакующих, словно серпы – колосья.

Генерал Ноги получил вступительный рапорт за последнюю неделю: одних только смертных жертв более двенадцати тысяч. Только на его лице ничего не проявилось.

Планы были другими. Вот только закупленная у Круппа тяжелая артиллерия пошла на дно два месяца назад, когда русский крейсер затопил транспортирующую ее "Хитачи Мару".

Генерал Ноги не жалуется, не шлет в Токио оправданий. Сейчас война. Нужно сражаться, не обращая внимания на неудачи и удачи.

Он глядит через двойные стекла гипоскопа на затянутый дымами подход к крепости Люйшунь как земледелец глядит на поле, которое злорадно отказывает ему в плодах. У генерала барона Анатолия Стесселя в Люйшунь больше пятидесяти тысяч солдат, пятьсот пушек, полное снаряжение и комфорт победной бездеятельности. Третья Армия Японии насчитывает сейчас семьдесят тысяч, артиллерийская поддержка с моря ограничена высотой территории, все направления атаки – крутые и практически самоубийственные против самым крепким военным конструкциям на восточном полушарии.

Адъютанты выспрашивают генерала Ноги про шансы. "Согласно наших наилучших сведений, штурм не должен завершиться неуспехом".

Адъютанты показывают снимки, сделанные с разведывательного воздушного шара. Генерал удивляется тому, что русские шар не сбили. "Его заметили?". "Так точно, господин генерал, но его не могли достать, не разбирая стрелковых позиций".

Высота 203 – это не одна вершина, но две. Каждая из них охвачена окружностями укреплений из дерева и стали, двойными четками стрелковых позиций над коронами засеков из колючей проволоки. Гарнизон под командованием полковника Третьякова дополнительно усилен моряками обездвиженного ниже, в заливе флота.

"Даже обезьяна не вскарабкается по такому крутому подъему, господин генерал". "Только с этой высоты мы сможем достать огнем суда в порту. Не забывайте, что им на помощь идет Балтийский Флот. Приготовьтесь вечером к атаке".

Все время, под капониром и в окопах, когда генерал осматривает в бинокль препполье крепости и окружающий ее округ фортов на холмах пониже, когда изучает карты и еще сырые фотографии, когда выпытывает у адъютантов и отвечает на вопросы курьеров – Ноги носит маску дружелюбного, спокойного лица против не кончающегося хора стонов и криков раненых и умирающих, сносимых с болотистых склонов Бан-у-сан. На носилках, на тачках, на спинах, несомые и притягиваемые, десятками и сотнями они стекаются в палатки под белым крестом и конные госпитальные повозки.

"Первые оценки из Седьмого Полка, господин генерал". "Сколько?". "Выжило не более двухсот, господин генерал". Седьмой Полк пошел в атаку в количестве тысячи восьмисот солдат.

Ноги отдает себе отчет в том, что молодые офицеры считают его рабом старых идей и старых методов военного дела. Что духом он не принадлежит Японии Модернизации и Просвещения, что он не генерал Мейдзи.

Но именно ему доверили это ключевое для судеб Империи задание. И он выполнит его со всей скрупулезностью и хитроумием, которые он может себе позволить.

Меняется направление ветра, и временный наблюдательный пункт штаба Третьей Армии тут же накрывает теплая волна смрада человеческого мяса, гари и пороха.

Кашель, плевки, хрип.

Десятиминутный окоп.

Ноги заставляет себя дышать ровно. И ничего, ничего на лице.

Горы трупов под рукой этого Художника Войны.

"Где тот англичанин?". "Наверняка на наблюдательном пункте на Хо-о-шань".

Генерал Ноги жестом руки приказывает подчиненным оставаться на вершине только что добытых укреплений. Он спускается на западный склон возвышенности п спиральной тропке, утоптанной для санитаров.

Солдаты отдают ему салют и кланяются с огромным уважением, и с чем-то, весьма похожим на почтение, даже любовь. Ноги настолько стыдно, что он способен ответить лишь суровым, гордым молчанием.

Фредерик Вильерс ожидает решения японского командования возле своего осла, на первом повороте к деревушке Содиако, где, при штаб-квартире Третьей Армии, разместили заграничных корреспондентов. Он делает эскизы идиллического пейзажа, растягивающегося отсюда на вторую сторону Долины Суичи. Летнее солнце вышло из-за туч. Поля желты от кукурузы. Селяне заняты проблемами земли и воды в своем крестьянском темпе, безразличные к появляющимся то тут, то там солдатам. Женщины прогоняют играющихся во дворах и полях практически голых детей. Только лишь когда Фредерик повернется в другую сторону, в картину вступят колонны раненых и мертвых, и похожая на группу Лаокоона путаница потных и покрытых грязью членов взвода пехотинцев, безуспешно толкающих вверх по разъезженной дороге громадную пушку, снятую с поврежденного судна.

"Господин генерал". "Господин Вильерс".

Удивляется ли он тому, что главнокомандующий осадой Порт Артура побеспокоился прибыть лично? Фредерик знает, почему в отношении него проявляют знаки особого почтения, почему его пускают туда, куда никому не дают доступа. Десять лет назад он был здесь с подобной миссией, рассказывая миру рисунками и словами о том, как Япония добывает Порт Артур, в то время защищаемый китайцами. Если, конечно, это можно было назвать обороной. Потому что в 1894 году регулярной осады никак не было. Японцы захватили крепость за половину дня. Генерал Ноги Маресуке тогда командовал бригадой. Вильерса помнят.

"Мое соболезнование по поводу смерти сына". Генерал Ноги в ответ лишь кивнул. Второй его сын все так же сражается.

Взгляд генерала падает на раскрытый альбом с эскизами. Вильерс инстинктивно поднимает руки в жесте защиты.

"Я рисую только то, что вижу". "Вы рисовали столько смертей, что никто иной уже не видит того, что видите вы".

Военный корреспондент, портретист сотен битв, приятель министров, генералов и сатрапов, автор статей и военных мемуаров. Он прибыл на сцену повторной осады Порт Артура четвертого августа, в группе из десяти журналистов и высоко урожденных авантюристов, выдающих себя за журналистов. Белая повязка на рукаве оглашает красными буквами: "United Kingdom of Great Britain nd Ireland – Illustrated London News".

Он знает, что японцы читают его военные сообщения. В них он не скрывает своего восхищения чрезвычайным развитием этой островной нации и героизмом солдат микадо. Захват Бан-у-сан не имеющими штатной численности отрядами, которые лично вели капитан Кайюкава и лейтенант Танаке (оба пали), было, похоже, наиболее выдающимся проявлением самопожертвования и непоколебимости боевого духа, которым он дал свидетельство в своей карьере художника, хроникера Беллоны.

И все же, и тем более, страшные людские потери невозможно скрыть. У командования Третьей Армии есть все причины для раздражения. В любой момент Вильерса могут посадить на судно и отослать в Сингапур. Только что таким вот образом Ноги отослал некоего Джека Лондона. Правда, тот регулярно устраивал пьяные разборки и как бы на злость всем лазил повсюду вдоль и поперек линии фронта и линии огня.

С юго-запада, из-за Драконова Хребта, прокатывается грохот судовых пушек, бомбардирующих укрепления Порт Артура. Из-за стен Старого Города им отвечают звуки православных молитв, непрерывно проводимых там служб с просьбами о божественном вмешательстве.

Англичанин и японец встречаются взглядами. Генерал считывает рисовальщика; рисовальщик считывает генерала. Как будто бы они по сути делили один алфавит душ.

"Да. Вечером мы осуществим следующий штурм".

Ноги принял решение, и Вильерс чувствует, что это решение не относится только лишь к нему; что на нем только лишь провернулись шарниры войны. Он выпрямляется, закрывает и прячет альбом для эскизов.

Генерал спускается в Содиако. "Мир смотрит на это противоборство вашими глазами. Я должен довериться силам, которым предпочел бы не верить. Я дрожу при мысли, что все великие битвы, будут с этих пор выглядеть подобным образом. Мы растим здесь войну, которой не нужны воины. Прошу. Я направлю вас в то подразделение. Грандиозное поражение и осмеяние либо же великий триумф, только не в моих силах откладывать приговор. Я могу лишь выбрать стиль сентенции. Руку хроникера вечности".

Содиако отделяют от побережья несколько сотен ярдов. На каменистый пляж вытащены дюжины лодок и шаланд; большие и меньшие кучи ящиков и мешков, защищаемые от дождя огромными кусками пропитанного полотна в цвете хаки Имперской Армии. Штаб-квартира Третьей Армии находится в состоянии переноса в ближайшее к возвышенностям Суичи местечко Тобешин.

Здесь генерал Ноги нисколько не беспокоился Фредериком Вильерсом. Между пирамидами и рядами армейского оснащения происходит спешное совещание высших офицеров. Вильерс понимает лишь мелодию напряжения и ритмику жестов. Ни главного переводчика, Ямагучи, ни приставленного к корреспондентам лейтенанта Гото на пляже нет. Фредерик концентрируется на том, чтобы передать в изображениях энергии силуэтов и покрой мундиров. Четверо из собравшихся офицеров в униформах темно-синего цвета; таких ранее он не видел.

Совещание завершается взрывом боевого возбуждения, к которому Вильерс у солдат Страны Цветущей Вишни уже привык. "Банзай!". "Банзай!". "Банзай!".

Затем англичанина передали под опеку молодого офицера в темно-синем. Слуга-китаец забирает осла с вещами. Вильерс с офицером спускаются на пляж. Армейская медсестра ведет здесь полевую бухгалтерию. Еще появляется европеец в синем мундире – он разговаривает по-японски с самыми высокими чинами.

Вильерс испытывает нечто больше, чем напряжение перед боем – неуверенность, словно в отношении приговора капризных природных стихий.

Солнце скатывается к горизонту, небо чистое, море сияет аквамарином и пурпуром.

Рядовые в синем стаскивают жесткие куски ткани с наибольших куч боеприпасов и корпусов лодок. И это не боеприпасы, это не лодки. Рука Вильерса задерживается над альбомом.

Он рисовал столько орудий войны, что ему казалось, будто бы знает все каноны ее красоты и уродства. Эти мастерские стальные мышцы не касаются земли. Ни легонько колышутся в воздухе на металлических струнах. Длиной они в семьдесят-восемьдесят футов. Они более похожи на порожденных железом зверей, чем на механизмы земли и моря. У них имеются туловища, конечности, клешни, ножки, крылья, жабры, глаза, брюшные полости, когти, перья. На шершавой синеве панцирей – восходящее Солнце и золотая хризантема. Когда-то корреспондент видел старинные самурайские доспехи со шлемами, похожими на головы чудищ. Держал в руках двухтысячелетние фигурки китайских чудищ. А теперь это. Теперь эти – машины.

Он рисует.

Машины издают из себя глухие звуки: разгон дизельных двигателей, выкашливающих маслянистую флегму дыма. В жадно раскрытых пастях исчезают ряды солдат.

"Господин Вильерс? Вас назначили в Первую Эскадру Императорского Флота Неба".

А медсестра вовсе даже не медсестра. В том же викторианском платье, что и японские дочери Флоренс Найтингейл, упакованном в китовый ус, с выпуклыми рукавами и воротником, словно мужская стойка, в таком же высоком, закрывающем волосы головном уборе. Но на ней, вместо белого креста, золотая хризантема.

И эти глаза – это никак не глаза, перекормленные бессмысленным страданием умирающих. Фредерик видит в них опиумный блеск языческих радостей жизни. Этот блеск ему знаком. Сколько же раз пытался он его нарисовать и описать.

"Вы прекрасно говорите по-английски. А кто тот белый офицер?". Перекрикивая нарастающий рев дизеля. "Все, все, господин Вильерс, только сначала вы подпишете заявление, что освобождаете Императорское Небо от всяческой ответственности на случай смерти, увечья, плена, вот, здесь".

24 августа. Никогда еще во время чуть ли не тридцати лет моих путешествий и военных приключений я не испытывал такого возбуждения и такой расхождения чувств, как в тот вечер третьей недели осады Порт Артура, когда очутился во внутренностях механизма из секретных металлов легче воздуха, которому мои вежливые хозяева дали имя Богомола. Аэроматов было, как минимум, пять, когда мы отдавали проволочные швартовы на берегу залива под Содиако. Могу утверждать, что эти машины внешним видом, размерами и, наверняка, назначением в бою отличаются, точно так же, как во многовековой истории морских битв сформировались различные роли и красота торпедных катеров, крейсеров, броненосцев, минных тральщиков и канонерских лодок. Но у меня нет знаний о какой-либо истории поднебесных битв, которая бы породила именно такие правила и анатомию Судов Неба. Глаз и чувство художника подсказывают мне, что за ними стоят, скорее всего, различные каноны красоты. С огромной сложностью приходилось мне выдавливать из япов ответы, и не по причине обычных запретов военного времени или разделяющей нас языковой пропасти, но, принимая во внимание, шум, царящий в животе летающей статуи. Как я понимаю, не будучи сам человеком с инженерным образованием, привод двигателей внутреннего сгорания необходим, чтобы перемещать не тяжелую массу в направлениях, заданных капитаном машины, а не полагаться только лишь на порывы ветра; в этом японские модернизаторы следуют мыслям месье Сантос-Дюмона. Но, как мне впоследствии узнать от мисс Кийоко Торн, назначенной мне в помощь, думаю, что в характере переводчицы (Уважаемые Читатели наверняка отметят небывало прогрессивное отношение Японской Империи в вопросе пользы от прекрасного пола в военном деле), конструкторы аэростатов микадо научились применять этот не имеющий веса металл и для построения самих двигателей по патенту Дизеля, что придает им совершенно новые свойства. Не имеют веса и боеприпасы, загружаемые для пары тяжелых пулеметов поворотной системы Гатлинга, которые Богомолу прибавили в виде клыков нижней челюсти. Когда я пишу эти слова, в другой руке я держу не имеющую веса пулю без гильзы. Она препарирована таким образом, чтобы после выстрела, то есть сжигания бездымного пороха, она оставалась в идеальном равновесии металла, легче воздуха, по отношению к сердечнику тяжелее воздуха. Или я очень сильно ошибаюсь, или это дает возможность для создания артиллерии, способной поразить цель на другой стороне земного шара. Только мне не удалось вступить с мисс Кийоко и офицерами в более глубокую беседу на эти темы – шум и вибрации, поражающие внутренности Богомола, приводили к тому, что мы не только не понимали друг друга, но очень быстро я перестал понимать и собственные мысли. Несколько раз я поднимался на высоту в триста-четыреста футов в аэростатах на подогретом воздухе, любопытный видом земли с высоты птичьего полта, и тогда я познал чуть ли не сверхъестественную тишину, даже ветер не врывается вам в уши разум, поскольку воздушный шар всегда перемещается вместе с ветром, соединенный с ним одним и тем же перемещением воздушных масс. Опыт полета на боевой машине Империи микадо совершенно противоположный. Я попросил дать мне возможность выглянуть наружу, ибо зачем военному художнику, закрытому в стальной бочке, лететь без возможности глянуть на мир? Наверняка, они скорее догадались, чем услышали мою просьбу. Мисс Торн повела меня вперед, то есть к голове аэростата, где управлением полетом занимаются три офицера, а среди них один, принадлежащий белой расе, о происхождении и судьбе которого у меня не было возможности расспросить. Они располагались в глубоких сидениях, закрепленных в паутине шелковых нитей, под застекленными толстыми пластинами окнами, дающими им возможность глядеть на небесные и земные дали. В этих онах были объединены плоские фрагменты стекла, посаженные в дюжинах железных многоугольных рам, что, наверняка, лишь усиливает впечатление глаза насекомого. Мне пришлось обеими руками держаться за узлы сетки, поскольку в движении воздушного корабля постоянство вертикали и горизонтали действует в меньшей степени, чем во время движения морских суден, метаемых штормовыми волнами. Так что тем вечером, той ночью мне не дано было сделать какие-либо эскизы. Я делаю их только теперь.

Поднявшись над водами залива и первыми холмами, мы летели над полями кукурузы и проса, довольно-таки медленно, словно бы и не спеша к цели, и как раз по этому до меня дошло, что этот воздушный поход не является самостоятельной акцией или даже ключевым ходом, а нам была поручена одна из многих ролей в этой военной симфонии, с огромной точностью написанной для этого ночного представления смерти генералом бароном Ноги и его штабными сотрудниками. И действительно, когда темнота уже установилась, когда появилась Луна над вроде бы еще спокойной равниной Додзесё, покрытой, словно волнами, тяжелыми от зерна полями, только тогда навигаторы Богомола подали больше духа в дизельные легкие. Желудок мой чуть ли не уперся в пищевод, и мне не стыдно признаться, что столь резкие птичьи маневры оказались тяжким испытанием для моего организма, в отличие от организмов японских практиков авиационных сражений, не привыкшего к небесной акробатике; и были такие моменты, когда я четко чувствовал обратный подъем содержимого моего желудка, хотя с утра проглотив всего лишь немного чаю с сушеным изюмом, а потом, во время ожидания решения командования под Бан-у-сан, меня угостили чашкой молока "Нестле", которое воины микадо весьма полюбили, чтобы запивать свой рис. Но я здесь пишу о войне. Зашло Солнце и над сценой осады подняли свои лучи чудовищные прожекторы-искатели русской крепости; из всех девяти глаз, которыми владеет Порт Артур, открылись семь, и тут же проснулись батареи крепостной артиллерии. А может, я заметил их работу именно тогда, поскольку в шуме воздушной машины не слышен обычный скрежет войны.. Лишь расцветающие раз за разом на ночном небосклоне букеты огненных цветов, их пылающие веера и розетки взрывающихся ракет и бомб типа "морская звезда" – они привлекли взгляд к фронтовым линиям и к месту наступления. В колористике этого ночного боя Уистлер[3], наверняка, погрузился бы со всем наслаждением. Глубокий фиолетовый тон горы на фоне находящих синих пятен ночи, бледный лимон Луны, белизна прожекторов, теплый жар бомб "морская звезда", алые выплески из пушечных пастей и желтые вспышка за вспышкой взрывающихся снарядов, и все это смягчено легкой вуалью дыма, как будто бы вечно залегающей здесь, на возвышенностях и в долинах, делали пейзаж самым особенным среди всех военных спектаклей, свидетелем которых я был ранее. А ведь я и не глядел с высоты, большей, чем наш наблюдательный пункт на Хо-о-шань, поскольку "Богомол" избрала самый нижний из всех возможных курсов императорских аэростатов. Те, летящие выше и медленнее, оставались для нас невидимыми. Каким был замысел такой тактической хореографии, я тут же убедился, как только мы вошли в зону непосредственных военных действий. Под нами вились линии атакующих под гору отрядов императорской пехоты, дующих на смерть в индейском строю, практически без оснащения, только лишь с ружьями и патронными сумками, вверх по невозможной крутизне, где, помимо того, их ожидали клубки колючей проволоки, препятствие, непроходимое без людских жертв, которые сломили всякую другую армию, но солдаты микадо привыкли к этой чудовищной жертве, причем, жертве из наиболее мужественных сердец, из сотен героев, которые должны были подбегать, подползать сюда под непрерывным огнем из расположенных выше пулеметных гнезд, и ножницами на длинных бамбуковых стержнях разрезать засеки, проволока за проволокой. Я видел эти бесплодные попытки, повторяемые с каждым штурмом. Самые лучшие отряды выбивались на них полностью, ибо москали, помимо того, подключали плотные спирали колючей проволоки к источнику электрического тока и сжигали ним насмерть собственноручно прорывающихся. Я видел их тела, висящие на алтарях заржавевших терниев, ореолах вспышек-молний, иногда до самого рассвета. "Богомол" спикировал на линии заграждений под укреплениями Высоты 203, разложив ответвления своих "ножек", словно мечи, спереди, с левой и с правой сторон, на которых были закреплены крюки и серпы, и ними, в трех ныряющих пролетах, разорвали преграды в клочья, вырывая из почвы и волоча высоко, под самую Луну, сплетения проволоки, бамбуковых кольев и перекрестий, гобелены грязи, а так же слепившиеся и наколотые на них трупы, которые затем спадали, крутясь, на мягкие поля. В нас стреляли. Ослепительные прожектора крепости на Золотой Горе и ближнего форта Нирошан (Двойной Дракон) поворачивались быстрее и точнее, чем пушки крепости, так что не раз нам приходилось очутиться в виде как атакующих, так и защищающихся, и до нас доходили ближние ружейные выстрелы. О Госпди, если бы я знал тогда, что знаю теперь, когда пишу эти слова, на квартире в Тобешин! Мисс Торн сообщила мне потом, что Суда Железных Духов Неба (похоже, их называют именно так) ранее никогда не участвовали в битве, хотя и были проведены различные испытания прочности стали, не имеющей веса, ее не обстреливали очередями, не поражали в движении, в воздухе, снарядами большого калибра или же гранатами. Еще до сох пор тело мое немеет, волосы поднимаются дыбом при воспоминании о звуке пуль, бьющих в корпус "Богомола" быстрее, чем тревожная барабанная дробь, сильнее, чем молот кузнеца, с яростью, большей, чем у роя шершней. А полностью зависнув на шелковых сетях, раз и другой заметил я сквозь угловатые окошки подобные сложности и других единиц нашего небольшого флота. Одно из суден, более длинное, массивное, словно бы составленное из надвигающихся одно на другое колец, занималось, в основном, транспортировкой в своих внутренностях пехотинцев сразу же на вершину Высоты 203, что требовало оставаться неподвижным в самом сердце вражеского лагеря, представляя из себя идеальную цель; но, раз оно выжило в бою, тогда и "Богомол", тем более, должен был выйти из столкновения целым. Правда, имелся, как минимум, один Корабль Духа микадо (у меня имелись сложности с тем, чтобы различать машины одной и той же конструкции) сознательно привлекавший огонь на себя и заслоняющий других своим панцирем, наиболее уродливый из всего помета, словно пес-ветеран собачьих боев, выращиваемый для того, чтобы кусать и быть покусанным, не соблазняет умильной красотой, но ты восхищаешься наглой харизмой бестии, когда она вступает на ринг, в панцире шрамов и нарослей. Так и этот округлый воздушный аппарат представлял себя на поле боя чуть ли не вызывающе, с широко раскрытой в блеске пастью, выплевывая из нее фонтанами гранат и залпами двухдюймовой пушки, а еще – очередями зажигательных ракет. В какой-то момент по этому судну стреляли, похоже, все русские, защитники левого округа цитадели Высоты 203; пули отскакивали от корабля, словно искры от наковальни. Он же лишь подскакивал в воздухе, будто бы мячик на воде. Что, как впоследствии я вычислил из наблюдений за "Богомолом", палящим из двух своих "гатлингов" в отдаленную цель, следует из природы металла, что легче воздуха, ибо, как конструкциях воздушных шаров, избавление от наименьшего балласта неизбежно приводит поднятие воздушного судна, так же и стрельба и бомбардировка из Суден Духа любыми боеприпасами, которые сами по себе не являются идеально невесомыми, делают невозможность прицельную точность неподвижного прицеливания. Только этот броненосец неба настроен не для снайперской точности. А еще дальше и выше в небесах действовал другой Корабль Духа, присутствие которого мы узнавали только по разрушительным результатам на земле; он бомбардировал укрепления москалей, на которые шли фаланги япов, сбрасывал на бункера и землянки бочки масла, которое затем горело от зажигательных ракет, так что большая часть прогресса боев по направлению к вершине Высоты 203 я мог прослеживать, ведя взглядом за последствиями завес огня, вспыхивающих все ближе к двойной короне фортов, все теснее к последним защитникам. Но те не утратили мужества почти что до самого конца. Могу с полной бесстрастностью доложить, что той ночью я был свидетелем множества актов высочайшего героизма и храбрости под огнем. Третья Армия добыла Высоту 203, и вскоре она начнет бомбардировку русского флота. У меня дрожит рука, наверняка, от вибрации воздушного металла, но я попытаюсь передать великолепие и ужас, и правду ого исторического противостояния, зрителем и участником которого я был двадцать пятой ночью осады Порт Артура.

А это одно из Судов Железных Духов Неба.

Вот вид на двойную вершину русских фортов, выжженных огнем с небес.

Это мисс Торн под покрытым копотью мечом "Богомола".

А это офицеры Первой Эскадры Императорского Флота Неба, принимающие почетную капитуляцию от полковника Третьякова (раненного в сражении на высотах Наншань).

Дознание до Сути Вещей начинается длительным, утомительным театром отчаяния. Господин Рейко и господин Йоширо раз за разом обнажают в отношении генерала Ноги и вице-адмирала Ююкаи свою беспомощность и отчаяние, словно бы обнажали животы для почетного разреза. Нет конца поклонам, заявлениям о врожденной глупости, отираниям лбов от пота. Кийоко сидит в углу зала и не отзывается.

Длится спор о компетентности, наиболее частый случай в военных и феодальных иерархиях. Два пса тащат свою добычу в различные стороны, и этой наполовину разрывамой добычей является Кийоко.

"Речь здесь идет о правительственном заказе в размере ста двадцати – ста сорока миллионов иен, уважаемые господа. Причем, лежащем в ближе всего к интересам господина адмирала, если мы можем так утверждать. Наверняка присутствие при фронтовых действиях одной секретарши-переводчицы, пускай бы столь способной, как госпожа Кийоко, не может перевесить этой чаши". "Госпожа Кийоко означает ровно столько же, что и всякий иной подданный императора, переданный под наше командование".

Кийоко не отзывается. Не записывает. Пустые кисти рук она скрестила на подоле. Она размышляет о фейерверках, расцветающих над парком Хибия.

Ни генерал барон, ни вице-адмирал на Кийоко не глядят. Ранее о ней они не слышали. Инструкции из Токио, доставленные парой чиновников Дознания до Сути Вещей и Вникания в Принципы застали их на вершине хаоса реорганизации Третьей Армии для похода-погони за быстро отступающими после падения Люйшунькоу силами Куропаткина. Вице-адмирал Ююкаи, главнокомандующий Флота Неба, должен уже находиться на борту Сокола по пути в Циньчжоу еа переговоры с мандаринами династии Цинь и Вдовствующей Императрицей Циси.

"У Какубуцу нет никакой власти на военном театре. Приказы Тайного Совета не являются обязательными для солдат, действующих под приказами своих командиров. Даже у Кенпейтай нет верховенства над подразделениями, действующими в поле". "А разве госпожа Кийоко – солдат?".

Кийоко не предполагает, чтобы сто сорок миллионов было преувеличением. Пропагандистский эффект hakutetsu tamasi трудно переоценить. Энтузиазм, возбужденный в Нихон последними победами, превысил даже военную горячку десятилетней давности, когда Нихон разбил Китай. А теперь он разбивает, разбил империю Запада. Министр адмирал Гоннохыоэ, убедившись в пригодности Флота Неба, готов выпросить у Коккай фонды на строительство полномасштабного Флота Синевы, как сделал ранее, убедив парламент финансировать построение военного флота в плане Шесть и Шесть, благодаря чему адмирал Того сейчас одерживает исторические триумфы над, казалось бы, непобедимым военно-морским флотом России. Ямамото Гонбее требует конкретных производственных смет и планов, которыми с применением простейших слов он мог бы убедить политиков и финансистов. Тем временем, никто из специалистов, годами работающих в Трех Долинах, не в состоянии представить простого объяснения tetsu tamasi. Главный технолог, ойятой гайкокудзин теряет зрение и, похоже, умственные способности. Совладелец патентов и наследник профессора Гейста, господин Во Ку Кий, не прибудет на территорию Нихон; он пользуется дипломатическим паспортом (даже двумя) и контактирует непосредственно со двором Его Императорского Величества, высылая посланников под печатью Железного Журавля. Его Императорское Величество явно не желает публичного дипломатического представительства господином Во Ку Кий. Так что адмирал Ямамото Гоннохыоэ ищет знаний и поддержки у других лиц, связанных с предприятием Кайтакуси в Трех Долинах. С огромной покорностью и стыдом требуем мы понимания указанных выше необходимостей стратегического плана правительства Его Императорского Величества.

Проходит четвертый час ритуального сумо власти. Кийоко понимает, что ни одна из сторон не может уступить здесь, даже не по причине этого конкретного предмета спора – ее скромной особы – но по причине чрезвычайно важного факта установления данной уступкой прецедента. Армия и Флот Неба не признают власти Сумицу-ин. Господин Рейко и господин Йоширо тоже не могут сдаться, унижая этой своей сдачей собственных начальников.

Камень крошит камень. Огонь поедает огонь. На небе столько же звезд, что и в луже.

"Я охотно окажу услугу Какубуцу".

Четыре пары глаз уставились на Кийоко.

Та поднялась, чтобы поклониться.

Короткие кивки от генерала и вице-адмирала. Рассерженные? Благодарные.

Выйдя на улицу Дальнего, господин Йоширо закуривает травяную папиросу. "Мы хотм задать всего несколько вопросов".

Допрашивать ее будут более двух недель.

Служба Дознания до Сути Вещей расположилась здесь, в Дальнем. Русские вложили миллионы рублей в расширение и модернизацию этого городка, китайского Даляна. Улицы – словно аллеи метрополии. Вымощенные, украшенные живой зеленью. Высокие дома из красного кирпича и камня. Порт готов принять армаду. Опера. Собор. Резиденция городского головы – чуть ли не дворец. Сейчас все ободрано до кости от малейших жизненных удобств, от каких-либо вещей, которые можно продать; японская армия вступила в анемичный призрак, оставшийся на месте города Дальний.

Как только пришли известия о поражении под Наншань, русские обитатели решили искать спасения за стенами крепости Люйшунькоу; городской голова заявил, что японские войска никаким образом не сумеют добраться сюда раньше, чем в два дня. Тем же вечером там появился один хитрозадый сержант Нихона, явно не сторонящийся мародерства и грабежа. Он прошел по китайскому кварталу, от двери к двери, объявляя, что только лишь вывешивание флага Восходящего Солнца защитит проживающих от судьбы Люйшунькоу в ходе предыдущей войны. История Резни Порт Артура здесь до сих пор жива. Утром русские увидели сотни японских флагов развевающихся над городом. Они бежали, как стояли, оставляя завтрак на столах, а имущество – в шкафах. Хунхузы, Краснобородые, только этого и ждали. Эти Маньчжурские бандиты, не боящиеся нападать на поезда, шахты, деревни, во время войны безжалостно грабили целые провинции. Они свалились на опустевший Дальний словно саранча, добрые два дня грабя и разрушая. Осталось разграбленное чучело города, в котором невозможно было жить.

Последнее из оставшегося оснащения и мебель реквизировала Третья Армия. Служба Дознания до Сути Вещей даже не старается создать видимости правительственного могущества и богатства. Это не шпионы и офицеры Кенпей. Какубуцу Киюри началось от изумления силой рангаку, властью разума Запада над миром и человеком; и с целью порабощения ее на службе Страны Богов. Допрос происходит в одной из заброшенных русских гостиниц, на втором этаже, в зале, в окнах которого нет стекол и ставен. Господин Рейко, господин Йоширо и Кийоко сидят на полу, покрытом дырявыми татами. Сотрудники Какубуцу в костюмах в полоску чиновников высокого ранга. Кийоко в темно-синем платье Неба, с распущенными волосами. Никто другой не поднимается на этаж, не мешает допросу. Слышен только ветер и отдаленные отзвуки перемещающихся масс армии, словно медленные громы ленивого землетрясения. Господин Рейко иногда записывает отдельное предложение. Кийоко же он делать заметки запретил. Когда идет дождь, все перемещаются поближе к двери. Когда солнце накачивает между кирпичными стенами душную жару, допросы переносят на часы после заката. Тогда по левой руке господина Рейко горит военная керосиновая лампа.

Кийоко спит в комнате этажом выше. Следователи Какубуцу спят в комнатах по другой стороне коридора. Ни в одном из помещений гостиницы нет дверей. Расходясь в узком коридоре между допросами, все вежливо кланяются друг другу, так же вежливо избегая друг друга взглядами. В добытых на черном рынке одеялах живут неизвестные Кийоко насекомые. Она чистит эти одеяла керосином. Каждое утро у нее болит голова. Еда, добываемая Какубуцу в китайских харчевнях, состоит, в основном, из разбавленных супов, украшенных кусочками мяса подозрительного происхождения, и очень соленого риса. Несколько раз в ходе прослушиваний случается, что над гостиницей и городом пролетает haku tetsu tamasi, таща за собой длинные белые флаги с гербом Нихон, как это выдумал вице-адмирал Ююкаи для успокоения или же террора оккупированного населения. Кийоко не может тогда удержаться от строптивой усмешки, от ясного взгляда-вызова. После которого скромно опускает глаза.

Господин Йоширо старший и, по-видимому, более высоко поставленный в иерархии Какубуцу. Господин Рейко, с Рюкю (его выдает более темная кожа), обладает более быстрым умом, и вскоре он обнажается в отношении Кийоко инстинктами сурового испуга.

Будит ли его тревогу сама Кийоко или лова Кийоко – в затхлой комнате та же самая тишина, когда сумерки опускаются над стынущим упырем города.

Господин Йоширо: "Научные авторитеты из нашей страны и наилучших учебных заведений Запада соглашаются с тем, что никакой металл легче воздуха просто невозможен. Tetsu tamasi – это мошенничество". "Ох! Но, благодаря нему, мы побеждаем неприятеля, ведь правда?".

Господин Йоширо: "Замечаешь ли ты разницу между придумыванием чего-то, что ранее не существовало, путем строгого следования выводам, происходящим от известных, существующих вещей – и открытием удивительного, непонятного факта, который мы еще только должны соединить с остальным миром логическим объяснением? Ты видишь, над чем мы здесь работаем?". "Над тем, чтобы сломать патенты господ О Хо Кий и Во Ку Кий". "И где же лежит твоя лояльность, Кийоко? Ты верна этим чужеземцам или императору?". "Императору, всегда императору, тысячекратно императору". "Тогда помоги нам". "Так я же и помогаю!".

Господин Рейко: "Что говорит тебе отец?". "Мы не разговариваем. Предки молчат. О-о, я вижу его иногда, как он кричит, но без слов. Его расстреляли. Во мне нет сочувствия к делу возврата к старым порядкам, вы же видите это, благородные господа".

Господин Йоширо: "Каким образом доктор О Хо Кий решил проблему температуры и давления трансмутации?". "Не знаю". "Откуда в ферромагнитных уравнениях tetsu tamasi взялась константа Духа?". "Не знаю". "Почему О Хо Кий заставил инженеров Мори Аринори промывать руды ноль семь и ноль восемь чистым кислородом, полученным в результате электролиза?". "Не знаю".

Господин Рейко: "Читаешь ли ты заново свои заметки сокки?". "Я обязана". "Замечаешь ли ты разницу между знанием, записанным однажды вечером, и знанием, записанным на другой день утром, но порожденным из прочтения того же самого вчерашнего знания?". "Все это читает доктор О Хо Кий. Это его знание". "Нет, Кийоко. Мы разговаривали с ним. Изучали заметки. Это не его знание. Оно появляется между твоей стенографией сокки того, что ты слышала, и твоими кандзи и кана, подираемыми потом к знакам сокки". "Я очень извиняюсь, но откуда у уважаемых господ такая уверенность? Уважаемые господа могут прочесть мои сокки?". "Нет. Этого никто не может. Только ты". "Я ужасно извиняюсь, неужто уважаемые господа подозревают во мне гениальность, превышающую гениальности всех физиков мира?". "Нет, Кийоко. Посещала ли ты сады дзен?". "Сады дзен мне знакомы". "Зачем ходят в сады дзен?". "Чтобы приглядеться к себе в чистой и гладкой поверхности собственного разума". "В саду это сделать легче". "Иногда лишь в садуэто возможно". "Иногда". "Кто вкладывает тебе в голову это само-знание, Кийоко? Камни? Цветы? Небо? Звуки воды? Геометрия песка и гравия? Садовник?". "Никто". "Откуда же оно берется? Почему именно в саду?". "Ах. Потому что я знала, только не осознвала того, что знаю. Я встала у себя самой перед глазами. Собственным "я" заслоняя реальность. В саду, в подобных местах, с подобными, как в садах медитации настроях, легче избавиться от самой себя. Мысль не нуждается в мыслящем". "Когда ты переводишь заметки сокки в кандзи, это перевод, или это поток додумывания образов и значений – вот он, нуждается ли в мыслящем? Он требует руки и кисти". "Он требует руки и пера".

Господин Йоширо: "Когда мы открываем новый остров в океане, мы не задаем себе вопрос, как такое возможно? Остров там есть. Остается обследовать его и описать". "Да". "Но когда из географического описания, из рисунка карты следует необходимость существования пролива или озера – мы знаем, что они существуют еще до того, как мы их открыли. Понимание мира опережает существование мира". "Да. Возможно. Не знаю. Ил же кто-то дорисует остров, пролив".

Господин Рейко: "Объясни". "Что? Прошу прощения". "Поясни, Кийоко, как можно дорисовать остров не на карте – ведь тогда это будет мошенничеством, обманом – но в мире". "Не знаю. "Ты так сказала". "Сказала". "Почему? Где ты обнаружила эту мысль?". "Не знаю".

Господин Йоширо: "Тебе двадцать три года. Ты не замужем. У тебя нет приданого. Вписал ли отчим тебя в семейство, в фамилию?". "Я не просила его". "У тебя нет диплома какого-либо учебного заведения. У тебя нет имущества. Война закончится". "Я вернусь в Долины". "Ты не можешь планировать всю свою жизнь, полагаясь лишь на "не знаю". "Я не планирую. Не верю я в карты будущего". "Разв тебя ничего не волнует?". "Благородные господа! Вам не следует меня перекупать. Нет таких вещей, которые я не отдала бы по собственной воле императору" Если бы только я этой вещью владела. Если бы это была вещь".

Господин Рейко: "Не спрашиваю, знаешь ли ты. Скажи, что думаешь. Tetsu tamasi был дописан к миру. Его не было, а потом он уже был. Потому невозможно дойти до него каким-либо умственным путем". "Кому-то это удалось. Профессору Гейсту". "Ты так думаешь?". "Пх! Вы его не знаете. Мы не знаем его. Если он понимал tetsu tamasi – точно так же является допиской к миру. Но, благородные господа! Кто еще! Знаем ли мы господина Во Ку Кий?". "Кийоко. Выходит, ты считаешь, что познать человека можно, как узнаешь химическую формулу металла". "Нет? Нет". "Все мы для себя совместно являемся, будто написанными. Нет никакой надежной умственной дороги от человека к человеку. Так можно делать правдивыми паровые двигатели, равносторонние треугольники или скелеты окаменелостей. Не людей. Не людей".

Кийоко: "Я размышляла еще больше. Извините. Я размышляла о том абсолютном покое муга, когда кисть или перо не требуют пишущего. Не знаю, почему я рисовала именно такие, а не другие кандзи. Нет умственной дороги от человека к человеку, а это означает: нет умственной дороги от меня ко мне. Всякий раз, когда мы делаем что-то за пределами нас самих, разве не таким ли образом должны мы успокоиться? Мы были написаны. Нас не было; вот мы есть. Мы не хотели сделать; и вот – сделали. А между этим – пустота. Пустота. Простите. Я очень прошу прощения. Пустота".

Покрытая гноем из ран сука, спящая на лестнице пустой гостиницы. Тучи мух, когда гниет живая плоть.

Мусор, толкаемый ветром с моря по широким улицам.

Китайский мальчик с крысой на красной ленте; он ведет ее, тянет, тащит за собой – крыса мертва.

Kō, перемещающийся по бурному небу словно тень акулы.

Подвижные пятна теней от переносной лампы, скачущие по битым стенам гостиничного зала, словно китайском кукольном театре.

На пропитанном керосином одеяле – розовые трупики чужестранных насекомых.

И бесконечно медленное движение полосы света через набухший паркет. Утро, полдень, вечер, вечность.

Господин Йоширо: "Осознаешь ли ты, что строительство Флота Неба, способного к постоянному доминированию над British Royal Navy, является теперь одним из столпов имперской стратегии?". "Да, конечно же". "Личная ответственность или вина здесь совершенно неуместны. Тысячи подданных императора ежедневно жертвуют собственной жизнью для народа, для предков. Ничего иного не ожидай". "Я живу из бесконечной милости, ничего не ожидаю. Благородные господа, скажите мне лишь вот что: видит ли министр Ямамото Гонбее haku tetsu tamasi завершенным делом? Не ожидает ли он шпионов западных держав, похитителей патентов, гонки в строительстве броненосцев неба и конкуренции военного искусства и техники, как на морях и океанах?". "Наверняка". "То есть, если в этом месте вы правы, действительно ли вы желаете донести ему сейчас, что он не получит никаких новых, улучшенных, увеличенных Кораблей Неба, поскольку вы уничтожили процесс создания технологии tetsu tamasi, засыпали колодец знаний, ради Какубуцу пожертвовали той единственной женщиной, что занималась сокки?".

Господин Рейко кланяется, касаясь лбом к татами. У него выпал блокнот с авторучкой, пятно черных чернил расползается по ткани. Пальцы господина Рейко темны, как и пальцы Кийоко, темны и обкусаны до крови.

"Вот милость абсолютной власти: творить добро народу вопреки воле народа". "Ты мечтаешь об императоре, сыне богов, для своего народа". "У нас он был. Мы могли его иметь".

Сокол парит над облаками.

Шелковая Луна, вышитая на ширме ночного неба. Бриллианты росы на металлических навигационных элементах. Пение звезд.

В голове гражданского Хайябуса царит зимний холод. Кийоко затонула в меху белых лис до самого кончика носа. Мех является одни из подарков для Трона Дракона. Хайябуса несет в Пекин дипломатическую почту, группу международных наблюдателей, полномочного министра Великобритании сэра Эрнеста Сатоу и груз свежих медикаментов для заграничных миссий в Татарском Городе.

Поначалу Фредерик Вильерс думал в течение всего полета оставаться в голове машины и рисовать поднебесные виды – но у него быстро онемели пальцы, он вернулся в брюхо Сокола, где горят две угольные печки. Сейчас оттуда доносится его громкий храп; то ли его, то ли сэра Сатоу. Роторы крыльев-вееров работают с едва слышимым рокотом. Суда Духа не забирают с собой достаточно много топлива, чтобы толкать железные массы постоянным усилием двигателей внутреннего сгорания. На длинных дистанциях haku tetsu tamasi в большей степени подчиняются тем же правилам движения, что и другие аэростаты легче воздуха, то есть, воздушные шары.

"Отец в последнее время заставлял меня читать ему вслух все письма с родины". Эзав прикуривает папиросу; эту вредную привычку он развил в себе на фронте, точно так же, как и густую бороду. "Рабочие у царя осаждают дворцы. Казаки беспощадно разгоняют демонстрации на улицах городов все дальше к западу. Сейчас хорошие люди начнут гибнуть у нас. Все говорили там о восстании, когда мы били здесь москалей на земле и на море. Теперь же, побитых, словно бы опасались раздразнить до конца. Как такое происходит, что одни нации имеют государства, империи, собственные дома на земле, а другие – блуждают по картам и хроникам, словно бездомные собаки, от одного хозяина к другому, их кормят исключительно из милости, и нередко садят на цепь?".

Кийоко наклоняется к правому, выпуклому глазу Сокола, ухватив вспышку между тучами: отражение Луны в водах Моря Бо. "Есть ли на свете народ, больший чем хань? Но погляди – чужие войска управляют его столицей. Погляди – другие столицы вычерчивают ему границы, политику законы".

Эзав протягивает к Кийоко руку с раскрытым портсигаром.

Кийоко посылает ему быстрый вопросительный взгляд из глубин серебристого меха. Непродуманный инстинкт товарища по холоду?

Эзав в форменном кителе Неба, всякое дыхание показывается перед его лицом голубоватым паром.

Он протягивает руку с раскрытым портсигаром.

Луна. Папироса. Дыхания.

Рука Кийоко высовывается из пушистого рукава. Она никогда не курила; закурит.

Эзав подает ей огонь.

Он глядит, как она делает первую затяжку. Кийоко сделала ему подарок из своей первой затяжки.

Первый вдох-затяжка, первый выдох. Второй вдох-затяжка.

Та, которая подарок предлагает, и тот, кто подарок принимает – кто проявил большую смелость?

Не двигаясь с места: Здесь. Иду. Здесь.

Они отводят глаза.

Луна. Папироса. Папироса.

"У нас имелся свой император Муцухито. Мы могли иметь. Полтора века назад, прежде чем старое королевство рухнуло полностью. У нас имелась своя Конституция Мейдзи. С прогрессивными законами, продуманными, чтобы догнать и перегнать народы, превышающие нас в экономическом и военном плане. Со всенародным парламентом, заменяющим власть трона. С сильными судами и массовым образованием, необходимым для ускоренной модернизации. У нас имелись собственные sonnō jōi, bunmeikaika, chūkunaikoku". "Не удалось?". "Не удалось". "Почему?".

Папироса горькая и кислая. Кийоко собирает и высовывает на кончике языка табачные крошки, невольно всосанные из бумажного мундштука.

В отражении между звездами на кривизне глаза Сокола она видит очень серьезное лицо Эзава, следящего за змеиными движениями ее языка.

"Потому что наш император, король, родом был не от богов. Мы его уже выбирали сами. Мы порождали его из нашего "хороший", "плохой", из нашего "хочу", "не хочу". Не было у него той силы, чтобы по своему желанию поворачивать в наших головах стрелки-указатели для лучшего и худшего; приличного и позорного, привычного и странного. У Муцухито такая сила имеется. Это он завел у вас часовые механизмы душ. Он сказал, какова Япония, и с тех пор Япония была такой, и такими были японцы. Мы же – издавна сами привыкли настраивать свои компасы. Мы, невольники сплетен, газет, улицы, подданные гримас соседа и модных журналов. Так что именно так мы их настроили. Не затягивайся так сильно".

Кийоко сдерживает кашель. Но сдержать не может. Кашляет.

Эзав через шелковые сети протягивает руку к чашке, служащей ему пепельницей.

Кийоко приглядывается в кривизне глаза Сокола, плотнее закутывается в лисий мех.

Ниже, в лунном сиянии виднеются горы и долины туч; ункаи, залившее весь мир.

Эзав поднимает левую руку, закрывает Луну.

"А ты знаешь, что у сэра Сатоу жена японка. И дети. Понятно, не в соответствии с законами Лондона". "Понятно".

Он опускает руку.

"В Квартале Миссий, вроде как, во французском клубе показывают движущиеся картинки братьев Люмьер".

Папиросы умирают в пепельнице.

Сокол парит над тучами.

Кийоко спит.

Эзав бодрствует при рычагах и навигационных приборах до самого рассвета над Пекином. Иногда тыльной стороной замерзшей ладони легонько проведет по поверхности шубы Кийоко. Прикасаясь без прикосновения. Так, чтобы ни один лисий волосок не шевельнулся. Он лишь чувствует на коже их призрачное щекотание. Этого ему достаточно.

双

子

близнецы

Голова Чингисхана показалась в тумане черной пыли над Вратами Небесного Спокойствия.

Три недели, чтобы пережить всю не пережитую жизнь.

Даже та отчаянная откровенность ночи в курильне опиума.

Голова Чингисхана показалась в тумане черной пыли над Вратами Небесного Спокойствия. Вторая половина Пекина считает, что то была голова П'и Хсяо-ли, первого евнуха Вдовствующей Императрицы.

"В конце концов, а какая разница? Один грабил, и дугой грабит". "Это правда, что о взял от Юань Шикай полмиллиона таэлей взятки?". "А может то была отрубленная голова". "Может, что-то другое отрубленное". "Вот только не будьте таким вульгарным, сейчас заплатишь ему и с благодарностью". "Что?". "А то, что все повозки к западу от Т'унг Чоу принадлежат Сапожнику".

Человек с австро-венгерским паспортом, выставленным на имя Герберта Лички, стоит на площади возчиков возле станции Чень Янь Мун и, делая вид, будто вытряхивает из волос сажу, высматривает европейские лица в море азиатских физиономий. Сначала шел за троицей французов, те уселись в одну из дюжин двуколок под полотняными навесами и исчезли в зияющих пещерной темнотой в воротах заслоняющих половину неба древних укреплениях Татарского Города.

Возчики-китайцы кричат Личке на ломаном немецком и английском. Но у Лички нет средств на то, чтобы нанять даже самую дешевую повозку. Дорогу из Тьенсина он провел в вагоне с лошадями, заплатив по-тихому вооруженному до зубов агенту компании Ху Ю-фена. Сейчас он уже вытряхнул из пальто и брюк с полфунта соломы и опилок. Личка подозревает, что от него несет конским навозом, собственного запаха не чувствует. В последний раз он купался в сеульском борделе. Ему известно, что каблук левого башмака держится на месте только лишь благодаря временной подошве. На каждом шагу подошва громко хлопает. Так что он старается ходить приставным шагом, не отрывая стопы, изображая хромоту.

Личка оглядывается на состав из Тьенсина, стоящий на самом конце пути. Для удобства наиболее значительных пассажиров повозки подъезжают прямо к вагонам. Все уже вышли, все уже уехали, никакая повозка там не ждет.

Он оглядывается на стены Татарского Города. Они высотой футов в пятьдесят, наверняка и такой же толщины, тянутся милями и милями, на восток и на запад. Гладкая геометрия их башен и прямоугольные пропорции тройных пагод нд воротами и башнями для стрелков придают этому месту ауру религиозной навязчивой идеи. Города человека не должны столь скрупулезно придерживаться идеалов геометрии и математики. Древние строения Европы поддаются времени как бы с облегчением; как это здорово разойтись в растворе и кирпичах и крошиться после тысячелетий архитектурной дисциплины. В Азии не существует льготного тарифа для ухода. Тысяча лет – это не отговорка. Он сплевывает черную слюну.

После того спешит за караваном верблюдов над крепостным рвом, в тень тоннеля за воротами. Теперь перед ним вход в Запретный Город и те Врата Небесного Спокойствия, о которых говорили французы. Все является ему до абсурда громадным: здания, площади, стены. Крыши желтые, стены розовые, небо по-зимнему синее. Мелодия и ритм китайского языка вызывают, что все мысли в его голове кажутся топорными и неспешными; многогранные камни, которые нужно катить под гору. В ноздрях – приправы и благовония, которых он не мог бы назвать и описать. Мимо него проходят пары монахов в желтых, серых, шафрановых одеяниях. Мимо него проносят паланкины, по-цирковому подвешенные между колышущимися мулами. Мимо него проходят отряды стражи, вооруженные копьями и мечами, словно в музее или в театре. Разносчики воды пропихиваются через толпу с наглостью святых мужей, которых никто не смеет тронуть. Здесь торгуют певчими птицами, чарами, часами, тканями, молитвами, афродизиаками, париками, насекомыми, книгами, реликвиями, змеями, мушкетами, лекарствами, ключами без замков, не имеющими пары сапогами. Костлявый индус в костюме в полоску, в тюрбане и с длинной седой бородой, по-профессорски выпрямившись, едет на велосипеде с очень высоким рулем: дети провожают его пением или смехом.

Личка стоит и кашляет. Он слышал, что это проклятие ветра из северных пустынь. Воздух сухой и жесткий. В Пекине практически никогда не бывает дождя. Вместо белых облаков над пастельными крышами Императорского Города висят демонические pancerwerk'и японских крейсеров открытого неба. Синева покраски делала бы их практически невидимыми на фоне чистого небосклона, если бы не длинные хвосты флагов с Восходящим Солнцем.

Квартал Миссий находится сразу же направо от площади Тяньаньмэнь. Но пешком это уже целое путешествие. Все, все – до абсурда громадное. Личка больше уже не может изображать хромоту и тянуть левой ступней по земле; от столь неуклюжей походки что-то в теле и вправду передвинулось, и теперь бедро и колено болят все сильнее. На Вест Лигейшн Стрит, на противоположной стороне от голландской миссии, за русской миссией, расстилается площадь монгольского базара. Круглолицые торговцы с выбритыми посредине черепами продают экзотические товары с телег и развернутых прямо на земле ковриков, со сбитых из досок столешниц на крестовинах, под полотняными, похожими на паруса, крышами; китайские купцы побогаче поставили стандартные лавочки в рядок. Царит пиджин-инглиш, который китайцы произносят с вопросительной интонацией. Под наполовину разрушенной стеной Британской Миссии стоят четверо до смерти скучающих солдат морской пехоты; да, они скучают, но с оружием, обвешанные тяжелыми патронными сумками. Пестрые флаги перед деревянными будками служат для образной рекламы, на некоторых рядом с иероглифами имеются комично переиначенные слова на латинском алфавите. Половина торговцев продает услуги или товары, которых Личка не распознает, не понимает, совершенно не замечает. Его привлекает запах свежих фруктов и жареного мяса. Здесь он совсем даже не один белый; по сути своей на Монгольском базаре белая клиентура преобладает. Личка делает вид, будто бы приценивается к той или иной вкуснятине, от лавки к лавке, после чего идет за группой индокитайских служащих, загруженных покупками. В толкучке на мосту над каналом он ворует из корзин и открытых коробок несколько обезьяньих персиков, дольку дыни, мешочек орехов особого цвета и формы. Карманы его пальто бездонны, словно воловьи желудки, ладонь всегда может продвинуться еще глубже. Еще он предпринимает попытку кражи неизвестного напитка в шарообразной бутылке, только носильщик тут же ориентируется в смене веса корзины. Личка сталкивает мелкого азиата в воду и уходит среди многоязычного замешательства.

Он садится на берегу канала, в тени наклонившегося платана. Его весьма искушает идея окунуть ноги в холодной воде. Но здесь он находится на виду, причем – на виду белых. Сразу же слева от него находится Британская Миссия; на другом берегу канала – Японская Миссия. Ежеминутно под нее подъезжали красные и зеленые двуколки, в них садятся и из них высаживаются мужчины в мундирах; переносятся стопки бумаг. Личку изумляет огромное количество белых женщин, в светлых, развевающихся платьях, ширококрылых шляпах, под зонтиками, в компании слуг или целой туземной свиты. Потом он замечает, что некоторые из этих белых дам имеют китайские и японские физиономии. Мужчин-азиатов в европейской одежде он в состоянии распознать быстро; но вот азиатские женщины иногда застают его врасплох. То в перспективе канала, то главной улицы Квартала Миссий, куда не глянешь, попадаются фигуры солдат одной из экспедиционных сил, оккупирующих Пекин после восстания боксеров; все вооружены cap-â-pie (с головы до ног - фр.). Личка съедает дыню, персики, сгрызает орехи, хотя чувствует, как шатаются в деснах коренные зубы.

Когда он прибывает в Австро-Венгерскую Миссию, рабочий день чиновников уже близится к концу. Герберт Личка заходит через главный вход с Ориентал Плаза; охранники не задерживают его, похоже, только лишь потому, что он не китаец. Чего уже недостаточно в коридоре отдела коммерческого атташе, где приходится показать паспорт. Личка спрашивает господина Иоганна Шуллера из отдела по вопросам концессий Австрийской Империи и Апостольского Королевства Венгрии для города Тьенсин. Герр Шуллер должен вернуться со встречи с таможенниками сэра Харта в пять часов. Часов у Лички нет, он заложил их в ломбарде Каннаи в Иокогаме, чтобы заплатить за нанесение татуировки. Лишь усевшись на скамейке в зале ожидания, он допускает к себе мысль, что пять часов – это ложь и отговорка, чтобы избавиться из помещений, предназначенных для дипломатов, просителя, портящего им рабочий комфорт самим своим видом и запахом.

Личку будит молодой чиновник, метис из Макао, закрывающий бюро миссии. Сегодня больше приема уже не будет. Личка выходит на боковой газон перед представительством. С Моррисон Стрит, со стороны Ориентал Плаза доходит нервная какофония барабанов и пищалок. Какая-то процессия, движущаяся под покрытыми иероглифами транспарантами и хоругвями, марширует к восточным воротам Императорского Города. Цепочка экипажей с Грет Ист Стрит остановилась перед перекрестком. Из таможенного управления по другой стороне улицы Ванг-та выходит пара британских джентльменов, они надевают котелки, закуривают сигары. Герберт Личка массирует бедро. От Донг'ан Мен его атакует протяжное рычание-стон бронзовых труб. Старый китаец с очень длинной косой что-то говорит Личке. Тот пялится на старика с очень близкого расстояния, не мигая, не позволяя, чтобы возникло хоть какое-то выражение, лицом к лицу. Китаец отступает, так до конца и не отведя взгляда.

Одна из двуколок под полотняным навесом останавливается перед Гербертом. Высовывается европеец в костюме из перкаля. "Заскакивайте!".

По дороге в гостиницу.

"В миссии я не мог, никак, когда вы так выглядите". "Хорошо еще, что вы успели". "А?". "Да уже собирался устроить какую-нибудь глупость". "И что бы вы такого сделали?". "Убил бы кого-нибудь". Шуллер глядит на Личку. Тот, согнувшись, расшнуровывает башмаки.

По дороге в гостиницу.

"Делегации прибывают уже вот с неделю. Потому такое движение и пожар. Вы слышали про результат битвы над Тайци?". "Еще в Тьенсине. Японцы снова побили москалей. Такие числа, что это наверняка чушь. Триста, четыреста тысяч солдат". "Весьма небольшое преувеличение, если преувеличение вообще имеется. Здесь не европейские войны. Вы способны представить себе в Европе поле битвы на полмиллиона солдат? Пффх! Да еще бомбардировки с воздушных машин. Варварство!". Ладно. Ведь если бы не переговоры Одиннадцати, меня бы здесь не было. Я могу иметь два-три десятка верных людей из Мацуямы, как только бумаги пройдут через Тьенсин. Деньги, оружие, оперативные сведения – это все от вас". "Не тут и не сейчас!".

В гостинице.

"Это номер миссии, в гостиницах свободных мест нет. Долго его занимать для вас не могу, завтра же поищу для вас квартиру. Пока же что, освежитесь, хмм… после путешествия". "Мне нужна наличность". "Я пришлю человека. Ага! Если будете в силе, после заката в садах британской делегации будет проведен банкет, замечательная способность увидеть, кто есть кто". "Мне нужна одежда, обувь. Абсолютно все". "Вижу".

В гостинице, в комнате, прикоснувшись к чистой постели. Личка уселся на полу, у него нет силы подняться. Голову положил на простыне. Небритая щека на прохладной белизне пахнущей лимоном ткани.

Заснул? Не заснул? Пока что никто его не будит, но в какой-то момент этот Герберт Личка вскакивает, словно только что заведенная игрушка, вновь он голоден движения, действия, цели.

Комплекс Британской Миссии охраняют сипаи из Седьмого Полка Раджпутов герцога Коннота, в красных кителях и м темно-синих тюрбанах, все с оружием. Личка с Шуллером, никем не задерживаемые, достаточным приглашением и удостоверением личности является цвет его кожи и покрой костюма. Костюм принадлежал подчиненному Шуллера, кантонский портной (все сообщение с ним осуществлялась жестами), перекроил его на Личку в течение получаса. Сипаи провели взглядом по коже и по костюму. "Что это вы в них так всматриваетесь?". "Эта фанатичная гордость янычар. В подобном я мог бы найти себя".

Сэр Эрнест Сатоу, седоватый джентльмен с патрицианским лбом и по-солдатски выпрямленной спиной, провозглашает короткий тост из умело сплетенных общих слов о неизбежности сотрудничества между Могущественными Державами и надежде на справедливый мир. Сады переполнены жгучими глаза китайскими лампионами, в их разноцветном сиянии это собрание веселых военных, шпионов и дипломатов одиннадцати наций принимает вид извращенного бала-маскарада. Слишком много военных форм, слишком много орденов, слишком много полномочных министров и принцев крови. С какого-то момента перестаешь верить в собственную страну, язык и печать. Все мы послы держав из наших снов. Личка не успел съесть ничего, кроме тех сворованных фруктов, и теперь опасается последствий спиртного, принятого практически на пустой желудок. Ежесекундно слуга-китаец подсовывает поднос с полными рюмками. Следует еще следить за неочевидной топографией газона, это не шедевр английского садового искусства. Личка спотыкается на кучках сорняков, сплетениях корней. Или это до сих пор последствия фальшивой инвалидности. Охромел на самом деле.

Шуллер из-под усов шепчет титулы, фамилии, язвительные анекдоты об участниках банкета. "Мадам Лотье. Это если бы вы пожелали, к примеру, молоденькую наложницу Хань". "Оно вам надо, сразу же брать себе рабыню!". "О, китайская торговля людьми это искусство, вознесенное далеко над насилие примитивного рабства. Подобным образом попадаешь в самые знаменитые дома, на самые высокие посты. Вот как вы себе представляете, как делают карьеру при дворе старухи Цыси?". "По примеру евнухов, как я слышал". "И какого удовольствия ищет у них эта косоглазая Виктория? Вы неверно оцениваете значение семьи для человека Востока". "Евнух и семья!". "О, тонкости конфуцианского ума! Здесь у евнухов имеются жены, дети. А почему нет? Мадам Лотье только-только знакомится с этим искусством; а они уже тысячелетиями покупают себе сыновей, наследников. Ветвями семейства управляют, словно акционерными обществами. По усыновлению или по крови – ты являешься тем, чье имя проживаешь".

Под крышей низкого павильона, стилизованного под пагоду, ведется очень культурная дискуссия в кругу одетых в мундиры лиц полдюжины национальностей, в том числе – японской и русской. Личка заходит поближе, он не пропустит столь редкой возможности подслушать конфронтацию участников все еще ведущейся войны. Здесь комментируются новейшие известия с фронта. Высвобожденная после захвата Порт Артура Третья Армия Японской Империи соединилась с Первой, Второй и Четвертой, тем не менее, русские силы, собранные над рекой Тайци, имели перевес в численности. Продолжается дискуссия, что явилось тем фактором, который решил о победе желтой расы над белой расой: личное пожертвование солдат микадо и превосходство рыцарской дисциплины над феодальной грубостью кнута в московской армии, либо же применение воздушного флота. Адмирал военно-морского флота США, доверенный человек президента Рузвельта, несмотря на известную всем симпатию Америки к Японии, проклинает подобные методы сражения как "unfair". Ему возражает наиболее неожиданный союзник Ниппона, полномочный посол Кайзера.

Шуллер, на ухо: "Не верьте во все это ни на секунду. Из надежного источника я знаю, что Германия сама подстрекала Токио к войне, потихоньку и за кулисами, понятное дело. Они рассчитывали на то, что Россия жестоко разобьет японцев, на что все здесь, говоря по правде, и рассчитывали, и тогда фон Бюлов имел бы развязанные руки в провинциях Шантунг и Чихли, как было у царя в Маньчжурии. Теперь все они боятся. Будут изображать из себя крупнейших союзников Токио. Уже внесли в бюджет на будущий год миллиона с три марок на фортификацию возвышенностей вокруг Кьяочоу. Только что это даст? С этих пор Япония правит здесь морем и небом. Все перевернулось. Неожиданно главной осью политики и войны уже не является Константинополь, но Пекин".

Личка выпил бокал шампанского. Потом второй. И третий. Он прислушивается к французско-немецко-итальянской беседе, постепенно лица, голоса, политики начинают в его голове меняться.

И он совершенно не удивляется китайским и японским дамам в европейских платьях, беседующим по-английски с итонским акцентом, не удивляется он белому офицеру в мундире войск микадо, равно как и германскому дипломату в браслетах и женском макияже, ни громадному монголу в одеянии католического епископа, в мантелетте, дзуккетто[4] и с моноклем. Шуллер сочит сладкий яд двузначных истин. Личка извиняется, выходит за павильон, за клумбу отцветших рододендронов. Где блюет: незаметно, быстро, умело.

Возвращается.

"Эзав Охоцкий. Не узнаешь меня?".

Мужчина в голубом мундире с золотым шитьем присматривается к своему живому отражению.

Лучащаяся молодостью японочка переводит изумленные глаза с одного на другого.

"Отец мне писал". Протянутая ладонь. Распахнутые объятия. "Якуб, твой брат".

Три недели, чтобы прожить всю не прожитую жизнь. Они отправляются на долгие прогулки по Татарскому и по Китайскому Городам. Выпивают до рассвета в винном погребке сеньора Гойколеи. Ездят верхом к озеру Кунмин, под Летний Дворец. Расстаются и встречаются. Разговаривают и молчат. Три недели.

"Человек столь могучего ума, как отец – ну как мог он позволить себя обманывать глупой семейной легенде! Ненавидящие друг друга новорожденные. Хорошо еще, что над нами не читали молитв для изгнания дьявола!".

Якуб гладко выбрился в первый же день после прибытия; Эзав представляет миру дико спутанную бороду. Якуб более худощавый, сгорбившийся. Эзав ходит по-японски, отведя плечи, сильным движением от бедер.

Они подглядывают друг за другом. Это неизбежно. Быстрые взгляды из-под наполовину опущенных век, быстрые взгляды в сторону, когда второй не смотрит. Наклоны головы. Они все так же не до конца правдивы для себя одновременно.

Эзав, в какю-то из ночей, почти пьяный. "Она присылала мне фотографии, знаешь. Еще в Париж, а потом и на Хоккайдо. И просила, чтобы не показывать отцу". "Они у тебя имеются?". "Не здесь".

Они платят за совместный снимок в погребальном, фотографическом и косметическом заведении господина Ву. Перед этим разбудив господина Ву за час до рассвета бешеными ударами в ставни.

На совместном снимке. Эзав стоящий, со скрещенными на груди руками, с высоко поднятой головой. Якуб, сидящий, нога на ногу, с локтем на колене, усмехающийся всеми здоровыми зубами в глазок камеры.

Разговаривают и молчат, Три недели, чтобы прожить всю не прожитую жизнь. В том и невозможность подобного предприятия, что братская близость не следует из какой-либо целенаправленности, из какого-то обстоятельства, придающего смысл бытия человека с человеком. Как работа, как обучение, как защита, как сексуальный оргазм, как борьба против общего врага. Нет. Так что не должно быть целенаправленности в таком бытии вместе. А они чувствуют, что такая имеется. Что они очень стараются теперь пережить совместно, вжиться в брата, брат и брат, один брат и другой брат. Подглядывают друг за другом.

"Но – ты ведь ожидал меня найти. Зачем было тебе ехать именно на Дальний Восток?". Попивая жирный тибетский чай в по-европейски устроенной гостиной на втором этаже Японской Миссии. "У меня нет вашего адреса. Знаю лишь, что Хоккайдо. Письма идут через Бюро Колонизации". "Так что, по делам?". Прихлебывающий звук, выдох. "У Австро-Венгрии имеется концесия на Тьенсин, ох, ладно, буду признаваться и дальше: у меня имеется полномочие от организации в стране, чтобы по австро-венгерским паспортам вытащить военнопленных поляков, захваченных японцами из рядов русской армии. На острове Сикоку имеется лагерь военнопленных Мацуяма, там держат сотни поляков". "Но – Пекин? И что как раз ты – случайность?". "То, что я – не случайность. Сам выпросил. Чтобы при всем этом попытаться каким-то образом найти вас. Но вот Пекина никак не ожидал. В Токио меня догнала телеграмма из Кракова, раз уж были объявлены переговоры Одиннадцати. Похоже, никакого другого человека поближе у них не было. Пилсудский хотел ехать лично, по причине контактов с лондонским послом Хайяши Тадасу, но тем временем в стране сделалось беспокойно. Это же месяцы дороги, Атлантика, Америка, Тихий океан. Тем временем, империи здесь заново станут перекраивать карты мира, а за столом Польши нет. Только я. С чуть больше, чем с десятком тысяч таэлей на взятки и без знания языка. Только не говори, что не поможешь".

Ага, так вот в чем цель. Вот он – предлог.

Якуб подсматривает за Эзавом. Когда тот беседует с японскими офицерами и сановниками, по-японски, в японском стиле, будучи японцем.

"Я уверена, что ни Императорская Армия, ни министерство не будут иметь ничего против встречи отца с сыном. Я могу попробовать получить такое разрешение. Когда вы посетите Японию?". Кийоко слегка кланяется, когда Якуб обращает к ней взгляд. Сегодня она в кимоно кофурисоде, с волосами в осуберакаси, и вот как считывает тот лисий холод в глазах брата Эзава при виде себя: я ее не знаю и не узнаю ее.

Потом это меняется, когда Якуб видит непринужденную свободу Эзава в отношении Кийоко.

Показ свежих стереоскопических снимков братьев Андервуд с Маньчжурских фронтов и окопов вокруг Порт Артура всем троим быстро надоел. Так что они выбрались на сеанс движущихся изображений в Императорском Пекинском Университете, месторасположение которого – старые здания Императорского Колледжа – находится на расстоянии короткой прогулки от японской миссии. Демонстрировали ролики длительностью по несколько минут из различных уголков мира. Кийоко увидела египетские пирамиды, и с этого времени Египет у нее в голове. Кийоко увидела белые кости афинских развалин, и теперь у нее в голове Греция. Кийоко увидела львов и жираф – и львы, и жирафы бегают в ее снах.

Кийоко увидела братьев, живущих друг ради друга.

По крутой лестнице они входят на антресоли голландского клуба над Яшмовым Каналом (биллиардная и курительная размещаются ниже), и Якуб подает Кийоко руку. И Кийоко считывает четко и выразительно: Якуб предложил ей руку, чтобы пережить Эзава, видящего, как это не он, не Эзав, но брат подает ей руку.

Еще отметила ту особенную куртуазность, окружающую здесь, в изысканном обществе, женщин Востока. Столь много белых, проживающих в Пекине, имеет китаянок служащих, гувернанток, жен, что сформировался обычай благородного притворства: я делаю вид, будто бы не вижу разницы, и ожидаю, что никто не заметит разницы под моей крышей. Если женщина одевается по-европейски – она европейка. Кийоко заказала себе четверо новых платьев по образцу одежд жен дипломатов. Еще она решила посетить христианские святилища.

Она не кланяется белым постоянным посетителям клуба; делает книксен и подает им руку.

Якуб не теряет времени, он старается установить отношения со всеми значительными фигурами в Квартале Миссий, Он извиняется, заметив под окном временно одинокого атташе Королевства Италии. "В головы нужно что-нибудь вбивать, пока они трезвые".

Переговоры Одиннадцати начинаются через три дня. В "Peking Gazette" – старейшей газете мира, а по сути своей, бюллетене явных и секретных камарилий императорского двора - появляются тексты о будущем колоний Запада под победным влиянием Токио. В обязанности Кийоко входит перевод "Цзинь Бао" на японский и французский языки.

Они проводят Якуба взглядом, и Кийоко легонько касается ладони Эзава. ""Я тоже росла в приемной семье".

Тот удивился. "Ты же знаешь, что он мой родной брат". "Родной или приписанный к семье – есть он в твоей голове? он имеет тебя в своей? Мы почитаем предков не ради их телесного присутствия и не из веры во власть преисподней".

Оба они теперь наблюдают за Якубом – древоточцем, неутомимо, вверчивающимся, вгрызающимся в политическое общество, один гнилой череп за другим.

Чем больше различий замечает Кийоко у братьев, тем четче видит Эзава. Тот выныривает из своей бледной, круглоглазой, тестообразной гайкокудзиноватости. Он обладает темпераментом; это темперамент медведя. У него имеются черты характера; это лицо августовского, катящегося к вечеру дня. У него имеется голос; это голос приказа н поле битвы.

Когда Якуб возвращается к их столику, Эзав отвечает Кийоко нажимом на запястье н самой границе кружева рукава платья; и Кийоко четко и выразительно считывает: Эзав стиснул ее запястье, чтобы пережить Якуба, видящего, как Эзав сжимает руку Кийоко.

В три недели – всю не прожитую жизнь. Они поднимают тосты, выпивают и следят за собой, выпивающими.

К ним подсаживается Эмиль Сассоон, секретарь французского министра, в остальном же – сын шанхайского еврея, из сефардийской багдадской эмиграции. У него есть много чего сказать относительно высших и низших смешанных рас и культур. Скорее всего, Эзава он считает почетным наемником, служащим правительству Муцухито, точно так же, как сэр Роберт Харт является подданным Его Королевского Высочества на службе правительства Цинь. "Четыре раза, всякий раз заново, татары вламывались в сердце империи, усаживались на Драконий Трон и основывали собственные династии, и четыре раза, всякий раз – заново, китайская цивилизация вытравливала их животную силу и направляла чужестранных повелителей на службу туземцам, погруженным в их древних ритуалах".

Кийоко видит многозначительные взгляды, которыми обменялись братья. Взгляды, наполненные снисходительным презрением, добродушной иронией. Они уже знают, какая мысль родится у них совместно в качестве ответа; они знают, без мысли о мысли.

Когда полковник Бошамп вытаскивает Эзава на сигару и портвейн, Кийоко сознательно отказывает в приглашении Сассоона на смешанный баккара и остается с Якубом.

Наступает неизбежная попытка переломить неудобство: они встречаются глазами над столешницей и бокалами и не отводят их друг от друга. "Если я могу быть ему братом, то мисс может быть ему сестрой". "Как только я замечу первый знак ревности, тут же попрошу о смене приказов и покину эту страну".

Якуб гортанно смеется.

Кийоко думает, будто бы он думает, что это флирт. Он повторяет предложение, преувеличенно правильно артикулируя французские слова, без улыбки.

Якуб наливает себе из графинчика до краев, и даже больше, чем до краев, так что вино выливается из рюмки. Образ мясисто выпуклого мениска жидкости, кажется, доставляет ему чувственное наслаждение.

Он макает палец в разлившемся вине. Чертит на столешнице, словно бы писал, в ритм предложений.

"Переплыв озеро Никарагуа, мы остановились на постоялом дворе над Рио Брито. Узкий деревянный мост соединяет грутые берега, пошатывающийся реликт, наверняка еще времен конкистадоров. Была самая средина ночи, и мы остановились лишь для того, чтобы поменять лошадей, размять ноги, освежиться. Не больше, чем на час. Перед тем шел дождь, тучи затянули небо. Без звезд, без Луны. Кроме того, из глубокого ущелья поднималось нечто вроде испарения, словно бы туман, затирающий тени и виды. Так что напрягаешь взгляд и пытаешься высмотреть чего-то больше, чего-то, чего нет.

Я прошелся вокруг постоялого двора и через мост. Когда возвращался, приблизительно на половине пролета, четко увидел пьяного вакеро, мочившегося в пропасть с края моста. С этого расстояния до моих глаз доходил свет всего лишь двух-трех окон постоялого двора. Сейчас я сяду в повозку и отправлюсь в дальнейший путь; никогда больше не попаду я в это место; завтра уже я буду стоять на палубе судна, вглядываясь в безграничность Тихого океана. Пьяница совершенно не осознавал моего присутствия. Проходя мимо, я сильно толкнул его в поясницу. Он полетел в пропасть, не издав ни звука. Я не оглядывался. В голове у меня не было ни единой мысли, ни до того, ни после.

Я проснулся под утро, когда мы уже подъезжали к порту. Я очень старался добыть из себя чувство вины, убеждение в верности и необходимости самообвинений. Не успел. Это было бы любительским театром, над которым можно было только смеяться, но не верить. Как я могу чувствовать ответственность за что-то, чего не хотел, чего не планировал, не обдумывал? Что всего лишь пережил?".

"И вы не знаете, зачем это сделали?". "Не знаю".

Кийоко считает, будто бы Якуб хвастается. И тут же видит, что нет, он не хвастается – Якуб рассказывает и использует Кийоко для переживания и чувства этого рассказа, как сам он пережить и почувствовать не в состоянии.

Кийоко размышляет об артистах соккибон, о профессиональных рассказчиках давних выдумок, распечатываемых в десятках тысяч копий. Разве именно такое беспокойство не двигало ими? Разве не ради этого наигрывали они эти переживания на струнах сердец слушателей – чтобы познать их мелодию, чтобы сотворить их звучание?

Вот они и ходят по свету и забрасывают приманки на оголодавших, на читателей, на желающих пережить.

А мы берем из них науку собственных сердец. Мы учимся учиться от тех, что рассказывают, потому что они обязаны ловить чувства.

Точно так же госпожа Ака обучилась love, читая про love.

Тот, кто первым выдумал love в рассказе – создал ли он только слово, иероглиф, пустое значение?; или же по сути создал само переживание love?

Возвратившись, Эзав склоняется над их молчанием. "Завтра утром я обязан провести экскурсию. Если на рассвете сможешь быть у Ворот Гуанг'ан, тогда я покажу тебе все секреты небесного цирка".

На полях над рекой Йонгдинг стоит на якоре половина китайского контингента Кораблей Духа, то есть один Сокол и один Богомол. Пузатая Акула неизменно висит над Запретным Городом – символ и угроза. Распахнув беззубую пасть, она способна разбомбить весь дворцовый комплекс в развалины и пепел, и никакой Цинь не в состоянии этого предотвратить. И они даже не убегают. Второй Сокол отправился в неизвестном направлении.

Показ судов Императорского Флота Неба для корреспондентов и дипломатов Одиннадцати представляет собой начальный залп пропаганды перед переговорами о новых трактатах. В двуколках, которые тянули пони и ослы, на зеленые луга прибыло полсотни чужеземцев.

"Мисс Торн". "Мистер Вильерс". "Могу ли я рассчитывать на портрет мисс под машинами?". "Мистер уже познал жизнь и войну Духа, так что ближе уже и невозможно". "Ах, на сей раз я цже не полагаюсь на собственных глазах и руках".

С особенным уважением офицеры Неба относятся к двум гостям из Российской Миссии, графу фон Коссаку и командору Чушину. На все их вопросы отвечают с усердной откровенностью, которая побитым русским должна казаться еще большим коварством унижений. Относительно неплохо терпят они Эзава Охоцкого.

Но Кийоко первая признает, что вопросы иностранцев пока что не очень-то и сообразительны.

"Я нигде не заметил метрик верфей, никаких иных знаков оружейных компаний, за исключением "Гатлинга", Хиртенбергера Келлера, ну и Дизеля". Якуб дважды обошел внутреннюю часть сокола и Богомола, даже поднялся на верхний панцирь Богомола вместе с веселой компанией голландцев. "Впрочем, сразу видно, что европейский ум не выдал бы на бумаге подобных форм".

"Я очень старался, но в сделанных от руки рисунках невероятно сложно передать справедливость грации насекомых этой невесомой машинерии". Фредерик Вильерс расставил в буйной траве треногу фотографического аппарата и собирается выжечь снимок, разгоняя резкими взмахами рук погруженных в дискуссию джентльменов, заслоняющих полноту силуэтов haku tetsu tamasi. Металлические рефлексы солнца на гладкой поверхности озера тоже не облегчают его задания. "Таймс" опубликовал первую фотографию Железного Духа над завоеванным Порт Артуром и получил сотни писем от читателей, обвиняющих редакцию в глупой подделке. Воздушный крейсер выглядит там, словно бледный дух с фотографии эктоплазмы, а все по причине окраски панциря. Джеймс Рикалтон сумел ухватить на истменовском целлулоиде двухсотфунтовый снаряд в полете, но не справился с задачей достоверно увековечить Железного Духа. Ну пускай же они хоть на момент постоят, не двигаясь!".

Кийоко глядит на Якуба, глядящего на Фредерика Вильерса, фотографирующего Сокола, под крылом которого Эзав излагает принципы навигации аэроматом двум усатым пруссакам.

"Будто лавина на рассвете. Шторм в океане. Пожар в городе". Якуб раздражен. "А что мисс?". "Отводите глаза, чтобы не дать себя месмеризировать. Признайте. Человек, знающий погоду собственного сердца. Который знает, зачем. Как – армия в наступлении". Они закрывают веки и заслоняют лица, оба ослепленные.

После того был устроен пикник в тени деревьев гинкго на берегу Йонгдинг. Граф фон Коссак откуда-то раздобыл гитару. Когда он играет, все чувствуют себя освобожденными от обязанности вести диалоги и рассказывать анекдоты. Солнце со все большей настойчивостью накалывает балдахин из веток и листьев. Кийоко прячется в тени белого зонтика. Ей ужасно не хватает блокнота сокки и кисточки. В подобные часы прозрачной зари, а иногда около полуночи, когда тишина остановленного в своем вращении мира успокаивает самые буйные сердца, мысли звучат, словно голос богов. Эзав сидит, опершись о ствол дерева, вытянув ноги прямо перед собой. Он опустил веки. Якуб подтянул колени под подбородок, свернулся в округлую глыбу. Сокращаясь и перемещаясь, тени дерева и Эзава, а так же тень Якуба неизбежно приближаются к себе. Граф прерывает исполнение, просит лимонада. Эзав поднимает веки. Со ртутного зеркала озера подрывается одинокая утка. Глубокие тени накладываются одна на другую на сочной траве, словно корни сверхчеловеческой кандзи. Что-то пишется на смятом листке мира. Кийоко говорит себе: меня нет, меня нет, жизнь не требует переживающего ее. Тень Эзава накладывается на тень Якуба. Вытянутую левую ногу Эзава хватает судорога, нога подскакивает, сапог бьет в ступню брата. Который словно бы ничего и не почувствовал; все так же массирует бедро. Граф фон Коссак начинает следующую балладу. Эмиль Сассоон похрапывает под своей соломенной шляпой. Массивные туши haku tetsu tamasi сонно колышутся. Солнце сплавляется с отблесками озера. Ничто в музыке цикады не предсказывает цикады смерти.

Даже та отчаянная откровенность ночи в курильне опиума. "Операция имеет кодовое наименование "Вечер". Думаешь, что я не дам тебе его? Ну так держи! Мы, вечерники, занимающиеся секретной ориентальной работой. Ибо, понимаешь, это путешествие словно не кончающаяся погоня за заходящим Солнцем: на запад, через один океан, через американский континент, через второй океан, все догоняя, догоняя, догоняя вечер. Думал, что я тебе не скажу? В подкладке пальто у меня зашито охранное письмо от Кенпейтай, потому мне удалось проникнуть в Мацуяму и вытащить наших пленных. Товарищ Виктор договорился с наивысшим япским шпионом по всей Европе, с тем самым Акаши Мотоджиро. Акаши уже был готов профинансировать всю повстанческую работу в Королевстве, средств у него, что у Ротшильда. Тогда он получил каблограмму из Токио, чтобы не осуществлять каких-либо политических шагов по польскому делу. В партии мысль была очевидной: чертов Дмовский[5] сговорился с японцами первым. А у нас имеются свои источники среди эндеков. И мы узнали, что комбинация здесь ой как закручена. Дмовский потому выступает оппонентом Пилсудского в этой безальтернативной ведь геополитической игре, что перед тем заключил договор с Вокульским. Он всегда ставил на предпринимателей, выскочек, и с Вокульским, должно быть, договорился еще в Париже, прежде чем тот уже окончательно перебрался на Дальний Восток. Ты читал эту аргументацию Дмовского? Не казалась она тебе возведенной на фундаменте из тумана и обмана? Всем очевидно, что Японская Империя – эт естественный союзник Речи Посполитой: нами ведет тот же самый геополитический интерес, это выход из-под сапога царизма, сражаясь с которым на противоположных сторонах земного шара, сами с собой мы не имеем никаких точек враждебности. И совершенно очевидно, что чем больше один свяжет силы империи на своей стороне земного шара, тем более у другого будут развязаны руки и большие шансы на победу. И так вот, играя в согласном дуэте, оба народа: стремящиеся к чему-то, угнетенные империей, сами могут выбиться в Державы. Разве это для тебя не очевидно? Дмовскому нужно было вытаскивать из шляпы ясновидение, чтобы доказать нечто обратное. Он словно бы заранее знал, что каждое восстание против России обязано завершиться поражением и погромом. Откуда у него такая уверенность? Почему он вывод ставит еще перед началом процесса создания заключения? А ведь именно этим путем он пришел к мысли, что у России на западном фланге будет обеспечен покой только лишь благодаря польскому восстанию; что угрозой для России и причиной связывания ее европейских сил является не начавшееся восстание. Сама лишь возможность восстания, insurectioinpotentia (потенциальной инсуррекции). Ты за мной успеваешь? Так что в наилучших интересах Японии было бы никаких военных движений на польских землях не финансировать. Поляки должны служить япам только лишь разведывательной информацией, свободно проникая территории и структуры Империи Романовых. Ну ладно, может быть, время от времени скрытно убив какого-то русского генерала или министра. Вот только, спрашиваю, а какова от этого окончательная польза? Японцы воспользуются, это да, а мы все так же вместо Польши будем иметь, что, возможность Польши. И все это хитрая заслона для иллюзий. Что скрывается за этой заслоной? Договоренность Дмовского с Вокульским. Что сказал Вокульский Дмовскому? Какую представил ему альтернативу? И не у кого об этом спросить. Из известных сотрудников Вокульского - кто жив, кто остался в стране? Расспрашивали про Юлиана Охоцкого. От матери они не узнают ничего – меня откуда-то знали по политическим акциям в Университете". "Но ведь ты тоже об отце ничего не знал. Знал? Нам в письмах ничего писать было нельзя". "Помнишь то ожерелье матери? То, что вздымалось над декольте словно ангельский ореол?". "Так вот зачем ты так разыскивал нас на Хоккайдо…".

Подглядывают друг за другом. Размышляют один о другом. А что у другого в голове? А что он видит, когда глядит на меня? А что у него в голове относительно того, что у меня в голове? А что он видит, что вижу я, когда гляжу на него?

Лежа в зеркальном отражении позы, лицом в лицо, на боках, согнув ноги, с трубками и бронзовой лампой для трубок между ними, соединенные словно разделенные, разделенные будто соединенные, на бордовых футонах, под тенью плотных шелков в частном алькове той скинии слез маковых головок под покровительством святого де Квинси[6].

Минуты, часы, жизни размываются между поднятием и опусканием век, между вдохом и выдохом теплого дыма.

Не вижу своего лица, но вижу твое.

Не вижу своих мыслей, но вижу твои.

Не чувствую собственного тела, но могу протянуть руку, почувствовать твои.

"Не дашь".

"Выедешь".

"Нет".

Поднимает руку, качается лба брата. Палец отталкивает череп. Рука отклеивается от туловища. Висит между ними. Рука – триумфальная арка. Рука – радуга. Рука – рама.

Моя? Твоя?

"Нет".

"Нет".

Вышел на улицу напротив храма Лунь-фу Ссу, холодный воздух сотрясает жидким киселем мозга. Над крышами Внешнего Города жужжит полная Луна. Пекин – это тысячи деревушек, склеенные в прямоугольных ящиках укреплений, храмов и дворцов. На юге, над низкой линией крыш, мерцают гальванически разожженные глазища Хайябуса, спускающегося к Японской Миссии.

Раскрытой ладонью он бьет в лицо, в рот, и так отделяется от брата. Это не он, это – я.

Потом в серости предрассветных часов на пропотевшей кровати в миссии Эзав крутится, выплевываемый из сна в сон. И не всегда он видит сны самим собой.

Вот я слышу тайну о собственном отце, брате. Бросаю все в родном городе, друзей, работу, амбиции, удовольствия, прошлое, будущее, бросаю все и отдаюсь в руки безумной политико-террористической организации, чтобы она отправила меня через половину земного шара, в Вечер, в наиболее чуждые края, языки, войны. Что имеется у меня в сердце. Что имеется у меня в ладони. Открой зажатую душу. Ааа! Ааа! Ааа!

Вертится и схватывается Якуб на чердаке квартиры португальского миссионера при Соборе Непорочного Зачатия, недавно отстроенного после восстания боксеров. Прижигаемый слева золотыми вилами зари. Метаемый волнами озноба от сна в сон. И не всегда он видит сны самим собой.

Вот Я оставляю дом, мать, весь мир ребенка, являясь ребенком. Отец взял за руку, потянул, вырвал. Так меня и возят в бутоньерке отца, Мальчик-с-пальчик под Эйфелевой башней, гномик-путешественник под горой Фудзи. Куда меня поставят, там я охотно цвету. Ой, какой милый самурайчик, какой боевой офицерик! А дать ему японочку-игрушечку, и он расцветет синевой во славу микадо. А дать ему военные игрушечки, и он отправится в огонь, не спрашивая. Лишь бы чистенький мундир и железное чудище под седлом. Ууу! Ууу! Ууу!

Кийоко стоит на мосту над бездной тумана, за спиной одного из братьев О Хо Кий, готовая.

戰

война

Кто желает мира, уже поддался.

Ударь первым, без жалости.

Небо сражается с землей.

"Кто желает мира, уже поддался". "И все же – мы разговариваем". "Людские потори огромны". "Со стороны Японии и России. Остальные из Одиннадцати ожидают первой раздачи карт". "Потому-то и завис меч над Внутренним Двором. Так над всеми переговорами завис вопрос: как могли бы мы удержать Ниппон от того, чтобы небо не рухнуло на наши собственные головы? Как?". "Не можете".

Лица, приглашенные сэром Робертом Хартом на завтрак перед официальным открытием переговоров. Стук столового серебра и фарфора. Шелест шелка туник служащих. Пронзительное пение-писк маленьких сорок.

Кийоко сидит по правой стороне от Езава. В белом платье с кружевными вставками на рукавах, декольте и воротнике, с волосами, взбитыми в высокий кок, с легким слоем румян на щеках. Она должна будет переводить для министра Комуры. Она единственная женщина за столом. Кийоко ничего не говорит.

Сэр Роберт пригласил секретарей, адъютантов, переводчиков, консультантов. Политики завтракают с мандаринами империи Цинь. Сами переговоры будут вестись в зданиях Вайвубу. Необходимо создать видимость ведущей роли правительства Империи Цинь. "Все мы здесь всего лишь гости".

Эзава интригует карьера сэра Роберта в двух государствах, повторял Кийоко слышанные где-то анекдоты о его соломоновых решениях. О его второй, китайской семье. Как сохранить честь, служа одновременно двум коронованным дамам, политически интригующим одна против другой? Тем не менее, все сэра Роберта здесь уважают и даже любят. Британец, но глава китайской Императорской Морской Таможенной Службы.

Кийоко не спускает с него глаз.

Полковник Бошамп вполголоса представляет свое мнение о хозяине. "Он сам в себе отделил британца от китайца. Но вот поглядите хотя бы, как британцы с британцами вели переговоры по поводу условий труда китайских рабочих, массово перевозимых в Трансвааль. Англичанин из Йобурга[7] от имени шахты versus англичанин из Пекина от имени Трона Дракона. Так я говорю, так они наберут на свою голову новых боксеров. Я уже видел такие вот транспаранты под Храмом Земледелия: "Мы не негры!". Не раз услышите вокруг себя нарастающий шепот: ян гуйцзы! Ян гуйцзы!". Полковник пережил в Пекине времена Кулака Гармонии и Справедливости.

Кофе. Секретарь Миссии США разворачивает карты Китая, Восточной Индии и Леванта. Принимаются пари о прохождении новых демаркационных линий. Потребует ли Япония Владивосток для себя? А статус высших привилегий в торговле с Великобританией? А что с контролем над Сингапуром и Малаккским проливом? В гипотетическом столкновении Кораблей Духа с армадой Ройял Нэви – для чьей стороны решится власть над мировыми океанами? Тяжелые пепельницы прижимают к столу края карт. Мужчины курят папиросы и сигареты, очищают очки, крутят в пальцах чашки. Прикусывая ус, Эзав проводит пальцем по карте, словно планируя соревновательный трансконтинентальный полет.

Кийоко выскальзывает за сэром Робертом на внутреннюю веранду. Высокие трели птиц рассекают здесь мысли на тонкие ленточки. Слуги забирают птиц на ежедневные прогулки в бамбуковых клетках, они как раз вернулись с одной партией и забирают вторую.

Сэр Роберт отсылает курьера с ответом, написанным на обороте письма. Заметив Кийоко, он даже не поднимает бровей.

Медленно завинчивает свою авторучку.

"Мисс Торн". "У нас мало времени. Я обращаюсь в лояльному подданному императрицы Циси. Говорю я, только я. Трагедия сделает невозможной проведение переговоров. Погибнут все. Погибнет множество. Огонь, бомба, нападение. Сегодня или завтра. Сегодня. Прошу действовать".

Сэр Роберт Харт не отвечает, только багровеет высокой лысиной, словно при солнечном ударе.

Кийоко не опускает глаз, не кланяется, не отступает. "Да. Вы считаете: провокация. Вы не должны ничего говорить. Имеется одна страна, которая не желает этого мира. У которого имеется право чувствовать себя преданной. Это страна, которую никто не приглашает для каких-либо переговоров. Страна прислала сюда человека. У него имеются средства. Вошел в общество. Он обладает информацией. У него имеются боевики, целыми неделями он доставлял их лагеря для военнопленных на Сикоку через колонию Австро-Венгрии в Тьенсине. Я прошу вас действовать, сэр".

Сэр Роберт Харт открывает рот.

Кийоко опережает его. "Герберт Личка. Комната у Морри на Сюанвумен Тьянцхутанг. Двадцать два года, темные волосы, слегка хромает".

Сэр Роберт Харт долго приглядывается к Кийоко.

Кийоко читает его мысли: вот результаты войны сердец и ревности к женщинам.

Она не отводит взгляда. Только легонько отрицательно качает головой.

Сэр Роберт наконец-то задает вопрос: "Мисс обладает этими сведениями – откуда?".

"Я не могу сказать".

"Сохранять тайну в ситуации…".

"Я не могу сказать".

"Он признался вам".

"Нет".

""Мисс подслушала его".

"Нет".

"Мисс нашла планы".

"Нет".

"Мисс только строит домыслы".

"Нет. В переговорах будет принимать участие брат-близнец Якуба. Хотя это разныые имена и разные нации".

Сэр Роберт Харт невольно глядит в сторону гостиной.

Кийоко утвердительно кивает.

Сэр Роберт Харт складывает ладони под коротко прирезанной бородой. "У мисс имеется какой-либо предмет, поступок, высказывание, поведение, самый малый знак, что все случится именно так, как вы сказали?".

"Нет".

"Нет".

"Нет".

Не опускает взгляда, не отступает.

Сэр Роберт Харт уже ничего не говорит.

Кийоко кивает.

Вайвубу, Департамент Иностранных Дел, размещается в деревянном комплексе давнего императорского Бюро по Вопросам Всех Народов. Как многие учреждений Китайской империи после опиумных войн он представляет собой орган правительства Империи, по сути своей работающий для западных держав, учрежденный западными державами, комплектуемый западными державами.

Улицу перед церемониальными воротами Вайвубу блокируют экипажи с белыми. Вдоль правительственных участков и на углах домов поставлены высокие мачты с транспарантами: на белом фоне черные знаки процветания и благословения богов. Охрана, обеспечиваемая Стражем Девяти Врат, сводится к четырем гвардейцам в живописных одеждах, с мечами и копьями джи.

Кийоко входит в свите министра Комуры. Эзав входит в группу военных консультантов. Чиновники Вайвубу приветствуют одиннадцать посольств в длительной, навевающей скуку церемонии. Все японцы в западных костюмах или мундирах европейского покроя, в большинстве своем, лица тридцати, сорока лет. Все китайцы в длинных, тяжелых буфу; в большинстве своем – им по шестьдесят, семьдесят лет.

Эзав посылает понимающую мину над головами официальных лиц. Кийоко слегка надувает щеки. Смех, которого никто не слышит. Пульс крови, который никто не слышит.

Под сердцем придорожного камня – большая тревога – жизни червяков.

В зале для аудиенций, за длинным столом. После того, как все сели. Бумаги, папиросы, дым, бумаги. Первые выступления.

Делегация Российской Империи прибыла позавчера. Министр Витте говорит по-французски, но неточно, весьма часто употребляя русские слова и выражения. Соответствием Кийоко по царской стороне является полиглот Набоков, Константин Дмитриевич; он переводит слова Витте на французский, точно так же как Кийоко является французским голосом Комуры Ютаро. Кроме того, в обязанности Кийоко входит выхватывать и записывать иные, не предназначенные для японских ушей высказывания на немецком, английском, голландском, китайском языках.

У нее под рукой блокнот и кисточка. С нее стекают странные и красивые линии сокки. Кийоко слушает, не глядя на говорящих. Пишет, не глядя на записываемое.

Черная тушь пятнает невинные кружева.

Во время первого перерыва в переговорах в узких дверях она встречается с Набоковым. Поклоны. "Ах, прошу, прошу вас, mademoiselle Epinier". Мы не убьем друг друга этой своей вежливостью". Набоков мигает, словно бы увидел Кийоко, стоящую за Кийоко. "Поздравляю с неожиданной идеей – дать женщине голос в государственных переговорах".

Потом Кийоко повторяет это министру Комуре. Министр с удовольствием поглаживает толстый ус.

Через четверть часа второго раунда протокольных выступлений какое-то замешательство постепенно проникает в дипломатический протокол. Поначалу к делегации Великобритании, затем – Китая, наконец – Японии поступают листки с тревожными известиями.

Рубиновый мандарин Вайвубу прерывает переговоры.

Кийоко слышит, как министр Комура шепчет ассистенту: "Вдовствующая Императрица и и император на самом деле в Запретном Городе не проживают".

Переговорщики в спешке покидают зал. Уже на дворе некоторые бегом бросаются к экипажам. Бошамп нарочито проверяет патроны в барабане своего кольта.

Кийоко высматривает Эзава. Военные выходили быстрее всех.

Впервые теряя ритм и равновесие, запутавшись в нижних юбках западного платья, Кийоко собирает складки одежды и выбегает через ворота департамента.

Но ничего не видит сквозь головы более высоких, чем сама, мужчин.

Эмиль Сассоон протискивается к экипажам и тащит Кийоко за собой.

Они останавливаются на границе уличного хаоса, на линии размахивающих и указывающих на европейцев рук.

Над стенами Императорского Города вздымается туман темной пыли.

В южную сторону и в глубине, за Татарским Городом, на горизонте стоят высокие дымовые столбы.

Над крышей пагоды Врат Ди'ан нарастают языки пламени.

Выше, в небе вокруг всех своих осей вращается железная туша Акулы.

И, вцепившаяся в нее своими отростками-мечами, более легкая фигура Богомола.

Из ее поворотных стволов выбрасываются желтые языки огня.

Криво распахнутая пасть Акулы пыхает белым паром и багровым пожаром. Из нее падают вниз то ли люди, то ли бомбы.

В haku tetsu tamasi с квадратных стрелковых башен палят солдаты. Искры танцуют на голубых панцирях, словно огни святого Эльма.

Кружась, Корабли Духа дрейфуют в сторону севера, к вершине холма Фень Шуй.

Сассоон тащит Кийоко за руку. С противоположной стороны Кийоко зовут по-японски. Делегация Комуры должна, как можно скорее, спрятаться за стенами миссии.

"Иди!".

Она поворачивается.

Эзав, садясь в двуколку, глядит куда-то за спину, в экипаже уже беспокоится командор-лейтенант Неба.

Кийоко поднимает руку. Призыв? Прощание? Мольба?

Эзав скалит зубы в гуще щетины.

Они не услышали бы друг друга, даже если бы кричали.

Наполовину раскрытый рот, светлые глаза.

Здесь.

Иду.

Здесь.

Он поехал в бой.

Кийоко ожидает.

Ударь первым, без жалости. А еще лучше: ударь первый и единственный раз, не давая шансов на второй удар, на какой-либо ответ. Такой философией должен был руководствоваться Якуб Охоцкий, похищая Богомола "Bōzu" с полей над озером Йонгдинг. У него было семь человек, несколько револьверов и карабинов "маузер". Часом ранее, ходе попытки его поимки констеблями Стража Девяти Врат, он утратил три пальца (их нашли и принесли, завернутые в грязную тряпку). По "Bōzu" как раз водили секретаря шанхайской ChinaAssociation вместе с супругой, так что появление уходящего от погони истекающего кровью европейца явилось очевидным предсказанием скорого нападение китайской черни на ничего не подозревавших и невинных чужеземцев. Тут же белых гражданских заставили укрыться внутри haku tetsu tamasi. Где Якуб Охоцкий как Герберт Личка застрелил двух унтер-офицеров Неба, а так же секретаря шанхайской China Association вместе с супругой. После этого к снайперской деятельности приступили его люди, спрятанные в зарослях над озером. Все они были солдатами армии Куропаткина.

"Но где, однако, они научились управлять боевым аэростатом?". "Не научились. И не умеют. Упали с машиной в озеро, поломали деревья, прежде чем им удалось подняться в воздух".

Экипаж Акулы "Innin", вздымающейся на высоте в две сотни футов над Дворцом Императорского Спокойствия тоже застали врасплох. Они считали, будто бы "Bōzu" собирается передать им новые приказы. Пока Личка-Охоцкий не ударил в борт Кō с абордажной дистанции.

"Чтобы сделать невозможной погоню? То есть, с самого начала он желал захватить Акулу?". "Мы считаем, что для него, в первую очередь, важны бомбардировочные способности. Кийоко его знала. Кийоко?".

"Да, уважаемые господа. Он много говорил о восстании против России на своей родине. Он не желает сражаться с Нихон, не желает сражаться с Китаем. Он желает дать своему народу равные шансы на поле боя". "Он сражается с Нихон. Сражается с Китаем". "Да".

Кийоко кланяется министру Комуре, отступает в угол крыши.

Мужчины подают друг другу подзорные трубы и бинокли. На плоской крыше коммерческого бюро миссии расставлены бамбуковые стулья. Слуги вносят по узкой лестнице подносы с лимонадом и саке, а так же сумки с патронами к карабинам Мурата.. Настроение еще не перевесило в сторону одного из этих развлечений.

Ворота забаррикадировали, на Лигейшн Стрит выставили охрану. Кто не занят в конторах, наблюдает за поединком Хайябуса и Ко, неспешный менуэт аэростатов на фоне Солнца, заходящего за стенами Запретного Города.

В окнах соседствующего с японским представительством "Отеля Пекин" – дюжины голов людей белой расы. На самом высоком эркере установил треногу своей камеры Фредерик Вильерс. Еще полфута, и он выпадет, занятый трудами за свою историческую фотографию.

"Сокол быстрее". "Уже достал его!". "Будет пытаться пойти на таран!". "Только не над городом, только не над городом".

Кийоко поднимает глаза.

Искалеченная Акула, с Якубом и его людьми, плывет в мутный пурпур Солнца. Над горизонтом и Пекином она вычерчивает волнистую линию дыма, длинные горизонтальные мазки кисти, ичи. Сокол Эзава спадает на нее с высоты, пересекая линии своей резкой дугой. Которая в последний момент вздымается вверх. 弋 – это корень слова "ритуал": 式. Еще это корень "воина": 武. И "машины": 械. А так же "бунтовщика", "изменника": 賊.

От того места, где упал и взорвался "Bōzu", между Императорскими Садами и Дворцом собранной Красоты, бродят торнадо дикого tetsu tamasi, почти черные от склеенной дымом пыли. Железо Духа легче воздуха, то ли закованное в форме аэростата, то л высвобожденное в шторме остроконечных фрагментов и металлических опилок. До миссии дошел слух, будто бы эти торндо посекли на мелкие кусочки первого евнуха П'и Хсяо-ли вместе с его свитой. Горят имперские амбары.

В миссии надеются на прибытие гвардейцев Шеньджи Йинь, ожидают очередной осады Квартала. Нет ясности, а не присоединятся ли гвардейцы к осаде, либо же, скорее, станут защищать Кварта от черни.

Выслали телеграммы с требованием подкреплений. Тем временем, Торнадо Духа поглотили Дворец Наивысшей Чистоты и Дворец Божественного Янь, они въелись в Дворец Небес. Во Внешнем Городе бьют барабаны жанггу.

Хайябуса пикирует с зенита, обстреливая Акулу короткими очередями. Ко отвечает пушечкой небольшого калибра. Машины расходятся на перьевую линию, на половинку солнечного луча.

Кийоко опускает взгляд.

Со стороны Английского Кладбища, из-за западных стен, раздаются первые винтовочные выстрелы.

Поначалу с одного, затем от второго, а потом и от всех четырех пекинских соборов – бьют колокола бога христиан. Когда они били так в последний раз – христиан четвертовали, насиловали, сжигали, стреляли тысячами.

Министр Комура поглядывает на часы на цепочке, записывает минуты. По сообщениям о событиях этого дня, записанным час за часом, минута за минутой, его и запомнят будущие поколения. И он это осознает.

У всех имеется подобное осознание.

Прямые спины, легкие – паруса, все в одно мгновение поднятые на месте.

"На сколько им хватит топлива?". "Эти аэростаты нуждаются в топливе только лишь при движении против ветра".

А потом вновь молчание, растянутое до самого горизонта.

Следующий прилив тревожных телеграмм уводит вниз большую часть сотрудников миссии.

Кийоко остается в темноте с тремя охранниками в мундирах.

Видны лишь огни пожаров, нечистое сияние, пульсирующее от расположенных ниже, невидимых огней, засеянных прохождением Торнадо Духа, мелочное перемещение огней факелов за стенами Квартала Представительств – и вспышки артиллерийских поединков между звездами.

Они становятся все более далекими, все более бледными.

Кийоко дышит сухим мраком Пекина. Когда требуют отчета из твоего нутра, ты откровенно заглядываешь в этот шум и водоворот, и находишь в себе: интриги, пейзажи, счета. Ты мыслишь и чувствуешь этими интригами, пейзажами, счетами. Попробуй-ка мыслить шумом и водоворотом.

Она смеется. Кашляет. Хлопает в ладони раз, другой. После чего спускается вниз и закрывается в спальне горничных, где ей выделили кровать за ширмой. Спит до полудня. Когда ее будят топот сотен ног и призывы к эвакуации на японском и китайском языках.

"Император Гуаньсу мертв".

На рассвете уже эвакуировались дипломаты России и Голландии. Британцы в собственную миссию вызывают Четырнадцатый Полк Сикхов Фирозпуру. Готовится вооруженный конвой для охраны иностранцев, отправляющихся на поезде в Тьенсин. Все ожидают повторения ярости китайской улицы, о которой прекрасно помнят по восстанию боксеров – с одной лишь разницей: на сей раз ненависть ханей будет концентрироваться не на белых, а на японцах.

"Какими бы ни были планы Ито, теперь мы вынуждены решить вопрос с Китаем силой".

Кемуси появляется в гортанном стуке дизелей. Здесь слишком мало места, чтобы приземлиться внутри миссии, а конструкция зданий слишком хрупкая, чтобы посадить на них аэростат с балластом. Длинный haku tetsu tamasi висит над французским почтовым отделением, между дугообразными крышами японской и испанской миссий; дипломаты, чиновники, солдаты переходят во внутренности скрученной чуть ли не в кольцо туши haku tetsu tamasi с балкона второго этажа, выломав изукрашенную балюстраду.

В средине слишком тесно, большая часть пассажиров стоит, впутавшись в шелковые сети. Кийоко переходит в голову Гусеницы, она знает одного из навигаторов.

Разговоры идут, понятное дело, о поединке братьев. "Его догнали над Янцзы. Имеются следы приземления Акулы под Калаган". "Князь Су выслал конных разведчиков". "Похоже, они направляются в сторону Гоби". Обсуждаются вопросы доступности нефти, прочности панциря Акул и калибра пушечек Соколов.

Через глаза воздушного корабля, резко поднимающегося после выпуска водного балласта, Кийоко видит черные пятна после пожаров, видит три расходящиеся дуги, скорее – поверхностных, разрушений, выжженных Торнадо в своем перемещении. Все более четкая печать tetsu tamasi на прямоугольной карте Пекина.

"Император и вправду мертв?".

Доходят самые противоречивые слухи. Одно Торнадо Духа прошло через Летний Дворец под Холмом Долговечности, остальные вывернули на восточный берег Чаобай. Не известно, ответственны л они, хоть каким-то образом, за смерть императора. Который и так был всего лишь церемониальной фигурой Вдовствующей Императрицы, никто его не видел уже несколько лет. Якобы, тронувшись умом, он был уверен, будто бы является механическими часами.

В Концессии Нихон в Тьенсин приземляются перед наступлением сумерек. Падает мелкий дождь, ветер ерошит волны залива Бохай. На мачтах судов колышутся, словно болотные огоньки, лампионы. В окнах низких вилл Концессии тоже мечется эта кислая желчь керосина.

На другом берегу Пей Хо, в той части Российской Концессии, что прилегает к вокзалу, раздается несколько выстрелов – неизвестно, предназначенных ли для аэростата. "Нескоро вернемся мы к мирным переговорам".

Кийоко вспоминает форму ладоней, сложенных под короткой седой бородой сэра Роберта Харта в знак человека, 人. Если бы он выдал источник своих сведений. Если бы он плохо считал Кийоко. Она глядит на свои черные пальцы. Как могу я испытывать ответственность за нечто такое, что только пережила?

Промокшая, с легкой дрожью по всему телу, с одной только сумкой багажа у ног, в прихожей Храма Океанской Лучистости, который после восстания боксеров был превращен в гарнизон Императорской армии. Под сердцем – терпкий холодок ненужности, опустошения. Никто о ней не помнит. К Кийоко возвращаются вкус, шепот, боль ночи фейерверков в парке Хибия.

Она чихает, вытирает нос, снова чихает. Не замечает, когда он к ней подходит, подходит и поднимает тяжелую сумку. Господин Рейко из Какубуцу Киури. Его костюм-тройка тоже промок от дождя. К краю котелка приклеился бурый лист. Грязь на туфлях. Трава на брючинах.

Оба вежливо улыбаются друг другу.

Господин Рейко – чистое зеркало. Кийоко – чистое зеркало.

В крике и топоте формирующихся в строй отрядов. В воплях холодного ветра с моря. В тишине.

Она поднимает руку и снимает с его котелка печальный листок.

"Кийоко, Кийоко".

"Не знаю".

Небо сражается с землей. Земля воюет с Небом. Пока не исчезли за воланами раскаленного воздуха над пустыней Гоби; и "Иннин", и "Ханиками" выслеживали и обстреливали со слепым фанатизмом – и с такой же прицельностью. Маньчжуры на лошадях, монголы на верблюдах, ханьцы с речных лодок. Ритуальная пальба по недостижимым целям.

Пьяно объезжаемый чужеземными похитителями "Иннин" время от времени отвечал мощными залпами. "Ханиками" всего лишь поднимался на более высокий уровень.

Но по дороге они спалили мост и буддийский монастырь.

"Мост – тут понятно. Чтобы отрезать погоню. Но – монастырь?". "Быть может, брат господина Эзава вдобавок еще является христианским фанатиком". "Кийоко?".

"Думаю, для брата господина Эзава никакое оцутствие причин не встало бы на пути, чтобы палить монастыри или что-либо иное".

Японская Концессия в Тенсин знаменита многочисленными и богатыми публичными домами, курильнями опиума, казино и храмами торговли живым товаром. Министр Комура встречается с послом Конджером в чайной на улице Асахи, в самом представительном из всех заведений, которые можно посчитать политически нейтральными. У посла имеется личная доверенность Теодора Рузвельта, чтобы склонить Японию и Россию к миру; общественное мнение в Штатах все такое же про-японское, а Франция, которая первой предложила послужить посредником, не пользуется доверием Токио. При этом, для Штатов крайне важно подтверждение политики Открытых Дверей в Маньчжурии по причине роста американских торговых влияний там. Тем не менее, после Пекинского Инцидента (на улицах городов Дальнего Востока известном как Небесная Резня), даже Эдвин Конджер старается публично не показываться с представителями Японской Империи.

"Уже и до того царь чрезвычайно не желал продолжения переговоров. Он верит в быструю победу". "Со всем уважением, царь заблудился в стране собственных снов и мечтаний. С самого начала войны он проиграл все сражения. Один флот он уже потерял, второй на пути к разгрому. Армия Куропаткина бежит врассыпную. Армии нет. К переговорам в Пекине мы приступили только лишь с учетом расходов и времени дальнейшего ведения вооруженных действий. Гоняться за четвертью миллиона солдат на расстоянии тысяч миль – это расточительство". "Больше, чем расточительство. Старая Цыси собирает войска из верных ей провинций. Жена уверяет меня, что императрица пережила огромный шок. Как еще сильнее можно унижать самую древнюю и крупнейшую в мире монархию? Вас ожидает война на два фронта. Ну а европейские монархии тоже не будут стоять бездеятельно, пока вы не закроете им доступ к колониям и торговле". "Но разве можем ли мы теперь отступить? Можем ли мы отступить?".

Кийоко по пожеланию секретаря министра составляет стенограмму беседы. Она еще остается, чтобы сразу же переписать текст на кандзи и кана, и, выйдя через час из чайной, натыкается на солнечной осенней улице на Фредерика Вильерса в компании мсье Сассоона. "Госпожа Торн! Завтра мы выплываем! Так что вы нам не откажете!".

Гостиная на первом этаже штаб-квартиры "Формоза Трейдинг" на улице Ямагучи. Кофе и ликер. Очень сладкие пирожные французской выпечки. Кийоко облизывает покрытые тушью кончики пальцев. "Еще, пожалуйста!". И потом: "Крайне извиняюсь. Еще одно?". И потом: "А мне можно? Можно?". Облизывает вилочку.

Восхищение Эмиля Сассоона бесстыдной прожорливостью женщины. Улыбка Вильерса над этой восхищенностью Сассоона. Завтра, завтра уплывают.

Знакомства в колониях, приятельства в колониях. Когда плывешь месяцами из одной страны в другую, когда письмо путешествует неделями. Рукопожатие – и уже думаешь, как записать этого человека в дневнике. И кто в колониях не ведет дневник? Дни слишком наполненные, встречи неповторимы.

"А мисс обратно на фронт?". "Не знаю".

Эмиль Сассоон выпивает стаканчик виски, словно бы тот наперсток с сиропом; он выходит и через минуту возвращается. Улыбка Вильерса. Запах кофе, запах Европы. Кийоко думает о других, наполовину тайных семействах всех этих гайкокудзинов, прибывающих в колонии с демоном денег и власти за спиной. Об их любовницах, сожительницах, "женах", словно бы о совместном сердечном шантаже от вынужденного гостеприимства Китая, Японии, Индии. О бесчисленных детях смешанной крови, языка и наследия, и о детях детей, целых расах незаконнорожденных, как, к примеру, сиротское племя обитателей Макао. О двойных жизнях сэров Эрнестов Сатоу, сэров Робертов Хартов; почему Юлиан Охоцкий не взял себе женщины на годы жизни в Хоккайдо? Еще более широкая улыбка Вильерса. Эмиль Сассоон – со вторым стаканчиком в руке. Он садится напротив Кийоко, выпрямленный, серьезный.

"Ох, как поздно! А ведь мне еще нужно сегодня отдать заметки в консульство!". Кийоко схватывается с места, извиняется, прощается, выходит.

И действительно, ей необходимо успеть в консульство. Женщина спешит против ветра, против солнца. Проходя мимо десятков, сотен прохожих, и большая часть из них – японцы в европейских костюмах.

Словно бы дюжину раз разминулась сама с собой. Кийоко даже оглядывается: за одной, за другой женщиной: моя прическа, мое платье, мои черты лица.

Замечательная взаимозаменяемость жизней. Беззатратный обмен жизнью. Чувства - словно одежда. Мысли – будто шляпки.

Над улицей Фукусима, над додзе кендо вздымается та самая Кемуси, что принесла их из Пекина. Еще из окон кабинета военного атташе Кийоко видит, как по веревочной лестнице сходят на китайскую землю очередные молодые рекруты в пехотных мундирах.

От ординарца атташе она слышит последние известия. Третья и Четвертая Армии отключились от преследования разбитых российских сил и направляются к Пекину. Армия Бейянг и армии губернаторов с юга Китая, скорее всего, сопротивляться не будут.

Господина Рейко она находит в комнатке без окон на втором этаже. Втиснутого в угол за малюсеньким письменным столом, похожим на театральный реквизит, изображающий письменный стол. Склонившегося над латинскими томами рангаку. Какубуцу сторонится света и роскоши.

"Да?". "Никакой новой информации о них?". "Ты ожидаешь, что они переживут пустыню Гоби?". "Один из них". "Не существует даже карты тех земель". "Но если повернут назад – сюда не возвратятся". "Нет".

Кийоко садится, не садится, ей не на чем присесть. Она забыла навыки татами и кимоно. Тогда она снимает с пустой стальной клетки стопку оправленных в кожу книг и садится на той клетке.

Господин Рейко: "Та единственная знающая сокки женщина – пожертвует ли собой?". "Старый доктор гайкокудзин действительно ли ослеп и сошел с ума?". "Слепнет. Теряет власть над мыслями и словами". "И что теперь сделает господин министр Гоннохыое?". "Ничего. Ему уже не нужно никого переубеждать. Нет речи о мире. Бюджет на расширение постройки флота Неба был принят единогласно и уже подписан Его Величеством". "Даже после того, что произошло в Пекине?". "Именно после того, что произошло в Пекине".

Кийоко глядит на господина Рейко. Господин Рейко глядит на Кийоко.

Кийоко: "Вы не разрешите мне возвратиться в Эскадру". "Нет. Ты могла бы погибнуть".

Кийоко: "И не разрешите мне ходить свободно". "Нет. Тебя могли бы выкрасть агенты империй".

Кийоко размышляет: Он бросил все и поспешил сюда при известии об эвакуации из Пекина. У него имеется загадка, которую он должен решить, и я являюсь ключом к этой загадке. И теперь уже он тебя не освободит. Она поглотила его. Словно бы мы друг другу дали обет. Словно бы уже написали свои предсмертные стихотворения.

Кийоко размышляет, господин Рейко размышляет: Она не может не знать абсолютно ничего.. Знает, даже если и не знает, что знает. Если он будет достаточно тщательно следить, если соберет достаточно много данных, я узнаю ее лучше, чем она знает сама себя.

Кийоко размышляет: господин Рейко размышляет: Раз ойятои гайкокудзин уже не может работать над tetsu tamasi, чьи же откровения должна была бы я переводить со сна в кандзи? Они увидят, что море высохло. Огонь погас. Мед съеден. Чем быстрее падет надежда, тем скорее избавится она от этой кажущейся значимости и вновь размоется во мгле.

Господин Рейко глядит на Кийоко.

На следующий день на Соколе "Кинсин" они вылетают в Токио.

Где Кийоко получает первое письмо от Фредерика Вильерса.

Дорогая мисс Торн, пишу в спешке на набережной в Сан-Франциско, чтобы поспеть с отправлением на почтовое судно в Голландскую Индию. Так что мисс простит мне телеграфную сухость. Поначалу я хотел выслать каблограмму, но не знал: куда. Надеюсь, что письмо, адресованное в штаб Первой Эскадры Неба доберется до мисс посредством надежной военной бюрократии. Знакомый военный художник, итальянец, но хороший человек, получил здесь каблограмму через Атлантику от брата, путешествующего в сторону Африканского Рога из Константинополя, чтобы строить железную дорогу в Эритрее для Итальянского королевства. Я знаю, как ожидала мисс известий о том дородном дирижабле Неба, который отправился в погоню за братом-похитителем. Это слухи, и мисс не найдет их в газетах. В окрестностях озера Алакол (в доброй тысяче миль от Каспийского моря), якобы, разыгрались небесные бои, в которые была ангажирована и царская конница. Как – неизвестно. Неизвестно и то, вышли целыми из боя оба или только один аэростат, а если и один, то который. Брат военного художника разговаривал с иезуитом из османской миссии, который возвратился прямиком с пути каравана из Бухары в Акмолинск. То, вроде как, наиболее недоступные районы цивилизованного мира, и данный слух невозможно как подтвердить, так и отрицать. Были сделаны эскизы, но их каблограммой не передашь. Но, возможно, надежды мисс будут подпитаны хотя бы этими клочком информации, дай бог, лишь бы не фальшивой.

С предзимним похолоданием японско-русская война расцветает в веер кампаний: маньчжурскую, за Владивосток, за Нанкин.

В газетах Ниппон появляются редакционные статьи о необходимости разрыва союза с Великобританией, или, по крайней мере, о повторном рассмотрении условий трактата. Тут же звучит и идея Сингапура как совместного протектората Соединенного Королевства и Японской Империи. Над столицей Страны Богов непрерывно кружат два-три Корабля Духа: это очевидная демонстрация гордости новым статусом Могущества и способ завоевания общественного мнения.

Здесь, с веранды скромной виллы Какубуцу в Иокогаме Кийоко видит первый hakutetsu tamasi класса Кит, 鯨. Он планирует над Токийским заливом под клубком бурых туч, аквамариновая слеза бога. Раз в семь или восемь больше Акулы. Невооруженный, не покрытый панцирем, предназначенный для гражданских перевозок. Широкая пасть, это, наверняка, ворота для быстрой загрузки. Но зачем ему четыре паруса-плавника на сухожилиях из железа Духа, колышущиеся за аэростатом, словно водоросли в речном потоке. Зачем ему прожектор на брюхе. И кисть электрических ветвей у головы.

Кийоко не может вспомнить таких проектов, вычерченных в цехах Трех Долин.

За ужином она расспрашивает господина Рейко о ситуации в Горной Верфи. "Они и вправду получили те правительственные заказы. Даже больше, как я слышал, двести тридцать миллионов".

Они едят за высоким столом, металлическими столовыми приборами, сидя на европейских стульях. Им прислуживает сотрудница Какубацу, она же готовит еду, экспериментируя на основании германских и голландских альманахов для домохозяек. Переводы не лишены ошибок.

"Когда я получу разрешение вернуться?". "Вскоре".

Каждый день курьер приносит стопку листков, покрытых хаотическими каракулями. Кийоко до вечера обязана "переписать" их традиционными кандзи и кана. Каракули не имеют для нее смысла. Она рисует первые знаки, что приходят ей на ум. Она уже привыкла к головной боли.

Дорогая мисс Торн, на сей раз могу сообщить более надежные и верные сообщения. Да, оба воздушных судна неоднократно видели над бездорожьями Малой Азии. Наверняка известно о, по крайней мере, двух обстоятельствах сильного обмена артиллерийским небесным огнем. У западных отрогов цепи Тянь-Шань, на высоте пустыни Кызылкум надежные свидетели наблюдали длящуюся всю ночь и целый день канонаду под облаками. Затем над палаточным городом под Машад многочисленные группы паломников наблюдали за абордажным сражением, ведущимся на высоте приблизительно двух сотен футов над землей. Это столкновение не принесло победы ни одной из сторон, поскольку оба судна уплыли потом на запад в продолжении погони. Лишь несколько трупов свалилось с неба на землю. Личности павших нам не известны. Оба аэростата, похоже, весьма серьезно повреждены. Похоже, они уже выстреляли все тяжелые боеприпасы. Персы направили патрули с целью перехвата вторгшихся в их пространство чужаков. Следует ожидать быстрого финала; экипажи должны же брать откуда-то питание, воду, топливо. Прилагаю эскиз, сделанный местным художником, вроде как наблюдателем-очевидцем. Мисс должна простить за паршивое качество, это копия, перепечатанная в "TheTimesofIndia".

"Доходят ли до доктора О Хо Кий известия о судьбе его сыновей?". "Предполагаю, что его стараются избавить от излишних волнений и беспокойств".

Зима. Пруд в маленьком садике за виллой в Иокогаме замерз.

Тень на льду – а ведь я ступаю так легко – по самому верхнему слою кожи мира.

Скрипит бумага, которой не коснулась кисть Солнца.

Кийоко разрешено выходить в сопровождении служащей. Иногда к ней присоединяется господин Рейко. Кийоко уверена, что после тех прогулок он составляет подробные отчеты.

Мы приобретаем особую чуткость и достоинство, живя жизнью персонажей из собственных рассказов. Лишенная мелочности скрупулезность имперского чиновника-философа не позволяет господину Рейко отвратить взгляд и от правды о себе. Кийоко вздрагивает при мысли о судьбе человека, который обязан узнать "зачем и почему", прежде чем улыбнуться ребенку, прежде чем перепрыгнуть лужу, прежде чем поддаться страсти.

За каждым поклоном господина Рейко, за каждым взглядом господина Рейко скрываются сотни кандзи, вопрошающих и поясняющих тот поклон, то взгляд.

Невозможно представить себе более утонченного палача.

У Кийоко имеются деньги на мелкие покупки. Она разговаривает с продавцами, словно с самыми лучшими друзьями. Все они весьма этому рады, точно так же, как ее радуют их дешевые сладости и благовония.

Еще она покупает газеты, день за днем. Япония подвергла бомбардировке очередные порты Китая, в том числе и те, в отношении которых идут переговоры. Стратегия блокирования флотов и морских путей тяжелыми обстрелами с недостижимых высот приводит к тому, чтобы полностью отрезать от дальневосточного театра военных действий державы Запада. Флот Рожественского на своем пути приостанавливается для все более длительных учений и ремонтов, он явно заблудился между континентами, океанами и эпохами военных технологий. Никто еще не разработал осмысленной тактики сражения морских судов против воздушных. Героический рейд трех Соколов (газеты публикуют фотографии пилотов) завершился успехом, то есть разрушением путей Транссибирской Магистрали. Царские войска чахнут, лишенные подкреплений и поддержки. Владивосток сдался генералу Ояма Ивао без длительной осады, исключительно под угрозой непрерывного огня с небес. Правительство Его Императорского Величества Муцухито выпускает третий транш облигаций военного заем, значительная часть средств от которых должна пойти на расширение металлургических производств и верфей tetsu tamasi. Кацура Таро подал в отставку, премьером стал граф Ямамото Гонбее. Такасаки Масакаце, директор Бюро Поэзии, на первой поэтической коллегии нового года предложил императору тему: Весь Народ в Радости. Муцухито не выразил согласия с Радостью. Сам он выбрал тему: Горы в Новый Год. "Небо в канун – нового года такое спокойное – что Солнце утра – плывет над горой Фудзи – словно в тумане".

Скрипит бумага-снег.

Кийоко по достоинству оценила вкус теплого саке. Она присматривается к тем же пальцам кисти, рисующим знаки перед и после трех чарок саке. Присматривается к тому же самому лицу. Расчесывая перед зеркалом волосы, она задает молчаливые вопросы своему отражению, словно безумной незнакомке.

Еще до того, как служанка приготовила ужин – другой знакомый незнакомец появляется из морозного мрака.

Наполовину сожженная голова, черный мундир, взгляд-гвоздь.

"Завтра забираю тебя на Хоккайдо". "О! Выходит, так! Неужели директор Исода получил ответ от Сумицу-ин?". Капитан Томоэ Рююносуке не оскорбит Кийоко каким-либо чувством. "Никто не собирается ждать; цуя и похороны состоятся незамедлительно. Твоя мать совершила джигай. Кийоко".

Мисс Торн, наверняка мисс уже раньше стало известно из вашей прессы, ибо скандалы европейских столиц быстрее всего окружают земной шар; тем не менее, пишу как личность, черпающая эти знания из собственного опыта, вернувшись буквально только что из Венсенского леса и осмотрев разрушения на Рю де Пари и соседствующих улицах. Я разговаривал с жителями. Даже провел небольшое следствие, пойдя по следу денег, которыми был оплачена аренда наиболее поврежденных домов. Прошу не верить статьям журналистов, гоняющихся за сенсациями, приписывающих пиратам-аэронавтам безумие и какой-то азиатский фанатизм (к тому же в Париже действует значительная польская диаспора, и подозрения были обращены на нее). Битва разыгралась в ночь после Рождества и, по всем свидетельствам, на сей раз нападение осуществил более тяжелый воздушный бомбардировщик, а Соколенку пришлось бежать, поджав хвост. Приняв, что ранее, в результате очередного незавершенного абордажа, не был осуществлен обмен экипажами между воздушными машинами, я воспроизвожу ночные события следующим образом: господин Эзав после гибралтарского столкновения, в котором его машина сильно пострадала, и после которого, как нам известно, он нанимал у португальцев инженерную помощь, он тайно отправился (именно потому ночью, да еще в праздник) в место, где он мог бы рассчитывать на поддержку специалистов. Я ведь открыл историю того промышленного комплекса на Рю де Пари: еще пять лет назад средства на его содержание поступали непосредственно со счетов RedHandLtd., фирмы, зарегистрированной в Сингапуре неким С. Вокульским как основным владельцем и председателем правления и Д. (или же Б.) Гейстем в качестве миноритарного пайщика и директора во Франции. Этот "Гейст" заставил меня вспомнить слова господина Эзава, сказанные им во время пикника под Пекином, когда он рассказывал нам историю Кораблей Духа. Из этого же мы можем видеть еще и то, что господин Эзав не оставался в контакте с европейскими силами. Весь промышленно-лабораторный комплекс в Шарентон был закрыт несколько лет назад. И что сразу же представляется очевидным заключением: эта братоубийственная вражда так быстро не закончится. Господин Эзав и господин Якуб ищут здесь поддержки и помощи у своих друзей и сторонников, ищут – и находят ее (а не у диаспоры ли?). Они заново вооружились. Пополнили запасы топлива. Завербовали свежих людей. В развалинах на Рю де Пари были обнаружены останки трех мужчин, которые проживающие по соседству не идентифицировали; среди них только у одного были решительно восточные черты лица. Проблема идентификации усложняется еще и тем, что тела серьезно подавлены и обгорели. Наивысший из павших – нельзя утверждать со всей уверенностью, что это не господин Эзав (или же господин Якуб). Я подкупил охранника городского морга.

Моя мисс Торн, опасаюсь, что вам придется согласиться с совершенно иной перспективой и масштабом этих состязаний в вопросах чести (конечно же, если речь здесь идет о чести). Гибнут люди. Машины портятся, и машины восстанавливаются. Иные страны, иные континенты, иные политики. Они будут драться. Все небо принадлежит ним. Не вижу, что в подобном ходе событий могло бы притормозить это братское неистовство. Кроме безоговорочного уничтожения.

Уже над Иберийским полуострове они появились в несколько иных летучих машинах тяжелее воздуха. Похоже, что господин Эзав установил себе пушки более тяжелого калибра, увеличил крылья. Господин Якуб приспособил нечто вроде трубы для производства маскирующих туч и мощную электрическую динамо-машину. Боеприпасы оба поменяли на земные. Покрываемый заплатами панцирь они красят в другие цвета. Они приспосабливаются. Учатся. Модернизируются.

Прилагаю фотографии.

замолк храмовый колокол

но мир все так же звучит

звоном цветов

文

明

開

化

цивилизация и просвещение

Ее приветствуют кваканье лягушки и гром водопада.

Насколько же могущественны чары бесполезных вещей!

Они ненавидят друг друга больше жизни..

Ее приветствуют кваканье лягушки и гром водопада.

Выйдя из экипажа за первым мостом, она не направляется к деревушке Окаму, не направляется в сторону Трех Долин; нет, идет прямиком в дом над водопадом.

Который стоит пустой и холодный. Похороны состоялись два дня назад. Служащие (две сестры) выехали к родным.

Хрустальная белизна спекшегося в глазурь снега прожигала зрачки. У Кийоко две сумки и небольшой военный ранец. Она возвращается в дом, где никогда не становилась ее нога; в тень жизни матери, которой она не касалась и пальцем.

Она разводит огонь в очаге и в котацу. В церемонии с участием всего одного человека пьет горячий чай в главной комнате на четырнадцать татами.

На пустой белой стене напротив – единственный свиток какеджику.

無

常

Кийоко не помнит материнскую каллиграфию. Возможно, это ее рука.

Господин Айго умер в третий день декабря. То была случайность. Господин Айго упал с лошади после сумерек, возвращаясь после целодневного совещания с shihō-shoshi, что вел его гражданские дела перед судами Окачи. Мать Кийоко обрезала волосы, похоронила мужа, попрощалась со знакомыми, после чего вскрыла себе шейную артерию. Не хватило новорожденного, жестокая беспомощность которого удержала бы ее среди живых.

Знаком какого языка записать то, что соединяло мать Кийоко и господина Айго? Это не была love. Не была это и αγάπη. Не была и 義 理.

На пустом белом поле – одинарный след лиса.

Кийоко спит, прижавшись к теплому котацу.

Утром ее выманивает на двор голос древесной лягушки. Откуда лягушка посреди зимы? Кийоко кружит между лесом, наполовину замерзшим ручьем и присыпанным свежим пухом снегом домом, выслеживая загадочную ошибку природы.

На залитом солнцем берегу, над водопадом – очередная церемония с участием одного-единственного исполнителя. Кийоко выпивает вид, словно пейзаж с ширмы эпохи Асикага: черно-белый сток вулкана, пересеченная наполовину сочной тенью котловина с деревушкой Окаму, робкая речечка, искушающе вьющаяся от одного мостика к другому.

С другого берега к Кийоко приглядывается косоглазый олень.

Кийоко громко бьет в ладоши: раз-два-три.

И ничего не изменилось.

Насколько же могущественны чары бесполезных вещей! Один взгляд на паука tetsu tamasi, и паук живет в душе Кийоко.

Дом доктора Ака заполняют странные и еще более странные предметы Духа. Доктор Ака возбуждает ними любопытство и жадность бесчисленных контрагентов, инвесторов, политиков, которых он здесь принимает. Доктор Ака сейчас вице-директор группы компаний Онся.

"Цивилизация и просвещение, Кийоко! Цивилизация и просвещение! Чему я вас учил? Это великий шанс и преимущество, родиться в стране, оставленной столь позади в ходе гонки цивилизаций. Достаточно прочесть о прошлом стран, бегущих перед нами, чтобы узнать собственное будущее".

После смерти Куроды Кийотаки доктор Ака уже открыто выступает как управляющий Onsha Gurūpu в шичо Окачи. Над одним домов постоянного расширяемого хозяйства висят выполненные из железа духа вывески "Онся Участки", "Онся Сталь", "Онся Безопасность".

Госпожа Ака подливает Кийоко саке, склоняясь глубже, чем это следовало бы из вежливости хозяйки. Она словно бы просила прощения. "Мы так долго жили в громадной неуверенности. Милость повелителя – словно золотой горб. Позвоночники под ней вырастают криво. Только лишь крупные военные заказы очистили небеса".

Кийоко не слушает. В голове Кийоко – паук tetsu tamasi.

Мастерское рукоделие тончайшей Стали Духа соединяет ножками из струн и цепочек дюжины маленьких лампионов и ажурных балластных шариков. Шарики можно прибавлять и отнимать (они цепляются один к другому крючочками), чтобы удерживать паука в воздухе на постоянной высоте. Пауков можно соединять друг с другом, создавая таким образом коврики цветных огоньков целыми ярдами, висящие и дрейфующие под потолками, над садами, вдоль улиц и рек.

В голове у Кийоко следующий пейзаж, словно бы с быобу: пауки-светляки tetsu tamasi, плывущие над крышами городов, золотые медузы из стали, высыпавшие тысячами над деревушками и рисовыми полями. Созвездия поднебесного сияния на расстоянии вытянутой руки.

Она вытягивает руку.

Госпожа Ака смеется. Она видит, как ее полугодовалый внук тянется за погремушкой.

В пяти футах над въездными воротами в поместье господина Ака вздымается колокол, словно половина туши касатки. Кандзи, отпечатанные в его tetsu tamasi, говорят: "Ударь ради Милости Императора".

Впоследствии Кийоко обнаруживает в лавочке господина Фуси целый ассортимент невесомых ремесленных поделок. Господин Фуси очень доволен результатами продаж. Изделия geist-art не занимают места на его полках. Они колышутся на холодном сквозняке вдоль стен, над головами клиентов.

Фигурки животных, пагод, ками, Будд и Христов. Мелкие игрушки, крупные игры, украшения, небольшие алтари, клетки для птиц, курильницы и колпаки для свечей. А еще предметы, настолько очевидно бесцельные, что их нельзя причислить к какой-либо категории под готовым наименованием. Как раз они привлекают Кийоко сильнее всего.

Господин Фуси радуется тому, насколько радуют ее его дешевые побрякушки. "У меня дешевле, чем в Хакодате! Я покупаю напрямую от производителя. В детстве господин Гомесу Хибики лакомился моими хигаси".

На следующий месяц Хибики приезжает в Долины подписать договора на увеличенные поставки tetsu tamasi.

Вечер сильной метели. Окна дома над водопадом – Луны в тумане. Очаг в сердце дома – сердце мира.

Приглашение, каллиграфически написанное рукой Кийоко, ожидало Хибики в Окаму.

"Кийоко". "Хибики". Белое кимоно. Черный костюм. Идеально взвешенная вежливость, словно спрятанный в ножнах меч.

Голос метели между их голосами. Служанка (новая) приготовила рис и рыбу пятью способами. Движение палочек. Шелест шелка. Тепло.

"Сакурако родила уже третьего сына". "Я слышала. И еще то, что дедушка все же не успел собрать на свою куртизанку". "Ах. Твой дядя, Кийоко, откуда-то достал недостающую сумму и привез старику гейшу из Саппоро. Она пела ему и играла, когда тот уже не мог подняться. Он сжимал ее пальцы, когда переходил на другую сторону. Красивейшая женщина, которую только видела деревня". "А дядюшка Маса, в конце концов, утонул, пьяный, в луже под баней". "Я слыхала, так".

Кийоко принимает мужчину в доме матери.

Мужчина ест досыта. Мужчина расстегивает пиджак. Мужчина рассказывает сам себе.

"Уф. Огромные корабли. Машины для уничтожения за миллионы иен. Фабрики – словно горы. А мне хочется усесться под вишней и трижды завязать узелком травяной стебель. Мне хочется складывать из бумаги поросят и цапель. Я бы бросал в пруд камешки и восхищался бы идеальными кругами тихой волны.

Зачем? А незачем.

Меня всегда привлекали вещи, лишенные цели и пользы. Чем меньше проку, тем больше благородства.

Почему честь мы предпочитаем закопанному под полом богатству? Почему самурай не считал, на сколько коку больше заработает, но созерцал сияние неожиданной смерти?

Мне кажется, что я ближе духу бусидо, выплетая свои оритецу, чем господин Ака в Онся – строя ураганные броненосцы и лавы небесных торпед".

В Хакодате у него мануфактура по изготовлению оритецу, на него работают два десятка человек, он взял кредит на открытие еще одного предприятия. Стекаются заказы. Объявляюися экспортеры. Хибики складывает из Железа Духа все новые бесконечные маленькие чудеса. Японцы поднимают головы, глядят ввысь.

Он и сам – оритецу. Словно бы парил над миром, легче самого мира. Он бросил обучение в Школе Администрации и Прогресса. Женился. Каждый день, на рассвете, он медитирует над коанами сото. Пытается запустить бороду. Малыш Хибики.

А все потому, что однажды ночью Кийоко повела его через лес тысячи шепотов с тенями и показала тайны подземных металлургических заводов.

Он это знает. Она знает, что он это знает. Он знает, что она знает, что он знает.

Он прибыл не с пустыми руками. Вот подарок Хибики для Кийоки: коробочка из бордового лака, заполненная идеально сбалансированных фигурок из Железа Духа. Фигурок, похожих на выгнутые гвозди, на скрученные листья, на языки стального пламени.

"Что это такое?". "Корни кандзи".

Подвесь железный корень в воздухе. Прибавь другой. Третий. Четвертый. Оберни. Еще оберни. Дунь.

Письменность tetsu tamasi не укладывается на бумаге. Она неспешно кружит перед тобой, показывая всякий раз иное лицо знака, все новое и новое значение. Всякое кандзи Духа заключает в себе столько образов, со скольких сторон его можно увидеть.

"Ты давно уже должен был над ними работать. Ты не знал, вернусь ли я". "Тебя ожидали в Окаму, в доме твоего отца".

Кийоко подвешивает между ними первую мысль-ребус.

С двух сторон они читают две различные мысли.

"Никто не станет ими пользоваться. Это же совершенно непрактично". "Да!".

Восхищенно.

Они ненавидят друг друга больше жизни. Китай, Тибет, Левант, Средиземное море, Иберия, Галлия, Рейн, Карпаты, североевропейские равнины – Эзав пытается убить Якуба, Якуб пытается убить Эзава. А, может, уже и убили один другого, и теперь "Иннин" и "Ханиками", постоянно обменивая членов своих экипажей, передавая от одного капитана другому мотивы, планы, приказы, сейчас они охотятся на небе Европы во имя Эзава и Якуба без Эзава и Якуба – но, по сути своей, до сих пор Эзав пытается убить Якуба, ну а Якуб пытается убить Эзава. Друг друга они ненавидят больше жизни, несмотря на жизнь.

Доктор О Хо Кий, похоже, понимает слова Кийоко. После чего обращает полуслепые глаза к зимнему Солнцу и вздыхает: "Я серьезно поговорю с ними, когда они вернутся домой".

Кийоко считает вежливое молчание наилучшим ответом.

Ойятои гайкокудзин не собирается в Страну, Которой Нет, несмотря на то, что Три Долины не нуждаются в его услугах. Директор Накамура заменил директора Исоду. Кийоко узнает, что, насколько Кайтакуси управляла проектов со стороны правительства, настолько же земля, на которой и в которой появились Императорская Горная Верфь, ведущие к ней дороги, железная дорога, здания, шахты, коммерческие договоры с поставщиками и компании, вербующие сотни субподрядчиков Верфи – все это принадлежит, и с самого начала принадлежало, сети частных инвесторов. Теперь, когда в Долины стекает самая настоящая Янгцы миллионов иен, и Верфь не успевает с конструированием и выпуском в бой очередных Кораблей Духа – управителей-политиков, наконец-то, могут заменить управители-капиталисты.

Когда морозы несколько попустили, Кийоко выбралась туда по старой тропке через лес, к ступеням, выбитым в обрыве Горы Пьяной Луны. Капитан Томэ приказал установить здесь поручень, благодаря которому можно подниматься и спускаться даже тогда, когда ступени покрыты ледяной коркой. И кому еще необходимым был этот поручень? Это капитан Томоэ подарил Кийоко ступени и тропу.

Сейчас ее пересекает ограждение из проволоки, тянется через лес неправильными загогулинами, из чащобы в чащобу. Кийоко идет вдоль него до калитки. Охранник Кийоко не узнает, требует пропуск. Кийоко не может доказать, что является Кийоко. Они ожидают офицера. Охранник угощает женщину жиденьким супчиком, подогреваемым на керосиновой горелке. Кийоко рассказывает анекдоты первых лет Верфи Трех Долин. Охранник объясняет, почему его не взяли на фронт. Он родом из Отару. И предпочел мерзнуть здесь, в одиночестве, чем ежедневно стыдиться перед соседями и родными.

Офицер тоже не узнает Кийоко. Кийоко не узнает офицера. Ей следовало бы надеть платье Неба. Зато офицер знает капитана Томоэ.

Новые конторы Кайтакуси поставили на самом повороте реки, напротив последней боковой железнодорожной ветки. Кийоко эскортируют туда, от одной двери к другой.

Дежурящий сегодня лейтенант морщит кожу на лбу, пытаясь вспомнить ее. "С кем ты подписывала договор?". "Я не подписывала договоров. Господин министр Курода попросил меня. Я проживала под вашей крышей, работала под вашей крышей, меня вознаграждали за работу". "Которая – в чем заключалась?".

Они не получили каких-либо писем по данному вопросу от Какубуцу, Тайного Совета Величества или штаба Первой Эскадры Флота Неба. "Господин лейтенант, прошу прощения, могла бы я забрать свои вещи?".

Во Вратах Туманов тем временем устроили больницу для рабочих. Вещи из комнатки Кийоко были упакованы и отосланы по адресу, которого никто не может ей сообщить. Кийоко задумывается, жалко ли ей чего-нибудь из скарба, накопленного за те десять лет. Раздумывая, она замечает среди выздоравливающих, лежащих на шезлонгах на веранде Врат Туманов, отца Эзава и Якуба.

Доктор О Хо Кий поправляет на коленях меховой плед. Здесь он просиживает все время, всматриваясь сквозь толстые стекла очков на растущие, словно секвойи, доки Верфи. Он сохранил свои апартаменты в восточном крыле. У него новый служащий, лохматый старик айну, ему обеспечена европейская еда и приток корреспонденции и прессы о всего мира, которую доставляют максимально быстро, по воздуху.

Он собирает газетные вырезки с описаниями военных эксцессов сыновей. В их отборе он руководствуется заголовками, рисунками и фотографиями, поскольку газетного шрифта уже не в состоянии прочесть.

Кийоко проводит этот зимний день, переводя ему с трех языков журнальные хроники приватной войны небесных братьев. Китай, Тибет, Левант, Средиземное море, Иберия, Галлия, Рейн, Карпаты, североевропейские равнины – Эзав пытается убить Якуба, Якуб пытается убить Эзава.

"Н-дааа, меня ждет весьма серьезный разговор с ними".

Что сталось с доктором О Хо Кий? Или это здоровье так сильно подвело доктора О Хо Кий? Нет. Он все больше хромает, но перемещается все так же своими силами, только все сильнее опираясь на трость; слепнет, но еще не ослеп; полысел, борода поседела; но он вовсе не беспомощный старец. Получил ли он от супруги окончательное письмо-прощание? Чем более крупными буквами они пишут друг другу, тем большая надежность голоса сердца. Оба влюбились в романтической ностальгии непрожитого супружества. Они написали его себе – вот оно у них и имеется. Винит ли себя доктор О Хо Кий за результаты войны, ведомой с помощью предоставленных им орудий? Нет. Похоже, он гордится тем, что создал.

Что сталось с доктором О Хо Кий? Голос Кийоко ое слушает, опустив веки, как раньше слушал фонограф. И только в моментах между предложениями, раздраженный слишком долгим молчанием, он иногда зыркает на Кийоко над стеклами очков – выдавая тот самый отбирающий власть над мыслями и телом страх, который Кийоко отметила в глазах господина Рейко.

По Вратам Туманов и по заснеженному склону над Вратами проскальзывают длинные тени Кораблей Духа. Они приплывают и уплывают. Кружат. Туча стервятников над вкусной падалью.

Ежеминутно швартуются и отдают швартовы, поднимаясь над землей, Соколы. Очень Важные Персоны в костюмах, мехах и котелках входят и выходят из новых зданий компании, висящих в пяти ярдах над землей и закрепленных цепями, забетонированными в породу.

"Однажды, Кийоко, все дома в Стране Богов, будут возводиться на фундаментах tetsu tamasi. Никакое землетрясение не повалит их. Никакие цунами не смоют".

Прямая железнодорожная линия соединяет Три Долины с Саппоро, расстраиваемым по-американски, в соответствии с тщательными планами ойятои гайкокудзинов, привезенных из США еще Куродой Кийотакой. Сейчас Саппоро перестраивают заново: на стали tetsu tamasi.

Перестраивают и Три Долины. Ряды шалашей и бараков на северных склонах превратились в настоящий рабочий городок. Здесь ставят тучеломы, похожие на крылья захороненных в лаве драконов, чтобы защищать поселок от того чтобы его заливали ункаи.

Глубже, во Второй Долине, вкопались с металлургическими предприятиями номер три и четыре в систему подгорных пещер. "Он вгрызается в самое чрево вулкана". Доктор О Хо Кий говорит о руководстве Верфи почему-то в третьем лице.

В ее сорока семи бамбуковых чашах к холодному Солнцу проклевываются новые корпуса hakutetsu tamasi. Строится новый ряд лесов-цветов верфи. Лес выстреливающих в небо доко постепенно заслоняет заснеженную природу южных склонов.

Доктор О Хо Кий узнает профили Кораблей в затмениях Солнца: когда Корабли проходят парадом на фоне солнечного диска. "Стрекоза! Ну что за идиот придумал! На двоих человек, сплошной скелет, а привода – сколько силы мышц. Они же убьются".

Убиваются. Казармы, по причине близости Врат Туманов, перестроили в госпиталь для моряков Неба. Уже смеркается, когда Кийоко замечает капитана Томоэ – сопровождающего поход санитаров с носилками. На носилках крутятся и плачут от боль молоденькие солдатики в тяжелых самурайских доспехах, с неоднократно переломанными конечностями, в основном – ногами.

Только это не доспехи. Полностью выполненные из Железа Духа, по образцу демонических и звериных панцирей мечников эпохи Эдо, они убавляют вес вместо того, чтобы его прибавлять. В полном таком снаряжении человек поднимается в синеву, словно воздушный шар. Рядовых только что сформированного Корпуса Пехоты Неба тренируют десантировать со спрятавшихся в тучах Гусениц и Китов. Они спадают сотнями, сжимая в руках свинцовый балласт, и вся штука здесь заключается в постепенном выпускании балласта, чтобы стремление падения было нивелировано противовесом tetsu tamasi перед самой высадкой на землю.

Хлопотами капитана Тамаэ являются не те, что отпустили балласт слишком поздно, но те, которые сделали это слишком рано. "Их вздымает на такие высоты, что задыхаются от недостатка воздуха – а потом влага воздуха обмерзает из ледяной скорлупой – которая вновь добавляет им веса, так что они падают – ниже, ниже, где нагреваются, лед тает, они теряют в весе – снова поднимаются ввысь – и до тех пор, пока птицы не объедят мяса настолько, что труп распадется и выскользнет между гейстовыми пластинами".

Они разговаривают под звездами, обмываемый розовым отсветом молодого электричества госпиталя. На затоптанном солдатскими сапогами краешке ничейной грязи и снега.

Разве Рююносуке не мог пригласить Кийоко куда-нибудь вовнутрь? Мог бы. Только это было бы разновидностью лжи.

Кийоко: "Что же произошло? Им настолько важно было узнать дорогу к технологии tetsu tamasi, что готовы были противостоять генералу Ноги. А здесь, а сейчас – никто и не беспокоится". "Технология у нас имеется. Технология действует. Строим корабли. Нам не нужно понимать дороги, ведущей к этому знанию, чтобы ъто знание применять на практике. Столько средств, столько людей – мы можем позволить себе не понимать. Сто возможностей – мы реализуем их все, одна проявит себя на практике, и в этом направлении мы и пойдем. Понимание уже ни для чего не нужно. Мир состоит из миллиарда отдельных моментов красоты". "Ох". "Тебя это удивляет? В Долинах не случилось ничего такого, чего бы тысячекратно не случалось по всей стране. Мы учимся управлять, хозяйничать и воевать по образу варваров. Должны ли мы стать варварами, чтобы в этом стать лучше варваров? Действительно ли ты понимаешь, почему лампочка светит? Почему аспирин лечит?".

Кийоко натягивает на голову капюшон. Ей делается все холоднее и холоднее.

Капитан закуривает папиросу. Он отворачивает голову, чтобы не выдыхать дым в сторону Кийоко. Теперь говорит багровая маска боли.

Капитан Томоэ: "Хочешь вернуться в Токио?". "Нет. Не знаю". "Во всем мире можно найти, возможно, четырех, может, шесть человек, для которых ты что-то значишь. Никто другой не понимает, ну зачем обязательно все понимать. Чтобы забрать тебя из Иокогамы, мне пришлось провести в Министерстве три поединка в каллиграфии и печати, все три с господином Рейко Хикару". "О! Они держали бы меня там до смерти". "Быть объектом столь горячего внимания. Столь стойкой навязчивой идеи. Сгорая в этом любопытстве. Кийоко. Как ты описываешь страсть из самого нутра страсти?".

Тебе вырвут глаза, язык, пальцы, слова, мысли, съедят твой мозг.

Кийоко выискивает не существующее слово.

Дрожь. Румянец.

И пара дыханий. И запах табака. Ночные огни фабрик войны.

Проходит. Прошло.

Кийоко: Вы уже не станете работать над развитием теории профессора Гейста". "Гайкокудзин хотел, хотел. После твоего отлета. Он пробовал что-то новое". "Не удалось". "Не удалось. Были крупные разрушения. Очень большие расходы. Исода и ассистенты верили ему без каких-либо условий. Он мог пробовать и дальше. Сдался сам". "И – никто больше?". "У нас война. Мы создаем оружие. Мы строим всю промышленность. Видишь". "Да". "Господин доктор О Хо Кий опасался змеиных интриг Тайного Совета Какубацу, политиков. У господина доктора О Хо Кий страхи господина доктора О Хо Кий. А следовало опасаться медвежьей силы денег".

Капитан Томоэ выбрасывает папиросу в снег. Топает на месте. Полшага, еще полшага, склоняется над Кийоко. Показывается белая маска человека, натянутая на череп капитана Томоэ.

Вот так Кийоко могла бы прижаться к отцу. Если бы шипы терпели кровяную мягкость плоти.

Это уже почти что двадцать лет.

"Я проведу тебя в деревню". "Я живу в доме над водопадом".

Они идут через лес. В снегу. В хвойной темноте.

"Очень извиняюсь. После смерти министра Куроды. Вы остались здесь". "О, смерть господина не освобождает от службы".

Под вулканом.

"Почему меня избрали для того, чтобы записывать работу гайкокудзина? У вас имелись другие кандидаты, не я одна сдала экзамен". "Господин Ака попросил об услуге".

На последнем мостике.

"Благодарю". "Я благодарю".

Над самым водопадом.

"Хочешь вернуться в Токио?". ""У меня есть время".

雲

帝

国

империя туч

Тени рыб на дне реки – год за годом под волнами памяти.

Наша империя – империя туч.

Тебя выдаст слепая честность бумаги.

Тени рыб на дне реки – год за годом под волнами памяти. Кийоко учит внуков господина и госпожи Ака. Кийоко покупает себе посох. Кийоко подружилась с медведем. Кийоко пишет соккибон. У Кийоко появился фотоаппарат. Кийоко делают операцию. Кийоко седеет. Кийоко ходит в тучах.

Кукушка спела ритм прошлого.

В день формального завершения Второй Войны Империй Кийоко вступает в тридцать шестой год жизни. По радио объявляют о подписании Капштадтского Мира, а Кийоко открывает, что не будет иметь детей.

Дети у нее имеются, но не свои.

"Госпожа Кийоко, а это правда, будто бы вы сражались на войне, так это правда, госпожа Кийоко?". "Нет. Я лишь немножко помогала нашим солдатам".

Господин и госпожа Ака относятся к Кийоко как кому-то, кто больше, чем гувернантка; как к кому-то, кто лишь чуточку меньше их собственной дочери.

На уроки каллиграфии у Кийоко присылают своих детей господин и госпожа Каваками, господин Уиджи, господин и госпожа Кагаку. Госпожа Ака выстраивает за банями, слева от колокола, каллиграфическую студию на тридцать шесть татами.

Кукушка считает детей Кийоко: семь, двенадцать, потом еще четыре, затем детей детей и детей детей детей.

Вырезанные из древесной коры, нарисованные на лысинах придорожных камней, вышитые на дешевых кимоно – мордочки медвежат. Возможно, они были там всегда – только она не считывала их кандзи?

Возвращаясь в дом над водопадом по болотистому склону вулкана. Неся книги и шкатулки с приборами для письма. Чувствуя за спиной дыхание ункаи. Кийоко внутри головы Кийоко. Изумленная, все время изумленная.

Больше, чем гувернантка, меньше, чем дочка. Госпожа Ака приглашает на чай инженера Кацуйя, одного из молодых вице-директоров Онся Машины. Инженер Кацуйя воевал в тибетской кампании, отморозил себе два пальца левой руки на Крыше Мира. Вместе с Кийоко они обмениваются страшными и смешными фронтовыми историями, госпожа Ака подает на стол саке, золотой паук Духа поднимается вверх на волнах их смеха.

Через неделю Кийоко покупает себе высокий посох. С тех пор она ходит только с ним. Искривление позвоночника делается все более выразительным. Растет ревность тела.

После подписания мира между всеми колониальными империями – Япония в зоне признанных договорами заморских территорий уже вторая после Великобритании – и после учреждения Гавайского Совета Валютного Порядка начинается золотая эра международной торговли. Верфь Неба Онся подписывает договоры с U.S. Steel и Barrow Hematite Steel. Она строит дорогу вдоль реки, перебрасывая два длинных моста и подняв на воздух одну небольшую гору. Окаму становится остановкой на пути ко все более расширяющемуся промышленному бассейну. Железнодорожная линия из Саппоро, высоко подвешенная над руслами ункаи, проходит еще дальше. Онся же выделяет средства на Высшую Школу Металлургии Духа в Окачи.

В ее парадном холле, на всей стене – увеличенный снимок, сделанный в день прибытия в Три Долины доктора О Хо Кий. Кийоко задерживается перед ним на долгие минуты. Между крупнозернистых силуэтов гайкокудзина и министра Куроды высовывается голова Эзава. Занавески в окнах Врат Туманов – пена на потоке времени.

Кийоко приходит на немногочисленные, открытые для публики лекции. Слепой доктор О Хо Кий говорит о наследии профессора Гейста и о будущем тяжелой промышленности в Японской Империи. Звучат вопросы, касающиеся источников вдохновения и химических основ. Троица блестящих сотрудников OnshaGurūpu подробно поясняет эти проблемы. На досках они вырисовывают лабиринты математических символов. Кийоко этот алфавит неизвестен. В конце концов, вывозят доктора на коляске. Аплодисменты, поклоны, гордость.

Никто в Высшей Школе Металлургии Духа не может найти негатива фотографии из холла, либо какой-то ее копии, которую Кийоко могла бы забрать с собой.

Кийоко едет в Хакодате, приобретает фотоаппарат вместе с упакованной в чемоданчик лабораторией с химикатами, необходимыми для проявки снимков. В один прекрасный день, во время обеденного перерыва, она прокрадывается в парадный холл и, закрепив аппарат на основании из tetsu tamasi, быстро делает серию снимков со старой фотографии, увеличенной до размеров фрески.

Когда зимой под дом над водопадом подбираются голодные медведи, Кийоко снимает их с веранды, из окна на втором этаже, с лужайки под домом. Потом она специально бросает перед домом свежее мясо, чтобы иметь возможность фотографировать медведей. Те замирают на долгие мгновения, словно бы сознательно позируя Кийоко. Лишь легонько мотают башками, водя близорукими глазками за бледными фигурами, перемещающимися по небу над вулканом.

Близкое знакомство Кийоко с медведями не уходит внимания Окаму. Рождается слух о происхождении Кийоко от жрецов айну. Ведь разве ее бабка не была той покрытой татуировками сумасшедшей из народа эзохи?

Зимой одна тысяча девятьсот двадцать первого года гибнет первый ребенок из Окаму, которого загрызли медведи.

Какое-то время Кийоко проживает в поместье господина и госпожи Ака. Стены каллиграфической студии покрываются рядами черно-белых фотографий.

"Госпожа Кийоко, а это правда, будто бы вы замужем за медведем, это правда, госпожа Кийоко?".

На некоторых фотографиях видны все более высокие постройки Верфи, сделанные с Горы Пьяной Луны. На некоторых фотографиях видно море туч, разлившееся в ущельях и долинах, и погруженные в них корпуса Кораблей Железа Духа, словно перевернутые корпуса океанских линейных судов. А на некоторых фотографиях не видно какой-либо формы, которую можно было бы назвать.

Кийоко подписывает их знаками, представляющими собой меньшие картинки без названия. Они уже не имеют названия.

Дети задают вопросы. Кийоко рассказывает истории с другого берега тумана.

Дети тщательно выписывают их каллиграфическими знаками. Кийоко переписывает взрослыми кандзи и кана бесценную наивность широко распахнутых глаз.

Пять соккибон с Вечерними Загадками Водопада выходят в свет за счет Bunmeidō. Доктор Ака забирает рукописи Кийоко в Осаку, куда он летает по делам каждые несколько месяцев. Кийоко не до конца уверена, а не заплатил ли доктор Ака сам издательству, чтобы их опубликовали. Книжечки она раздает своим детям.

Регулярно присылаемые Хибики коробочки с железными корнями кандзи постепенно заполняют комнату в шесть на восемь татами. Потом Кийоко отдает им второе и третье помещение. В конце концов, сама она спит на втором этаже.

Четверо молодых китайцев убивают заблудившегося медведя.

В сичо Окачи появляется все больше беженцев и рабочих из Китая. Три Долины нуждаются в десятках тысяч рук для работы, чем дешевле, тем лучше. Кийоко видит, как в старой застройке деревушки, где раньше проживали Помилованные, постепенно поселяются столь же бедные чужаки-хани. Поначалу только мужчины, затем мужчины и женщины, а потом и целые семьи со стариками и детьми.

Китай по плану Великого Каллиграфа К“анга Ю-Вея вступил на путь конституционной монархии, взявшей за образец Конституцию Мейдзи. Япония уже много лет стремится сыграть в отношении Не Охваченного Трактатами Китая ту же роль, которую сыграла в Корее. Только у К“ань Ю-Вея планы еще более амбициозные. Он открыто восхищается западной наукой и технологиями. Он желает реформировать не только Северный Китай, но и весь мир. Под единым просвещенным правлением. С демократическими правительствами в меньших зонах-прямоугольниках. С полным равенством женщин и мужчин. Вместо семей — государственные центры опеки и воспитания. Вместо капитализма — социализм. Научный отбор и разведение вымоют из человечества нечистые расы. И настанет счастье всеобщего равенства и одинаковости. Китай, Китай откроет миру это будущее.

Тем временем же открылись ворота эмиграции.

Дети Кийоко говорят про тех обитателей нижней Окаму: "Прилетели мухи".

В лавочке господина Фуси китайцы продают китайцам китайскую дешевку. Одна лишь Кийоко называет ее лавочкой господина Фуси.

Весной, с посохом, на северном мостике. Здесь ее сбивает с ног банда малолетних грязнуль ханей. Поднимается Кийоко медленно.

Солнце шипит из-за гор. Ветер перебирает весеннюю зелень. Булькает речка.

Взгляд между досок, в растрепанные отражения волн.

Проплыла рыба. Проплыла рыба. Проплыло старческое лицо Кийоко.

"Наша империя — империя туч".

Никогда он не жаловался на неудобства, усталость, боль. На жару или на мороз.

Уже много лет он отказывался принимать врачей. Ел уже только очень мягкие блюда: болел зубами, но не допускал к себе боль.

Он плохо видел на расстояние. Но не признавался, что плохо видит на расстояние.

Обязанности и церемонии требовали его присутствия – он шел. Всем заявлял, что у него насморк, простуда; на самом деле это было воспаление легких.

Гремели пушки на маневрах и показах – он один не затыкал ушей.

Ему сообщили о смерти ближайшего советника и приятеля – он едва кивнул.

Много лет в том же самом, неоднократно заплатанном фраке, в одном и том же мундире. Он не позволял портным снимать с него мерку. Не позволяет ни ремонтировать, ни украшать частные покои.

Самые суровые комнаты во дворце – комнаты императора.

Уже много лет он страдает диабетом. Много лет у него воспаление печени.

На пятьдесят восьмом году Мейдзи, на семьдесят седьмом году жизни император Муцухито почувствовал странную слабость в ногах и тяжесть в желудке, когда направлялся на вечерний сеанс (ему нравилось иногда поглядеть движущиеся изображения и послушать военную музыку на фонографе). Доктор Ока подтвердил сердечное заболевание на фоне заражения кишки и мозговой горячки. Пульс императора издавна был неровным, рваным. 14 августа 1925 года он прекратился навечно.

"Что станется с миром после моей смерти? Я бы желал уже не жить".

На пять дней остановилось все, даже денежное обращение и казни осужденных.

Император Муцухито лежит на катафалке под белым шелком habutae.

Император Ёсихито, сын императора Муцухито, принимает Меч и Яшмовую Подвеску.

После смерти у Муцухито уже другое имя: Мейдзи. Это nengō, девиз эпохи его правления. Nengō никогда не переносится на имя покойного. Но сейчас, но его – могло ли бы оно быть иным?

Не существует и соответственных синтоистских ритуалов. Император Мейдзи не желал для себя проведения буддийских ритуалов. Так что выдумывают новые древние традиции.

Император Мейдзи желал упокоиться на холме Момяма. На холме Момояма нет ничего, только заросшие руины замка. Здесь появится мавзолей и святилище. Синтоистский храм Мейдзи.

После месячного траура и длительных религиозных церемоний процессия выступает из дворца в Эдо под звуки Kanashimi no kiwami. Безграничной печали, авторства немецкого ойятои гойкокуджина, который написал и гимн современной Японии, чужеземной музыки японской боли. Новая разновидность чувства смерти укореняется в умах живых.

Раздаются пушечные салюты. Салюты гремят по всей стране. Шестьдесят миллионов подданных склоняются в поклоне.

Когда гроб с телом императора Мейдзи покидает дворец, генерал Ноги и его супруга, Шизуки, наконец-то могут совершить сеппуку. Генерал просил у императора разрешения сразу же после возвращения с войны с Россией; император Мейдзи отказал. Он не освобождает генерала от службы до тех пор, пока сам не покинет порядка этого мира.

Генерал Ноги разрезает себе живот офицерским мечом, после чего перерезает горло. Падает вперед. Шизуки вонзает стилет себе в сердце.

Сузуме несет гроб императора в медленном полете над полями, лесами, деревушками, реками, вплоть до Фусими Момояма. Сузуме, Воробей, 雀, это второй наименьший haku tetsu tamasi; помимо пилота и гробом в нем нашлось место лишь для проводящего ритуалы Мийяи Ивао. Выдумываются новые древние традиции.

Если кто видит на небе белого Воробья, останавливается и низко кланяется.

Похороны проходят ранним утром. Солнце-лимон выжимает слезы из глаз. С холма расстилается красивейший вид. Звенят цикады.

В прессе всего мира, как стран, дружески относящихся к Японии, так и стран, враждебных Японии, появляются длинные евлогии[8] и статьи, восхваляющие импераора Мейдзи как одно из величайших монархов в истории, творца современной державной Японии, первой надземной и надокеанской империи.

"Я ничего не сделал".

Только лишь императрице Харуку, своей kōgō и nyōgō, доверял он ночные тирады и смешки сердца. В письмах, в стихотворениях, которые никто не прочитает.

"Я ничего не сделал. Не я принимал решения. Не я вел людей в бой. Не я писал законы. Не я занимался политикой. Я всего лишь был".

Ветры четырех сторон – в вечном сражении – верно служат парусникам.

Императрица Харуку родилась бесплодным гением. В возрасте пяти лет она изучала китайскую философию и каллиграфически писала стихотворения. Ее сын – сын приемный, плод чресел одной из наложниц императора. Муж ее – муж договорной, брак – плод многовековых придворных политик.

"Муж мой. Наша империя – империя туч. Мы не опишем этих форм. Вроде бы ничего и не двигалось – а образ неба изменяется. Вроде бы, нет у тучи веса, значимости. Она не прикоснется. Не скажет "да", не скажет – "нет". Она не принадлежит земле, телам, деяниям и предметам. Но ведь туча заслоняет Солнце. Порождает молнии.

Ты ничего не сделал. У кого большая власть: у того, кто обязан подталкивать действительность, месить и формовать действительность, сражаться с действительностью – или же у того, кому действительность служит, поскольку он есть?

Боги и императоры не трудятся. Боги и императоры просто есть.

Ты был. Ты есть. Ты будешь.

Вот Твоя Империя".

Из жизни она ушла через несколько недель после смерти императора Мейдзи.

Тебя предаст слепая честность бумаги. Ты затрешь следы. Перекупишь свидетелей. Захоронишь доказательства. Но и так выскользнет из бюрократического зажима один забытый документ, копия с копии, приложение к приложению.

Кийоко вскрывает письмо из Генерального Бюро shichō Окачи, отмеченное печатью налогового управления. Инспектор Номура требует объяснений по вопросу задолженностей в оплате за принадлежащие Кийоко земли и концессии по эксплуатации земельных ресурсов. Задолженность составляет более семисот тысяч иен.

Кийоко ценит шутку осеннего утра и смеется письму.

И забывает о нем. Вспоминает через месяц.

В конторе.

"Да нет же, не ошибка. Пожалуйста, уважаемая госпожа, проверьте сами". "Это не мои знаки[9]". "Простите, госпожа, все в соответствии с законом. Объекты недвижимости принадлежали господину Айго".

В суде.

"Наши архивы содержат документы времен войны boshin и учреждения Бюро Колонизации Хоккайдо. Вот реестр земельных трансакций господина Айго". "Весьма извиняюсь, но в течение всех лет после смерти господина Айго и матери я не получала какого-либо письма, никаких сведений о необходимости заплатить налог". "Поскольку полномочным распорядителем и владельцем всех ипотек является, вот, господин Ака, а не фирма Онся Недвижимость. Кто-то, по-видимому, неправильно адресовал последние письма-напоминания. Просим прощения".

В кабинете доктора Ака.

"Курода Кийотака не мог осуществлять закупок на собственное имя. Ты не помнишь этого, Кийоко, скандал порушил множество карьер, чуть ли не привел к свержению правительства. Понятное дело, ни до какой коррупции дело не дошло – но нам пришлось принять этот позор в смирении, молча отправиться в изгнание. Меня бы тоже использовали для уничтожения своих благодетелей, если бы позволил себе подобную неосторожность. И я разработал договора с уважаемыми лицами, проживающими здесь много лет. С господином Айго и другими. С семьями tondenhei, поселенными здесь еще перед твоей семьей, которых помиловали от бесчестия. Это они осуществляли закупки. Тихонько. С чувством. Не привлекая внимания Кайтакуси".

Лысый старичок в маленьких очках без оправы. Кожа – кости – память.

За письменным столом – сосновой столешнице, прикрепленной винтами к Железу Духа.

На кресле – футоне сидения без ножек.

Под звездами – электрическими лампочками в пауке tetsu tamasi.

Кольца и перстни Духа обременяют старческие пальцы.

Лишь глаза в глубоких провалах черепа движутся, благодаря внутренней его силе.

За спиной старичка – белый флаг Onsha Gurūpu с девизом компании в такегаки.

"Была ли моя мать частью договора с господином Айго?". "Кийоко!". "Была ли моя работа в Долинах часть. Плана?". "Кийоко!". "Я докладывала вам сплетни и слухи из Долин, не зная, что докладываю и доношу. Все опережающие сведения о направлениях развития технологии tetsu tamasi".

Лысый старичок в маленьких очках без оправы. Губы коричневые от никотина. Белый носовой платок – холодное пламя сердца черного костюма.

Он подвигает к Кийоко на подпись давно уже приготовленный документ.

В доме доктора Ака живут жизнью западных варваров.

無

心

без мысли

Однажды она обрезала себе волосы, выбросила книги и отправилась в горы.

Захлебнувшаяся.

Женщины пишут мир по слуху.

Однажды она обрезала себе волосы, выбросила книги и отправилась в горы.

Опираясь на посохе, выше нее самой.

Тихо смеясь, засмотревшись в Солнце.

И проходит год.

А потом и второй.

Юристы Онся принимают решение о признании Кийоко умершей. Заходят в дом над водопадом. Стучат в дверь. Оставляют конверты, набухшие письмами из суда.

Все знают, что бабку Кийоко пожрали медведи.

Все знают, что бабка Кийоко заблудилась в тучах.

Проходят годы.

В дом над водопадом заходят дети и дети детей. Они распознают водопад. Распознают дом. Все возбуждены загадкой. Все светятся конфетными зорями воображения.

Тем летом, летом рождения четвертого сына императора Хирохито и вывода Имперского Оборонительного Вала Духа на стационарную орбиту, трое детей, пребывающих в Окачи на каникулах, отправляются за Вербовые Вершины на поиски бабки Кийоко. Надвигается ункаи. Дети не возвращаются.

Полиция из Окачи просит помощи кадетов Неба из Onsha Honkyo. Над тучами и лесами кружат рои аэроматов. Над вершинами и перевалами Хоккайдо каплями собирается темнота. Ункаи уплотняется жирным мраком. Через него электрические глаза Неба не пробьются.

Детей так никогда и не обнаружили.

Зато обнаружили немую старуху с гнездом красного мха в левом ухе и воспалением кости, выкручивающим руку в птичий коготь. На вопросы она не отвечает, только когтем правой руки чертит болезненные фигуры. В тростниковой хижине, над ручьем, шелестящим стальными отражениями и рыбьей чешуей.

В глубине хижины – вроде как спальное место, вроде как вольер.

За хижиной – закопанные кости одно-, двухлетних медвежат.

Она их разводила. Кормила. Воспитывала. И – поедала.

Ее переправили в губернаторский госпиталь подпрефектуры, провели несколько операций, нафаршировали антибиотиками. Кормили посредством капельницы.

Она лежит на высокой кровати у окна верхней тучи госпиталя и с неприличной жадностью подглядывает за уличным движением людей и машин.

Полицейский, очень медленно и громко, все время задает ей одни и те же вопросы.

Она открывает рот, поднимает руку над бумагой. Дрожит. Сглатывает слюну. Взгляд чистый, дыхание ровное и сильное.

Но ничего произнести не может.

Полицейский склоняется к ее слышащему уху.

"Почему! Что случилось! Чего ты хотела!".

Кийоко ласкает белую хлопчатобумажную ткань подушки. Золотая тишина утра разливается в госпитальной палате. Пахнет теплым мылом. Игла капельницы вспыхивает словно аквамарин - словно синева – вновь аквамарин. Кийоко ласкает белый хлопок подушки.

Захлебнувшаяся.

Чем захлебнулась?

Цветом рыбьей чешуи в ручье, что Солнце вяжет на спицах.

Шмелиной дрожью веток на ветру.

Теплой, массивной округлостью камешка, втиснутого в раковину ладони.

Басовым криком черной линии, раздирающей белизну бумаги.

Существованием людей.

Лавиной времени между мгновением и мгновением.

Возможностью идеальной окружности.

Шершавой исключительностью песчинки на щеке пальца.

Вкусом слюны.

Вкусом воздуха.

Вкусом земли.

Пугливостью зверушек.

Монаршей неколебимостью смерти.

Произносимостью языков.

Робкой каплей влаги, вздувающейся на шершавом брюхе железной машины.

Суровым холодом шелка.

Хитроумием зелени.

Носоватостью носа.

Захлебнувшаяся, с рождения.

Так много света. Так мало места в Кийоко для Кийоко.

Иногда, временами – эт чувство, словно уверенность в грозе на рассвете. Если бы распахнуть глаза еще на чуточку шире. Достичь еще одного мастерства муга больше. Достичь до наивысшей вершины тишины.

И остался бы один только мир.

Женщины пишут мир по слуху. Столетия назад, в далекой древности Японии и Эзохи, обитатели Страны Богов в поисках способа передачи мысли в оцутствие говорящего поначалуу обратились, как обычно и обращаются, к уже проверенной мудрости Китая.

Только знаки мысли ханей не были знаками мыслей японцев. Только лишь звуки звучали похоже.

Потому язык Ниппона начали записывать знаками hanzi – логограммами, переполненными значениями ханей – но исключительно с целью воспользоваться их звучанием. Так родилась man'yōgana.

Только таких, необменных, звуков языка все еще несколько десятков; hanzi же – тысячи. Пишущий встает перед необходимостью делать выбор: какой из множества возможных, одинаково звучащих образов идеи применить для записи именно этого высказывания?

Даже простейшие стихотворения из "Коллекции Десяти Тысяч Листьев" могли бы быть увековечены посредством man'yōgana миллионами способов.

Что в их сути склоняет писателя как раз к этой записи?

А если записаьь посредством man'yōgana мир. Имеется ли естественная связь между миром и тем, а не иным среди тысяч знаков мысли?

Точно так же на стороне пишущего, как и по стороне читающего. Читаешь звучание, слышишь в мыслях звуки – но одновременно твой разум посещают остаточные видения значений письмености Хань, призраки чужих шифров духа.

То же самое стихотворение, те самые звуки – и совершенно иное в голове.

А ведь имеются такие переживания разума, которые становятся бытием только лишь и исключительно в записи. Мы видим мир исключительно в символах мира. В математике невидимого. Интимнейшая литература материи.

Поначалу Какубуцу присылало Кийоко в Иокогаме как раз книги древнейшей поэзии. Это склоняло ее к изучению одной и той же танка в дюжинах различных логографических версий. К дистилляции из в сокки Кийоко, а затем к разведению сокки назад в кандзи и кана.

Со временем выбор уменьшался. Точно так же, как в истории письменности Ниппон выбор пишущих уменьшался и уменьшался, и уменьшался, к единственной очевидности: так с hanzi стесывали значения ханей. Пока они не сделались знаками звуков японского языка: хираганой.

И так вот разошлись в свои царства: письменность и литература, и мысли мужчин – и письменность, и литература, и мысли женщин.

Дело в том, что хираганой долгое время пользовались исключительно женщины. Искусство сокки со времен эпохи Хейан было искусством девичьих рук.

Кийоко не ощущает себя последовательницей традиций придворных поэтесс и прядильщиц фиктивных жизней. Хирагана не открывает перед ней пустых небес. Готовая, лишенная возможности выбора хирагана – она отбирает свободу.

Но Кийоко видит сны о временах, когда хирагана только что родилась. Перед теми женщинами-рассказчицами, предшественницами госпожи Мурасаки[10], вселенная hanzi расстилалась, словно перед Кийоко – вселенная rigaku гайкокудзина.

И была, обязана была быть какая-то Кийоко при дворе Heian-kiō, "не знаю" которой определило форму, силу и все будущие смыслы письменности Нихон.

Она открыла те неведомые земли – или же дописала свои острова на картах Японии духа?

А бедные варвары Запада

- Кийоко переворачивается во сне с боку на бок –

письменность которых не несет никакого образа мира

всяческий алфавит и словарь у которых представляют собой бесплодные каракули сокки

мышление о мире которых падает на бумагу, словно плевок паука

- Кийоко открывает глаза –

чья кисть каллиграфически выписала из непобедимую поэзию материи?

Женщины нарисовали дух Японии по слуху. Науки варваров взошли в слепых и глухих мозгах мужчин.

書

написание

Никогда она не будет столь близкой к небу.

Из семейных легенд и из казенных снов.

Эта ночь вознесения кандзи огня.

Никогда она не будет столь близко к небу.

В дорогу выходит перед рассветом, но се равно, на вершину Горы Пьяной Луны не доберется и до полудня.

Когда инь тени и янь света попрятались в футлярах древесных стволов и ками заснули под зонтиками листьев.

Перистые башки туч – словно псов, словно свиней, словно преогромнейших жаб – с любопытством выглядывают из-за края обрыва.

Кийоко находит опору в мускулистых столпах яблони и каки. Все изменилось, и она уже не может показать деревьев, которые посадила с дедушкой. Посадила ли она хоть одно дерево сама? Это не ее ладони укладывали корешки-птенчики в гнездо земли.

Посреди рощи на Горе Пьяной Луны находится древняя часовенка с кусочком пуповины любимого дитя Идзанаги и обломком клинка меча Идзанаги. Гайкокудзины позируют перед нею, делая фотографии. Пластиковая табличка сообщает, что часовенка была перенесена с Хонсю в семнадцатом веке, вероятнее всего, членами клана Какидзаки, которому было поручено перенять власть над островом от черноротых туземцев и их богов-в-медведях.

Кийоко читает эти кандзи бездушной печати, наклонившись, мигая, смеясь.

Вдоль края обрыва идет высокая сетчатая ограда. На деревянных лавках отдыхают дети и женщины. Над лавками, привязанные тонкими, словно волосы, струнами, дрейфуют на ветру массивные бинокли Духа. Посредством них можно прослеживать проток ункаи на десятки километров в низ по Долинам.

Кийоко распознает среди туристов голоса американские, корейские и русские. Империя объединяет под милостью императора народы и языки от восточного края Тихого океана вплоть до западного края Индийского океана.

Чужеземцы расступаются перед перед болезненно искривленной старушкой.

Ункаи волнуется, парит, скачет галопом и волнует горы до самого неба.

Над седыми тучами – поблескивают на солнце туч архитектуры Духа: свободные созвездия зданий дзайбацу Онся, каллигафически вычерченные на целлулоидной синеве в осенних дзен-гармониях.

Над тучами – стада oritetsu haku. Словно дикие птицы, которых можно увидеть только лишь в природных заповедниках. Каждый из аэростатов родился под кистью иного художника укиё-э и манги.

Над тучами – сияние.

Никогда она не будет столь близко к небу.

Из семейных легенд и казенных снов. Из молчания отца и шуток дедушки. Из наиболее старых статей и академических монографий. Из умолчаний в старейших статьях и монографиях, из все более громких умолчаний.

Проклюнулась пожирающая души неуверенность.

И мучит его. И преследует. И кусает.

Не выдержал, взял отпуск, купил билет, прилетел, стучит в дверь дома из сказки.

Открывает выгнутая в левую сторону бабка. Может ли она его знать? Но распознает, узнает, не удивляясь.

"Господин Рейко". "Госпожа Кийоко".

Небритый. Перепуганный. В блейзере токийской команды по крикету. С большим бобинным магнитофоном на плече.

Кийоко выдавливает из себя слова, словно клочья внутренних органов. "Обо мне вспомнили – Какубуцу Киури?".

"Ох! Токийский университет, политология, третий курс. Вы знали моего деда".

Чай весело исходит паром на тенистой веранде. Любопытные воробьи заглядывают в чашки. Всему аккомпанируют лягушки и цикады.

Рейко растирает между пальцев соленое нетерпение.

"Вы были знакомы еще с Первой Войны". "Он тебе рассказывал". "Нет, нет. Немного".

Рейко Хикару умер в 1951 году. Рейко Нобуюки напал в оставшихся от деда бумагах на фрагменты казенной корреспонденции по делу "тайны госпожи Кийоко".

И он расспрашивал деда при жизни. И дед отшучивался, дед врал или не отвечал.

А может, возможно, все те ответы деда соответствовали правде.

Между чайничком hōhin и цветами гортензии – потрескавшаяся фотография молодой Кийоко в викторианском платье с корсетом, с эмблемой хризантемы в Солнце. На фоне – монотонная геометрия стен Татарского Города и дуга архаичного панциря haku tetsu tamasi.

Нобиюки носит в голове ответы, отшлифованные до идеальных бриллиантов. Ему уже все известно. Он уже все понимает. Он только хочет, чтобы мир согласился с его умом и излечил злостную неуверенность.

"Парадокс Охоцкого – ибо это вы давали ему формулы. Так? Так? А он из зависти вычеркнул вас из истории. И уже никогда не мог признать правду. Хотя до конца не мог представить причины. И теперь выдумывают безумные теории, будто бы это пришельцы или Гейст с того света. А ведь это вы, именно вы!".

Кийоко потягивает горячий настой.

"Пекинский Удар с Неба в девятьсот четвертом – кто выдал Гвардии Девяти Врат планы покушения на Вайвубу? Ведь они оба вас любили. Так? Так? И если бы, в результате, нас не принудили к оккупации Китая, разве не рискнули бы мы тогда начать войну за глобальную империю. Скорее всего, это Америка правила бы сегодня на океанах и в небесах. Или Германия".

Кийоко хихикает за укрытием ладони, похожей на засохшую веточку.

"Монополия Онся – о! это хотят затушевать, но я проверил в суде в Окачи, вы обладаете правами на чуть ли не десять с лишним процентов в Верфи Номер Один и Верфи Номер Два. Это значит, можете иметь права. Так? Спор продолжается, похоже, уже с четверть века? Я знаю, вы должны были заключить тот договор еще с министром Куродой. Он выбрал то место, поскольку устроил из Хоккайдо цирк личного обогащения и коррупции. Что сегодня мешает вам признать это?! Это вы выносили и породили патенты и инвестиционные планы Кайтакуси. Госпожа Кийоко!".

Кийоко прикрывает глаза.

Рассказ молодого Рейко она слушает будто далекое пение корабельных сирен. Поворчивая к нему голову здоровым ухом. Зарумянившаяся. Дрожащая.

Магнитофон наматывает пустые минуты августовского вечера.

Нобуюки не поддается. Он добывает два пропуска в офисно-промышленный кампус дзайбацу Онся. Кийоко в Три Долины он забирает в арендованном katamasi.

Это новейшая модель Mitsui Koorogi. Кийого с робкой нежностью гладит кожаное и пластиковое оснащение автомобиля Духа. Выглядывает через прозрачный пол katamasi на коронованными поворотными охранными башнями перевалы над Долинами и на сеть дорог и гайстцугов[11], наполовину прикрытую одомашненной зеленью.

Дзайбацу Онся принадлежит весь городской комплекс в Первой Долине и подземные комплексы Дамаси и Адамаси, равно как и соседствующие с ними наземные жилые комплексы. Только лишь высокогорные базы Императорского Флота Неба сохранили суверенность.

"Госпожа помнит? Здесь спустили на ветер первое судно Духа".

Кийоко не распознает даже профиль реки.

Архитектура Духа беспокоится формированием территории лишь настолько, если та влияет на закрепление самых нижних туч. Здания, конструируемые на скелете tetsu tamasi, делятся на kumo – и каждая такая "туча" это икебана отдельных помещений, в трех измерениях, с внутренними стенками, похожими на бумажные сёдзи, с выплетенными из них снаружи жилами канализации, водоснабжения и электричества. Между kumo перемещаются наклонные лифты.

Некоторые здания обмениваются тучами между собою. Некоторые тучи перемещаются между городами и островами Внутренней Японии. Некоторые города Внутренней Японии полностью состоят из туч.

Кийоко останавливается у панорамного окна второй kumo здания Музея Трех Долин; глядит под солнце, прильнув щекой к стеклу.

Между зданиями Онся дрейфует угловатый шар: протяжный вопль металла и мяса.

Нобуюки спешит с объяснением: "Хината фон Дийк, по заказу Ака Такахиро, "Наслаждение начала". К пятидесятой годовщине первой выплавки tetsu tamasi. Якобы, скульптура выполнена по образцу настоящей металлургической пробы от тысяча восемьсот девяносто первого года".

Кийоко стоит и глядит, пока громадная скульптура не уплывает за соседнюю тучу офисного здания.

Рейко проводит ее в зал Почитания Предков. Он рассчитывает на инстинкт возражения, раздражения, ревности. Кийоко осматривает художественные и учебные изделия, сделанные в дань уважения к пионерам технологии Духа с тем же спокойным любопытство.

В зале проведения торжественных мероприятий Благословенного Перемирия она приседает напротив диорамы, изображающей подписание мира после Первой Войны Империй. Среди персонажей она узнала министра Комуру и министра Витте.

Рейко считает, что это никак не усталость, что как раз такой эффект произвела на Кийоко высящаяся над вторым рядом дипломатов бычья фигура мрачного европейца в высоком цилиндре, с густой седой бородой.

"Станислав Вокульский, из страны поляков, вы ведь его знаете, правда? правда? Вы должны были его знать".

Удивившее всех Четвертое Условие правительства Его Императорского Величества Муцухито вынудило тогда европейские державы выделить независимую территорию для Речи Посполитой Польши. Только после того правительство достопочтенного Станислава Вокульского подписало Подтверждение Благословенного Перемирия. Кийоко пробегает взглядом по подсвеченным и увеличенным фотографиям из Появившейся Страны. Убийство президента Вокульского. Первые мосты Духа в Европе. Первый гайстцуг Варшава – Париж – Лондон. Туче-морские битвы на Балтике. Карта с границами перед Второй Войной Империй. Карта с границами после Второй Войны Империй. Карта с извилистой трассой стычек "Иннин" и "Ханиками". Предполагаемое место капотажа Сокола и Акулы Охоцких. Несколько за Северным Полярным кругом, несколько в Атлантическом океане, одно в Исландии, одно на Ньюфаундленде. История Тайных Союзов имени Эзава и Якуба. Коллекция фильмов, книг и комиксов, посвященных Гневу Братьев Небес. Городские легенды Европы: они до сих пор сражаются, похищая тучи из высоких метрополий Запада, превращая изумленных мещан в древних героев забытых войн.

Кийоко топчется вдоль невесомых шкафов, заполненных переводами беллетристики Благословеного Союзника Ниппон. Вынимает, перелистывает, откладывает, вновь вынимает, перелистывает, кладет на место. Для Сенкевича, которого знают даже дети в Окачи, здесь предназначена целая полка. Однажды Эзав дал почитать Кийоко Quo Vadis в английском переводе. Она прочла книгу, подавленная тем самым чувством громадной фальши литературы Запада: написали себе любовь, счастье, психологию, приписали себе гуманизм – вот их и имеют.

Доленга-Мостович, Виткаций, Прус – этих не знала. Перелистывает, читает.

На вершине третьей тучи Музея находится небольшой дзен-садик, с речкой, мандалами гравия и песка, с каменными лавками, покрытый дружелюбными тенями зелени.

Отчаявшийся Нобуюки пытается выдумать новую стратегию взлома в память старушки. Он обещает привести старейшего инженера Онся, память которого достигает времен ойятои гайкокудзина во Вратах Туманов. Пускай госпожа Кийоко подождет с четверть часика.

Кийоко поднимает посох. "Все уже, все. Не трудись. Я не помогу тебе". "Но вдь вы одна знаете, как оно было на самом деле!". "Не знаю".

Молодой человек ей не верит. Но проглатывает разочарование.

Постепенно его сжатые кулаки разжимаются. Помогает сад.

Тогда по-другому.

Господин Рейко: "А вам не жаль?". "Чего?". "Всего того, что прошло мимо вас". "Почему бы мне, скорее, не жалеть того, если бы это не прошло мимо меня?".

Господин Рейко: "Разве вы не помните тех желаний, амбиций?".

"Ай! Тот голос в ночи, который не дает тебе заснуть. Это не Справедливость, зовущая от чужого имени. Нет, нет. Нет справедливости в приговорах небес, стихий и географий. В порядке жизни и смерти. Нет. Ты сам, сынок, ведь чувствуешь власть муга, а я, я должна ее отрицать?

Погляди на танец воды. Почувствуй все, что омывает и протекает мимо камня. И теперь провозгласи Справедливость от имени камня".

Словно бы она вырвала из себя легкое и селезенку, чтобы высказать это.

Господин Рейко удерживается от того, чтобы противоречить ей. Сад помогает. Господин Рейко опускает веки. Вспоминает скучные поучения тренера по дзюдо из средней школы.

Вместо того, чтобы отрицать Кийоко, господин Рейко вступает в Кийоко. Господин Рейко полагает, что слова Кийоко – это наилучшее описание мыслей Кийоко, которое Кийоко способна ему дать, и он идет вдоль этих слов, словно по следу раненного зверя, к месту боли, к оригиналу, который отражается в мире данными словами.

Господин Рейко: "Не знаешь". "Не знаю". "Нет никакого доказательства. Нет какой-либо связи. Нет объяснения". "Не знаю". Он открывает глаза. Поет вода, шепчцт листья, зовет ветер. На крыше тучи, на вершине Духа.

Подвешенные в пустоте.

Он глядит на Кийоко. Размышляет.

Мыслит: Кийоко мыслит: господин Рейко мыслит.

На лице господина Рейко рисуется смертельная тревога.

Эта ночь вознесения кандзи огня. Я не спала. Этой ночью. Не видела снов.

Пишу с образов. Образы-картины появляются в письменности.

Кисть из кроличьего меха в моей ладони, камень из Дуан плачет тушью, простые движения для простых мыслей, так, как нас учила.

Передо мной – фотография неба в самом крупном увеличении.

Этой ночью вознесения кандзи огня. Пробужденные заревом горячих окриков.

Гляи! Над водопадом – красное зарево.

Мы пошли, словно на праздник цветения сакуры. Держась за руки. Вдыхая одновременно свои шепоты. Ведя себя потише в отношении ночи.

Вдоль речки. Вверх от водопада. Через мост.

Из деревушки, из городка, из горских поселений.

Языки огня уже сожрали крышу. Гудит вызволенная стихия. Перевернутые водогромы изкр вздымаются под самые звезды. Длится тяжелое сумо дыма и ночи.

В ритм выстрелов-расколов старой древесины – валится дом госпожи Кийоко.

Что же произошло – что столь неожиданная ярость огня, что такое начсилие жара.

Она держала там бутылки и коробки старой химии ждя проявки снимков.

Нет.

Жители Окаму отомстили за съеденных детей, затерявшихся детей.

Нет.

Люди из дзайбацу прокрались и подожгли после множества лет бесплодных судов.

Нет.

Перешептывания, крики, вздохи.

Никто не бежит за водой. Никто не спешит на помощь в пожаре.

Той ночью вознесения в небо кандзи огня. Мы стояли и глядели.

Пока не выплюнул последний гейзер сажи и искр, и вот, высвобожденные из древесины и бумаги взлетают на волне горячего воздуха – ряды, колонны и кубы железных кандзи.

Она строила их там годами.

Меняя корни. Перемещая их в низ, в бок, наискось. Поворачивая. Соединяя. Деля и соединяя.

И теперь – облака знаков письменности, словно цветы Будды, ссыпаемые Брамой с небес.

Раскаленные, они кроваво горят на коже ночи.

Тысячи, тысячи кандзи в бурных абзацах дыма и искр.

Вздымаются и увеличиваются: корень от корня, расталкиваемые горячкой ветра.

Мы поднимаем головы. Поднимаем аппараты. Читаем. Фотографируем.

Тучи жизни госпожи Кийоко пропаливают сухой мрак над водопадом, над вулканом и горами.

Читаем. Фотографируем.

Это ночь вознесения.

Каждый корень с разной стороны. Каждый из иного словаря. Как она нас учила.

Кисть в моих пальцах, и белая равнина бумаги до самого горизонта.

Почему я избрала именно эту, а не другую композицию.

Пишу.

清

聖

子

всегда чисто и свято дитя

Стреле не нужен лучник.

По этим словам, словно тропе раненного животного, дойдешь до источника.

Роща богини над долиной туч вырастает в смехе маленькой Кийоко.

угасание тучи

и рождение тучи

- "я" между "я"

В "Империи туч" я использовал фрагменты "Порт Артур. Три месяца с осаждающими" Фредерика Вильерса, "Shinshiki Sokkijutsu" Коки Такусари, "Куклы" Болеслава Пруса, "Niku-dan" ("Человеческие пули") Сакураи Тадайоси и "Неблагоразумных писем из Китая" под редакцией Б. Л. Путнема Уэла, а так же хайку Мацуо Басё.

ноябрь 2017 – март 2018

О РАССЕЧЕНИИ, ИЛИ КАК РОЖДАЮТСЯ ЗНАЧЕНИЯ

Среди множества невозможных или практически невозможных вызовов, которые притягивают меня, словно огонь бабочку, творение хайку[12] в прозе представлялось мне особо благородной формой литературного сеппуку.

Что такое хайку? Какие из признаков, определяющих хайку, сохраняются в прозе? Роскошный абсурд этого вызова высказывается уже в этом вот противоречии: ведь хайку – это вошедшая в пословицу краткость, зрелищный аскетизм слова: семнадцать слогов, три строчки в записи латиницей. Как только развернешь хайку – станешь хайку отрицать.

Конечно же, можно передавать японскость и поэтичность в стиле и, тематике и настрое рассказа – это отдельный вызов. Но как в длинной литературной форме сохранить специфику самого хайку?

Вчитавшись в историю японской и китайской поэзии, у самого источника мы открываем различное понимание хайку. Как количество слогов, так и расположение строк появляются в западных определениях – именно таким образом мы пробуем кодифицировать хайку в языках, связанных алфавитной, фонетической, горизонтальной письменностью

Вот как выглядит в оригинале одно из более всего известных хайку (авторства Мацуо Басё):

夏

草

や

兵

ど

も

が

夢

の

跡

А вот его русская версия (сделанная Константином Бальмонтом):

Летние травы, След в вас я вижу Воинских снов.

(переводчик нашел и вот такой, неизвестный, перевод – и говори теперь о точности перевода как значения:

Летние травы! Вот они, воинов павших Грезы о славе... ).

"On" (звуки) здесь не являются слогами. Знаки кандзи – не выражения. Легкие формализмы письменности скрывают сложную для понимания специфику чуждого нам переживания и описания мира.

Все было, скорее, наоборот: регулярности, которые позднее определили хайку, постепенно проявлялись из миллионов хаотических попыток передать эту специфику.

Первые поэты не знали, что делают. Они давали голос чему-то, что еще не имело формы, истории, соображения. Затем пришли поэты другого вида: которые уже с самого начала могли охватить рефлексией поэтические произведения давнего вида – в этом сопоставлении, в сравнении открывающие свои образцы, свои повторяемости и семейную похожесть.

Мы же родились для поэзии третьего рода: ради игры этими образцами.

Так что же показывается в таком бессознательно сплетенном миллионами хайдзин (творцами хайку) образце переживания мира в Японии?

Концентрация на мгновении, на "здесь и сейчас". На непосредственном чувственном восприятии. Переживание осуществляется в мгновении, гораздо более кратком, чем его осознание, и в нас всегда входит через внешний вид, звук, запах, прикосновение.

Болезненной мимолетностью этого момента мы всегда расплачиваемся за истину, добытую в переживании. Тем более ценную, чем более жестоко вырывает ее у нас поток времени.

Времени невозможно коснуться, откусить его. Более всего прямо отражается оно в материи изменениями природы. Проток "сейчас" мы помним через чувственные феномены, характерные для данного времени года или поры дня. Восходом, заходом Солнца. Свежевыпавшим снегом. Бодрящей росой. Сочной травой. Опадающими листьями. Птицами одного месяца, насекомыми одного вечера.

Между переживанием и объектом переживания ничего нет. Вообще-то, невозможно полностью скрыть существования поэта, тем не менее, поэт скрупулезно убирает из себя все миазмы интеллекта, сознания, культуры, которые загрязнили бы и исказили правду мгновения – истину, просвечивающую в этом мгновении.

Отсюда и простота, отсюда легкость, отсюда вывод за рамки стихотворения аппарата анализа. Вывод на задний план самого себя. Мы отодвигаемся в одиночество, в уединение, более интенсивное, чем европейское "бытие одиноким в толпе". Его невозможно отделить от сладкой меланхолии бренности, с которой чувства касаются совершенно округлых камешков мгновений.

Вместо анализа, вместо сетки интерпретаций событий – камешек камешек камешек.

камешек

камешек

камешек

Но который из камешков рядом с которым?

Уложишь два переживания рядом – создашь смысл, который не существовал в каждом отдельном переживании.

Нарисуешь рядом один с другим два знака – создашь новый знак, с собственным значением.

Китайские и японские иероглифы образовались путем сопоставления составных символов, более простых, довольно часто – пиктографических. Картинок природы, животных, обычных предметов.

Среди всех образцов и правильностей именно эта регулярность сильнее всего проявляется в хайку: хайку – это сопоставление с собой мгновений-переживаний таким образом, который открывает новый смысл, не выражаемый вне данного хайку.

"Две вещи – потрясение". (Nibutsu shoogeki).

Для слушателя, читателя хайку этот момент изумления-откровения вспыхивает между переживаниями: в этой заостренной словно лезвие катаны линии, отделяющей одну мысль-символ от другой мысли-символа.

В "рассечении", как говорят хайдзин. 切れ, kire.

У японцев имеется целый набор "рассекающих слов", kire-ji. С нашей точки зрения, это даже не слова, скорее, операторы слов, префиксы и суффиксы, ферматы в партитуре. Западные переводчики передают их вопросительными и восклицательными знаками, паузами или же, попросту, перескоком к новой строке.

Подумайте здесь о беззвучном вздохе, проходящем сквозь душу ребенка, когда он впервые увидел радугу, слона, самолет.

Игру в сравнения проводят фигурами имен существительных.

Что мы друг с другом сопоставляем? Образы, состояния, комплексы впечатлений. И даже когда действия – они представлены как существительные: хождение, мышление, засыпание, плавание, падение, рождение, угасание.

Западные наррации-рассказы в значительной степени глагольны. Глагол, очень конкретным способом соединяющий подлежащее с дополнением, накладывает на мир плотный фильтр объяснений и контекстов. Мы уже не замечаем отдельных сущностей (образов, мгновений, впечатлений) – мы сразу же видим связи между ними. Причинно-следственные связи, связи последствий, связи собственности, связи зависимости и ценностности. Так что нам может показаться, что они сами существуют в мире материи – что их видно и слышно.

Не видно. И не слышно.

"Отец оплакивает сына".

мужчина слезы ребенок

"Юноша ожидает любимую".

мужчина молодость место неподвижность женщина сердце

"Велосипедист сбил пьяницу".

человек велосипед движение человек спиртное падение

Рассечение через предложения, рассечения через грамматику и синтаксис.

Мы рассекаем эти резиновые, слизистые ткани, склеивающие один с другим амешки переживаний. Все те наросли культуры, языка, традиций, которые заслоняют обнаженный опыт бытия в мгновении, бытия в мире.

Рассечение разрушает значения, впечатанные в нас тысячелетними играми камешками переживаний. Открывая сами камешки.

Но действительно ли они несут свои собственные значения? Разве не вынуждены мы самостоятельно досказывать их – прибавляя, до того, как будут произнесены слова, чувства – в то время как те лишены предохранительной сетки культуры, традиций, языка, сетки легких фразеологических значений?

Сколь крупная часть современной философии сводится к рассечению значений, заросших струпьями-шрамами на предсловесных случаях духа?

Мастера игры в бисер, понятное дело, ни в каком бисере не нуждаются.

Первой мудростью такой игры является сознание появления значений путем простого изменения соединений того, что предшествует значению.

Го – это последняя, находящаяся за пределами расчетов игра человека: в нее нельзя выиграть, заранее рассчитав все возможные комбинации камешков. Игрок смотрит на игровую доску, и у него имеется интуиция: вот этот расклад выглядит более выгодным, чем другой. Игрок знает, но не знает, откуда это знает.

Можно ли подобным образом глядеть на мир?

Неужто близость "знаков света" – форм, пропорций, расположения вещей в пространстве – со знаками китайской и японской письменности, близость значительно более тесная, чем в письменностях Запада, лает практикам иероглифического мышления существенное преимущество в игре действительностью?

Я размышляю о губительной легкости языкового мышления. (Сейчас я мыслю языково. Сейчас ты мыслишь языково).

В какой момент твой разум становится, попросту, резонансным корпусом, через который протекают верные, поскольку столь грамматически красивые, последовательности фраз? Ты "мыслишь" эти фразы, словно бы отражая эхо.

Сравни это с мышлением-взглядом. Взгляд падает на тысячи элементов, охваченных в едином пространстве. Что творится в твоей голове? Сможешь ли нанизать все эти элементы на нить линейной языковой наррации? Обмануть всякий акт материальной действительности, выкроить его под грамматику Логоса?

Только из чего рождаются орудия и оружие, дающие преимущество в конкуренции между невольниками действительности? Из чего родились наука и технология?

Из этой грамматики, из этой логики.

Быть может, это преимущества, свойственные только лишь для определенного этапа развития цивилизации знаков. Быть может, с какого-то момента мышление "кратчайшим путем" – более удобными значениями, но более отдаленными от мира материи, от голых камешков переживаний – уже не предлагает такого познавательного бонуса, как игра самими камешками.

Давайте представим себе язык, порожденный из письменности, основанной на трехмерных иероглифах, как те кандзи, которые Хибики подарил Кийоко. Представим себе языковое мышление – в том числе и научное рассуждение, то есть цель которого заключается в открытии законов природы – эффективное, когда можно удачно переставлять местами знаки в пространстве.

Эффективное, то есть "правдивое".

Не можешь представить?

Одна из величайших тайн познания, вероятнее всего, величайшая – это загдка удивительной связи мира материи с миром математики. Мир математики гораздо более обширен, чем мир материи. Перестановки математических символов могут исходить из совершенно фиктивных основ (аксиом). Часто, и все чаще, от них как раз и исходят. Как в случае неэвклидовых геометрий – которые, сотворенные игрой знаками математики фикции, потом оказались истинным языком теории относительности. Который наиболее реалистически описывает нам вселенную.

Философы науки говорят о Загадке Рациональности. Практики науки ссылаются на критерий красоты. Эта вот рациональность и представляет собой эффективность операций со знаками: переставляя знаки местами, мы легче манипулируем действительностью, как будто бы действительность и была написана этими знаками. Эта красота – красота каллиграфии действительности.

А кто писал?

Большинство физиков согласится с тем, что Вселенная не нуждалась в пишущем, чтобы быть написанной.

Давайте представим письменность, в которой всякий избыток значений, порожденный из нового сопоставления знаков – "сотрясение!" – открывает новый образчик мира материи: закон природы.

Поэты третьего рода еще компонуют этики и эстетики.

Но когда играешь всеми давними и возможными образцами "красоты" и "добра", ты не играешь в добро, не играешь в красоту. Во что же играешь?

Я гляжу на игровую доску культуры человека и перемещаю мотивы, разновидности, чувства, миры. Не зная – зачем.

Имя "Кийоко" может быть написано, соединяя друг с другом символ "дитя, ребенок", 子 – и символ "чистота", 清; "святость", 聖; "пора света", 季世; "точность", 精; "сердце", 心; "радость поколения", 喜代, или же "надежда мира", 希世.

НЕБОЛЬШОЙ СЛОВАРИК

Все термины взяты из японского языка, разве что указано иначе.

аджирогаса (ajirogasa)

Разновидность традиционного японского головного убора (kasa), как правило, выполненная из бамбука.

акари сёдзи (akari shōji)

Легкая, прозрачная версия бумажной панели, применяемой в японских домах в качестве стенок, раздвижных дверей, ширм.

боккен (bokken)

Дословно: "деревянный меч". Изготовленный из дерева (не из бамбука) простой меч для тренировок.

Перед контактом с европейцами в Японии применялось название "bokutō".

бунмей кайка (bunmei kaika)

"Цивилизация и Просвещение". Девиз, установка и политика, определяющая 70-е годв XIX века в Японии, когда после объявления императорских эдиктов, приказывающих отбросить традиционные обычаи и обратиться к прогрессу, отождествляемому с Западом, воцарилась горячка "цивилизации Японии", прогрессивности" и вестернизации.

быобу (byōbu)

Разновидность ширмы, как правило, сложенной из множества панелей вдоль вертикальных краев. Очень часто покрывается рисунками или каллиграфическими надписями. Ранее изготовлялись из шелка, затем – из бумаги.

тё (chō)

Старинная японская мера длины. Одно чо равно 360 сяку, то есть 109,1 м.

тюкун айкоку (chūkun aikoku) 忠君愛国

"Верность (императору) и патриотизм". Девиз, установка и политика, характерные для Японии XIXвка эпохи Мейдзи, в особенности, во время войны.

даймё (daimiō)

Феодальный правитель, суверен в общественной структуре Японии вплоть до реформ Мейдзи; соответствует нашему князю или магнату. Территория всей Японии была разделена на ленные владения отдельный даймё. Над ними – в зависимости от политической ситуации в данный период – стоял только лишь император и/или сёгун.

эмакимоно (emakimono)

Свиток с цветными иллюстрациями.

Искусство создания эмакимоно в Японии развивалось около тясячи лет. Картинки, представляемые в свитке, складываются в последовательность, рассказывающую историюю Первый роман в истории человечества, "Гендзи моногатари" 1008 года, имеет свое соответствие в эмакимоно, всего лишь на столетие младшем самого романа. До нашего времени сохранилось 15 процентов этого "Рассказа о Гендзи" в картинках.

Эзохи (Эзо) – Ezochi (Ezo)

Истинное название острова Хоккайдо. После победы над бунтовщиками Эномото Такеаки, оккупирующих остров в 1869 году правительство императора Муцухито установил там правление Кайтакуси и сменил название местности. Первоначальными обитателями Эзохи были айну (айнуси), этнически, культурно и в плане языка отдельные от японцев. Язык айну представляет собой редкий случай языка, выросшего в изоляции, без связи с другими языками. Среди всего прочего, айну выделялись традицией татуировок и культом медведей. Во времена правления Муцухито они очень быстро и эффективно были выведены за пределы общества, после чего ассимилированы Японией.

Первым исследователем языка и культуры народа айну был Бронислав Пилсудский. В эпоху императора Муцухито и по разрешению Российской империи он поселился на Эзо, женился на женщине-айну и завел с ней детей. Мужская линия Пилсудских до наших дней сохранилась исключительно в Японии.

фуросики (furoshiki)

Большой платок, традиционно применяемый для формирования узелка, в котором носили небольшие предметы, одежду, еду и т.д.

футари (futari)

Числительное, означающее "два", но относящееся исключительно к людям.

генро (genrō)

Наивысшие советники, отцы-основатели, государственные деятели эпохи Мейдзи. Эхо от "советов старейшин" даймё эпохи Эдо.

гоменнасай, юрусите (gomennasai, yurushite)

Две из множества форм извинения: более свободная и формальная просьба простить.

хабутаэ (habutae)

Разновидность производимого в Японии шелка, применяемого, среди всего прочего, для пошива кимоно, характеризуется исключительной мягкостью.

ханзи (hanzi)

Китайская письменность, древнейшая письменность, находящаяся до сих пор в постоянном применении; развивалась с 6 тысяч лет до нашей эры. Является основой и японской письменности. Графические знаки, чаще всего, несут в ней отдельные значения (логографическая письменность); в разговорном языке каждому знаку соответствует один слог (монослоговая письменность), и одному и тому же звуку соответствует множество разных знаков с различными значениями (гомофонная письменность).

хигаси (higashi)

Разновидность сладких пирожных-сухариков, чаще всего, впекаемых из рисовой муки.

хирагана (hiragana)

Японская письменность, основанная на фонетической нотации. См. кана.

хитори (hitori)

Числительное, означающее "один", но относящееся исключительно к людям.

Еще: название популярной логической игры, основанной на операциях числами в кроссвордном раскладе клеток.

ходзича (hōjicha)

Зеленый чай с карамельно-дымным вкусом и низким содержанием кофеина. В отличие от других японских чаев, листья этого сорта поддаются обжариванию.

хонмуне-цукури (honmune-zukuri)

Архитектурный стиль эпох Эдо, в котором возводили, в основном, деревенские дома – в плане квадрата, с наклонной крышей, увенчанной изображением птицы (suzume-odori).

хохин (hōhin)

Маленький чайник для заваривания чая, как правило, помещающийся в ладони. Ручки нет, но имеется встроенное ситечко.

ибара (ibara) 茨

Шип.

джигай (jigai)

Форма сеппуку, свойственная для женщин: заключается в том, что вместо разрезания живота, вскрывается шейная артерия.

джинкай (хорагай)

Раковины крупных улиток, используемые в качестве музыкальных инструментов.

дзё (jō)

Традиционная японская мера длины. Одно "дзё" соответствует 10 "сяку", то есть, 3.03 м.

дзе:и (jōi)

См. "Сонно дзе:и!"

Кайтакуси (Kaitakushi) 開拓使

Бюро Колонизации и Развития Хоккайдо. Название можно перевести дословно как "Официальная Миссия Развития".

Бюро было создано 8 июля 1869 год, после того, как Хоккайдо (Эзо, Эзохи) было отбито из рук бунтовщиков. Учреждение было ответственно за заселение острова народом с юга Японии и за развитие инфраструктуры. По сути своей, главной политической целью Кайтакуси была защита Хоккайдо от царской России.

Первым главой Кайтакуси был Курода Кийотака.

какеджику (kakejiku)

Свиток с каллиграфической надписью или с рисунком, развернутый и повешенный на стене.

кана (kana)

Слоговая система чисто фонетической записи (в отличие от записи, основанной на значениях). Выводится из ман'йоганы, созданной в V веке для записи со слуха японского языка с помощью знаков китайской письменности.

Как хирагана (развитая, в основном, женщинами и записываемая "плавно", то есть так, когда соединяются мазки кисти и знаки), так и катагана (развитая буддийскими монахами в качестве системы, дополняющей китайскую), являются письменностями кана.

кандзи (kanji)

Знаки японской письменности, основанной на значениях (в отличие от фонетической записи), выводящиеся из китайских логограмм письменности ханзи.

Кандзи характеризуются составными частями каждого иероглифа (так называемыми ключами, элементами, корнями) и мазками кисти, необходимыми для написания знака: их числом (простейшие кандзи рисуются одним движением кисти или пера, наиболее сложные – тридцатью тремя) и их направлением.

Иногда корень сам по себе является кандзи.

канси (kanshi)

Традиционная японская поэзия, которая пишется по-китайски.

каппуку (kappuku) 割腹

"Выпотрошение", харакири.

касира (kashira)

Часть головки японского меча, образующая ее основание (низ, замок головки), очень часто украшенная.

катакана, катагана (katakana, katagana)

Японская письменность, основанная на фонетической нотации.

См. кана.

кендзюцу (kenjutsu)

Японские школы традиционного фехтования классическим мечом (катаной, и/или вакидзаси).

Кенпейтай (Kenpeitai)

Образованная в 1881 году полицейская формация, действующая по образцу военной жандармерии, но занимающаяся полицейской работой и для Военно-морского флота Японской империи, правосудием и военной разведкой.

Член Кенпейтай – это кенпей.

кинзю (kinjū) 近習

Те, кто служат ближе всего к императору.

кого (kōgō)

Наивысший титул в иерархии императорских жен и наложниц, соответствующий "императрице".

Коккай (Kokkai)

Парламент (Национальное Собрание) Японии. Состоит из низшей Палаты Представителей и Высшей Палаты Советников.

коку (koku)

Мера объема. Один коку – это десять кубических сяку, то есть, около 180 литров. Еще делится на 1000 малых мисок риса, и с XVII века была распространенной мерой дохода с земли, основанная на предположении, что один коку риса хватает для пропитания одного взрослого человека в течение года.

котацу (kotatsu)

Печка, размещаемая посредине главного помещения, как правило, утопленная в пол и покрытая одеялом, футоном, столешницей. Раньше тепло в котацу бралось от угольного очага, современные котацу – это электрические печи.

кофурисоде (kofurisode)

Разновидность кимоно фурисоде с очень длинными рукавами.

махия (machiya)

Традиционный японский архитектурный стиль, в котором строились, в основном, городские дома: с узким фасадом, двумя-тремя этажами, довольно часто соединялись с мастерской или лавкой.

мацутаке (matsutake)

Разновидность съедобного гриба ("рядовка сосновая"), весьма ценимый в Японии по причине вкуса и запаха.

Мацуяма (Matsuyama)

Лагерь для военнопленных на острове Сикоку, в котором во время русско-японской войны содержались пленные из царской армии, в том числе и поляки.

После посещения Мацуямы Юзефом Пилсудским поляков и русских разделили, переводя первых в буддийский храм Унсёдзи. Всего их пребывало там около пяти тысяч. В день победы Японии они праздновали вместе с японцами, и их освободили, но многие решили не возвращаться и приняли японское гражданство.

В ходе визита Романа Дмовского в Мацуяме кристаллизовались головные понятия Мыслей современного поляка.

микан (уншиу микан)

Дерево и плод этого дерева: похожиий на мандарин цитрус, очень сладкий. В эпоху Мейдзи был популярен в Соединенных Штатах под названием "сацума".

мон (mon) 文

Основная монета Японии, остающаяся в обращении более половины тысячи лет; железная или медная. Круглая (реже овальная), с квадратным отверстием посредине.

муга (muga) 無我

Дословно: "без-я", "я-не". Японская версия буддийской доктрины "анатмана": отрицание существования неизменного, постоянного носителя личности ("души", "я").

Нихон (Nihon) 日本

Название Японии, применяемое ее жителями. "Солнце", "день" + "источник", "происхождение", "основа".

нихонга (nihonga)

Дословно: "японская картина". Совокупность японской живописи от эпохи Мейдзи, когда применялись традиционные техники и материалы (тушь, шелк), в отличие от западных, европейских техник и материалов (масляные краски, холст).

ныого (nyōго) 女御

Титул в иерархии императорских жен и наложниц, надлежащий дамам из Кокию ("Дворца на Задах"), которые делили ложе с императором.

оби (obi)

Пояс, служащий для подпоясывания традиционного кимоно. Женские оби значительно шире мужских.

ойран (oiran)

После угасания традиции куртизанок, строго иерархизированных в плане цены, качества услуг и свободы выбора клиента, ранг "ойран" включал в Японии всех наиболее престижных куртизанок, предоставляющих услуги наиболее высокородным самураям. (Гейши функционировали в рамках отдельных иерархий).

онигири (o-nigiri)

Фаршированные рисовые колобки. Традиционное японское блюдо, часто рассматриваемая как закуска или еда на дорогу.

онрё (onryō)

Сверхъестественное существо, черпающее сил из жажды мести за обиды, нанесенные при жизни смертному, из души которого онрё родилось.

Как правило, проявляется в форме, характеризующейся сильным контрастом черных волос и белой кожи.

осуберакаси (osuberakashi)

Формальная женская прическа родом из эпохи Эдо, популярная в эпоху Майдзи. Характерна тем, что часть волос собирается высоко спереди, а сзади просто сязывается.

ойятой гайкокудзин (O-Yatoi Gaikokujin)

Дословно: "нанятый чужеземец".

На практике этот термин означал конкретную функцию, исполняемую некоторыми европейцами в Японии XIX века: хорошо образованными в данной сфере деятельности или практикующими некоторое ремесло, а после того, как Японская империя их наняла – не только предоставляющими услуги Японии, но и делящимися с ней своими знаниями.

Количество ойятой гайкокудзинов, работавших на правительство, не превышало нескольких тысяч. Число ойятой гайкокудзинов, работавших на частные предприятия, было многократно большим.

рангаку (rangaku)

Дословно: "Голландское учение". Компедиум знаний о мире, науке и культуре Запада, собранный в Японии с момента ее закрытия для мира в начале XVII столетия. Получение этих знаний было возможно, благодаря контактам с голландскими купцами и учеными – единственными европейцами, которым позволяло на это законодательство сёгуната Токугава.

рангакуся (rangakusha)

Дословно: "знающий голландские науки". Знающий рангаку.

ригаку (rigaku)

Термин, применяемый для описания разновидности знаний или способа мышления, привнесенных в Японии из Европы, как правило, переводится как "наука о природе", "философия", "основы природы".

рокудай юнко (rokudai junkō)

Дословно: "Шесть великих Путешествий Императора". Беспрецедентные объезды страны, совершенные императором Муцухито в 1872-1885 годах.

рё (ryō)

Единица стоимости, выражаемая как в монетах (золотых и серебряных), так и в рисе. В начале эпохи Мейдзи один рё равнялся одному коку риса.

рюха (иногда только "рю") (ryūha) 流派

"Школа", как "традиция", "школа мысли", "система" (в том числе, и в боевых искусствах).

Рюдзин (Ryūjin)

Мифологический дракон, повелитель морей, имеющий божественный статус (буквально: "бог-дракон").

санка (sanka)

Традиционный архитектурный стиль Японии, в котором строили дома в горах ("sanka" это еще и "горцы").

саннин (sannin, san nin)

Числительное, означающее "три", но относящееся исключительно к людям.

саса (sasa)

Разновидность широколистого бамбука.

сенбей (senbei, sembei)

Рисовые сухарики.

сяку (shaku)

Японская единица длины, основанная на китайской единице "чи". В Японии XIX века, в применении кметаллам, составляла 30,3 см.

Десять кубических сяку равняются одному коку.

сичо (shichō)

Административная единица в Японии, установленная в рамках реформ Мейдзи. В административной иерархии находится ниже префектуры ("подпрефектура").

Сина (Shina) 支那

"Китай" на старо-японском языке. Так же, как и латинский корень "sina" было взято из первоначального, санскритского названия "Cina".

Поскольку китайский иероглиф 支означает еще и "подчиненная часть", "подчиненный отдел", после второй проигранной Японии войны китайцы начали считать это японское название как оскорбление.

сихо-соси (shihō-shoshi)

Юрист, в японской правовой системе исполняющий часть функций юрисконсульта и адвоката.

Сонно йои! (Sonnō jōi!)

Японская версия политического принципа VII века до нашей эры: "Зунванг рангий!" ("Слава королю, дорой варваров!") . В Японии ожила в начале XIX века в версии, призывающей возвратить прямое императорское правление; изгание чужеземцев всегда стоояло на повестке дня. В конце концов, в 1863 году император Комеи, отец императора Муцухито, издал "Эдикт об изгнании шварваров".

Муцухито радикально отступил от этого принципа, заменяя сам девиз другим: "Fukoku kyōhei!" ("Пускай страна богатеет, а армия высрастает силой!").

сосё (sōsho) ("травяное писание")

Курсив в японской и китайской письменности. Дает возможность писать быстрее, с меньшим количеством мазков кистью, но его сложнее считывать.

сото (sōtō)

Наиболее популярная японская разновидность дзен-буддизма. В медитационных практиках стремится к очищению потока сознания от объекта и субъекта.

Ее приписывают общественным низам, в отличии от "самурайской" школы буддизма rinzai, наиболее строгой в практике.

В ХХ веке на Западе буддизм был популяризирован как раз в версии сото.

суги (sugi)

Японская криптомерия. Хвойное растение, эндемическое для японских островов.

Сумицу-ин (Sūmitsu-in) 枢密院

Тайный Совет Японии, в теории только лишь служащий советом императору, на практике же обладающий значительной властью. Члены совета назначались императором пожизненно, в этот совет входили и министры действующего в настоящий момент правительства Японии.

таби (tabi)

Разновидность носков с отделенным большим пальцем; как правило, носятся с сандалиями.

татибана (tachibana)

Цитрусовое дерево, дающие плоды, похожие на мандарины.

таэль (tael)

Мера веса, являющаяся основой, к примеру, китайской валюты, основанной на серебре и золоте. Один таэль равнялся от 33 до 40 граммов, в зависимости от местности, эпохи и металла.

Таэль принят и в Японии.

такегаки (takegaki)

Традиционное японское расположение знаков письменности: вертикально, сверху вниз.

Горизольтальное расположение, слева направо – это йокогаки.

танка (tanka)

Разновидность поэзии вака, с определенной структурой (например, 5-7-5-7-7 он (звуков)).

тануки (tanuki)

Азиатский енот. Животное, эндемически выступающее на японских островах. На вид очен похож на енота-полоскуна.

Тейкокуто (Teikokutō) 帝国党

"Имперская партия". Одна из политических партий Японии среднего периода эпохи Мейдзи. В принципе поддерживала правительство и реформы, в особенности, модернизацию и расширение армии.

тенно (tennō) 天皇

Император Японии. "Небеса", "бог" + "повелитель", "суверен", "великолепный".

тенньё (tennyo) 天女

Разновидность теннин (天人) в женском воплощении; сверхъестественное существо, обитатель небес, просвещенное, сверхчеловечески прекрасное.

теракойя (terakoya)

"Храмовая школа". Институция прихрамовых школ, развернутая в систему массового образования в Японии XVII-XIX веков.

В теракойя, прежде всего, обучали чтению и письму; всякое образование начиналось с каллиграфии. Теракойя принимали как детей самураев, так и из низших классов; и мальчиков, и девочек. В те времена Япония была самой образованной страной в мире.

тецубин (tetsubin)

Традиционный чугунный чайник для заваривания чая, имеет ручку сверху.

тонденхей (tondenhei) 屯田兵

Дословно: "солдаты в полевых лагерях". Тонденхей", в основном, рекрутировали среди бывших самураев (ронинов), служащих даймё, которые взбунтовались против политики императора Муцухито и проиграли. В качестве колонистов были размещены, между прочим, на Хоккайдо, в рамках плана развития и защиты острова от попыток захвата царской Россией. На месте они подчинялись непосредственно Кайтакуси.

торо (tōrō)

Лампы, используемые за пределами жилищ, выполненные по образу китайских храмовых ламп. Могут быть стоячие (dai-dōrō) и висячие (tsuri-dōrō).

цури-доро (tsuri-dōrō)

Висячая деревянная или металлическая лампа в форме призмы.

цуя (tsuya)

Разновидность поминок, которые проводят как можно скорее после смерти.

ункаи (unkai)

Дословно: "море туч". Метеорологический феномен, характерный для Хоккайдо; часто образующийся в результате разницы температур между океаном и сушей. Массы тумана (туч) проплывают низко над землей, по долинам, ущельям, между горами. За ункаи можно наблюдать со смотровых площадок, например, в Томаму, с перевала Цубецу в Фурано, под горой Хакодате.

вака (waka)

Традиционная японская поэзия, которую пишут и читают по-японски.

ямабуси (yamabushi)

Монахи-отшельники, аскеты, живущие, как правило, в горах, в уединенных местах; ищущие просвещения путем контакта с природой. Очень часто занимались боевыми искусствами.

ян гуйцзы (yang kuei-tsu)

На китайском мандаринском диалекте – сленговое определение чужеземцев, в особенности, европейцев: "заморские дьяволы", "дьяволы из чужих земель".

йокаи (yōkai)

Сверхъестественные существа в японском фольклоре – обычно, их классифицируют как духов, призраков, демонов, довольно часто, похожих на зверей, но они могут и менять внешность.

жанггу (zhanggu, tanggu)

Китайский барабан, изготовленный из дерева и буйволовой кожи, величиной и в форме бочки.

Примечания

1

Прогнатия — это патология, предполагающая смещение верхней челюсти вперед относительно нижней.

2

То же, что и перископ.

3

Джеймс Э́ббот Мак-Нейл Уи́стлер (1834-1903) — американский художник, мастер живописного портрета, а также офорта и литографии. Один из известных тоналистов — предшественников импрессионизма и символизма. Приверженец концепции «искусство ради искусства». Офицер ордена Почётного Легиона.

4

Мантеле́тта, также мантилетта — накидка без рукавов, элемент облачения высокопоставленного духовенства Римско-католической церкви.

Дзуккетто (пилео́лус) — головной убор священника, являющийся традиционным для клира Римско-католической и Англиканской церквей.

5

Ро́ман Станислав Дмо́вский (1864-1939) — польский политический деятель и публицист.  В 1897 создана Национально-демократическая партия. С этого момента и до своей смерти Дмовский являлся главным идеологом и одним из бессменных лидеров эндеции. Первоначально Дмовский выдвигал программу консолидации национальных сил, оппозиции русификаторской политике Российской Империи. По мере развития польского революционного рабочего движения он решительно отбросил идеи утопизма и социализма. В 1905 обосновался в Варшаве. В 1905—1907 призывал к подавлению революции и предлагал сотрудничество с властями. Был членом II и III Государственной Думы (1907—1909), председателем Польского коло. 23 января 1909 отказался от звания члена Государственной Думы. Во время Первой мировой войны 1914—1918 гг. выступал на стороне Антанты, возглавлял Польский национальный комитет, созданный 25 ноября 1914 в Петербурге, затем одноимённый комитет (создан в 1917) в Париже. Был политическим противником Юзефа Пилсудского, последовательно выступал за создание польского национального государства. Оказал большое влияние на всплеск расового антисемитизма в Польше в 1920—1930-е годы.

6

То́мас де Кви́нси, или Де Куи́нси — английский писатель, эссеист, автор знаменитой "Исповеди англичанина, употребляющего опиум".

7

Йобург = Иоганнесбург.

8

Евлогия (греч. eulogia — благословение) — в христианской традиции одно из наименований хлеба, воды, елея, сосудов, их содержащих, или иных святынь, раздаваемых в память о посещении монастырей или совершении паломничеств. Иногда евлогиями называли различные подарки (в основном, что-то съестное), которыми христиане обменивались в знак дружбы. Здесь (скорее всего): памятные заметки.

9

Это не мой почерк?

10

Повесть о Гэ́ндзи, также "Повесть о блистательном принце Гэндзи" — роман-моногатари, одно из величайших произведений японской классической литературы, написанный в эпоху Хэйан. Авторство романа приписывается Мурасаки Сикибу, даме при дворе императрицы Сёси. Роман входит во Всемирную библиотеку.

11

Гайстцуг (от geist – дух (нем.) и zug – поезд (нем.)) – поезда Духа.

12

Жанр хайку произошел от другого классического жанра — пятистишия танка в 31 слог, известного с VIII века. В танка присутствовала цезура, в этом месте она «разломилась» на две части, получилось трехстишие в 17 слогов и двустишие в 14 слогов — своеобразный диалог, который часто сочинялся двумя авторами. Вот это первоначальное трехстишие носило название хокку, что буквально означает "начальные строфы". Затем, когда трехстишие получило самостоятельное значение, стало жанром со своими сложными законами, его стали называть хайку.

Content

Дукай Яцек Империя туч

Примечания