Джон Херст

Краткая история Европы

John Hirst

THE SHORTEST HISTORY OF EUROPE

Copyright © John Hirst 2012

Originally published in the English language

in 2012 by Black Inc., an imprint of Schwartz Books

The estate of John Hirst asserts its moral right as author of the work.

© Бароян Г., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Введение

Если вам нравится сразу заглядывать в конец книги, чтобы узнать, чем кончится дело, то эта книга определенно придется вам по душе. Почти в самом её начале вы узнаете о том, чем все закончится.

В основу этой книги легли лекции, разработанные мною, чтобы познакомить студентов с европейской историей. В них я не двигался от некой «начальной точки» к «конечной». Я делал лишь общий набросок и затем возвращался к нему, погружаясь в отдельные детали.

В первых двух лекциях обрисована вся европейская история. Это поистине кратчайшая история. Затем следуют шесть других лекций, каждая из которых посвящена частным сюжетам. По моему замыслу, уже знакомый материал можно понять ещё глубже, возвращаясь к нему и разбирая в подробностях.

У любой истории есть сюжет: завязка, кульминация и развязка. У цивилизаций подобного «сюжета» нет. Считать, что каждая из них должна пережить взлет и падение, значит находиться в плену у художественных клише. Хотя, конечно, рано или поздно им всем приходит конец. Моя задача – зафиксировать важнейшие составляющие европейской цивилизации и проследить за их трансформациями: показать, как новое заимствует формы старого, как старое выживает и возвращается.

Исторические книги изобилуют событиями и героями. Этим история и привлекательна: она приближает читателя к настоящей жизни. Но что значит все произошедшее? Что из этого действительно важно? Вот те вопросы, которые постоянно занимают меня. Поэтому многие из тех персонажей и событий, которые появляются на страницах других исторических книг, не попали сюда.

Поговорив немного об Античности, дальше мы будем иметь дело преимущественно с историей Западной Европы. Однако не все ее части в равной степени причастны к созданию европейской цивилизации. Итальянский Ренессанс, немецкая Реформация, парламентское правление в Англии и революционная демократия во Франции – все это имело куда более серьезные последствия, чем, скажем, разделы Польши.

Я опирался преимущественно на работы социологов-историков, в особенности – Майкла Манна и Патрисии Кроун. Профессор Кроун не специализируется на европейской истории, она занимается исламским миром. Однако в своей небольшой книге «Доиндустриальные сообщества» Кроун посвятила одну главу «Странной Европе» (‘The Oddity of Europe’). Изложить всю европейскую историю на тридцати страницах – почти так же кратко, как в кратчайшей из моих историй, – значит обладать большим талантом. Кроун показала мне, как можно иначе взглянуть на запутанную историю Европы и суметь рассказать о ней. Ее пример был невероятно важен для первых двух лекций моей книги. Я обязан ей очень многим.

В течение нескольких лет мне посчастливилось поработать в университете Ла Троба в Мельбурне вместе с профессором Эриком Джонсом, который был видным сторонником изучения истории «больших длительностей» (longue duree). Во многих местах я опирался на его книгу «Европейское чудо».

Я не претендую на то, что изложенное в моей книге оригинально. Я считаю, что главное – это по-новому рассказать историю, а это мне удалось. Впервые я предложил эти лекции вниманию студентов в Австралии, которые слышали очень много о своей истории, но знали крайне мало о той цивилизации, частью которой они являются.

В этом издании появился новый раздел, в котором подробно освещены девятнадцатое и двадцатое столетия.

Джон Херст

Краткая история

Глава 1

Европа в Античности и в Средние века

Европейская цивилизация уникальна, поскольку только ей удалось распространить свое влияние на весь остальной мир. Она добилась этого благодаря завоеваниям и мирной колонизации, сильной экономике, могуществу порожденных ею идей. К тому же именно эта цивилизация смогла предоставить людям то, чего хотели все остальные. В наши дни все страны земного шара используют европейские научные открытия и связанные с ними технологии, а наука в её нынешнем виде – это изобретение европейцев.

Европейская цивилизация в своей основе имеет три составляющие:

1. Культура Древней Греции и Рима.

2. Христианство – причудливое ответвление иудаизма, религии евреев.

3. Культура германских воинов, захвативших Римскую империю.

Таким образом, европейская цивилизация представляла собой некий «сплав» из разных элементов. Важность этого обстоятельства будет раскрываться по мере нашего повествования.

Древнегреческие города и колонии. Греческая цивилизация процветала, занимаясь торговлей и сельским хозяйством на побережье Средиземного и Черного моря

* * *

Ищем ли мы истоки нашей философии, нашего искусства, нашей литературы, наших математических и естественных наук, нашей медицины или наших политических учений, – говоря о каждом из этих интеллектуальных начинаний, мы неизбежно возвращаемся к античной Греции.

В свои лучшие годы Греция не была единым государством. В нее входило множество разных маленьких государств, или городов-государств (полисов), как мы их сейчас называем. Эти «государства» состояли из единственного города и прилежащей к нему сельской местности. Любой житель полиса мог добраться до города в течение дня. Греки ощущали свою принадлежность государству примерно так же, как мы ощущаем принадлежность клубу. Для них это было товарищество. Именно в греческих полисах возникли первые демократические режимы. Правда, они не были представительными – здесь не избирали депутатов в Парламент. Все граждане мужского пола просто собирались вместе, чтобы обсудить общественные вопросы и путем голосования утвердить законы или выработать ту или иную политическую линию.

По мере того как росло население этих греческих городов-государств, они отправляли в другие части Средиземноморья поселенцев, чтобы те основывали там колонии. Греческие поселения возникали на территории современной Турции, вдоль северного побережья Африки, на западе Испании, на юге Франции и в Южной Италии. Именно в Италии латины, которые тогда были крайне отсталым народом, имевшим небольшой полис с центром в Риме, впервые встретились с греками, их будущими учителями.

Со временем римляне построили огромную империю, которая поглотила и саму Грецию, и все греческие колонии. На севере ее границы проходили вдоль двух крупных рек – Рейна и Дуная, хотя иногда расширялись и дальше. На западе границей служил Атлантический океан. Англия входила в Римскую империю, а вот Шотландия и Ирландия покорены не были. Естественной границей на юге стали пустыни Северной Африки. На востоке интересы римлян сталкивались с интересами других крупных империй, и потому эта граница была наиболее неустойчивой и уязвимой. Римская империя занимала значительную часть современной Европы, в том числе все Средиземноморье, но также и множество неевропейских территорий в Турции, на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Границы Римской империи в начале второго века нашей эры

Римляне превосходили греков в военном деле. Опережали они эллинов и по части законодательства, с помощью которого им удавалось управлять огромной империей. Лучше у римлян было развито и инженерное дело, одинаково важное как для ведения войны, так и для руководства государством. В то же время они признавали, что во всех остальных областях греки превосходили их, и потому послушно повторяли за ними. Представители римской элиты говорили и на греческом, и на латыни – языке римлян. Они отправляли своих сыновей учиться в Афинскую академию или же нанимали рабов из числа греков, чтобы те обучали их детей дома. Так что если сейчас мы называем Римскую империю греко-римской, то это потому, что так хотели сами римляне.

Легче всего показать, насколько умны были греки, на примере геометрии. Та геометрия, которую мы изучаем в школе, родом из Греции. Поскольку многие уже позабыли её, я напомню несколько основных правил. В геометрии все построено вокруг нескольких базовых определений, на которые опираются все дальнейшие построения. В качестве начальной точки греки избрали… точку! Они определяли ее как нечто имеющее положение в пространстве, но не обладающее размером (конечно, у любой точки есть определенные размеры, можно измерить ширину точки на странице, однако геометрия – это в своем роде воображаемый мир, мир чистых абстракций). Следом идет линия. У нее есть длина, но нет ширины. Затем – прямая линия. Она определяется как кратчайшая линия, соединяющая две произвольные точки. Из этих трех определений мы можем вывести определение окружности. В первую очередь окружность – это линия, образующая замкнутую фигуру – круг. Но как определить круг?

Если вдуматься, это не так уж и просто. Для этого мы берем определенную точку, находящуюся внутри фигуры, и утверждаем, что те прямые линии, которые можно провести из этой точки к границам круга, всегда будут иметь одинаковую длину.

Помимо окружностей можно вспомнить параллельные линии, которые никогда не пересекаются, всевозможные треугольники, квадраты, прямоугольники и другие правильные фигуры. Все они представляют собой хорошо описанные математические объекты, состоящие из линий. Известны их основные характеристики, изучены возможности, возникающие при их пересечении или наложении друг на друга. Все это выводится последовательно, шаг за шагом. Например, зная свойства параллельных линий, можно доказать, что сумма углов любого треугольника равняется 180° (см. приложение).

Геометрия – это простая, изящная, логичная система. Она приносит нам радость, она красива. Красива? Да, древние греки считали ее именно красивой, и это – ключ к их мышлению. Они изучали геометрию не как сегодняшние школьники – просто чтобы поупражняться. И не только практические интересы – возможность использовать геометрию в землемерии или судоходстве – руководили ими. Для древних греков геометрия была способом постичь вселенские основы мироздания. Если мы оглянемся вокруг себя, то будем поражены разнообразием, представшим нашему взору: нас обступят разные формы, разные цвета. Великое множество вещей совершается в один и тот же миг – случайно, хаотично. Древние греки верили в то, что всему этому есть некое простое объяснение, что за этим великим разнообразием непременно скрывается нечто простое, правильное, логичное, способное все объяснить. Нечто вроде геометрии.

ПРИЛОЖЕНИЕ «ГЕОМЕТРИЯ В ДЕЙСТВИИ»

Параллельные прямые не пересекаются. Мы можем перефразировать это утверждение, сказав, что прямая, пересекающая параллельные линии, образует накрест лежащие углы, равные друг другу. Если бы они не были равны, то прямые бы встретились или разошлись, то есть не были бы параллельными. Для обозначения углов мы пользуемся буквами греческого алфавита. На рисунке слева греческая буква альфа (а) показывает два равных угла. То, что в геометрии используют символы греческого алфавита, напоминает нам о происхождении этой науки. Здесь мы используем три буквы: альфа (а), бета (в) и гамма (у).

Итак, из нашего определения параллельных прямых мы можем вывести сумму углов любого треугольника. Расположим треугольник ABC (справа) внутри двух параллельных линий и применим главный принцип геометрии: найдем способ использовать известное для нахождения неизвестного. Угол а у точки A равен углу а у точки B, так как они являются накрест лежащими углами, образованными при пересечении параллельных прямых секущей. Точно так же угол γ у точки C равен углу γ у точки B. Верхняя прямая, проходящая через точку B, складывается таким образом из трех углов: α + β + γ. Вместе они образуют прямую линию, а она, как известно, дает угол в 180°.

Таким образом, α + β + γ = 180°. Используя параллельные линии, мы выяснили, что сумма внутренних углов треугольника также равняется α + β + γ. Значит, сумма внутренних углов треугольника равняется 180°.

Для доказательства теоремы, связанной с треугольниками, мы использовали знание о свойствах параллельных линий.

Древние греки не занимались наукой в современном смысле этого слова. Они не выдвигали гипотез, которые затем необходимо было проверять с помощью эксперимента. Они считали, что нужно просто совершить интеллектуальное усилие и хорошенько подумать – и тогда верное решение будет найдено. Иными словами, они действовали по принципу «интуитивного озарения». Один греческий философ сказал, что вся материя состоит из воды (посмотрите, как отчаянно они стремились найти максимально простое решение). Другой философ утверждал, что вся материя состоит из четырех элементов: земли, огня, воздуха и воды. Третий заявил, что на самом деле все состоит из маленьких частиц, которые он назвал атомами, и попал в самую точку! Он достиг «интуитивного озарения», до которого мы дошли только в XX в.

Когда около 400 лет назад, то есть через 2000 лет после древних греков, появилась та наука, которую мы знаем сегодня, она начинала свой путь с опровержения главных достижений древнегреческого знания, пользовавшегося тогда наибольшим авторитетом. Однако, опровергая греков, наука того времени была проникнута тем же убеждением, что ответы на возникающие перед ней вопросы должны быть простыми, логичными, математически выверенными. И Ньютон, и Эйнштейн – крупнейшие ученые семнадцатого и двадцатого столетий – говорили, что верное решение должно быть простым. Они оба могли представить свои идеи в виде математических уравнений, которые описывали и состав материи, и то, как она движется.

Конечно, древние греки часто ошибались в своих догадках, и ошибались сильно. Их глубокая убежденность в том, что все решения должны быть простыми, логичными и математическими, тоже могла бы быть ложной, но она оказалась верной. Это то величайшее наследие, которым европейская цивилизация до сих пор обязана древним грекам.

Можем ли мы объяснить, почему греки были так умны? Не думаю. Считается, что историки должны уметь объяснять разные явления. Однако, когда они сталкиваются с вопросами такого порядка – почему, например, в этих маленьких городах-государствах появлялись столь рациональные, живые, проницательные умы, – им остается лишь развести руками и удивляться вместе со всеми.

Вот вам ещё одно чудо. Мы переходим ко второму элементу европейского «сплава» – иудеям, которые верили в то, что существует лишь один Бог. Это была крайне необычная идея в те времена, когда другие народы, в том числе греки и римляне, верили в существование множества богов. Более того, иудеи считали себя богоизбранным народом – народом, в судьбе которого Господь принимает особое участие. Взамен они должны были соблюдать данный Богом завет. Основу этого закона составляли десять заповедей, которые еврейскому народу передал Моисей, выведший его из египетского плена. Христиане сохранили эти десять заповедей, которые до недавнего времени оставались главным нравственным учением Запада. Люди знали номер каждой заповеди. Например, вы могли сказать, что некто никогда не преступил бы восьмой заповеди, но иногда нарушал седьмую, и вас бы поняли. Вот эти десять заповедей, записанные в двадцатой главе Исхода – второй книги Библии[1]:

Бог сказал такие слова:

– Я – Господь, твой Бог, Который вывел тебя из Египта, земли рабства.

Пусть не будет у тебя других богов, кроме Меня.

Не делай себе идола – никакого изображения того, что на небе вверху, на земле внизу или в водах ниже земли.

Не используй имени Господа, твоего Бога, напрасно, потому что Господь не оставит безнаказанным никого, кто использует Его имя напрасно.

Помни субботний день и храни его святым.

Шесть дней трудись и делай всю свою работу… За шесть дней Господь сотворил небеса и землю, море и все, что в них, а на седьмой отдыхал. Поэтому Господь благословил субботний день и освятил его.

Почитай своего отца и мать, чтобы тебе долго жить на земле, которую дает тебе Господь, твой Бог.

Не убивай.

Не нарушай супружескую верность.

Не кради.

Не давай ложного свидетельства на другого.

Не желай дома ближнего твоего. Не желай жены твоего ближнего, его слуги или служанки, его вола или осла: ничего из того, что принадлежит ближнему твоему.

Нравственный закон не исчерпывался этими десятью заповедями. У иудеев была очень сложная, разветвленная система предписаний, которая охватывала не только привычные для нас правовые ситуации. Помимо вопросов, связанных с преступлениями, имущественными отношениями, наследованием, бракосочетанием, иудейский закон контролировал рацион евреев, вопросы личной гигиены и ведения домашнего хозяйства. В нем также говорилось о том, каким образом необходимо совершать жертвоприношения в храме Божьем.

Иудеи верили в свою избранность даже несмотря на то, что для них далеко не всегда все складывалось гладко. Очень часто их унижали, захватывали, отправляли в изгнание…, однако они не сомневались в том, что Бог существует, и что Он заботится о них. Если с иудеями случалось несчастье, значит, заключали они, народ плохо соблюдал закон и тем самым оскорбил Господа. Таким образом, в религии иудеев – как и у христиан – вера и нравственное учение были тесно переплетены, что характерно далеко не для всех религий. Римляне и греки почитали богов, которые вели себя безнравственно: прелюбодействовали, строили друг другу козни. Римские боги могли карать людей, однако, как правило, за безнравственные проступки. Они наказывали, к примеру, за неверно исполненные или просто недостаточно частые жертвоприношения.

Иисус, основатель христианства, был иудеем. Его ученики тоже были иудеями. При этом во времена проповеди Христа иудеи (в очередной раз) не были хозяевами собственной земли. В тот момент Палестина являлась маленькой провинцией на периферии Римской империи. Некоторые из последователей Иисуса надеялись, что он поднимет восстание против Рима. Его недоброжелатели пытались выманить у него признание в подобных намерениях. Они спрашивали Иисуса, стоит ли им платить Риму налоги. «Принесите мне монету, – сказал он. – Кто на ней изображен?» «Кесарь», – отвечали они. Тогда Иисус сказал: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие – Богу».

Иисус очень хорошо знал закон и учение иудеев. Его собственное учение выросло из иудейской традиции. Его проповедь была отчасти направлена на то, чтобы обозначить саму суть закона. Так, по его словам, все многообразие заповедей можно свести к одной: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, всем разумом твоим и возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Не вполне очевидно, что имел в виду Иисус. Хотел ли он сказать, что человеку нужно усвоить лишь самое главное, не стремясь к соблюдению закона в мельчайших деталях, или же он считал, что детали, связанные с личной гигиеной, жертвоприношениями и многим другим, важны, но его цель – указать на самую суть иудейского учения. Современные ученые спорят о том, продолжал ли Иисус иудейскую традицию или скорее порывал с ней. Очевидно, однако, одно: прежнюю систему моральных предписаний он сделал более требовательной. Иногда кажется, что следовать ей сегодня невозможно. Только взгляните на его слова о любви к врагам, произнесенные во время Нагорной проповеди, которая записана в пятой главе Евангелия от Матфея:

«Вы слышали, что было сказано: «Люби ближнего твоего» и «Ненавидь врага твоего». Я же говорю вам: любите ваших врагов и молитесь о тех, кто преследует вас, чтобы вам быть истинными сынами вашего Небесного Отца. Ведь Он повелевает солнцу светить и злым, и добрым и посылает дождь как на праведных, так и на неправедных. Если вы любите тех, кто любит вас, то какая вам за это награда? Не делают ли то же самое даже сборщики налогов [ненавистные сборщики налогов из Рима]? Если вы приветствуете только ваших братьев, то что в этом особенного? Разве язычники не делают того же? Поэтому будьте совершенны, как совершенен ваш Небесный Отец».

Так Иисус превращал иудейский закон в закон всеобщей любви.

Иисус был одним из многих учителей и пророков своего времени. Эти пророки и их действия вызывали подозрение у лидеров иудейской общины, и в деле Иисуса они встали на сторону римской администрации. В результате он был приговорен к смертной казни. Однако Иисус выделялся из массы других учителей потому, что воскрес после того, как умер, – по крайней мере, так верили его последователи. Поэтому он не был всего лишь учителем, или пророком, или просто хорошим человеком – как, вероятно, считают многие из тех, кто ходит в церковь сегодня. Его последователи верили в то, что он был сыном Бога и что его крестная смерть стала событием вселенского масштаба. Бог принес себя в жертву, чтобы спасти человечество от проклятья, которое легло на людей из-за первородного греха, привнесшего зло в мир. Если ты верил в Христа, ты мог спастись. Ты мог избежать адских мук и обрести вечную жизнь на небесах.

Была ли новая религия для всех или только для иудеев? Ученики Иисуса спорили об этом после его смерти. Традиционалисты утверждали, что человек мог считаться христианином, только став перед этим иудеем. Это означало, что он должен был следовать всем тем суровым предписаниям, которые были описаны в Ветхом Завете. Среди прочего эти предписания предполагали совершение обряда обрезания – довольно болезненной операции для взрослых мужчин. Если бы традиционалисты победили, христианство так и осталось бы крошечной иудейской сектой и, вероятно, просто исчезло бы. По крайней мере, оно не сыграло бы сколько-нибудь существенной роли в мировой истории. Однако победила другая сторона – та, что объявила христианство совершенно новой религией. Вам не нужно становиться иудеями, чтобы затем обратиться в христианство; все ограничения, наложенные законом, теперь в прошлом; Христос освободил от них всех нас; его учение о любви превосходит все то, что мог предложить закон. Так говорил Павел, великий миссионер ранней церкви и, по мнению некоторых, основатель христианства. Так считают потому, что на момент смерти Иисуса эта новая вера не заботила никого, кроме иудеев. Иисус был иудеем, его ученики были иудеями, и некоторые из них хотели, чтобы так все и оставалось. Именно Павел настаивал на том, что христианство должно быть доступно всем, тем самым обеспечив ему статус мировой религии в будущем. В течение трехсот лет эта новая религия завоевала всю Римскую империю.

Третий элемент нашего европейского «сплава» – это германские воины, вторгшиеся в Римскую империю. Проживавшие прежде вдоль ее северной границы, в 400-х годах они наводнили ее территорию. К 476 г. н. э. воинственные германцы уничтожили западную часть империи. Именно здесь, на территории Франции, Испании и Италии, начала формироваться европейская цивилизация.

Германцы не имели письменности, а потому у нас крайне мало информации о жизни этих племен до их вторжения в империю. Наиболее подробные сведения о германцах, полученные, вероятно, не из первых рук, мы находим у Тацита – римского историка первого века нашей эры. Он описывает германских вождей и их дружинников, которые жили и сражались вместе и главным занятием которых была война[2]:

«Но, если дело дошло до схватки, постыдно вождю уступать кому-либо в доблести, постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю. А выйти живым из боя, в котором пал вождь, – бесчестье и позор на всю жизнь; защищать его, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе, – первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники – за своего вождя. Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно не иначе, как только насилием и войной; ведь от щедрости своего вождя они требуют боевого коня, той же жаждущей крови и победоносной фрамеи; что же касается пропитания и хоть простого, но обильного угощения на пирах, то они у них вместо жалованья. Возможности для подобного расточительства доставляют им лишь войны и грабежи. И гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие».

Это народ, который 300 лет спустя завоюет Римскую империю.

Итак, мы изучили три основополагающих элемента европейской цивилизации. Обобщим сказанное. В восприятии греков мир был прост, логичен и математически выверен. Христиане считали, что мир лежит во зле и спасти человека может только Христос. Для германцев смысл жизни сводился к войне. Именно из этих несовместимых, казалось бы, элементов вырастает европейская цивилизация.

* * *

Как слились воедино эти три элемента? Во-первых, нужно помнить о связи христианства с грекоримским миром. Римские власти время от времени пытались искоренить новую религию. Они конфисковывали священные книги, церковную собственность, арестовывали и пытали христиан, казнили тех, кто отказывался отречься от Христа.

Обычно римляне были вполне толерантны. Они управляли империей, в которой сосуществовали разные народы и религии. Если они сохраняли мирный настрой, Рим был готов предоставить им некоторую самостоятельность. У них могло быть самоуправление, они могли исповедовать собственную религию, но с одним условием: нужно было приносить жертву императору, поскольку римляне верили в его божественную сущность. Требуемое жертвоприношение было пустячным. Достаточно было развести огонь перед портретом или статуей императора и бросить в него щепотку соли, чтобы пламя вспыхнуло. Это все равно что отдать честь перед национальным флагом или исполнить государственный гимн. Христиане же, как и иудеи, отказывались делать это. Они говорили, что должны поклоняться лишь одному Богу и потому не могут почитать божественного императора. Иудеев обычно освобождали от отправления императорского культа. В Риме их считали странноватым и непостоянным, но все же вполне понятным, древним народом, который жил на своей территории, почитал своего бога в своем храме. Христианство же было новой религией. Ее приверженцем мог оказаться кто угодно и где угодно. Поэтому римляне воспринимали христиан как смутьянов, которых нужно устранить. Возможно, они бы и добились этого, если бы проводили политику гонений более твердо и последовательно.

Однако затем произошло чудо. Император Константин в 313 г. н. э. обратился в христианство или, по крайней мере, легализовал христианскую церковь. Он думал, что бог христиан мог бы заботиться о нем и о его империи лучше, чем какой-либо другой. В момент, когда христианство еще вовсе не было религией большинства, его принял правитель империи. Константин спонсировал церковь, утверждал власть епископов. А ещё через полвека другой христианский император объявил все остальные религии вне закона. Спустя четыреста лет после того, как Иисус проповедовал в глухой и неблагополучной провинции Римской империи, христианство стало официальной и единственной разрешенной религией этой империи. Епископы и священники стали хозяевами римских городов и повели наступление на деревню, чтобы уничтожить остатки языческих капищ. Таким образом, мы обнаружили первое связующее звено между двумя элементами нашего «слава»: Римская империя стала христианской.

К этому моменту церковь уже значительно изменилась по сравнению с ранним периодом ее существования. Поначалу христиане собирались маленькими группами в частных домах. Теперь же, три-четыре века спустя, была выстроена целая иерархия служителей церкви, которые получали жалованье за свою работу. Это были священники, епископы и архиепископы. Один из епископов – епископ города Рима – стал именоваться папой и возглавил церковную иерархию. У церкви было свое законодательство, свои суды и свои тюрьмы, необходимые для соблюдения ее законов. Ее полномочия не ограничивались только внутрицерковными делами. В ее ведении находились такие важные вопросы, как заключение браков и наследование. Финансирование церкви ложилось на плечи всего населения, и потому она сама контролировала и приводила в действие собственную систему налогообложения.

Когда Римская империя пала, церковь сумела выстоять, ведь по своему устройству она напоминала настоящее государство. Папа, контролировавший целую иерархию чиновников, был своеобразным аналогом римского императора. Здесь мы подошли ко второму связующему звену между нашими элементами: церковь стала римской.

После падения Римской империи именно церковь стала единственной хранительницей греческой и римской учености (впрочем, эту роль она начала выполнять еще раньше). Это поистине удивительно, ведь все писатели, философы и ученые Античности были язычниками, а не христианами. Какое отношение могла иметь к ним церковь? Конечно, среди христиан были люди, считавшие, что церковь не должна сохранять сочинения язычников, потому что они ложные, а истина – исключительно во Христе. «Что может быть общего между Афинами и Иерусалимом?» – вопрошал Тертуллиан. Однако такая точка зрения не возобладала.

Христиане не создали своей собственной системы образования, поэтому когда они начали упорядочивать и систематизировать свои верования, то опирались на людей, воспитанных в рамках грекоримской традиции. Они обращались к греческой философии, греческой логике, чтобы объяснять христианскую доктрину и защищать ее от нападок. Многие христианские мыслители верили, что великие философы Греции и Рима сумели прикоснуться к той истине, которой, конечно, в полной мере обладало лишь христианство. К греческим философам можно было обращаться на пути к постижению истины или чтобы вести о ней споры. Поэтому, хотя они и были язычниками, церковь сохраняла их сочинения и пользовалась ими. Это уже третье связующее звено: церковь была хранительницей античной учености.

Когда германцы вторглись в Римскую империю, они не планировали ее разрушать. Они просто стремились заполучить военную добычу, хорошие земли и всяческие жизненные блага. Они охотно признавали власть императора. Но проблема была в том, что в 400-х гг. пришло так много германцев, которые захватили так много земель, что императору было уже просто не на что распространять свою власть. Фактически Римская империя прекратила свое существование потому, что она потеряла контроль над принадлежавшими ей территориями.

В свою очередь германские воины оказались перед необходимостью как-то управлять теми сообществами, которые они захватили. Они явно не ожидали такого развития событий, и потому налаживать систему управления им приходилось в довольно непростых обстоятельствах. Сами они были безграмотны. Порожденный ими хаос привел к полному обрушению того, что еще оставалось от римской администрации. Города и торговля пришли в упадок. Германские вожди, боровшиеся друг с другом, создавали небольшие королевства и провозглашали себя их правителями. Эти королевства рушились столь же стремительно, как возникали. Прошло немало столетий, прежде чем стали прорисовываться очертания современных стран Западной Европы: Франции, Испании, Англии.

Появившиеся в этих условиях государства были чрезвычайно слабы – настолько, что они не могли даже наладить сбор налогов (для нас это звучит как бессмыслица: государство, не взимающее налогов!). Оставив роль племенного вождя, германский воин превратился в короля. Он начал раздавать земли своим дружинникам, которые в свою очередь становились знатью. Этот статус они получали в обмен на обязательство обеспечивать короля армией, когда в том появлялась необходимость. Предполагалось, что каждый будет исправно предоставлять своему правителю определенное количество воинов. Однако новая знать вскоре стала воспринимать полученную землю как свою собственность. Появилось у нее и собственное мнение насчет того, сколько солдат она должна посылать королю, для каких целей и насколько хорошо они должны быть обучены.

Сегодня можно увидеть, как главы государств проводят смотры солдат почетного караула. Они проходят вдоль шеренг, как бы тщательно изучая внешний вид солдат, могут бросить им словечко-другое. Эта практика – пережиток раннесредневековых смотров, когда короли в действительности тщательно осматривали присланных им воинов и задавались вопросом: что за дрянь прислали мне на этот раз?

Королям пришлось изрядно повоевать, чтобы заполучить большую власть – получить возможность править самостоятельно, а не быть марионеткой в руках аристократов; наладить собственную систему налогообложения; обрести полностью подконтрольную им армию; сформировать собственный аппарат управления. Однако, поскольку их стартовые позиции были слабы, достичь неограниченной власти на завоеванных территориях они так и не сумели. Аристократы обратили условные земельные держания в частную собственность, которая стала неприкосновенной. Это всегда накладывало определенные ограничения на власть правителя. Несмотря на то что сила европейских королей росла, они никогда не могли соревноваться с восточными деспотами, которые на своих территориях владели абсолютно всем. Если какому-нибудь деспоту нужны были средства, он просто отбирал чью-нибудь собственность или же посылал свои войска на базар – поживиться тамошним добром. Европейские монархии, даже если мы называем их «абсолютными», никогда не могли себе такого позволить. Королю принадлежит не все – вот фундамент европейского представления о власти. Из права частной собственности вырастает идея личных прав, являющаяся осевым элементом западной политической традиции. Так, представление о том, что государственная власть должна иметь границы, родилось благодаря тому, что поначалу эта власть действительно была очень ограничена в своих возможностях.

Эта ограниченность государственной власти была также важна для экономического развития Европы. Западные купцы чувствовали себя защищенными. Это одна из важнейших предпосылок европейского экономического роста, масштабов которого не удалось достичь больше нигде в мире.

Все то, что мы знаем о германских воинах и их взглядах на мир, во многом объясняет тот факт, что вскоре после вторжения на территорию империи они приняли христианство. Церковь была единственным общественным институтом, пережившим падение Римской империи. Именно епископы чаще всего отправлялись вести переговоры с воинскими шайками, совершавшими грабительские набеги. Именно епископ мог сказать: «Забирайте земли на той стороне реки, но, будьте так добры, оставьте все остальное за нами». Он мог отвести вождя к бывшей резиденции римского наместника, которую тот тут же провозглашал своей, мог предложить навестить его там в скором времени, чтобы помочь в управлении местным населением. Довольно быстро епископам удалось убедить этих воинов, что они смогут убивать больше своих врагов, если уверуют в христианского бога. Германцы были захватчиками специфического толка: они приняли религию тех, кого завоевали. Церковь сумела доходчиво донести до новых правителей, королей и аристократов, что одна из их обязанностей состоит в том, чтобы оказывать поддержку христианству. Мы подошли к нашему последнему связующему звену: германские воины поддержали христианство.

Если мы суммируем обозначенные связи, то получим следующую картину:

Мы приходим к следующему заключению:

Крайне необычный сплав, не так ли? Между его элементами нет органического единства, он нестабилен. И со временем эти элементы распадутся, продержавшись перед тем, однако, около тысячи лет вместе: приблизительно с 476 г. н. э. – года падения Римской империи – до 1400 г. Эту эпоху ученые называют Средними веками, или Средневековьем. Историки, изучающие процессы больших длительностей, отсчитывают Новое время с 1400 г. Отсюда проистекает деление европейской истории на три эпохи: античную, или классическую, Средние века и Новое время.

На протяжении Средних веков наше необычное трио сохраняет единство, однако его составные части претерпевают изменения. Возьмем христианство. Раннее христианство можно оценивать по-разному, но чем оно точно не было, так это воинствующей религией. Иисус говорил: «Возлюбите врагов своих». Первые христиане отказывались нести военную службу – это одна из причин, по которой римляне относились к ним с подозрением. Однако теперь христиане сотрудничают с германскими воителями. Эта религия, призывающая нас подставлять левую щеку, получает поддержку вооруженных до зубов вояк. Какое странное противоречие! На самом деле не такое уж и странное, ведь с того момента, как Константин взял христиан под свою опеку и сделал их религию официальной религией империи, им пришлось несколько изменить свое отношение к насилию. Государства не могут не воевать, и, если церковь хотела получать их поддержку, она должна была признать, что порой эти войны справедливы.

Тем не менее, хотя церковь и объединилась с этими воинами, она далеко не полностью приняла их ценности. За несколько столетий воин превратился в рыцаря. Рыцарь тоже любил воевать, он гордился своим умением это делать, однако воевал он во имя благих целей. Церковь подталкивала его сражаться против неверных – это, несомненно, было благой целью. Церковь поощряла крестовые походы в Святую землю, которая оказалась в руках мусульман. Участие в них особо вознаграждалось с ее стороны.

Рыцарь также защищал слабых, в особенности знатных дам. Так как участие в войне стали воспринимать во многом как нравственный подвиг, обряд посвящения в рыцари приобрел очертания религиозной церемонии. Меч воина помещался на церковный алтарь, а затем возвращался в ножны с тем, чтобы отныне служить орудием для совершения благих дел.

Традиция защищать и почитать дам имела долгую жизнь в европейской культуре. После того как рыцари исчезли, почтительное отношение к женщине унаследовали «джентльмены» – потомки христианских рыцарей. Джентльмен демонстрировал свое уважение к дамам тем, что вставал, когда женщина заходила в комнату, отказывался сидеть, когда она стояла, дотрагивался до своей шляпы, приветствуя ее. Всему этому меня обучали в школе, и изжить это в себе очень сложно. В этом смысле я представляю собой живой реликт эпохи Средних веков.

Феминистки недавнего прошлого боролись против подобных проявлений «уважения». Они не хотели, чтобы их возносили на пьедестал, они хотели равенства. Однако в развернувшейся борьбе за это равенство они обладали одним серьезным преимуществом: они атаковали с высокой позиции. Гораздо легче начинать, стоя на пьедестале, нежели взирая на противника снизу вверх. Именно потому, что в европейской культуре женщины пользовались тем уважением, против которого боролись, феминистические идеи получили широкое распространение. В других культурах дела обстоят совсем иначе.

Обратимся к другому противоречию внутри нашего «сплава»: христианская церковь, которая хранит античную ученость. Этот процесс «хранения» был весьма активным: мы не должны думать, будто церковь просто положила умные книжки в шкафчик и оставила их там. Эти сочинения сохранились и дошли до нашего времени только потому, что на протяжении всего Средневековья церковь постоянно их переписывала. Тогда не было книгопечатания. Книги имеют свойство гнить и приходить в негодность. И только монахи-переписчики, очень часто не понимавшие, что они, собственно, копируют, – отсюда и множество ошибок, – донесли до нас сокровища Греции и Рима.

Эта литература, если вникать в суть написанного, транслировала философские взгляды, систему ценностей, отношение к жизни, которые были языческими, а не христианскими. Однако церковь в Средние века имела такую власть над всей интеллектуальной жизнью, что никто никогда не пытался понять настоящий смысл этих произведений. Вместо этого церковь заимствовала оттуда те отрывки, которые были ей нужны, по-своему комбинировала их, разбавляла пассажами из Библии – и таким образом конструировала христианскую теологию, то есть рассказ о Боге, созданном Им мире и плане спасения человечества. Таким образом греческую философию, ученость и логику поставили на службу христианству. Обнаружение новых античных текстов не смущало христианских мыслителей. Они использовали найденный материал для создания новых версий своей теологии.

Резюмируем то, как функционировал наш «сплав» в Средние века. У нас есть воины, становящиеся христианскими рыцарями, а также античная ученость на службе у христиан. Церковь, находящаяся в центре этих странных сочетаний, обеспечивает единство всех трех элементов. Ученость – христианская, рыцари – христиане, мир – это и есть христианская ойкумена, царство Христа.

После 1400 года этот странный союз начинает распадаться. Начинается то, что историки называют Новым временем.

Глава 2

Европа в Новое время

Тот «сплав», из которого выросла европейская цивилизация, не был очень прочным. Он просуществовал долгое время – все Средние века, то есть тысячу лет, – однако его составные части не были в полном согласии друг с другом. Около 1400 г. начался его распад. Впервые он дал о себе знать в эпоху Возрождения.

Возрождение часто описывают как открытие или «переоткрытие» греко-римской учености. Однако эта ученость не была забыта до такой степени, чтобы ее нужно было заново «открывать» (хотя, конечно, в эпоху Ренессанса многое было обнаружено впервые). Изменилось другое. Теперь на место церкви, использовавшей античные знания для разработки собственной теологии, пришли мыслители, которым был интересен исконный греко-римский мир, в котором, собственно, эти знания рождались. Большинство из этих новых мыслителей не имело прямого отношения к церкви. В искусстве они стремились подражать античным художникам, возводить такие же здания, писать на той же латыни, что и древние, мыслить так же, как они. Люди эпохи Возрождения мысленно переносились в уже исчезнувший мир – нехристианский, языческий мир, который прятала церковь, используя порожденные им знания в собственных целях.

Это был более «обыденный» мир. Древние в гораздо большей степени были озабочены человеком и его земными заботами, нежели жизнью после смерти. Вместо того чтобы предаваться размышлениям о греховности человека, они прославляли его силу и достоинства. Мир, в который начали проникать мыслители эпохи Возрождения, не был скован какой-либо догмой. Среди античных философов существовало множество различных точек зрения относительно того, как жить и во что верить. Та смирительная рубашка, в которую церковь облачила мысль в Средние века, не ограничивала интеллектуальные поиски и споры античных философов.

В то же время мыслители Ренессанса не нападали на христианство напрямую. Придерживаясь разных позиций по ряду вопросов, они в общем и целом разделяли христианский взгляд на мир. Однако их отношение к самой религии скорее напоминало отношение древних. Она воспринималась как некий фон, как в целом хорошая и нужная вещь, но все же – в ряду других, также заслуживающих внимания. Религия больше не контролировала все стороны жизни и мысли, как того желала церковь. И как только этот контроль был устранен, европейская мысль стала гораздо более смелой, толерантной, не такой безапелляционной, как раньше.

Возрождение стало отправной точкой в процессе секуляризации европейского общества. В секулярном мире религия может существовать, но как личное дело каждого или как дело определенной группы, члены которой разделяют одни и те же взгляды – как в современном мире. Религия не занимает доминирующего положения, в котором она могла бы насаждать свои правила и обряды, контролировать интеллектуальную жизнь общества.

В эпоху Возрождения люди, принадлежавшие к одной культурной традиции, примерили на себя другую. Приобретение подобного опыта означает, что вы уже никогда не станете прежними. С этого момента в вашем сознании не остается ничего определенного и навсегда зафиксированного. Европейская мысль – не в последний раз – выскочила из своей собственной скорлупы.

Люди эпохи Возрождения первыми провозгласили греко-римский век «классическим»[3]. Слово «классика» означает в этом случае «образец для подражания»: на классические образцы можно равняться, но их невозможно превзойти. Они считали, что достижения древних в литературе, искусстве, философии и науке были и останутся непревзойденными. Соответственно, нужно было максимально к ним приблизиться – и это считалось бы успехом. Таким образом, Возрождение внесло коррективы в состав нашего сплава, объявив превосходство древних.

То, как мы располагаем события прошлого на временной оси, основывается на двух разных традициях, что служит постоянным напоминанием о смешанной природе нашей цивилизации. Мы отсчитываем годы от рождения Христа и тем самым по-прежнему позиционируем себя как христианскую цивилизацию. «Наша эра» начинается с года рождения Христа (который, по всей видимости, на самом деле родился не в первом году н. э., а в 4 или 6 году до н. э.). Однако деление истории на эпохи – Античность, Средние века и Новое время – никак не связано с христианством. Оно появилось в эпоху Возрождения и транслировало идею, согласно которой античный мир достиг верха совершенства, однако затем человечество сбилось с пути и потеряло связь со своим наследием. Этот период блужданий и стал называться «Средними веками» – временем, когда церковь достигла вершин своего могущества в интеллектуальной и общественной жизни. Поэтому схема «Античность – Средние века – Новое время» отражает взгляд на прошлое, далекий от христианского.

Эту трехсоставную схему (Античность, Средние века, Новое время) могут проиллюстрировать три скульптуры. Первая статуя родом из Древней Греции – этим и объясняется отсутствие у нее правой руки. Надо сказать, что до нас дошло не так много древнегреческих скульптур. Обычно мы имеем дело с римскими копиями, которые сильно уступают оригиналам. Итак, первая статуя, выполненная Праксителем, изображает бога Гермеса с маленьким Дионисом. Человеческое тело как предмет красоты и совершенства – это изобретение древних греков. Здесь уместно вспомнить известного искусствоведа Кеннета Кларка, различавшего понятия «нагой» и «голый».

Нагота самодостаточна, она не определяется через отсутствие чего бы то ни было. Голое тело, напротив, – это просто-напросто тело без одежды, и отсутствие одежды на нем воспринимается как дефект. Разумеется, большинство мужских фигур не выглядят так, как у Праксителя: греки не ставили перед собой задачи изобразить некое реально существующее тело. Они стремились передать через тело идею совершенства и использовали математические построения для того, чтобы вывести наиболее красивые, приятные глазу пропорции.

Вторая скульптура отражает средневековое видение человеческого тела. Эти фигуры располагаются на воротах собора Хильдесхайма в Германии. Перед нами Адам и Ева после того, как они вкусили запретный плод. Адам винит Еву, Ева винит змея. Оба они стыдливо прикрыва ют свою наготу. Это уже совсем не та «нагота», о которой только что шла речь. В позах Адама и Евы находит отражение характерное для христианского учения отношение к телу как к источнику греха.

Третий пример – скульптура Микеланджело, созданная в эпоху Возрождения. В подражание грекам автор изображает своего героя нагим. Давид предстает перед нами как воплощение совершенства. Это образ человека как создания возвышенного, одухотворенного и прекрасного – цитируя Гамлета: «Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога!»

Так на пути из Античности к Новому времени через Средние века обнаженное тело из нагого становится голым и потом снова нагим. Во всяком случае, таково было видение эпохи Возрождения.

* * *

Возрождение стало первым шагом на пути к разрушению средневекового мира. Вторым была протестантская Реформация шестнадцатого века. Она явилась уже непосредственной атакой на церковь. Ее целью было вернуть христианство к исходному, доримскому состоянию. Как мы видели, церковь приобрела римские черты потому, что она сформировалась как институт в Римской империи. Последняя пала, однако церковь выстояла. Ее возглавлял папа, напоминавший императора, затем шли епископы и архиепископы, напоминавшие старую имперскую администрацию, после них – священники, служившие повсеместно. У этой священной организации были свои законы, наказания, тюрьмы и своя система налогообложения.

Папа и епископы управляли церковью и формулировали ее учение. Церковь сулила спасение, но только она располагала средствами, необходимыми для его обретения: вы должны были причащаться, посещать мессу; вам нужен был священник, совершавший магическое превращение хлеба и вина в тело и кровь Христовы, исповедовавший вас, отпускавший грехи, назначавший за них епитимью. Священник мог предписать вам произнести какое-то количество «Аве Мария», или отправить в паломничество, ну а за более тяжкие грехи вас могли высечь перед алтарем (разумеется, по вашей собственной воле). Если вы оказывались при смерти и при этом обладали неплохим состоянием, священник мог настойчиво сказать, что не видать вам Царства Небесного, если существенную часть этого состояния вы не завещаете церкви.

В Средние века большинство священников, епископов и архиепископов шли в церковь не потому, что были как-то особенно благочестивы или религиозны. Просто она была крупнейшим и богатейшим институтом того времени. Люди принимали церковный сан по тем же причинам, по каким сегодня устраиваются на государственную службу или в крупные корпорации, идут в политику, поступают в университет: чтобы иметь надежную и интересную работу, получать высокую зарплату, хорошо жить, обладать властью. Церковь предоставляла человеку замечательную возможность обогатиться самому и заодно устроить дела друзей и родственников.

Однако эта богатая, ненасытная, коррумпированная организация была в то же самое время хранительницей учения Иисуса и духовного наследия первых христиан. Иисус и его последователи были равнодушны к земным благам, сейчас же папы и епископы жили во дворцах. Иисус предупреждал об опасности, сокрытой в богатстве. Не случайно первые христиане использовали для своих собраний обычные частные дома. Все это описано в Библии, и потому главная книга церкви могла стать настоящим динамитом в руках ее критиков. Как же ей удавалось так долго избегать разрушительных обличений?

Поскольку языком Библии была латынь, читать ее могли очень немногие. Церковь провозглашала, что интерпретация священного писания была ее исключительной прерогативой. Если кто-либо использовал Библию для того, чтобы критиковать учение или деяния церкви, и создавал для нее реальные помехи, этих людей сжигали как еретиков. Так называли приверженцев ложных учений, представлявших опасность как для себя самих, так и для всего христианского мира. Однако в шестнадцатом веке появился еретик, который вышел сухим из воды и положил начало Реформации. Его звали Мартин Лютер.

Лютер был монахом, очень серьезно относившимся к своей религии. Он мучительно размышлял о спасении: что мог он – погрязший во грехе человек – сделать, чтобы спастись? И вот, читая библейское послание апостола Павла к римлянам, он вдруг нашел ответы на свои вопросы. В этом послании Павел говорит, что человек спасается верой во Христа. Из этих слов Лютер сделал вывод, что для спасения не нужно ничего делать, в особенности – следовать предписаниям священников, покоряясь их воле. Вам нужно лишь одно – верить. Человек спасается только верой – вот центральная идея лютеранства. Верьте в Христа и будете спасены. Если вы будете верить, само собой, вам захочется совершать богоугодные (или, как говорит церковь, добрые) дела, вести себя так, как завещал Христос. Однако сами по себе эти добрые дела спастись не помогут. В этой точке начинается фундаментальное расхождение между протестантским и католическим учениями. Католики придавали особое значение добрым делам, которые для них играли первостепенную роль на пути к спасению. Можно отправиться в паломничество, раздать деньги нищим – все это поможет умилостивить Бога. Лютер же сказал – не поможет. Как можем мы, настолько изуродованные грехом и пороком, своими поступками хоть сколько-нибудь скрасить свой облик в глазах Бога? Единственное, что мы можем делать, – это верить. Господь пообещал, что если мы будем верить, то сможем спастись.

«Сделай сам» – эта формула подходит лютеранской религии. Весь тот огромный управленческий аппарат, который церковь строила на протяжении столетий, оказывался, согласно Лютеру, совершенно ненужным. Рим не был в восторге от нового учения. Папа отверг критику церкви, исходившую от Лютера, а также его учение о спасении. Лютер ответил решительным разрывом с папой: «Кем возомнил себя этот человек? Нас учат, что он наместник Христа на земле, на самом же деле он Его враг – Антихрист. Он живет в роскоши, надевает тройную корону; вы должны целовать его ногу, когда заходите к нему; если он вздумает переместиться, слуги несут его на своих плечах, при этом мы знаем из Библии, что Христос передвигался на собственных ногах».

Библия – вот ключ к критике церкви, исходившей от Лютера. Церковь не имела морального права настаивать на чем-то или делать что-либо, если этому не было оснований в Библии. Библия была единственным авторитетом. После разрыва с Римом Лютер первым делом перевел Библию на немецкий язык, чтобы любой человек мог ее прочесть и самостоятельно искать путь к спасению.

Цель протестантской Реформации состояла в том, чтобы преобразовать церковь, поставив во главу ее учения и конкретных практик текст Библии. Реформация стремилась возродить раннюю церковь. Таким образом, ее посыл можно сформулировать так: христианство не должно быть римским.

Как Лютер сумел избежать сожжения на костре? На то было несколько причин. Одна из них – изобретение книгопечатания. Все обличения и инвективы в адрес церкви, исходившие от Лютера, сразу же печатались и распространялись по всей Европе. На тот момент печатный станок был совсем новым изобретением – он появился всего лишь за пятьдесят лет до того, как Лютер повел свое наступление на церковь. Папа еще не успел подготовить ответный удар, как все уже узнали о Лютере, все читали его сочинения. Лютер не был очередным еретиком с горсткой последователей из одной страны, как часто бывало до этого. Очень быстро он обрел сторонников по всей Европе. Другая причина успеха Лютера состояла в том, что некоторые германские князья с охотой поддержали его наступление на Рим. В то время Германия не была единым государством – она представляла собой множество различных княжеств. Отчасти из-за этого церковь пользовалась здесь большим влиянием, чем в централизованных королевствах Англии и Франции. Ей принадлежали огромные земельные наделы, в некоторых княжествах она владела почти половиною всех земель. Церковь облагала подданных денежными поборами, а папа назначал епископов без согласия местных князей. Следуя учению Лютера, князья могли бы конфисковать земельные владения церкви, начать самостоятельно назначать епископов, а также остановить денежные потоки, направлявшиеся в Рим. Они сделались покровителями Лютера, и на их территориях появилась Лютеранская церковь. Она утвердилась примерно в половине немецких княжеств. Отсюда лютеранство распространилось на север – в Швецию, Данию и Норвегию. В Англии утвердилась своя версия протестантизма, получившая название Англиканской церкви.

Довольно быстро у Римской церкви выросло число врагов. Протестантские церкви обрели множество различных форм, отличавшихся от страны к стране. Они становились автономными организациями внутри разных государств, то есть национальными церквями, в то время как Католическая церковь была наднациональной структурой. Как только люди принялись самостоятельно читать Библию – к чему призывал их Лютер и другие реформаторы, – они тут же нашли, за что критиковать и самого Лютера. Протестантское движение порождало все новые и новые направления, поскольку больше не было центрального авторитета, который бы интерпретировал Библию единственно верным образом и осуществлял контроль в вопросах веры.

Более ста лет католики и протестанты воевали друг с другом – причем буквально. Обе стороны воспринимали своих противников как носителей ложного учения. Вероучение оппонентов – не просто альтернативное, не просто «нехристианское» – оно именно антихристианское, это учение врагов истинной церкви. Истинную же церковь можно спасти, только уничтожив противоборствующую сторону. Такое восприятие ситуации приводило к массовой резне. Считалось, что лучше умертвить католика или протестанта, чем позволить ему проповедовать учение, которое абсолютно враждебно Богу и наносит ущерб Его церкви на земле. Тем не менее, провоевав столько лет и не выявив победителя, стороны пришли к некоему подобию долгого перемирия, в ходе которого постепенно начало пробивать себе дорогу представление о толерантности. Сначала люди пришли к тому, что католические и протестантские страны могут сосуществовать, затем – и это был большой шаг вперед – к тому, что внутри одной страны могут мирно проживать представители разных христианских учений. Поначалу возможность этого не допускали ни католики, ни протестанты.

И Возрождение, и Реформация направляли свой взгляд в прошлое. Они стремились вычленить определенный элемент из нашего средневекового «сплава» и отделить его от остальных. Возрождение устремлялось в прошлое – к греко-римской учености. Реформаторы-протестанты также устремлялись в прошлое – к христианской церкви доримского образца. Так вышло, что Католическая церковь хранила тексты, которые стали центральными для обоих движений. Церковь сохранила греко-римскую ученость, на которую опиралось Возрождение, чтобы выйти из-под ее интеллектуального диктата. Церковь придала священный статус Библии, на которую опирались протестантские реформаторы, чтобы расшатать ее вероучение и единство.

* * *

Обратимся теперь к процессам, в результате которых взор европейской культуры устремился в будущее. Рассмотрим, как она начала верить в прогресс, в идею, что со временем мир становится лучше, – идею на самом деле очень странную. Вера в прогресс родилась в результате Научной революции семнадцатого века. Это время, когда появилась наука в нашем, современном смысле слова.

В начале семнадцатого столетия представления древних греков о Вселенной и ее устройстве оставались наиболее авторитетными. Их основные идеи сводились к тому, что Земля находится в центре Вселенной, а вокруг нее движутся все остальные планеты, в том числе Луна и Солнце. Земля, согласно грекам, была неподвижна. Она не производила впечатления движущейся планеты – какие силы могли бы приводить ее в движение? Их нет, и потому она покоится на месте. Сама земля – это мир нечистый, вещи здесь подвержены изменениям и разложению. Небеса же – это мир чистоты, совершенства, неизменности. Почему планеты движутся по окружности? Потому что окружность – это идеальная форма. Одна из аксиом геометрии древних греков – это существование идеальных форм. К ним относятся, например, квадрат или окружность. Так, планеты движутся по окружности, и, поскольку это идеальный мир, не нуждаются ни в какой движущей силе. Они вращаются по закону совершенной, округлой гармонии.

В семнадцатом веке этот взгляд на устройство Вселенной был отброшен и заменен новым, который мы до сих пор считаем истинным. В центре Вселенной находится Солнце, вокруг него движутся планеты, причем траектория их движения представляет собой не окружность, а эллипс. Земля – одна из этих планет, вращающихся вокруг Солнца, а Луна в свою очередь вращается вокруг Земли. Вместе с другими планетами они образуют единую систему. В ней нет места делению на разные миры – нечистую землю и чистые небеса, она представляет собой полное единство. В ней все объясняется одним общим для всех законом, или, по крайней мере, совокупностью общих законов.

Что же приводит в движение Землю и другие планеты? Исаак Ньютон дал ответ на этот вопрос. Он считал, что все тела во Вселенной неизменно двигались бы по прямой линии, если никакая другая сила не оказывала бы на них влияния. Однако во Вселенной есть эта другая, постоянно действующая сила – это притяжение между всеми физическими телами. Все они притягивают друг друга: Земля притягивает эту книгу, Земля притягивает к себе Луну, а Солнце притягивает Землю. Движение воды во время приливов и отливов – следствие изменчивости силы притяжения между Луной и Землей. В системе Ньютона все связано единым принципом. Теперь мы можем установить, почему планеты движутся так, а не иначе. На них действуют две силы: стремление следовать вдоль прямой линии – с одной стороны и притяжение к Солнцу – с другой. Совместное действие этих сил заставляет планеты вращаться по эллиптической траектории вокруг солнца.

Притяжение между всеми космическими телами Ньютон назвал гравитацией. Он также сумел вычислить силу гравитации между любыми двумя телами – с помощью выведенного им Закона всемирного тяготения. Он выражается с помощью математической формулы. Согласно этому закону сила притяжения возрастает по мере того, как увеличиваются тела, на которые она действует: она прямо пропорциональна их массам. Также сила притяжения ослабевает по мере того, как увеличивается расстояние между двумя телами: она обратно пропорциональна дистанции между ними. Таким образом, гравитация усиливается, если тела становятся больше, и уменьшается, если возрастает расстояние между ними. Вообще, уменьшается она крайне стремительно: в числовом выражении она будет равна исходной силе, разделенной на число, соответствующее квадрату расстояния между двумя телами. Поэтому если расстояние увеличится вдвое, сила притяжения уменьшится в четыре раза (2x2). Я привожу здесь первое и последнее уравнение в своей книге, больше их не будет! Эту формулу Ньютон использовал, чтобы измерить силу притяжения между Землей и Солнцем.

Такое вот уравнение напоминает нам одновременно о двух вещах. Во-первых, о том, что математика – это основа науки, во-вторых же, о том, что догадка древних греков оказалась верна: мир прост, а законы, управляющие им, имеют математическую природу. Ученые семнадцатого столетия опрокинули древнегреческие представления об устройстве Вселенной, но сделали это с помощью древнегреческого математического инструментария.

Какое удивительное достижение – находясь на Земле, третьей планете по удаленности от Солнца, – узнать, как устроена Вселенная! Как естественно было стремление человека поместить себя в ее центр; он смотрел вокруг и видел, что Земля неподвижна, к тому же эта идея подкреплялась авторитетом древних греков! И тем не менее наука семнадцатого века одержала победу над этими – столь естественными – убеждениями.

Посыл Научной революции состоял в том, что древние греки ошибались. Благоговение перед древними было уничтожено. Мы не просто достигли их уровня. Мы их превзошли.

Ученые XVII столетия были очень умны, но к чему это их привело? Они открыли, что человечество – это не центр мироздания, а скорее его периферия. Это очень характерный для Запада парадокс: мы очень умны, но в то же время мы все больше убеждаемся в собственной незначительности. Худшее поджидало людей в XIX в., когда Дарвин выдвинул идею о том, что люди и обезьяны имеют общего предка. Это стало следующим шагом на пути развенчания идеи человека во всей ее, самонадеянности. Мы не находимся в центре мироздания, мы не особенные существа, мы вышли из животного мира благодаря цепочке случайных превращений.

Церковь – как католическая, так и протестантская – выступила против нового учения о том, что Солнце находится в центре Вселенной, а Земля вращается вокруг него. В Библии было сказано: Бог сотворил Землю, а затем поместил Солнце, Луну и звезды над ней. Но постепенно церкви пришлось уступить и признать, что ученые были правы – как и в случае с Дарвином, мнение которого она тоже сначала оспаривала. В обоих случаях ее авторитету был нанесен колоссальный урон.

Поколение, пришедшее после Научной революции, уже не считало, что ее открытия преуменьшали значение человека. Напротив, они думали, что если нам по силам такое, если мы собственным разумом поняли, как устроена Вселенная, и смогли точно ее описать с помощью нашей математики, то мы можем использовать этот разум, чтобы двигаться еще дальше. Мы можем прибегать к нему в земной жизни и изменить ее до неузнаваемости – в лучшую сторону. Желание поставить во главу угла Разум стало настоящей страстью Просвещения – интеллектуального движения XVIII в., которое стремилось при помощи Разума решить насущные вопросы управления, морали, богословия, переустройства общества.

Это движение зародилось и достигло наивысшего расцвета во Франции. Просветители считали, что над миром властвуют невежество и суеверия. По их мнению, двумя главными силами в обществе, противостоящими разуму, были Католическая церковь и королевская власть, то есть абсолютный монарх во Франции. Церковь и монарх сохраняли свои позиции в обществе только благодаря невежеству масс. Первая пускала в ход истории о чудесах и вечных муках в аду, чтобы народ не бунтовал. Монархи же поддерживали представление о том, что они избраны на правление Богом, а потому ставить под вопрос их власть означает идти против воли Всевышнего; у людей не было выбора, кроме как повиноваться. Один из мыслителей эпохи Просвещения так выразил чаяния этого движения: «Я бы хотел увидеть, как кишками последнего попа удавят последнего царя».

Разумеется, это была наиболее радикальная точка зрения. Просвещение не было революционным и даже политическим течением. Скорее речь идет о множестве ученых, писателей, художников и историков, которые верили в то, что с распространением здравого смысла и образования исчезнут суеверие и невежество, поскольку люди перестанут верить в небылицы вроде рассказов о чудесах и о богоизбранности королей. Все большая образованность людей должна повлечь за собой просветление их умов. В то же время лидеры Просвещения отнюдь не были демократами. Они были бы вполне счастливы, увидев, как просвещенный правитель начинает внедрять их идеи в обществе, где царит Разум. И некоторые правители восемнадцатого столетия действительно были, как тогда говорили, «просвещенными монархами»: они отменяли телесные наказания и пытки, кодифицировали законы, принимались за образовательные реформы.

Одним из крупнейших проектов французского Просвещения стала публикация «Энциклопедии», первого большого издания такого типа в Новом времени. О ней стоит упомянуть потому, что она не была энциклопедией в современном смысле этого слова – сухим авторитетным справочником со статьями общепризнанных ученых. Эта энциклопедия порывала с традицией, так как стремилась сообщать обо всем с точки зрения разума и отвергала идею, что знания должны быть организованы иерархически. Помещенные в начале статьи не были посвящены «Теологии» или «Богу», как того хотела бы церковь. Где можно было найти Бога в этой энциклопедии? Под литерой Б (статья «Бог») или Р (в статье «Религия»). Знание было упорядочено по алфавиту, и сам по себе этот факт уже был вызовом церкви, которая претендовала на обладание абсолютной истиной. Все сведения, попадавшие на страницы энциклопедии, обрабатывались и проверялись по одним и тем же принципам. Примечательна рекомендация, которую мы встречаем на страницах «Энциклопедии» в статье про Богопочитание: «Почитание истинного Бога ни в коем случае не должно идти вразрез с разумом, потому что Бог – это отец разума».

Издатели «Энциклопедии» были вынуждены избегать прямых нападок на церковь или королевскую власть, потому что во Франции XVIII в. по-прежнему действовала цензура. Впрочем, их цензор вполне сочувствовал просветителям и однажды предложил им спрятать материалы для следующего издания у себя дома! Введение к статье о Ноевом ковчеге позволяет увидеть, как издатели «Энциклопедии» лавировали на этой опасной территории. Статья начинается с вопроса о том, каких размеров был Ноев ковчег. Должно быть, чрезвычайно крупных. В него должны были поместиться по две особи каждого из животных, обитающих не только в Европе, но и во всем мире. Кстати, место занимали не только животные: нужно было запастись кормом, чтобы они все не умерли с голоду. На этот корм не хватило бы и двух стандартных кораблей, ведь чтобы прокормить львов, потребовались бы сотни ягнят. Должно быть, этот корабль был невероятно велик… и в то же время в Библии сказано, что над его строительством работали лишь четыре человека. Как сильны и могучи они были!.. Так, как бы проводя тщательный анализ объекта, энциклопедия на самом деле показывала, что эта история была полной бессмыслицей.

Просветители необязательно возражали против идеи Бога как творца или перводвигателя Вселенной. Они восставали против тех суеверий – как они их называли, – которыми пользовалась церковь, чтобы контролировать людские умы. Они ненавидели ту церковь, которая утверждала, что в случае неповиновения властям люди обречены на адские муки.

Таким образом, посыл Просвещения состоял в том, что религия – это суеверие. Религия, некогда бывшая сердцем европейской цивилизации, должна была оставить свои позиции. Ее место занял Разум. Если мы будем следовать Разуму и науке, мы будем способствовать прогрессу. Стрела прогресса уводит нас за пределы страницы – от тьмы к свету.

Идея прогресса была новаторской. Древние не верили в прогресс: они верили в цикличность времени, в чередование взлетов и падений, в то, что общественные институты и само общество в свои молодые годы свежи и исполнены жизненной силы, однако затем неизбежно наступает процесс их разложения. История циклична. Церковь тоже не верила в прогресс, или, по крайней мере, в прогресс как дело рук человеческих: раз человеческая природа поражена грехом, люди, руководствующиеся исключительно своим разумом, никогда не придут к идеальному общественному устройству.

* * *

Идеи просветителей были впервые «опробованы» в конце XVIII столетия, во время Великой французской революции. К сожалению для тех, кто возлагал столь крупные надежды на Разум, Французская революция, уничтожившая монархию и церковь, не стала началом новой эры просвещения. Она принесла с собой массовое кровопролитие, тиранию, диктатуру. Однако незадолго до этого наш странный «сплав» лишился своего последнего элемента. Это произошло благодаря романтизму – культурному течению рубежа XVIII–XIX вв.

Романтизм провозгласил культ чувств, эмоций, различного рода страстей. В этом плане он был полной противоположностью Просвещения, в центре которого была вера в Разум. Романтизм распространился по всей Европе, но особенно популярен был в Германии, где романтические идеи были разработаны наиболее глубоко. Романтики выступали против того, чтобы наши эмоции и страсти подчинялись разуму. С их точки зрения, великим писателем или художником должен называться не тот, кто создает мастерское переложение какого-нибудь классического сюжета, а тот, кто обнажает душу, вынося на первый план свои страсти, свои страдания, свое отчаяние. Искусство должно быть чувственным, экспрессивным, эмоционально заряженным.

Эти идеи немецких романтиков развивались в постоянной полемике с идеями французских просветителей. Немцы утверждали, что мы не можем говорить о «человеке» или «обществе» в общем, абстрактно, поскольку все люди разные, что определяется их принадлежностью к разным нациям. Романтики считали, что человека формируют родной язык и прошлое его народа. И то, и другое он впитывает с молоком матери. Так, немцы никогда не будут походить на французов: у них свой язык, свое прошлое. Нет никакого универсального разума, которому поклоняются французские интеллектуалы в своих салонах. Мы – немцы, и нам интересно говорить о «немецкости» немецкой жизни. Романтики из Германии стремились узнать, каковы были германские воины до их соприкосновения с цивилизацией, Римом и христианством. Они вычленяли германцев из нашего «сплава», поскольку им нравились эти лесные дикари, их жизненная сила и энергия, их грубость. Хрупкие интеллектуалы не могли служить для них ориентиром. Они восхищались германцами, которые всегда ощущали почву под своими ногами и которые хорошо понимали, что значит быть германцем.

Наш современный интерес и уважение к культуре родились как раз в это время, когда интеллектуалы вдруг обратились к творческой жизни народа. Ответом на невнятную болтовню надменных французов о разуме стал призыв надеть сапоги и отправиться в дорогу – к немецкому народу, к крестьянам, записывать их песни и сказания. Вот настоящее просвещение! Главной идеей романтизма стало представление о том, что цивилизация искусственна, что она ограничивает, сковывает человека. Только в недрах народной культуры можно прожить жизнь по-настоящему.

С тех пор эти идеи стали очень популярны на Западе. Их бурный всплеск пришелся на 1960-е гг., когда они приняли форму лозунгов борьбы за раскрепощение: к черту любые правила, давайте жить простой, непосредственной жизнью, выращивать еду и шить одежду своими руками, носить длинные волосы, селиться коммунами, быть искренними в своих чувствах и в отношениях с окружающими! И давайте будем ориентироваться на «простых» людей – крестьян и рабочих, на этих «благородных дикарей».

Романтизм также послужил идейной основой национализма. Эта идеология остается очень влиятельной силой в современном мире. Национализм утверждает, что люди, говорящие на одном языке и принадлежащие к одной культуре, должны жить вместе и иметь собственное государство. Недостаточно просто в теории придумать, как должно быть устроено хорошее государство; если это государство не национальное, хорошим оно не может быть в принципе. Сербы должны жить вместе в сербском государстве, хорваты – в хорватском. Сосуществование сербов и хорватов в рамках одной страны приведет к тому, что ни те, ни другие не смогут реализовать себя в полной мере. Сербская натура может расцвести только в сербском государстве. Так работает идеология национализма.

Романтизм верил в эмоции, народную культуру, национализм и раскрепощение. Еще одна стрелка уводит нас за пределы страницы, но в направлении, противоположном разуму, науке и прогрессу.

Наш график приобрел окончательный вид. На нем наглядно показаны изменения, происходившие в Европе с 1400 г. В центре – в том месте, которое некогда занимала церковь, являвшаяся сердцем средневековой цивилизации, – теперь пустота. Возрождение, Реформация, Научная революция, Просвещение, Романтизм – все эти движения, каждое по-своему, привели к падению ее авторитета.

Католическая церковь, впрочем, и сегодня обладает определенным влиянием. Если вы – просвещенный человек, то, возможно, по-прежнему считаете, что нужно бороться с папой. Разумеется, любой просвещенный человек считает, что контрацепция – это хорошая вещь, однако папа осуждает ее использование, поскольку она противоречит божественному учению, и никакие практические соображения не могут ее оправдать. И хотя большинство католиков на Западе не считаются с мнением папы по этому вопросу, он остается непреклонным. Однако в целом процесс секуляризации продолжает идти полным ходом.

Две противоположные силы – с одной стороны, прогресс и наука, с другой, эмоции и раскрепощение – по-прежнему очень влиятельны. Иногда они выступают как союзники, иногда противостоят друг другу. Посмотрим, как они по-прежнему раздваивают нас. Для начала возьмем отрывок из Библии, повествующий о сотворении человека.

Тогда Господь Бог создал человека из земного праха и вдунул ему в ноздри дыхание жизни, и человек стал живым существом. Затем Господь Бог посадил сад на востоке, в Эдеме, и поселил там человека, которого Он создал. Господь Бог сказал: «Нехорошо человеку быть одному. Я создам ему помощника под стать». Тогда Господь Бог погрузил человека в глубокий сон и, пока он спал, взял одно из его ребер и закрыл это место плотью. Из ребра, которое Он вынул из человека, Господь Бог создал женщину и привел ее к нему. Человек сказал: «Вот теперь это кость от костей моих и плоть от плоти моей: она будет называться “женщина”, потому что была взята от мужчины». Поэтому оставит человек отца и мать и соединится со своей женой, и они станут одной плотью.

Как бы вы отреагировали, если бы я предложил преподавать в школах библейский рассказ вместо биологии и теории эволюции? «Ни в коем случае! – сказали бы вы, если вы современный, прогрессивный человек. – Мы говорим об образовании! Если каким-то родителям хочется учить детей по Библии, они могут это делать сами, на дому». А что, если мы сохраним биологию и эволюцию, но вместе с ними будем рассказывать и библейскую версию? «Ни в коем случае! Наука доказала, что мы произошли от животных, этому и нужно учить детей. Вокруг полно сумасшедших креационистов. Мы не можем позволить им проникнуть в школу!»

Теперь прочитайте другую историю – на этот раз из среды австралийских аборигенов.

Некогда у одного старика был племянник, которого он очень сильно любил. Однажды этот юноша отправился в далекую страну, где повстречал молодую девушку и влюбился в нее. Вместе они сбежали, однако старшие члены племени снарядили за ними погоню, поскольку девушка была обещана одному из старейшин. Нагнав их, они насмерть пронзили юношу копьем. Старик, его дядя, был страшно опечален, услышав об этом, так как он очень любил своего племянника. Несмотря на свои годы, он отправился в далекую страну, чтобы привезти назад тело юноши. Оно было очень крупным, а старик, напротив, сгибался под грузом прожитых лет. Тело юноши было для него тяжким бременем. Однако же он справился: принес его домой и предал земле в соответствии с обычаем. И сейчас можно пройти по тропе, которой шел старик. В тех местах, где он останавливался и клал тело юноши на песчаную землю, вы обнаружите родник. А там, где он клал тело на скалы, до сих пор находятся небольшие водоемы между камней, наполненные его слезами.

Традиционные общества живут в заколдованном мире. Каждая частичка земли аборигенов имеет свою историю и связывает их современную жизнь с жизнью предков. Как вам кажется, стоит ли сохранять такие истории? «Конечно!» – скажете вы. Стоит ли учить по ним детей аборигенов? «Да, конечно». Стоит ли преподавать их в школах? «Да». И их действительно преподают.

Играя роль просветителя, я бы мог сказать вам: «Если детям интересно происхождение родников и водоемов в скалах, они должны учить геологию». Смутившись, вы ответите: «Не в этом дело…»

Продолжая упорствовать в этой роли, я мог бы сказать: «Аборигены жили в страхе перед тьмой и колдовством». Но вы не будете слушать. Вы очарованы. Вам кажется, что аборигены живут более полной, здоровой, естественной жизнью. Вы уступили своему романтическому чувству.

Кажется, вы раздваиваетесь. Своим детям вы хотите давать только научное знание. И в то же время вы немного завидуете этим людям, не знающим, что такое наука, сохраняющим свои традиционные верования.

И это наша судьба: раздваиваться, разрываться, путаться. Другие цивилизации покоятся на одной традиции, а не на такой вот странной «троице». Они не так склонны к неразберихе, постоянным переворотам, путанице, которая преследует нас в нравственной и интеллектуальной сферах.

У нас очень запутанная родословная, и потому для нас нет места, которое мы могли бы назвать домом.

Интермедия

Чувство классики

Писатели и мыслители эпохи Возрождения считали, что искусство, литературу и ученость Греции и Рима невозможно превзойти, с ними можно только сравняться. По этой причине они называли творения Античности «классическими», связывая с ними представление о наилучшем, образцовом. На протяжении двух столетий европейцы спорили о наследии древних, сравнивая его с достижениями современности. Этот спор был разрешен в XVII в., когда оказалось, что представления греков о Солнце, звездах, Земле и других планетах ложны. С этого момента чувство пиетета к древним постепенно угасает, на смену ему приходит надежда на то, что главные достижения – за нами, людьми новой эпохи. Однако в некоторых областях мы по-прежнему ориентируемся на античных авторов. Глядя на этих гигантов, и сейчас вполне можно испытать «чувство классики».

Три древнегреческих философа – Сократ, Платон и Аристотель – по-прежнему очень влиятельны. Не случайно всю западную философию однажды назвали одним большим комментарием к Платону. Они были тесно связаны между собой: Платон записывал за Сократом, который вел философские беседы со своими друзьями; Аристотель был учеником Платона.

Сократ не претендовал на то, что в его словах заключена истина. Он лишь разработал метод, благодаря которому можно было к ней приблизиться. В основе этого метода лежало постоянное сомнение. Он учил не принимать ничего за чистую монету и помнить о том, что мнения обычных людей, как правило, не имеют под собой рационального основания. Например, Сократ задает, казалось бы, очень простой вопрос: кто такой добродетельный человек? Один из его собеседников дает ответ, который, как тут же показывает Сократ, имеет какое-нибудь очевидное слабое место. Тогда этот же или другой его собеседник предпринимает новую попытку, но уже с большей осторожностью. Затем следуют новые вопросы и новые уточнения. Сократ верил в то, что, если человек обладает ясным и пытливым умом, он может достичь истины. Не нужно гоняться за ней или проводить какие-то специальные разыскания. Истина существует, и, чтобы овладеть ею, нужно просто оттачивать свои умственные способности.

Этот метод до сих пор так и называется – «сократовским». Его используют, например, на университетских консультациях, когда преподаватель нужен не для того, чтобы транслировать устоявшиеся истины, а чтобы помогать студентам мыслить в верном направлении и вести эффективное обсуждение. Можем представить такой разговор:

Наставник: Аманда, что такое революция?

Аманда: Свержение власти насильственным путем.

Наставник: Представим некое государство, которым правит король. Этого короля убивает его собственный брат и захватывает власть. Это революция?

Аманда: Ой, конечно, нет.

Наставник: Выходит, не во всех случаях насильственной смены власти речь идет о революции?

Аманда: Что ж, действительно, не во всех.

Наставник: Тогда какой еще необходим элемент, помимо применения силы, чтобы говорить о революции?

Тут хитрость: для того чтобы успешно применять этот метод, не нужно много знать, достаточно быть сообразительным.

Сократ, Платон и Аристотель жили в Афинах в демократический период – V–IV вв. до н. э. Все они критиковали демократию, а Сократ и вовсе вступил с Афинами в открытый конфликт. Его привлекли к суду за пренебрежительное отношение к богам и нравственное развращение молодежи. Он защищался, говоря, что никогда никого не принуждал исповедовать свои взгляды. Он просто задавал людям вопросы, чтобы они могли разобраться, во что действительно верят. Присяжные в составе 501 гражданина признали Сократа виновным, однако перевес в голосах был невелик. Далее им нужно было определить наказание. Обвинение требовало смертной казни. Предполагалось, что в случае такого решения обвиняемый будет просить прощения, представлять суду смягчающие обстоятельства в виде жены и детей, умолять о пощаде. Однако Сократ не стал унижаться. Он спрашивал: «Какое наказание может подойти тому, кто всячески содействовал улучшению вашего морального и умственного состояния? Быть может, пожизненная пенсия! Вы бы могли избрать ссылку в качестве наказания, но, даже изгнанный за пределы города, я бы не оставил своего дела. Где бы я ни был, – продолжал Сократ, – я не смогу жить, не задавая вопросов: неосознанная жизнь не стоит того, чтобы жить. Вы можете наложить на меня штраф, но я вряд ли смогу вам многое предложить; я отнюдь не богат…» При этих словах его последователи, с замиранием сердца внимавшие своему наставнику, вскочили и предложили внести за него огромный штраф. Однако присяжные, как и следовало ожидать, проголосовали за смертную казнь.

Как правило, смертные приговоры в Афинах сразу же приводились в исполнение, однако казнь Сократа пришлось отложить из-за религиозного праздника. У философа была возможность бежать, и власти, возможно, отчасти на это и рассчитывали. Однако он не стал делать этого. «Зачем цепляться за эту жизнь, – спрашивал он, – если все равно невозможно жить вечно? Цель состоит не в том, чтобы жить, а в том, чтобы жить добродетельно. Я жил добродетельно – по афинским законам, и я готов принять предписанное мне наказание». До последнего своего часа Сократ оставался философом: когда с него сняли цепи, он отметил, что боль и удовольствие очень близки.

Осужденный на казнь должен был выпить яд цикуты. Спутники Сократа умоляли его повременить: осуществить это нужно было до конца дня, меж тем как солнце еще даже не зашло за холмы. Сократ отвечал, что выглядел бы нелепо в собственных глазах, если бы так цеплялся за жизнь. Он тихо принял яд, не выказав и малейшего отвращения. Его действие было незамедлительным.

Я только что описал смерть Сократа с явным сочувствием философу. Можно ли рассказать эту историю так, чтобы наши симпатии оказались на стороне обвинения? Например. Сын обвинителя принимал участие в философских беседах Сократа, в результате чего стал бездельником и пьяницей. Не прав ли был обвинитель, говоря, что Сократ опасен для общества? Если подвергать сомнению все подряд, люди теряют жизненные опоры. Невозможно полностью подчинить жизнь разуму. Должно быть место обряду, привычкам, религии. Они дают людям ориентиры и делают возможным само существование общества.

Подобная позиция значительно менее привлекательна. Симпатии нашей культуры в целом на стороне Сократа. Так было не всегда, но дошедший до нас рассказ Платона о смерти Сократа сделал из него святого покровителя сомнения.

Главный же философский вопрос нашей культуры – вопрос познания – неизбежно возвращает нас к Платону. Можно ли считать опыт, получаемый нами с помощью органов чувств, проводником к истинной реальности? Платон считал, что все то, что мы чувствуем и видим в этом мире, – это всего лишь тени, несовершенные копии идей, которые обладают идеальной формой и обитают в иной, возвышенной, божественной реальности. Здесь, на земле, мы видим обычные столы, однако в том мире существует идеальная форма стола. Даже такие абстрактные понятия, как справедливость и благо, существуют в идеальных формах за пределами нашего мира. Люди также происходят оттуда. На земле же они должны стремиться вновь открыть для себя идеальный мир, постоянно совершенствуясь умственно и духовно. Платон – величайший философ-идеалист: он отвергал материалистические представления о жизни.

Платон понимал, что люди «здравого смысла» отвергнут его учение. Для них он заготовил ответ, который до сих пор не теряет своей актуальности. Представьте группу людей, закованных в кандалы и сидящих перед пещерой. Они не могут обернуться и посмотреть назад, они вынуждены смотреть только внутрь пещеры. Позади них на возвышенности располагается дорога, а за ней разведен большой костер, который бросает свет на стену пещеры. По мере того, как люди, животные, повозки проезжают по дороге, они загораживают огонь и потому отбрасывают на нее тени. Люди в кандалах видят только эти тени. Они дают им имена, обсуждают их, размышляют о них. Они думают, что тени и есть реальность. Теперь возьмите одного из них и направьте из пещеры наружу. Сначала он будет ослеплен светом, затем – изумится обилию цветов, будет напуган объемными предметами. «Но ведь там, внизу, мы думали…» – говорит он. Да, там, внизу, истина была сокрыта от вас.

Аристотель, ученик Платона, был великим систематизатором знания о мире и о Вселенной, причем его интересовали как земной мир, так и небеса. Именно его учение о том, что Земля находится в центре Вселенной, было опровергнуто в ходе научной революции XVII столетия. Однако разработанные Аристотелем правила логического мышления используются нами до сих пор. Он подарил миру силлогизм – трехчастное утверждение, которое состоит из двух предпосылок (общего и конкретного суждения) и выводимого из них заключения. Вот пример:

У всех кошек четыре лапы

Миллиган – кошка

Следовательно: У Миллиган четыре лапы

Является ли это заключение истинным? Силлогизм дает истинное заключение только в том случае, если обе его предпосылки истинны, а умозаключение правомерно. Посмотрим на наш пример: кошки в действительности имеют четыре лапы, а Миллиган, допустим, это и вправду имя кошки.

Предпосылки, таким образом, истинны. Однако правомерно ли умозаключение? Да: если Миллиган – это кошка и если все кошки имеют четыре лапы, то и у Миллиган должно быть четыре лапы. А вот пример неправомерного умозаключения:

У всех кошек четыре лапы

У Миллиган четыре лапы

Следовательно: Миллиган – кошка

Хотя обе предпосылки истинны, заключение ложно, поскольку между Миллиган и кошками нет никакой логической связи (она с той же вероятностью может оказаться собакой). Может быть и так, что верно выстроенный силлогизм содержит ложное заключение. Такое происходит, если хотя бы одна из предпосылок не является истинной. Например:

Все кошки черные

Миллиган – кошка

Следовательно: Миллиган – черная.

В этом случае правомерное умозаключение приводит нас к ложному выводу, поскольку первая предпосылка не соответствует истине. Существуют формальные правила для определения и описания всех видов ошибок, которые можно допустить при построении силлогизма. Как вы видите, не случайно говорят, что греки научили нас мыслить рационально.

Древние греки также положили начало медицине в Западной Европе. Особая заслуга принадлежит Гиппократу, который жил в Афинах в период их расцвета – в V в. до н. э. До нас дошли его сочинения, правда, все они почти точно являются компиляциями из разных авторов, которые ориентировались в своей работе на его методы и принципы. Для понимания причин болезней Гиппократ опирался прежде всего на разум, так как считал, что причины эти имеют естественное происхождение и не связаны с колдовством, магией или божественным вмешательством. Он тщательно исследовал течение болезни, а также обстоятельства, при которых она появлялась. Его можно назвать первым эпидемиологом, так как он пытался выделить определенные модели распространения болезней. Он возлагал на докторов серьезную обязанность – быть нравственно ответственными, рассудительными людьми, лично заинтересованными в здоровье своих пациентов. По сути, именно Гиппократ в своей работе заложил принципы врачебного дела. До недавнего времени студенты-медики произносили составленную им клятву, которая носит его имя: клятву Гиппократа. Эти слова позволяют нам составить представление о том, в каком состоянии была медицина в те далекие дни[4]:

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.

Однако западная медицина также унаследовала от Гиппократа величайшее заблуждение, коренящееся в неустанном стремлении греков к простоте. Он учил, что телесное здоровье зависит от правильного баланса четырех элементов (жидкостей): крови, флегмы, желчи и черной желчи. Вплоть до XIX в. врачи, руководствуясь авторитетом Гиппократа, ставили людям пиявок, если у них обнаруживался «избыток» крови, который считался причиной болезни. В этом отношении Гиппократ оставался классиком чересчур долго.

Греки превосходили римлян практически во всех областях знания, но только не в вопросах права. Римское право выросло из самой жизни: из постановлений судей, из многочисленных комментариев юристов к законам, которые сами становились составной частью законодательства. И хотя римляне были гораздо более практичными по сравнению с греками, их юридическое мышление имело не так мало общего с греческим идеализмом. Завоевывая другие народы, римляне всегда изучали их законы в сопоставлении с собственными и стремились определить некие универсальные принципы. Какие нормы все народы возводят в ранг закона? Подобные вопросы привели к появлению идеи естественного права, которое можно рассматривать как идеальную форму права. Нормы естественного права помогают совершенствовать законодательные системы любого народа. Ни одно общество, стремящееся к справедливости, не станет их отвергать.

Наиболее полный свод римских законов был составлен в VI в. н. э. императором Юстинианом, который правил в восточной части империи, выстоявшей под натиском германцев. Кодекс Юстиниана, вновь открытый в XI в., был невероятно влиятельным. В меньшей степени это относится к Англии, где к тому моменту утвердилось собственное общее право, однако и здесь кодекс Юстиниана оставил свой след – в области договорного права. Рассмотрим два гипотетических сюжета из этой области.

Возьмем договор аренды. Какую ответственность несет арендатор в том случае, если арендованная им лошадь была украдена? Ответ: он должен выплатить полную стоимость лошади ее владельцу, поскольку он обязан был позаботиться о ее сохранности (в наше время такие проблемы регулируются с помощью страховки, но у римлян ее не было). Однако если лошадь украли с применением силы, арендатор не несет ответственности. Он не обязан подвергать себя опасности ради спасения чужой лошади. В то же время если арендатор задержал лошадь дольше оговоренного срока, ответственность за ее пропажу ложится на него в любом случае, даже если лошадь украли с применением силы.

Теперь представим ювелира, который выполняет заказ по изготовлению кольца. Является ли этот случай договором купли-продажи товара или же договором о найме ювелира? Ведь разные типы договоров регулировались разными нормами. Ответ зависел от того, кто являлся поставщиком золота. Если его предоставлял сам заказчик, тогда заключался договор о найме ювелира. Если же золото добывал ювелир, то его отношения с заказчиком регулировались договором купли-продажи.

Вы видите, каким разносторонним и детализированным было это право, как стремились его составители разработать справедливые нормы для всего многообразия сделок между людьми. Мы всегда можем идти своей дорогой, однако с каким бы вопросом мы ни сталкивались, мы знаем, что когда-то люди уже пытались его разрешить. Глядя на это огромное интеллектуальное наследие – вековой труд предшествующих поколений – мы чувствуем себя маленькими. Это и есть чувство классики.

А теперь подробнее

Глава 3

Нашествия и завоевания

Вторжение германцев на территорию Римской империи стало первым в череде трех крупнейших нашествий Средневековья. После германцев в Европу пришли мусульмане, а затем – норманны, или викинги. Когда все эти потрясения подошли к концу, европейское сообщество стабилизировалось, а затем и само начало экспансию: крестовые походы в Святую землю, изгнание мусульман из Испании, а затем, благодаря развитию морского дела, европейцы и вовсе предъявили права на сокровища всего мира.

Германские «захватчики» и Римская империя

Принято говорить о падении Римской империи и даже точно датировать это событие – 476 годом н. э. Однако в тот момент пала лишь западная ее часть. Вторая же половина – восточная и грекоязычная часть империи с центром в Константинополе – просуществовала еще тысячу лет. По своему происхождению Константинополь – это греческий город, который изначально назывался Византием. Отсюда и произошло название восточной части империи – Византия. О ее падении мы еще поговорим.

Вернемся пока что к Западной империи. Само слово «падение», как и точная дата этого события, вводят нас в некоторое заблуждение. Воображение рисует нам варварские полки, стоящие на границе империи, затем – их организованное наступление на юг, отступление римской армии, отчаянную оборону Рима. Однако все было совсем не так. «Нашествие» германцев было весьма необычным. Проследить за движением различных германских племен можно на карте.

Северные границы империи никогда не были непроницаемой преградой. В определенных, всем известных местах жители империи и обитатели близлежащих территорий, в том числе германцы, обменивались товарами. Этот процесс контролировали римские солдаты. Иногда, впрочем, Рим стремился выйти за свои привычные границы. Например, в I в. н. э. римские войска пересекли Рейн и продвинулись вглубь территории современной Германии. Однако это вторжение оказалось кратковременным: германцы быстро разбили римские легионы. В ходе этого столкновения они успели составить некое представление о римлянах.

В III в. н. э. целый ряд германских вторжений практически уничтожил империю. Это было время страшной политической нестабильности: римские императоры сменяли друг друга один за другим, внешним же врагам практически не оказывалось никакого сопротивления. Империя выстояла, однако на ее территории появились целые анклавы германцев. Константин – император, легализовавший христианство в 313 г., – пришел к власти как раз в это непростое время. Он попытался провести крупную реорганизацию империи, чтобы вернуть ей былую силу.

Германцев, которые селились на территории Империи, брали на службу в римскую армию. В результате в V в., когда требовалось сдержать натиск германцев, выходило, что они сражаются друг против друга. Приблизительно половину (а то и больше) солдат в римской армии составляли выходцы из германских племен. Более того, они даже занимали командные должности. Сам факт того, что римляне были вынуждены брать на службу «варваров», кажется очевидным свидетельством слабости империи. В начале XX в., когда расистские идеи были очень популярны, все были уверены, что знают, почему пала империя: римляне совершили роковую ошибку, доверив свою судьбу представителям низшей расы. Разумеется, сейчас эту идею никто не озвучивает в столь грубой форме. Однако вполне очевидно, что империя, полагающаяся на защиту пришельцев, переживает не лучшие времена.

Германцы, впрочем, не стремились захватить власть. Они были чужаками, которые не собирались становиться захватчиками. Они хотели просто поживиться добычей, поселиться на хороших землях, жить благополучно, и потому охотно признавали власть императора.

Императорам, конечно, не нравилось, что германцы грабят их территории. Они посылали свои армии, чтобы сокрушить и изгнать пришельцев, но удача редко была на их стороне. Обычно дело заканчивалось тем, что германцы сохраняли более или менее независимые анклавы на территории империи. В итоге под контролем императора уже почти ничего не осталось. Германцы тем не менее были убеждены в том, что править должен император. Завоевавшие Италию племена в течение долгого времени поддерживали именно императоров-римлян. Однако в конце концов один германский вождь положил конец этому фарсу. Вместо того чтобы поддерживать императоров-марионеток, он решил в открытую взять власть в свои руки. Именно этот переворот, в результате которого германский вождь Одоакр пришел к власти, и пришелся на 476 г., а не какое-нибудь крупное генеральное сражение. В то же время Одоакр не стал именовать себя императором, а взял титул короля Италии. Императорские регалии – корону и парадные мантии – он завернул и отправил в Константинополь, где по-прежнему оставался император, чью власть над собой он признавал. Так германцы, сами того не желая, завоевали Рим и оказались заложниками своего нового положения.

Теперь на месте Западной Римской империи образовалось несколько небольших королевств, основанных различными германскими племенами. Рождались и исчезали они очень быстро. Пришельцы оказались неспособны сохранить римскую систему управления, поэтому сбор налогов вскоре совсем разладился. Германцы явно чувствовали себя не в своей тарелке, ведь у них не было никакого опыта государственного управления. Они искали помощи со стороны и сумели найти ее в старой римской аристократии и епископах. Таким образом, в общественных элитах старое смешивалось с новым, но насколько этот процесс затрагивал низы общества?

Довольно сложно подробно осветить этот вопрос, поскольку от интересующей нас эпохи осталось крайне мало письменных источников. Германцы были неграмотны, да и в целом это было время постоянных потрясений и хаоса, а потому уцелели лишь редкие записи. Очевидно, однако, что происходившее не было «массовым вторжением» германцев, которые сгоняли бы местных жителей с мест их обитания. Не было это и набегом воинов-мужчин. Германцы брали с собой своих жен и детей и очевидно намеревались поселиться на новых землях. В одних местах население становилось преимущественно германским, в других пришельцы долго оставались в меньшинстве. Чтобы установить, кто где жил, историки обращаются к археологическим свидетельствам. Германские захоронения значительно отличаются от римских, поэтому, например, если в каком-то месте найдено множество могил германского образца, можно считать, что в этой местности пришедшие племена составляли большинство. Иногда на помощь приходит лингвистика. Если мы знаем, что в то время какая-нибудь деревня приобретает новое название германского происхождения, можно предположить, что она также была преимущественно заселена германцами. Впрочем, это не очень надежный аргумент. Название могло измениться потому, что деревню переименовал какой-нибудь германский вождь. Однако если меняются названия полей, то это уже более надежное свидетельство: этот факт позволяет сделать вывод, что крестьяне, работавшие на них, были германцами.

Долгое время римское и германское право существовали параллельно. Римлян судили по первому, германцев – по второму. В римском праве были разработаны четкие принципы правосудия, к которым должны были апеллировать судьи в ходе разбирательства. Поначалу судьи были также и законотворцами: из их решений составлялись кодексы. Крупнейший правовой кодекс был создан императором восточной части империи Юстинианом в VI в. Германское же право было санкционированной формой кровной мести, а судьи – арбитрами в поединке сторон. Потерпевший и весь его род требовали компенсации от обидчика и его рода. Даже в случае убийства вопрос решали с помощью выплат родственникам убитого. Размер этих выплат зависел от социального статуса жертвы – например, за убийство знатного человека нужно было платить в три раза больше, чем за убийство человека простого.

Римляне определяли, виновен обвиняемый или нет, изучая доказательства и показания свидетелей. Германцы прибегали к ордалиям – испытаниям огнем, водой или поединком. Например, руку подозреваемого опускали в кипящую воду; если через три дня ожоги не исчезали, его признавали виновным. Другой вариант: подозреваемого бросали в водоем; если он всплывал, то объявлялся виновным, если тонул – невиновным. В случаях, когда две стороны спорили из-за земельных вопросов, они сходились в поединке. Прав оказывался тот, кто выходил из него победителем.

Две системы постепенно смешивались друг с другом. В Италии и Южной Франции преобладали римские нормы, в Германии и Северной Франции – германские. При этом повсюду люди прибегали к ордалиям. Их проводили обязательно в присутствии священников, гарантировавших, что Бог обеспечит справедливый результат. В этом вопросе римская церковь будет следовать германской правовой практике вплоть до XII в., когда Кодекс Юстиниана, вновь открытый на Западе, произведет правовую революцию в церкви. С этого момента священникам будет запрещено участвовать в ордалиях.

Вскоре после вторжения в империю многие германцы обратились в христианство, отвернувшись от своих богов или от арианства – еретического учения внутри христианства, которого придерживались некоторые германские племена до своего прихода в империю. Ариане считали, что раз Христос – это сын Бога, то он менее значим и не равен Ему. Эту ересь, получившую распространение на Востоке, принес на германские земли один миссионер, обративший в арианство многие местные племена.

Таким образом, формулировка «падение Рима» обманчива во многих отношениях, в особенности когда речь заходит о религии. Официальная религия империи и ее церковь не просто «пережили» нашествие пришельцев, но и были восприняты ими. Это краеугольный камень европейской цивилизации. И у нас уже есть формула для описания этого феномена: германские воины поддерживали римскую христианскую церковь, которая сохраняла грекоримскую ученость.

* * *

Только одно германское племя на Западе сумело создать прочное государство. Речь идет о королевстве франков, которое, разрастаясь, как видно на карте, заняло территории всей современной Франции, а также частично Германии, Италии и Испании. Название «Франция» происходит от племени франков, то есть имеет германские корни. Наивысшего могущества держава франков добилась при Карле Великом. После его смерти она распалась. Современную Францию нельзя назвать прямым потомком франкского королевства. Франция – в том виде, в каком мы ее знаем, – возникла в результате политики королей более поздних времен.

Франкское королевство постепенно расширялось, вбирая в себя территории современной Франции и – частично – Германии, Италии и Испании

Вторжение германцев в Англию развивалось совсем по иному сценарию. Большая часть современной Англии входила в состав Римской империи, а Шотландия – нет. Римляне добрались до Англии довольно поздно – только в I в. н. э. – и довольно рано ее покинули. Они ушли оттуда в 410 г. н. э., поскольку император приказал квартировавшим на острове войскам вернуться на континент, чтобы защищать империю от германцев. Когда римляне покидали Англию, ее коренное население – бритты – оставалось в общем нетронутым; римляне за триста лет своего пребывания на острове не уничтожили их общество и культуру. Бритты сохранили, например, кельтский язык. Однако затем, в V и VI вв., германские племена – англы, саксы и юты – пересекли Ла-Манш и вторглись на остров. Это в большей степени походило на подлинное завоевание. Бритты были покорены. Их сообщества сохранились только на территории Шотландии, Уэльса и Корнуолла.

На территории Англии образовалось несколько королевств, населенных германцами-язычниками. Ни англы, ни саксы, ни юты не знали христианства ни в одной из его разновидностей. Однако вскоре сюда потянулись миссионеры из Рима и Ирландии. Им удалось обратить германских пришельцев в христианство. Роль, которую сыграла Ирландия в обращении Англии, особенно интересна. Она показывает, в каких необычных условиях порой распространялась и выживала эта религия. Христианство родилось на восточных окраинах Римской империи, затем оно разошлось по всей ее территории и даже вышло за пределы официальных границ, достигнув Ирландии. Здесь оно быстро приобрело довольно специфический облик, поскольку развивалось в не-романизированном сообществе. Пока западную империю сотрясали удары внешних врагов, ирландцы продолжали мирно жить у себя на острове. И вот, спустя несколько столетий, они вновь принесли христианство в Англию и даже посылали миссионеров на континент. Англичане со временем стали смотреть свысока на ирландцев и отзываться о них как об «ирландском болоте». Ирландцы же считают себя спасителями христианства.

Следующее великое нашествие на Европу – исламское. Оно произошло сразу после вторжения германцев, то есть в VII–VIII вв. Основателем ислама был Мухаммад, арабский купец, получавший божественные видения. Религия, которую он создал в результате божественного внушения, является, в сущности, ответвлением иудаизма и христианства. Ислам признает Иисуса и ветхозаветных пророков, однако утверждает, что Мухаммад – последний в их ряду. Он является истинным проводником к Аллаху, то есть единому Богу. По сравнению с христианством ислам – очень простая религия. Он не вобрал в себя древнегреческой философии, подарившей христианству представление о триедином Боге – Отце, Сыне и Святом духе, которые неслиянны, но при этом равны между собой и в то же время едины. Ислам знает только одного Бога – Аллаха. Стоит отметить, что мусульмане терпимо относились к христианам и иудеям. Христиане же воспринимали мусульман как лжеучителей и разрушителей истинной веры.

Наступление ислама. Восточная Римская империя сумела удержать лишь Балканы и территорию современной Турции. Она также контролировала некоторые территории в Италии, которые поначалу были, конечно, частью Западной Империи. После вторжения германцев в Италию император в Константинополе решил, что вернуть эти земли – его христианский долг. Ему удалось отвоевать у них маленькие анклавы, но очень большой ценой. Его действия принесли гораздо больше беспорядка и кровопролития, нежели само вторжение германцев. Одним из этих анклавов была Равенна, город в Северной Италии, что объясняет наличие там великолепных византийских мозаик

Мухаммад сумел привлечь на свою сторону многих жителей Аравии. Он завоевывал различные местные племена, укрепляя свою власть. При жизни Мухаммад имел гораздо больше влияния, чем Иисус. Он не просто основал новую религию, но и сумел распространить ее на очень большой территории. На момент же смерти Иисуса христианства еще просто не существовало. После смерти Мухаммада его последователи продолжили начатые им завоевания, причем даже с большим успехом.

В течение короткого времени они подчинили себе не только разрозненные племена Аравии, но и целые государства: Персидскую империю, огромные территории Восточной Римской империи на Ближнем Востоке, а также Северную Африку. Отсюда арабы продолжили свое движение на запад, громя по пути королевства, основанные германцами, и затем переправились в Испанию. Испания сначала была римской провинцией, затем ее завоевали вестготы-христиане, а теперь сюда пришел ислам. Однако тут продвижение мусульман закончилось. Их армия проникла на территорию Франции, однако была разбита в битве при Пуатье Карлом Мартеллом – предводителем франков, прадедом Карла Великого. Благодаря франкам Европа осталась христианской.

Мусульмане были довольно жестокими захватчиками, но весьма снисходительными правителями. Они позволяли христианам исповедовать свою религию, но – как неверные – те должны были платить за это специальный налог. Мусульмане налогами не облагались. Это являлось стимулом для перехода в ислам. Христиане восточной части Империи нередко приветствовали арабских захватчиков, так как исповедовали свою версию христианства, отличную от той, которую им навязывал Константинополь. Под властью мусульман они были вольны придерживаться собственных взглядов. Однако со временем христианство на этих территориях исчезло. Поскольку все больше христиан переходили в ислам, правила налогообложения изменились. Вскоре уже все население платило налог на землю в общем порядке.

Исламская Испания стала наиболее цивилизованной частью Европы в Средние века. В ходе описанных выше завоеваний неграмотные арабские кочевники учились у народов, на которые они нападали, – у персов, которые создали очень развитую цивилизацию, у греков, населявших Византийскую империю. Арабы привезли с собой в Испанию письменное наследие древних греков, переписывали и развивали его, давали возможность мыслителям северной Европы приезжать и самостоятельно делать копии с манускриптов. Часто в таких случаях в качестве переводчиков выступали евреи, занимавшие очень высокое положение в исламской Испании. Один человек читал греческий текст в арабском варианте и переводил его вслух на испанский. Второй человек, слушая испанскую версию, делал черновой перевод на латынь. В своем новом латинском обличье древнегреческая ученость, прошедшая три этапа перевода, возвращалась в христианскую Европу, в ее университеты, которые начали появляться в XII в. Именно таким путем Европа обрела сочинения Аристотеля, посвященные логике, его медицинские, математические и астрономические трактаты. Все это дисциплины, в которых древние греки были большими знатоками.

Подведем итоги трех завоеваний. Сначала в Западной Европе смешиваются три элемента: то, что привнесено германцами, то, что осталось от Римской империи, и христианство. Затем в Англии устанавливается германская гегемония, а впоследствии возвращается христианство. Наконец, на исламизированных территориях Ближнего Востока, Северной Африки и Испании христианство исчезает. При этом здесь сохраняются труды древних греков, которые впоследствии будут переправлены в христианскую Европу.

* * *

Викинги, или норманны, стали последними в этой череде захватчиков. Их набеги на Европу относятся к IX–X вв., то есть к двум столетиям, следующим сразу за исламским вторжением. Их родиной были северные земли – Швеция, Дания, Норвегия. До континента они добирались по морю. Появление на горизонте их кораблей было страшным знаком. Особая конструкция их драккаров позволяла викингам преодолевать большие расстояния, двигаясь по рекам: даже на глубине в один метр драккар держался на поверхности воды. Если они попадали на мелководье, то спускали на воду маленькие лодки, которые возили с собой, и продолжали свой путь. Если на пути им встречались какие-либо препятствия, они просто обходили их, перенося лодки на руках, и вновь спускались на воду. Благодаря этому они легко продвигались вглубь континента. В России они проплывали от Балтийского до Черного моря.

Набеги викингов (норманнов) на Европу в IX–X вв.

Однако их открытые драккары могли ходить по морям только в летнее время. Поэтому первое время викинги приплывали в Европу летом, а затем возвращались назад. Целью таких вылазок была военная добыча: различные ценные предметы, которые они могли увезти с собой. Однако в процессе поисков этих ценных предметов они грабили местное население, похищая еду, лошадей, женщин, не зная границ своей жадности. Они были настоящими террористами. Нашествия викингов были не просто единичными рейдами и ограблениями. Это поистине был разбой, сопровождавшийся пожарами и мародерством. Вещи, которые нельзя было увезти с собой, они просто уничтожали.

Цель викингов была проста: вызвать полнейшую панику у населения. При виде их жестокостей люди обращались в бегство. В одной из их саг некий воин получил прозвище Детолюб, отказавшись следовать доброй традиции – подбрасывать маленьких детей в воздух и ловить их на копья.

Поскольку германцы в свое время приходили по суше, наиболее безопасными местами среди населения считались острова в морях и реках. В связи с этим, например, многие монастыри строились на островах. Однако теперь появились морские захватчики, которые получили к ним легкий доступ. Монастыри были привлекательной добычей, поскольку в них хранились драгоценные предметы из золота и серебра, а также большие запасы пищи. Средневековый монастырь был своеобразным агрохолдингом, где выращивали и хранили продовольствие на пару сотен монахов. В устье реки Луары во Франции на небольшом острове находился один такой монастырь. Каждое лето монахи были вынуждены подниматься по течению реки, поскольку викинги преследовали их на своих судах. В итоге монастырь «переезжал» четыре или пять раз, пока наконец не обрел пристанище на территории современной Швейцарии. Сюда монахи перенесли реликвии монастыря: золотые кресты, кусочек Креста Господня и частичку мощей Христа.

Норманны могли совершать набеги, не встречая сопротивления, поскольку государства, в которые они вторгались, были тогда очень слабы. Они не имели твердой системы налогообложения, и даже если они и были в состоянии снарядить собственное войско, то точно были не в силах отразить удары врага, атаковавшего с моря. Ни одно из этих маленьких европейских королевств не имело флота, не было его в том числе и у Карла Великого, империя которого, впрочем, уже распалась. Римская империя была некогда морской державой, – контроль над Средиземным морем позволял ей поддерживать собственную целостность, – однако теперь значительна часть Средиземноморья находилась в руках мусульман. Очень небольшой процент европейской торговли совершался морским путем, а потому само искусство мореплавания пришло в упадок. Оставив былые внешнеполитические амбиции, Европа оказалась особенно уязвима для маневренного нападения со стороны.

С течением времени викинги стали привозить с собой жен и детей, организуя оседлые поселения. На карте обозначены места их обитания на территории России, Северной Франции, Англии и Ирландии. Например, Дублин был основан норманнами. Англии досталось дважды: сперва от англов, саксов и ютов, а затем от норманнов, которые атаковали восточную часть острова. Обе эти группы пришельцев говорили на германских языках, от которых и произошел английский. Нормандия – регион на севере Франции – получила свое название от обосновавшихся здесь норманнов. Французский король позволил им поселиться там в обмен на их обязательство прекратить набеги.

В 1066 г., примерно через сто лет после того, как норманны обосновались на севере Франции, их герцог Вильгельм с небольшим войском завоевал Англию. По сути, это был переворот в самой верхушке власти. Вильгельм и его последователи стали новым правящим классом в Англии. Нормандцы говорили на собственном диалекте французского, который затем стал частью той смеси, из которой вырастет английский язык. Как видим, Англия была населена разными группами сменявших друг друга захватчиков. Однако после 1066 г. больше на ее территорию никто не вторгался.

После X в. вторжения в Европу прекратились. Норманны стали все больше и больше склоняться к оседлому образу жизни, в Норвегию и Швецию отправились миссионеры, которые обратили эти страны в христианство. Оживилась торговля, начался рост городов. Европейской общество окрепло настолько, что принялось снаряжать собственные военные экспедиции.

Первым делом христиане задались целью выдворить мусульман с завоеванных ими территорий. Кампаниями общеевропейского масштаба стали Реконкиста Испании и отвоевание Святой земли в Палестине. Испанская Реконкиста началась в XI в. и продолжалась более 400 лет. Европейцы действовали здесь поэтапно. Двигаясь с севера, они сначала захватили обширные территории, восстановили на них христианское сообщество, затем вновь стали теснить мусульман на юг. Последний оплот мусульман в южной Испании пал в 1492 г. – в тот же год, когда Колумб отправился в свое плавание под покровительством испанской короны.

Крестовые походы в Святую землю начались в 1095 г. и продолжались практически два столетия. Представьте, что чувствовали христиане, зная о том, что место, где умер Христос, страна, где он проповедовал, были под властью людей, которых они считали неверными, даже врагами своей религии. Наверняка Господь желает, чтобы они покончили с этим богохульством. Походы получали официальную поддержку и благословение папы римского. Однако лишь первый их них закончился относительно удачно. Крестоносцы сумели ненадолго взять Иерусалим, где некоторые из них даже основали оседлые поселения. Однако затем мусульмане вытеснили их оттуда, и все последующие походы заканчивались провалом.

Крестовые походы были общеевропейским делом. Напротив, в заморской экспансии в Америку и Азию, начавшейся в XV в., нашло отражение соперничество зарождающихся национальных государств. Сначала столкнулись интересы Испании и Португалии, затем пришел черед Англии, Франции и Голландии. Все они на первых порах преследовали одну цель: заполучить как можно больше специй и других азиатских богатств. Добраться до Азии можно было двумя путями: двигаясь либо на Восток (огибая Африку), либо на Запад (пересекая Атлантический океан). Когда Колумб подошел к берегам Америки, он был уверен, что перед ним Китай. Последовавшее разочарование сполна компенсировалось: спонсировавшая Колумба испанская корона получила доступ к золоту и серебру Центральной и Южной Америк. Португальцы же были первыми, кто достиг берегов Азии. Однако затем их вытеснили оттуда французы и англичане, которые боролись за контроль над Индией, и голландцы, которые лишили их власти над «Восточной Индией» (современная Индонезия).

Азиатские предметы роскоши поступали в Европу и раньше, однако их путь с востока лежал через столицу Византийской империи, Константинополь. Европейцы принялись за поиск морских путей в Азию отчасти из-за того, что Константинополь оказался в руках мусульман.

Эта история уже больше похожа на «падение». Восточная Римская империя сумела выстоять в V в. потому, что основной удар германцев пришелся на запад. Она также обладала более стабильной экономикой и разветвленным управленческим аппаратом. Однако с того момента Византия постепенно теряла свои земли. Огромные территории отошли к арабам, которые вторглись в восточные регионы империи из Аравии в VII–VIII вв. В IX в. началось крупное нашествие тюрок из азиатских степей. Двигаясь в юго-западном направлении, они приняли ислам и установили власть над всем Ближним Востоком, после чего завоевали Малую Азию – территорию современной Турции, которая принадлежала Византии. Затем они переправились в Европу и окружили Константинополь, который был захвачен в 1453 г. Последний византийский император погиб, обороняя столицу вместе со своим войском.

Так закончилась история Римской империи. Под конец своего существования она занимала всего лишь маленький клочок земли и была уже скорее греческой, а не римской. Великий собор Святой Софии (Премудрости), сооруженный императором Юстинианом в VI в., был перестроен в мечеть. Тюрки основали собственную империю – Османскую. Она пала после Первой мировой войны, а на ее месте образовалось светское государство Турция, большинство жителей которой по-прежнему исповедует ислам. Великая мечеть, изначально построенная как христианский храм, стала музеем.

После падения Константинополя христианские ученые, которые сохраняли и изучали древнегреческое наследие, переправились со своими рукописями в Италию. Их приняли с распростертыми объятьями, поскольку тогда, в эпоху Возрождения, античные манускрипты были в большой цене. Еще до 1453 г. итальянские ученые налаживали контакты с византийцами, чтобы иметь доступ к грекоязычной науке и литературе. Да, латинские сочинения переписывались на протяжении всего Средневековья, и частично в них сохранялись в том числе греческие труды; да и в целом вся римская литература находилась под сильным влиянием греков. Однако греческие оригиналы вернулись в Европу после продолжительного «перерыва» и довольно неожиданным путем: через Испанию в Средние века и через Константинополь в XV столетии.

Глава 4

Формы правления (Часть I)

Древние греки изобрели демократическое государство. Они также считаются изобретателями политики – само это слово происходит от греческого слова «полис», означающего «город». Греческая история знает самые разные формы правления. Одна из них строится на обсуждении гражданами различных вопросов и принятии решений путем голосования простым большинством. Речь идет о прямой демократии: все граждане собираются в одном месте, чтобы обсуждать и утверждать государственную политику. Не все греческие города-государства были демократиями, а если и были, то очень непрочными. Из ряда небольших демократических полисов лучше всего мы знаем об Афинах, где демократия просуществовала с небольшими перерывами около 170 лет. В этот демократический период все мужчины, рожденные в Афинах, имели право участвовать в государственной жизни полиса. Женщины и рабы такого права не имели.

Наше государственное устройство мы тоже называем демократическим, однако с афинской демократией у него не так много общего. Современная демократия основывается на идее представительства. Мы не так часто оказываемся лично вовлечены в процесс управления страной. Раз в три или четыре года мы участвуем в выборах, время от времени выражаем свое недовольство, проводим демонстрации, составляем петиции. Однако мы не голосуем напрямую по каждому вопросу, который обсуждается в Парламенте.

Если бы люди напрямую влияли на все политические решения, разумеется, у нас была бы совершенно другая система управления по сравнению с той, которая существует сейчас. Конечно, нет возможности собрать всех людей в одном месте, однако наша модель стала бы близка к греческой, если бы, например, все требующие решения вопросы выносились на голосование через Интернет. По социологическим опросам мы понимаем, например, что, будь такая система принята в Австралии, то политику по привлечению сюда мигрантов из небританских стран здесь никогда бы не реализовали. Определенно не было бы мигрантов из Азии. Практически наверняка мы бы вешали преступников, а то и устраивали бы их показательные истязания. Вряд ли существовала бы гуманитарная помощь другим государствам. Матерям-одиночкам пришлось бы потрудиться, чтобы сохранить свои пособия, а студентам – свои льготы. Наверное, вам может показаться, что не так уж и плохо, когда на людские невежество и предрассудки накладываются определенные ограничения…

Если вам действительно так показалось, то ваше мнение совпадает с мнением Сократа, Платона и Аристотеля, выдающихся афинских философов, которые с большим скепсисом относились к афинской демократии. Их комментарии относительно этой системы помогают нам узнать, как она вообще работала. Они сетовали на то, что люди непостоянны, нерешительны, невежественны, подвержены манипуляции. А ведь управление государством – это целое искусство, требующее мудрости и рассудительности, которыми обладают далеко не все граждане. Этим философам гораздо больше бы пришлась по душе наша представительная демократия. Что бы мы ни говорили про наших депутатов, обычно все же их уровень образования и осведомленности выше, чем в среднем в обществе. Они образуют одну систему с людьми, несущими государственную службу. Последние, как правило, являются весьма компетентными специалистами. Так, народ принимает участие в управлении государством не напрямую, а через людей, которые специально этому обучены и в целом глубже погружены в административные дела. Однако Сократ, Платон и Аристотель все равно не назвали бы нашу модель демократической.

Истоки афинской демократии лежали в армии. По мере того как мы будем рассматривать разные формы правления, мы увидим, что между устройством вооруженных сил страны и устройством государственного аппарата есть определенная связь. В Афинах не было регулярной, постоянной армии – войск, расквартированных в бараках и готовых пойти в атаку в любое время. В Афинах солдаты служили по мере необходимости, хотя и проходили специальное обучение по ведению боевых действий в пехотных отрядах. Когда объявлялась война, граждане оставляли свои обычные занятия – торговлю, земледелие – и вставали в воинские ряды. Демократические собрания родились как сходки таких граждан-солдат, на которых они получали приказы от своих лидеров. Решения о войне, мире, тактических маневрах принимались на совете старейшин, куда входили представители племенной знати, и затем доносились до основной солдатской массы. Задачей старейшин было наглядно показать солдатам, что нужно делать, а также поднять их боевой дух. Собрание солдат не имело права возражать или предлагать свои варианты. Они выказывали свое одобрение аккламациями и пели боевые песни.

Однако постепенно это собрание стало приобретать все большую власть, а затем и вовсе взяло ее в свои руки. Мы точно не знаем, каким образом это произошло, однако с того момента, как государство стало полагаться на участие своих граждан-солдат в военных действиях и когда эти военные действия стали обыденной частью афинской жизни, солдаты обрели довольно ощутимую власть. Таким образом, демократия родилась как союз воинов. Специфический характер афинской демократической системы имеет и другие корни. Изначально на территории Афин проживали четыре племени, которые объединяли свои силы в сражениях с общим врагом, но при этом оставались в значительной степени обособленными. Каждое племя избирало своих представителей на государственные должности. И даже когда в Афинах сложилась более четкая демократическая система и выборы стали проводиться в рамках отдельных электоратов, принадлежность к тому или иному электорату, подобно принадлежности к племени, определялась на всю жизнь и никак не менялась при смене места жительства. Таким образом, географический фактор не был определяющим: люди, участвовавшие в голосованиях вместе, сохраняли тесные связи друг с другом на протяжении всей жизни.

* * *

Прямая демократия требовала от людей высокой отдачи, но и возможна была только при большой вере в этих людей. Идеалы афинской демократии сформулировал Перикл, афинский полководец, в одной из своих речей, которую он произнес при погребении воинов, погибших в войне со Спартой. Эта «похоронная речь» дошла до нас в составе «Истории Пелопоннесской войны» – сочинения афинского автора Фукидида, первого историка, который стремился быть объективным и беспристрастным. «История» Фукидида дошла до нас в рукописи, которая хранилась в Константинополе. В эпоху Возрождения, спустя 1800 лет после ее написания, она попала в Италию, где ее перевели на латынь, а затем уже на современные европейские языки. После Геттисбергской речи Линкольна это – вторая по известности из всех речей, произнесенных политиками на кладбище. Речь Перикла была гораздо длиннее обращения Линкольна. Вот лишь несколько отрывков[5]:

Наш государственный строй называется демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, которой он обладает.

Повторяющимися из года в год состязаниями и жертвоприношениями мы доставляем душе возможность получить многообразное отдохновение от трудов, равно как и благопристойностью домашней обстановки, повседневное наслаждение которой прогоняет уныние.

Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности.

Открытая, развитая страна, граждане которой активны и вовлечены в общественную жизнь, – такой идеал и сегодня близок каждому, кто разделяет демократические ценности. И мы склонны закрывать глаза на то, что свободное время и красивая жизнь афинян были возможны только благодаря рабскому труду и тому, что граждан вполне могли принуждать к участию в городских собраниях. Тем не менее европейцы с большим опозданием восприняли прогрессивные идеи Перикла. На протяжении столетий частные интересы европейских элит, как и традиция образования, в которой они воспитывались, заставляли их с подозрением относится к демократии: большинство античных авторов, которых они читали, были враждебны по отношению к ней. Так, в начале XIX в. английский ученый и радикал Джордж Грот представил исследование Древней Греции, в котором он утверждал, что демократия и высокая культура взаимно обусловлены, а потому нельзя принимать одно и одновременно осуждать другое. И его идеи показались людям новаторскими. Таким был вклад Грота в дело установления демократии в Англии.

Впрочем, некоторые аспекты греческой демократии идут вразрез даже с нашими идеалами. В Афинах было очень развито коллективистское начало, и участие граждан в политике носило отчасти принудительный характер. Идея индивидуальных прав была выражена у греков очень слабо. Сама возможность принадлежать демократии считалась привилегией для афинян – как говорил Перикл, если ты не участвуешь в политике, ты бесполезен. Наше особое отношение к индивидуальным правам имеет совсем иные корни.

Афины и другие греческие полисы потеряли свою независимость в начале IV в. до н. э., когда их захватил Александр Великий, царь Македонии, находившейся к северу от Греции. Демократия канула в Лету, однако продолжала жить греческая культура, достигшая своего расцвета в Афинах. Она распространялась на другие земли по мере роста империи Александра, которая утвердилась в Восточном Средиземноморье и на всем Ближнем Востоке. Эти территории вошли в состав эллинской ойкумены, и греческая культура стала здесь господствующей. Даже когда эти регионы оказались под властью римлян, ситуация не изменилась: они стали основой восточной, грекоязычной половины Римской империи.

Когда Рим начинал свою экспансию, он был республикой, но не демократией. Там были народные собрания, которые, как и у греков, выросли из сходок военных. Каждый гражданин Рима был обязан нести военную службу и обеспечивать себя вооружением и экипировкой. Вклад каждого был соразмерен его достатку. Богатый человек должен был приобрести лошадь и встать в ряды кавалерии, составлявшей очень небольшую часть римской армии. Остальные граждане становились пехотинцами, между которыми, однако, тоже была определенная разница: одни были в полной экипировке – с мечом, кольчугой и щитом; за ними следовали менее защищенные воины; в третьей группе оказывались те, у кого было лишь копье или метательные дротики; наконец, наиболее бедная часть пехоты комплектовалась из людей, которые могли позволить себе только пращу – кусок ткани или кожи, с помощью которого метали камни.

Поначалу народные собрания напоминали построение армии на плацу. Людей выстраивали согласно их рангу: кавалерия, первая группа пехотинцев, вторая, третья, четвертая и так до воинов с пращами. Голосование происходило по группам. Так, кавалеристы обсуждали определенный вопрос между собой, зажиточные пехотинцы – между собой и т. д. Каждый из отрядов выражал свое коллективное мнение, однако их голоса имели разный вес. Всего было 193 голоса, которые были распределены между группами в соответствии с их социальным статусом. Кавалерия и первый класс пехотинцев в сумме имели 98 голосов из 193 возможных, то есть более половины, хотя основная масса солдат была сосредоточена, разумеется, в других группах. Если первым двум коллективам удавалось договориться между собой, не было даже необходимости узнавать мнение остальных. Часто так и происходило: кавалерия и зажиточные пехотинцы просто выносили решение по какому-либо вопросу, и на этом дело заканчивалось. Таким образом, потенциально все граждане мужского пола принимали участие в политике, но голос имущих слоев имел наибольший вес.

Такие собрания избирали римских консулов, которые были как бы премьер-министрами республики. Их было двое, и действовать они могли, только придя к согласию по тому или иному вопросу. Таким образом они уравновешивали друг друга. Их власть была также ограничена по срокам: должность консула можно было занимать лишь один год. Интересно, что римляне даже вели счет лет по именам консулов.

Постепенно простой народ стал требовать для себя большей власти, выступая против аристократов и богачей. И нам известно, как ему удалось эту власть захватить. Роль, которую играл народ в боевых действиях, была очень велика, что ставило остальные группы общества в зависимость от их воли. Представим: объявляется война, а большинство солдат, принадлежащих третьей, четвертой и пятой группам отказываются принимать в ней участие. Они заявляют: пока мы не получим большей власти в делах управления государством, воевать мы не будем. С помощью таких угроз они добились учреждения нового государственного органа, члены которого назывались трибунами. Трибун имел право вмешиваться в процесс управления государством на любом его этапе, если нарушались интересы простых людей. После очередного отказа солдат участвовать в войне этот орган получил и законодательные функции.

Иногда эти выходки солдат называют забастовками, однако это не самое подходящее для них слово. Забастовки относятся к сфере трудовых отношений, как если бы римляне объединялись в профсоюзы и устраивали стачки против своих работодателей. В данном случае все было совсем иначе. Здесь бунтовали простые люди. Их шансы на успех вытекали из сферы международных, а не трудовых отношений.

Как и в Афинах, воины – граждане Рима – укрепили свою власть, правда, здесь демократия так и не одержала окончательной победы. Главным органом власти оставался Сенат, который состоял из представителей знатных семейств, а затем в основном из обеспеченных слоев населения. Народные собрания, укрепившие свою власть, накладывали на Сенат определенные ограничения, но не сумели вытеснить его с политической арены или подчинить себе. Римская система управления менялась благодаря созданию новых институтов и перераспределению властных отношений, а не вследствие революций, уничтожавших все, что было ранее. В этом отношении наследницей Рима стала «конституция» Британии, которой до сих пор не существует в виде отдельного документа. Стремление сделать власть контролируемой и рассредоточенной, характерное для римской системы управления, во многом послужило образцом и для устройства США.

* * *

Изначально власть в Риме принадлежала царям. Республика была учреждена лишь около 500 г. до н. э., когда местные жители свергли царя-тирана Тарквиния Гордого. Римский историк Ливий оставил нам рассказ об этом восстании. Его сочинение было известно в Западной Европе после падения Рима, однако лишь частично. Уцелела лишь одна копия одного из разделов, о которой не было известно вплоть до XVI в. Поэтому авторы эпохи Возрождения ее не знали. А вот раздел, в котором шла речь об установлении республики, известен был. На него опирался Шекспир при создании своей поэмы «Обесчещенная Лукреция».

Именно из-за надругательства над добродетельной матроной Лукрецией вспыхнула республиканская революция. Преступление совершил не сам Тарквиний, а его сын Секст Тарквиний. Жертвой царевича стала Лукреция, супруга Коллатина. Племянник Коллатина, Брут, возглавил восстание, во время которого был свергнут царь. Тезка Брута четыреста лет спустя станет инициатором заговора, в результате которого будет убит Юлий Цезарь. «Первый» Брут многое претерпел от Тарквиния: нескольких членов его семьи убили по приказу царя. Чтобы остаться в живых, Бруту пришлось притворяться слабоумным, иначе Тарквиний расправился бы и с ним. На латинском «Брут» означает «дурачок», и казалось, что его поведение соответствует имени. Когда Тарквиний конфисковал все его имущество, он безмолвно стерпел и это. Брут выжидал подходящего момента, и он наступил, когда Секст Тарквиний надругался над Лукрецией. Вот как изложена эта история у Ливия. Все началось в Ардии, вдалеке от Рима, где царские сыновья участвовали в боевых действиях. Однажды вечером они выпивали с пришедшим к ним в палатку Коллатином. Речь зашла об их женах, и каждый твердил, что его супруга – лучшая. Коллатин предложил разрешить спор, отправившись в Рим и посмотрев, что делает каждая из них. Жены царевичей, как оказалось, предавались веселью, а Лукреция между тем усердно трудилась за пряжей. Коллатин выиграл спор. Несколько дней спустя Секст, втайне от Коллатина, вновь вернулся в Рим и отправился к Лукреции.

Он[6] был радушно принят не подозревавшими о его замыслах хозяевами; после обеда его проводили в спальню для гостей, но, едва показалось ему, что вокруг достаточно тихо и все спят, он, распаленный страстью, входит с обнаженным мечом к спящей Лукреции и, придавив ее грудь левой рукой, говорит: «Молчи, Лукреция, я Секст Тарквиний, в руке моей меч, умрешь, если крикнешь». В трепете освобождаясь от сна, женщина видит: помощи нет, рядом – грозящая смерть; а Тарквиний начинает объясняться в любви, уговаривать, с мольбами мешает угрозы, со всех сторон ищет доступа в женскую душу. Видя, что Лукреция непреклонна, что ее не поколебать даже страхом смерти, он, чтобы устрашить ее еще сильнее, пригрозил ей позором: к ней-де, мертвой, в постель он подбросит, прирезав, нагого раба – пусть говорят, что она убита в грязном прелюбодеянии. Этой ужасной угрозой он одолел ее непреклонное целомудрие.

Похоть как будто бы одержала верх, и Тарквиний вышел, упоенный победой над женской честью.

Лукреция, сокрушенная горем, посылает вестников в Рим к отцу и в Ардею к мужу, чтобы прибыли с немногими верными друзьями: есть нужда в них, пусть поторопятся, случилось страшное дело. Спурий Лукреций прибывает с Публием Валерием, сыном Волезия, Коллатин – с Луцием Юнием Брутом – он случайно вместе с ним возвращался в Рим, когда был встречен вестником. Лукрецию они застают в спальне, сокрушенную горем. При виде своих на глазах женщины выступают слезы; на вопрос мужа: «Хорошо ли живешь?» – она отвечает: «Как нельзя хуже. Что хорошего остается в женщине с потерею целомудрия? Следы чужого мужчины на ложе твоем, Коллатин; впрочем, тело одно подверглось позору – душа невинна, да будет мне свидетелем смерть. Но поклянитесь друг другу, что не останется прелюбодей без возмездия. Секст Тарквиний – вот кто прошлою ночью вошел гостем, а оказался врагом; вооруженный, насильем похитил он здесь гибельную для меня, но и для него – если вы мужчины – усладу».

Все по порядку клянутся, утешают отчаявшуюся, отводя обвинение от жертвы насилия, обвиняя преступника: грешит мысль – не тело, у кого не было умысла, нету на том и вины.

«Вам, – отвечает она, – рассудить, что причитается ему, а себя я, хоть в грехе не виню, от кары не освобождаю; и пусть никакой распутнице пример Лукреции не сохранит жизни!» Под одеждою у нее был спрятан нож, вонзив его себе в сердце, налегает она на нож и падает мертвой. Громко взывают к ней муж и отец. Пока те предавались скорби, Брут, держа пред собою вытащенный из тела Лукреции окровавленный нож, говорит: «Этою чистейшею прежде, до царского преступления, кровью клянусь – и вас, боги, беру в свидетели, – что отныне огнем, мечом, чем только сумею, буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой и всем потомством, что не потерплю ни их, ни кого другого на царстве в Риме».

Брут сдержал свое слово. Таким образом, республика была установлена из-за вопиющего злодеяния царевича; из-за того, что женщина, как порядочная римлянка, ценила свою честь выше жизни; а также потому, что нашелся мужчина, пожелавший отомстить за нее. Однако далеко не все римляне желали свержения Тарквиния, и потому вскоре был составлен заговор с целью вернуть его на трон. Он был раскрыт в тот момент, когда Брут занимал должность одного из двух консулов – должностных лиц, заменивших царя. Он председательствовал на народном собрании, сидя в кресле судьи, когда ему сообщили имена заговорщиков. В списке оказались два его сына. Брут должен был вынести им обвинительный приговор и наказать их, это была его обязанность. И хотя народные толпы восклицали, что не хотят покрывать его семью таким позором, что он может простить своих сыновей, Брут был непреклонен. Он считал, что его детей должны судить по тем же правилам, что и всех остальных. Не дрогнув, он наблюдал за тем, как его детей раздели, высекли, а затем обезглавили, – настолько он был предан Республике.

Римляне, разумеется, прославили Брута. В его поведении они нашли образец преданности республике: человек жертвует своими частными, личными привязанностями во имя общественного блага. Это то, что римляне называли словом virtus – доблесть. Доблесть считалась важнейшей республиканской добродетелью, поскольку она стала нравственным основанием республики, заменив собой преданность римлян царю.

Поведение Брута может показаться вам бесчеловечным. Как мог он спокойно сидеть и наблюдать за казнью собственных детей? Республиканская доблесть порождала чудовищ!

Как это ни странно, незадолго до революции во Франции сложился настоящий культ республиканского Рима, причем не только среди тех, кто хотел реформировать абсолютизм. Придворный художник Людовика XVI Жак-Луи Давид написал два полотна на знаменитые сюжеты из Ливия. На одном из них он изобразил Брута, однако не в тот момент, когда тот сидит в кресле судьи и выносит приговор своим сыновьям, а дома, куда ему приносят их обезглавленные тела. Это позволило художнику противопоставить неподвижного, непреклонного отца, смотрящего прямо перед собой, слабым женщинам – матери и сестрам казненных, – которые оплакивают свою потерю. Второй раз Давид воздал честь республиканской доблести в картине «Клятва Горациев».

Горации – это три сына Горация, которых выставили с римской стороны на поединок против трех воинов из вражеского лагеря. Так иногда поступали воюющие стороны, желавшие разрешить возникший между ними конфликт и в то же время избежать полноценной битвы. Давид на своем полотне изобразил отца, который берет с сыновей клятву верности Риму.

Они прикладывают ладони к лезвиям своих мечей, а затем поднимают их в республиканском приветствии. Впоследствии этот жест позаимствуют у римлян нацисты. Женщины – мать юношей и их сестры – вновь проявляют человеческую слабость: они изображены рыдающими из-за отъезда юношей. Одна из сестер страдает вдвойне, поскольку она помолвлена с одним из противников, против которых будут сражаться ее братья.

Поединок был поистине жестоким, ужасающим. Это была настоящая битва насмерть. Она великолепно описана у Ливия. В живых остался лишь один юноша, сын Горация. Рим одержал победу. Далее Ливий рассказывает, как оставшийся в живых юноша возвращается домой и застает сестру в слезах: она оплакивает своего жениха, убитого братом. Тогда он обнажает меч и пронзает им сестру, наказывая ее за то, что триумф своего брата и всего Рима она встретила слезами, а не ликованием. Вновь та же идея: семью нужно принести в жертву республике. Убийцу вызывают в суд, однако вскоре снимают с него все обвинения. Его отец приходит на разбирательство, осуждает свою дочь и тем самым помогает оправдать сына.

* * *

Римская республика просуществовала несколько столетий, а затем начала приходить в упадок. Она все время расширяла свои территории. Успешные полководцы, совершавшие завоевания, начинали соперничать и бороться друг против друга. Солдаты из их армий чаще оказывались верны своим командующим, а не Республике. И вот однажды появился полководец, сумевший подавить конкурентов. Его звали Юлий Цезарь. Наш «второй» Брут организовал убийство Цезаря, чтобы спасти республику от тирании. Однако это привело лишь к новому витку гражданских войн, в которых участвовали Брут и его сторонники с одной стороны и последователи Цезаря – с другой. Победителем из них вышел внучатый племянник и одновременно приемный сын Цезаря, который в 27 г. до н. э. провозгласил себя первым римским императором под именем Августа.

Август был умелым политиком. Он сохранил республиканские институты власти: по-прежнему созывались народные собрания, на которых все так же выбирали консулов. Называл он себя не «императором», а «первым среди граждан». Он воспринимал себя как простого исполнителя (или делал вид, что воспринимает), который всего лишь помогает всей этой государственной машине работать в нужном ключе. Его правление было лишено всякой помпезности. Как правило, его не сопровождал роскошный эскорт, он ходил по Риму пешком, как обычный житель, без телохранителей, посещал заседания Сената, который по-прежнему созывался, следил за обсуждением дел. К тому же он был прост в общении.

Приветственным жестом и способом продемонстрировать императору лояльность оставалась поднятая рука. Встретившись с императором, вам не приходилось падать ниц или как-то иначе выказывать свое почтение; вы просто приветствовали друг друга.

Август стремился воскресить былые римские добродетели. Он считал, что декаданс и роскошь подрывают Республику. Он хотел восстановить, как бы мы сейчас сказали, семейные ценности. Например, Август отправил в ссылку поэта Овидия за то, что тот писал, будто женщины, имеющие детей, теряют свою былую красоту. Критиковал он и Ливия, который был современником Августа, за то, как историк осветил недавние разногласия в Риме в период Республики. В то же время ему нравились те части его труда, где шла речь о римских добродетелях: благородном поведении и преданности Республике. Однако один римский обычай Августу было возродить не под силу. Рим превратился в империю, в которой он навел порядок и которой хорошо правил, однако его власть уже не могла опираться на воинов-граждан. На смену им пришла регулярная армия, служившая за жалованье.

В течение двух веков в империи царило спокойствие. Римские законы и жизненный уклад господствовали на всех ее территориях. Формально империя по-прежнему оставалась республикой: император не превращался в царя, который передавал бы власть по наследству. Он избирал себе преемника, который мог и не быть его родственником, а Сенат одобрял сделанный выбор. Впоследствии империю захлестнут кровавые конфликты между соперниками, претендующими на престол, однако в течение двух первых столетий императоры грамотно подыскивали себе преемников, и Сенат поддерживал их выбор.

Затем, в III в. н. э., прокатилась первая волна германских набегов, которая чуть не уничтожила империю. После того как их нашествия прекратились, императоры Диоклетиан и Константин восстановили государство на новых началах. Чтобы укрепить обороноспособность империи, они увеличили и реформировали армию, начав набирать в нее германцев, поселившихся на их территории. В связи с ростом числа солдат императорам пришлось увеличить и налоги. Чтобы следить за тем, платят ли люди эти налоги, потребовалось разработать качественную систему учета населения. Из-за этого вырос бюрократический аппарат, и чиновники стали фактическими правителями империи. Раньше различным регионам предоставлялась определенная самостоятельность при условии, что они поддерживали мир и платили налоги. Теперь это ушло в прошлое.

Диоклетиан пытался остановить начавшуюся инфляцию, введя смертную казнь за поднятие цен. При этом налоги, на которые содержалась армия, росли. Это приводило к конфликту: если у вас было свое дело, оно облагалось более высокими поборами, однако увеличивать цены было запрещено. Все это могло заставить человека задуматься о том, чтобы покончить с предпринимательством. У Диоклетиана был на это ответ: он обязывал людей сохранять свое дело, а их детей – вести его по наследству. Так, императоры стали прибегать к отчаянным мерам: они больше не управляли людьми, а запугивали их. Такая власть лишала общество устойчивости, у него оставалось все меньше воли, чтобы сопротивляться новым вторжениям.

Легализация Константином христианства в 313 г. также была отчасти попыткой усилить империю. При этом он не рассчитывал на силу церкви как общественного института: хотя количество христиан постепенно увеличивалось, они по-прежнему оставались в меньшинстве. Скорее Константин, как и многие его подданные, терял веру в старых римских богов и считал, что бог христиан сможет лучше других защитить его и империю. На первых порах у него было очень смутное представление о том, что значит быть христианином, однако император считал, что бог христиан будет ему покровительствовать, если он их поддержит.

Диоклетиан, Константин и их последователи все сильнее дистанцировались от общества. Они начали подражать персидским царям и выставляли себя полубогами. Они запирались в своих дворцах, никто никогда не видел, чтобы они прохаживались по городу, подобно Августу. Перед тем как допустить человека к императору, его тщательно обыскивали, затем проводили по настоящему лабиринту из дворцовых переходов с завязанными глазами, чтобы он не мог запомнить дорогу и снова пробраться внутрь, если вдруг ему придет в голову убить императора. Когда, наконец, он оказывался перед императором, то должен был пасть ниц и лечь, распростершись перед троном.

По мере того как Рим ужесточал контроль за обществом, люди искали способы избежать растущего давления. Крупные землевладельцы, не желавшие платить налоги, стали оплотом сопротивления власти. Работавшие на них люди пользовались их покровительством. В ранние годы Империи это были рабы, однако, поскольку в какой-то момент римские завоевания прекратились, приток рабов со временем иссяк. Тогда землевладельцы поделили свои земли на равные участки и стали сдавать их рабам, бывшим рабам и свободным людям, желавшим попасть под их опеку. Хотя землевладельцы возмущались ростом налогов (и уклонялись от их выплат в годы правления последних императоров), они единодушно поддерживали их нововведения, согласно которым люди прикреплялись к тем местам, где они жили, беглецам же грозили кандалы. Так, земельные держатели разного происхождения постепенно превращались в одно сословие, известное в Средние века под названием «крепостные». Они не принадлежали лично владельцу, как рабы, у них была своя семья, свой земельный участок, однако они не имели права его покидать и были обязаны работать на своего хозяина и обеспечивать его.

Средневековое общество начало оформляться до 476 года до н. э., которым мы датируем падение Западной Римской империи. К тому моменту на ее территории уже проживали крупные землевладельцы. Они селились в укрепленных сооружениях, защищали их и владели людьми, которые обрабатывали их землю. Сообщества, которые пришли на смену империи на Западе, строились на основе личных связей, вытеснивших идею приверженности государству – как в республиканской, так и в имперской его формах. Однако римские принципы управления государством еще долго жили в памяти Европы.

Глава 5

Формы правления (Часть II)

Государства, пришедшие на смену Римской империи на Западе, были очень примитивны. Они строились по следующему принципу: король, бывший племенной вождь, раздавал земли свои соратникам, а они взамен были обязаны обеспечивать его войском. Так короли обзаводились армиями, не имея ни упорядоченной системы налогообложения, ни разветвленного государственного аппарата. Земельное держание, предоставляемое за военную службу, получило название «фьеф». От этого слова произошло латинское «феод», а затем и знакомое нам слово «феодал».

Феодальные монархии, настолько зависевшие от поддержки своих крупных землевладельцев, неизбежно были довольно слабы. Формально короли владели теми землями, которые распределялись между их служащими. На практике же эти наделы превращались в частную собственность и передавались от отца к сыну. Крупные землевладельцы приносили монарху клятву верности, однако при необходимости они могли ему сопротивляться или вовсе не обращать на него внимания – для этого они достаточно крепко стояли на земле. Дело в том, что в их руках была сосредоточена военная сила. С одной стороны, на нее рассчитывали короли, с другой – ее можно было обернуть и против них (или, во всяком случае, король должен был изрядно потрудиться, чтобы воспользоваться ею). Крупные феодалы селились в замках и потому были защищены как от своих противников, так и от сюзерена.

В то же время изменялась сама структура вооруженных сил. Если в Древней Греции и Риме пехотинцы составляли основу армии, то теперь на первый план выдвинулась конница. Стремя, пришедшее в Европу с Востока, превратило человека на лошади в грозную силу. Воин в седле, упершись ногами в стремена, приобретал большую устойчивость, он становился гораздо менее уязвимым для пехотинца. Кроме того, вес и сила всадника многократно увеличивались за счет того, что во время сражения он как бы образовывал единое целое со своей лошадью. Всадник, скачущий галопом с копьем наперевес, был настоящей военной машиной. Таких конных воинов называли рыцарями, а начинающих рыцарей – оруженосцами. Крупные землевладельцы – лорды – поставляли определенное количество рыцарей на королевскую службу.

Короля и лорда связывали именные клятвы верности. Лорд приносил присягу следующим образом: опускался на колени и вкладывал сложенные ладони в руки короля, после чего давал клятву встать в его ряды и служить ему. Принеся клятву верности, подданный короля вставал, и они стоя обменивались поцелуями. Как видим, этот ритуал закреплял одновременно отношения подчинения и равенства; он символизировал сам характер установленных связей: подданный обещал сохранять верность королю, пока тот оказывает ему покровительство. С самого зарождения королевской власти в Европе между правителем и подданными уже существовал подразумеваемый договор, и эта идея никогда не изживала себя.

Сложенные ладони в современном обществе воспринимаются как молитвенный жест, однако изначально христиане молились стоя, раскинув руки и повернувшись на восток, откуда должен был вернуться Христос во Славе.

Наш же молитвенный жест восходит к обряду принесения присяги земному владыке. О происхождении этого ритуала и его значении ведутся споры: был ли он германским или римским? В римском обществе, даже во времена его расцвета, молодому человеку, если он хотел выбиться в люди, был необходим патрон. По мере того как Империя ослабевала, все больше людей начинали искать такого покровительства от сильных мира сего. Однако сама форма ритуала – сложение рук и обмен поцелуями – имеет германское происхождение. Так устанавливалась связь между воинами и племенными вождями.

Постепенно в Европе исчезло представление о государстве как о безличном институте. Теперь оно прочно ассоциировалось с конкретными людьми, которые им правят. Когда умирал король, все его высокопоставленные подданные должны были принести присягу новому монарху. Только после этой церемонии территория, как бы терявшая на время своего «хозяина», вновь становилась государством. Поскольку государство считалось личным владением короля, он мог разделить его территорию между своими сыновьями. Так поступил, например, король Лир в пьесе Шекспира и Карл Великий в реальности – несмотря на огромные старания, которые он приложил, чтобы объединить разные земли в свою империю. Так появлялись новые вассалы и сеньоры, связанные клятвами верности, а вместе с ними – и новые государства. Их легитимность обеспечивалась родословной новых правителей, а не территориальной преемственностью. Римскому императору и в голову не могло прийти разделить империю между своими детьми. Его обязанностью было сохранять ее единство. Когда империю разделили на две части – восточную и западную, то сделали это исключительно для того, чтобы эффективней управлять ею и увеличить ее обороноспособность.

Поскольку власть феодальных монархов была довольно слабой, им приходилось обращаться за советами к наиболее влиятельным людям их королевств. Напомню: у королей не было ни подконтрольной им армии, ни регулярной системы налогообложения, ни бюрократического аппарата. Поэтому перед тем, как принять то или иное решение, им приходилось созывать влиятельных людей, чтобы выслушать их советы и заручиться поддержкой. Эта совещательная система официально утвердилась, когда три сословия – духовенство, дворянство и так называемое «третье сословие» – встретились в стенах Парламента.

В Средние века сословием называлась социальная группа. Феодальные общества мыслили себя как единство трех таких сословий: духовенства, чьим долгом было молиться, знати, чьим долгом было воевать, и третьего сословия, то есть всех остальных людей. Они выполняли необходимую для существования общества работу, занимались торговлей и физическим трудом. Сословия отличаются от классов. Классы выделяются на основе экономических критериев, а эти три группы – духовенство, знать, третье сословие – определялись по своей общественной функции: молитва, война, работа. Если мы будем рассматривать достаток разных представителей этих сословий, их место в экономической структуре общества, то обнаружим огромную разницу между ними. К духовенству могли относиться (и относились) как богатейшие епископы и архиепископы, так и мелкие приходские священники, которые на самом деле были очень бедны. К знати причислялись как крупные состоятельные землевладельцы страны, так и разорившиеся дворяне. В третье сословие наряду с крестьянами и ремесленниками входили видные купцы и банкиры – очень богатые люди, обходившие по достатку некоторых дворян. Они могли нанимать других представителей третьего сословия. Именно такие богатые собственники (а не земельные работники, находившиеся почти что на рабском положении крепостных) формировали делегацию в Парламент от третьего сословия.

Во французском Парламенте, известном как Генеральные штаты, было три палаты. В первой заседали представители духовенства, во второй – знати, и, наконец, в последней – представители третьего сословия. В Англии духовенство, представленное епископами и архиепископами, заседало вместе со знатью в Палате лордов, третье сословие – в Палате общин. Эти названия до сих пор сохраняются в британском Парламенте, который, как и монархия, существует здесь со времен Средневековья. Со временем в государственном устройстве Англии произошли важные изменения: в определенный момент каждый гражданин получил право избирать членов Палаты общин, власть Палаты лордов была ограничена, а монарх превратился в символическую фигуру. Эти условия позволяют нам сегодня называть Британию демократическим государством. Хотя, конечно, Афины вряд ли распознали бы в такой модели черты демократии.

Средневековые парламенты не были регулярными органами власти. Они созывались, когда у королей появлялась в этом необходимость. Они редко принимали законы, куда чаще они собирались, когда монарх нуждался в деньгах. Вспомним, что короли, начавшие практически с нуля, постепенно наращивали свою власть. Они получали доходы со своих имений и благодаря сбору налогов. Однако, когда расходы начинали расти (в основном из-за войн), им приходилось вводить внеочередные налоги. Парламент и созывался для того, чтобы их одобрить. В такие моменты парламентарии могли озвучить свои жалобы. Благодаря этому принимались новые законы – их инициировали либо королевские министры, либо сами члены Парламента.

По мере того как росли средневековые города, в них развивалась новая форма политической организации. Некоторые города управлялись местным советом, членов которого избирали его жители. Советы в свою очередь выбирали градоначальников. Со временем города приобрели серьезный политический вес. При этом средневековые монархи были настолько слабы, что они даже не попытались поставить их под свой непосредственный контроль. Они предоставляли городам автономию в обмен на лояльность и своевременные выплаты налогов и сборов. В городском совете все были равны, его члены приносили клятву верности друг другу. Это был мир, очень непохожий на мир лордов и их подданных, который по-прежнему доминировал в окружающей действительности. Выборные институты (совет и градоначальник), управляющие городом внутри королевства, – это чисто европейское изобретение. Сильные монархи не позволяют развиваться альтернативным центрам власти; во главе городов они ставят своих людей. В Европе же купцы, банкиры, предприниматели, увеличивавшие свои богатства, становились все более влиятельными. Все потому, что изначально они находились в более независимом положении. Более того, пытаясь подчинить себе крупных сельских феодалов, короли стали опираться именно на этих городских богачей, облагая их налогами и прося у них деньги взаймы. Вновь весьма необычная ситуация.

Слабые монархи постоянно соперничали с аристократией и парламентами. В Новое время, примерно с 1400 г., они начали постепенно одерживать верх. Феодальные королевства превращались в так называемые «абсолютные монархии»: они больше не нуждались в поддержке Парламента. Последний, как правило, не упразднялся, однако короли просто переставали его созывать. Это было связано с тем, что они нашли новые способы заработать деньги. Французская корона продавала государственные должности: если вы, например, хотели стать служащим таможенного ведомства, то нужно было заплатить королю авансом огромную сумму – она затем окупалась благодаря пошлинам, которые вы взимали с торговцев. Испанские монархи неожиданно для себя обрели новый источник доходов в виде золотых месторождений Нового Света – в Мексике и Перу.

Термин «абсолютная монархия» может ввести нас в заблуждение. Речь не идет о том, что европейские монархи могли делать все, что хотели. Они не были деспотами; они должны были обеспечивать действие законов при решении рядовых тяжб, следить за тем, чтобы к их подданным относились справедливо. В то же время, на случай если государственная безопасность оказывалась под угрозой, у королей были свои собственные, скорые суды для расправы с наиболее опасными особами. Абсолютные монархи поддерживали такую идею: они – наместники Бога на земле, и потому люди должны им подчиняться. Мы видим, что их притязания превосходили притязания монархов раннего Средневековья. В то же время эта формула налагала на них некоторые ограничения, поскольку они понимали, что судить их правление будет сам Господь. Монархи Нового времени определенно имели более величественный и возвышенный образ, нежели феодальные правители. Ритуал обмена поцелуями между королем и его подданным ушел в прошлое: при встрече с монархом человек становился на колени, правитель же мог разве что протянуть свою руку, позволяя подданному поцеловать ее.

Итак, у монархов появились ресурсы для создания собственных армий. Теперь их войска состояли из пехотинцев. Это было связано с тем, что в позднее Средневековье были изобретены новые орудия, позволявшие выбивать рыцарей из седла – пики и длинные луки. Последние появились в Англии и заменили менее мощные арбалеты. С помощью нового оружия английские лучники могли пробивать доспехи всадников и повергать их на землю. Французы поначалу считали длинные луки постыдным оружием и с презрением отказывались уклоняться от их стрел. Подобно тому как люди бросались на пулеметы во время Первой мировой, французские рыцари атаковали лучников и умирали в огромных количествах. Поняв гибельность этого пути, французский монарх довольно быстро обзавелся собственными лучниками. В другой части Европы – в Швеции – была изобретена пика, длинное тяжелое копье. Воины носили ее на плече, во время же битвы пехотинцы, стоя каре, опускали свои пики и выставляли их острием вперед, чтобы атакующие их всадники налетали на них и падали с лошадей (или чтобы на пику натыкалась сама лошадь).

Обзаведясь собственными армиями, короли получили возможность направлять их против своих же подданных: против строптивых лордов или нищих крестьян, не плативших налоги. К тому же порох, появившийся в Европе в позднее Средневековье, помог королям усилить контроль за крупными феодалами, замки которых можно было теперь разрушить с помощью пушечных ядер.

Европа вернулась к нормальному состоянию: главы государств были наделены фактической властью над своими владениями. Однако та странная исходная ситуация, при которой правители зависимы от тех, кем они правят, по-прежнему оказывала определенное влияние на политику. В Англии, например, сохранился Парламент, приобретший даже еще больший вес, а французская монархия была вынуждена вновь созвать Генеральные штаты после перерыва в 175 лет.

Поскольку европейские короли постоянно воевали друг против друга, у них всегда были веские основания для увеличения своих армий. Однако в Англии для укрепления обороны монарх скорее нуждался во флоте, нежели в сухопутных войсках. Флот же не получалось использовать для борьбы против внутренних врагов. Поэтому в Британии короля, который стремился обзавестись большой регулярной армией, воспринимали как угрозу традиционным английским вольностям. Из-за этого британским королям было довольно сложно сформировать вооруженные силы, которые в случае необходимости можно было бы направить против собственных подданных. Тем не менее в XVII столетии английские короли попытались стать абсолютными монархами по континентальному образцу.

* * *

Короли, предпринявшие эту попытку, происходили из династии Стюартов, имевшей шотландские корни. Когда в 1603 г. умерла Королева-дева Елизавета I, английский престол перешел к Якову VI Шотландскому, которого теперь стали именовать и Яковом I Английским. Все его наследники из династии Стюартов правили в обоих королевствах.

Все Стюарты – Яков I, его сын Карл I, а также внуки Карл II и Яков II – разругались со своими Парламентами, в отношении которых они вели довольно неудачную политику. Впрочем, новой династии действительно пришлось столкнуться с весьма серьезной проблемой. Короли нуждались в деньгах, однако каждый раз, когда они хотели повысить налоги с санкции Парламента, его члены начинали требовать, чтобы им позволили пристальней контролировать политику короля. Монархия, естественно, сопротивлялась нападкам Парламента, и короли пытались найти иные способы получить деньги – не обращаясь к нему. Парламент в свою очередь с подозрением относился к действиям монарха, который, казалось, стремился в подражание другим европейским правителям вовсе обходиться без него. Однако было еще одно обстоятельство, из-за которого конфликт дошел до предельной точки; обстоятельство, заставлявшее людей жертвовать собственной жизнью в поддержку Парламента. Это была религия. Дело в том, что короли из династии Стюартов либо сами придерживались католицизма, либо были женаты на католичках, либо казались своим подданным недостаточно приверженными протестантизму.

Англия стала протестантской страной в эпоху Реформации, однако здешняя модель отличалась от утвердившейся в Германии, где Реформация, собственно, родилась. В Англии не было своего Лютера. Реформация произошла здесь по воле короля Генриха VIII, который известен тем, что у него было шесть жен. Его первая супруга, Екатерина Арагонская, была католичкой, однако она не справилась со своей главной миссией: родить наследника мужского пола. Обычно в таких случаях папа римский находил какой-нибудь повод, чтобы объявить брак недействительным. Однако в тот момент Рим опасался обидеть испанский королевский дом, откуда происходила жена Генриха, поскольку Испания оставалась главным оплотом католичества. Тогда в 1534 г. Генрих провозгласил, что отныне он, а не папа, является главой английской католической церкви. Он назначил архиепископа, который расторг его брак с Екатериной Арагонской и обвенчал его с Анной Болейн. После этого в Англиканской церкви (так она называется сегодня) стало постепенно утверждаться протестантское вероучение, хотя она по-прежнему сохраняла католические обряды, а также епископов и архиепископов. Это возмущало радикальных протестантов, пуритан, которые жаждали всестороннего обновления церкви.

Яков I отказывался идти навстречу пуританам, уступив лишь в одном вопросе: он дал согласие на новый перевод Библии. Библия короля Якова – изысканная и при этом очень живая – оставалась Священным Писанием англичан на протяжении трех последующих столетий. Карл I, сын Якова, в обрядовых и богословских вопросах придерживался, как мы бы сейчас сказали, традиций «высокой церкви», которые не только для пуритан, но и для большинства протестантов были слишком близки к римским. Карл спровоцировал большие разногласия, попытавшись насадить свои взгляды в Английской церкви, которая была официальной церковью страны и во главе которой он стоял. Сам он не был католиком, однако его жена – была. Специально для нее при дворе устраивалась католическая месса, которую служил королевский священник.

Вскоре отношения Карла и Парламента зашли в тупик, и в течение одиннадцати лет король правил, не созывая его, на что имел полное право, поскольку Парламент собирался только по приказу монарха. Если бы Карл проявил осторожность, он смог бы найти возможность и дальше править, не созывая Парламент. Однако Карл совершил крайне необдуманный шаг, попытавшись насадить в Шотландии, своем втором королевстве, богослужение консервативного образца. Шотландцы же были протестантами, причем пламенными. Они снарядили армию для похода в Англию, чтобы заставить Карла отступиться. Чтобы дать отпор шотландцам, Карл нуждался в собственной армии, а потому ему пришлось созвать Парламент с целью ввести новые налоги. Парламент получил свой шанс и начал бороться за ограничение власти короля над церковью и государством, а также за расширение собственных полномочий. Он распорядился казнить первого министра короля, а также Архиепископа Кентерберийского, сторонника «высокой церкви». Поначалу Парламент был намерен пощадить самого Карла, однако тот сформировал роялистскую[7]партию, которая стала активно его поддерживать. Между парламентариями и роялистами вспыхнула война. Победителем из нее вышли сторонники Парламента. Их лидер, Оливер Кромвель, организовал суд над королем и его казнь в 1649 г., а затем сам занял место монарха. Он неоднократно созывал Парламент, но между ними тоже разгорелся конфликт. В результате формой правления в те годы фактически стала военная диктатура. Когда Кромвель умер, один из его генералов вновь созвал Парламент времен Карла, который пригласил на трон его сына, пребывавшего тогда в ссылке.

Карл II, вступив на престол, не стал вносить изменения в полномочия короля и Парламента, хотя казнь его отца всю жизнь служила ему грозным предостережением против непомерных властных притязаний. Он симпатизировал католикам и перешел в их веру на смертном одре. У него было очень много незаконнорожденных детей, однако от королевы – ни одного. В связи с этим следующим королем должен был стать его брат Яков, который открыто придерживался католичества. Парламент попытался издать закон, который лишил бы Якова престола, на что король в ответ распустил его. Однако без Парламента он не мог повышать налоги. Яков обошел эту трудность, заручившись финансовой поддержкой Людовика XIV – короля Франции (где к тому времени утвердился абсолютизм). Людовик, стремившийся сделать католицизм единственной религией во Франции, отменил эдикт, даровавший протестантам свободу вероисповедания. Тысячи гугенотов бежали в другие страны. Наступление на протестантизм во Франции началось в 1685 г. – в тот же год протестантская Англия обрела в лице Якова II католического короля.

Несмотря на то что Яков знал о своей непопулярности, действовал он крайне неосторожно. Новый монарх откровенно продвигал католицизм, считая его единственной истинной верой. После ужасов гражданской войны и порожденной ею диктатуры многие члены Парламента были готовы мириться с поведением Якова, однако вскоре его вторая жена, католичка, родила наследника мужского пола. В Англии могла появиться католическая династия, и это восприняли как угрозу. Как только родился ребенок, практически все члены Парламента вознамерились избавиться от Якова. Их лидеры втайне пригласили голландского протестанта Вильгельма Оранского вступить в Англию со своей армией и занять трон. Вильгельм был женат на Марии, дочери Якова от его первой жены-протестантки. Он был одним из лидеров протестантского движения в Европе, успешно воевал против Людовика XIV, защищая свою страну.

Парламентская измена прошла очень гладко. Дул попутный ветер, и Вильгельм быстро пересек Ла-Манш. Как только он высадился в Англии, практически все королевские войска дезертировали и перешли на его сторону. Яков бежал в Ирландию, избавив Парламент от необходимости судить его и отрубать ему голову. Трон просто объявили вакантным, и на него в качестве соправителей взошли Вильгельм и Мария.

При этом Парламент внес изменения как в собственные полномочия, так и в полномочия короля. Только на обновленных условиях он был готов предоставить трон Вильгельму и Марии. Документом, в котором были зафиксированы изменения в государственном устройстве, стал Билль о правах. В нем излагаются права Парламента и рядовых граждан[8]:

Права граждан

Обращаться с ходатайствами к королю есть право подданных [Яков покарал клириков, обратившихся к нему с петицией против его религиозной политики].

Не допускается требование чрезмерных залогов, ни наложение чрезмерных штрафов или жестоких и необычайных наказаний.

Подданные протестантского исповедания могут носить оружие.

Корона не должна влиять на состав присяжных.

По современным меркам это весьма скромный набор индивидуальных прав, однако именно этот документ лег в основу всех дальнейших деклараций о правах человека. Американский Билль о правах даже позаимствовал сам термин «жестокие и необычайные наказания».

Права Парламента

Парламент должен быть созываем достаточно часто.

Король не имеет права приостанавливать или не проводить в жизнь принятые Парламентом законы [Яков делал и то, и другое в отношении законов, касавшихся католиков].

Взимание сборов в пользу и в распоряжение Короны без согласия Парламента незаконно [Яков, как и его предшественники, пытался взимать налоги, апеллируя к статусу монарха].

Набор или содержание постоянного войска в пределах королевства в мирное время иначе, как с согласия Парламента, противны закону [Яков создал собственную армию].

Учреждение собственных королевских судов незаконно и пагубно [Яков создал специальные суды, чтобы усилить контроль над церковью].

Выборы членов Парламента должны быть свободны [Яков попытался устроить выборы Парламента, куда вошли бы люди, разделяющие его взгляды].

Свобода слова в Парламенте не должна быть стесняема или подвергаема контролю в каком-либо суде или месте, кроме Парламента [сейчас это называется парламентской привилегией].

Таким образом, Парламент превратился в регулярно действующий орган государственной власти. И все это – без единой капли крови, в связи с чем этот государственный переворот получил название Славной революции. Да, король сохранял за собой определенную власть: монарх назначал министров, определял политику, заключал мирные договоры и объявлял войну. Однако, поскольку собирать деньги он мог теперь исключительно с согласия Парламента, то должен был назначать министров, пользовавшихся его поддержкой. С течением времени, благодаря наложенным на королевскую власть ограничениям, сложилась система, которая до сих пор действует в Британии, а также во всех тех странах, которые переняли Вестминстерскую модель управления: формально монарх или его представитель руководит страной, однако во всех вопросах он обязан следовать рекомендациям своих министров, которые в свою очередь подотчетны Парламент у.

У Вильгельма и Марии не было детей. После них на престол вступила Анна, сестра Марии и вторая дочь Якова II. Все ее дети умерли, не достигнув совершеннолетия. В этой ситуации назначать следующего монарха взялся Парламент. Он оставил без внимания серьезные притязания многочисленных потомков Стюартов, которые были католиками, и остановил свой выбор на Софии – курфюрстине Ганноверской, жившей в Германии, внучке Якова I, исповедовавшей протестантскую веру. Она и ее наследники образовали новую королевскую династию. Так Парламент добился того, чтобы на трон вступил угодный ему монарх. Однако к моменту смерти Анны Софии также уже не было в живых, поэтому корона перешла к ее сыну Георгу, который не говорил по-английски и большую часть своей жизни провел в Ганновере.

Урегулировав все наследственные вопросы, Парламент прописал две важных меры предосторожности, которые до сих пор являются частью британской конституции:

Монарх должен исповедовать протестантскую веру и быть членом Англиканской церкви, он не имеет права вступать в брак с представителями католической веры.

Монарх назначает судей, однако сместить их можно только путем голосования обеих палат Парламента.

Билль о правах гарантировал Парламенту – законодательной ветви власти – его важное, устойчивое и независимое положение в системе управления страной. Теперь же была обеспечена независимость судей от исполнительной власти – короля и его министров, которые их назначали. Государство на законодательном уровне стало протестантским, что рассматривалось как гарантия сохранения завоеванных свобод. Стоит отметить, что на ранних этапах своего существования протестантизм был синонимом индивидуальной свободы, поскольку он бросал вызов власти пап и епископов и делал акцент на самосознании и личном опыте. В Англии протестантизм еще прочнее ассоциировался со свободой, поскольку ее главные враги – абсолютные монархии Франции и Испании – были католическими; более того, английские короли, которые стремились действовать в обход Парламента, либо сочувствовали, либо вовсе исповедовали католицизм. Поэтому между защитой Парламента и защитой протестантской веры можно было поставить знак равенства.

Таким образом, английские аристократы и земельные владельцы, составлявшие Парламент, создали институциональные механизмы либерального государства. Вполне либеральным назвать его все же нельзя, поскольку в его основе лежала враждебность к католикам, да и создавали его, далеко отступив от теоретических либеральных принципов. Парламент всегда подчеркивал, что он просто стоит на страже своих исконных прав и вольностей. Понадобилось длительное противостояние с королевской властью, чтобы парламентарии сумели найти особые механизмы, которые не позволили бы королю проводить абсолютистскую политику континентального образца: монарх должен созывать Парламент; он не может взимать налоги без его согласия; он не должен иметь власть над судами. Более общие либеральные принципы стали вырисовываться уже после того, как Парламент одержал первые победы.

Философом, который сформулировал либеральные принципы, легитимировавшие парламентский переворот, стал англичанин Джон Локк. Его сочинение «Два трактата о правлении» было опубликовано в 1690 г., сразу после «Славной революции». Локк, основываясь на римской идее естественного права, утверждал, что у всех людей с самого рождения есть определенные естественные права: на жизнь, на свободу, на собственность. Появление государств он объяснял через теорию общественного договора: люди делегируют власть правительству, чтобы оно защищало их права. Однако если этого не происходит, они имеют полное право распустить правительство и сформировать новое. Божественное происхождение королевской власти, обязанность подданных ей подчиняться – все это Локк отбросил. Власть превратилась в предмет делового соглашения. Однако Локк не был первым, кто рассматривал государство как результат общественного договора: эта идея подразумевалась в отношениях между феодальными монархами и их подданными. Поэтому покуда существовал Парламент – хотя бы просто в сознании людей, – представление о том, что правитель должен управлять государством совместно с подданными, а не против их воли, сохраняло определенную силу. В Англии сочинение Локка обосновывало то, что уже произошло, а потому не имело революционного эффекта; для американских же и французских мятежников оно служило оправданием революции, а также обеспечило их тем правовым языком, который лег в основу нового порядка.

* * *

Французская революция на своих ранних этапах стремилась к установлению конституционной монархии по английскому образцу. В 1780-х сторонники реформ получили свой шанс, поскольку в этот момент монархия оказалась на грани банкротства. Людовик XVI назначал на пост министра финансов людей, нацеленных на серьезные преобразования, стремившихся сделать архаичную систему налогообложения более универсальной, справедливой и эффективной. Дворянство обложили тем же налогом, который действовал в отношении всех остальных жителей, и это стало самым серьезным преобразованием. До этого выплаты дворян были значительно меньше, поскольку считалось, что их служба государству состоит в своевременном обеспечении армии офицерами и рядовыми. Такая система комплектования армии уже давно ушла в прошлое, однако дворянство, разумеется, сопротивлялось любым мерам, направленным на изменение налоговой системы. В пору расцвета абсолютизма монархи, стремясь создать полностью подконтрольное им государство, конечно, ослабили положение знати, однако окончательно сломить ее не сумели. Дворяне обладали огромным авторитетом, занимали важные должности в судах (которые регистрировали королевские указы), при дворе и в армии. Они подняли бурю негодования в ответ на предписание платить налоги и, как ни странно, получили общественную поддержку в этой борьбе против «тиранического» наступления на их исконные права (что показывает, насколько ограниченным был королевский абсолютизм). Более смелый и решительный, чем Людовик, монарх мог бы не растеряться и продавить свое решение. Вместо этого король прислушался к совету, который подсказывали ему со всех сторон: новую налоговую систему можно ввести только с санкции Парламента. И вот, после перерыва в 175 лет, Людовик объявил о созыве Генеральных штатов.

Тут же разгорелись споры о том, как все должно быть организовано. Каждая из трех социальных групп (духовенство, дворянство и третье сословие) имела свою палату в Парламенте. Перед тем как принимать какие-либо решения, все три палаты должны были договориться о том, как будет проходить обсуждение. Лидеры третьего сословия, главным образом адвокаты, понимали, что у них вряд ли будет возможность добиться изменений в общественном устройстве Франции, если они будут заседать отдельно от дворянства и духовенства. Они настаивали на том, что все три сословия должны собраться и голосовать вместе. Кроме того, учитывая численность, трудолюбие и состоятельность третьего сословия, число его представителей должно быть удвоено. Сначала король отказался вносить какие-либо изменения в установленный порядок собрания. Затем он пошел на уступки и, как это всегда бывало с Людовиком, только усугубил проблемы. Он согласился удвоить число представителей третьего сословия, однако настаивал на том, чтобы палаты собирались по отдельности. В этом случае, разумеется, численность делегатов от третьего сословия уже не играла бы никакой роли: что бы они ни предложили, духовенство и дворянство могли наложить вето на их решение.

В разгар этих споров, в 1789 г., Генеральные штаты были наконец созваны. Представители третьего сословия объявили себя подлинным Национальным собранием и пригласили другие сословия присоединиться к ним. Когда они в очередной раз пришли к одному из залов Версальского дворца, где проходили их собрания, то обнаружили, что его двери заперты. Связано это было исключительно с тем, что в зале нужно было покрасить стены, однако делегаты были так взволнованны и напуганы тем, что король хочет их распустить, что тут же отправились в ближайшее помещение. Им оказался зал для игры в мяч, и там делегаты принесли клятву не расходиться до тех пор, пока во Франции не будет утверждена конституция. Жак-Луи Давид запечатлел этот эпизод на одной из своих картин. Это замечательный пример того, как жизнь следует за искусством: пятью годами раннее Давид написал картину «Клятва Горациев», на которой изобразил отца и его сыновей с руками, поднятыми в республиканском приветствии.

То же самое приветствие использовали революционеры из рядов третьего сословия, принося клятву учредить во Франции конституцию.

Многие представители духовенства и даже некоторые дворяне присоединились к Национальному собранию. В ответ король заявил, что готов сделать Генеральные штаты регулярным органом власти, однако настаивал на том, что сословия не должны перемешиваться. Он пригрозил собранию силой, потребовав, чтобы заседания палат проходили в соответствии с исходным порядком. Однако, встретившись с их неповиновением, никакой силы он применять не стал. Король отступил и неуклюже приказал всем остальным присоединиться к третьему сословию.

Лидерами Национального собрания были просветители. Их идеи носили отчетливо либеральный и уравнительный характер. Их девизом стала знаменитая триада – свобода, равенство, братство. Они издали манифест под названием «Декларация прав человека и гражданина». В этом документе речь шла не только о правах французов, но о правах всего человечества. Вот основные статьи этого документа в кратком изложении[9]:

Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах.

Таковые – свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

Источником суверенной власти является нация.

Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому.

Все граждане имеют право участвовать лично или через своих представителей в создании закона.

Никто не может подвергаться обвинению, задержанию или заключению иначе как в случаях, предусмотренных законом, который должен устанавливать наказания лишь строго и бесспорно необходимые.

Никто не должен быть притесняем за свои взгляды, в том числе религиозные.

Каждый гражданин может свободно высказываться, писать, печатать, отвечая лишь за злоупотребление этой свободой в случаях, предусмотренных законом.

Общество, где нет разделения властей, не имеет Конституции.

Это великий документ, основополагающий документ современной демократии… Однако революция, которую он породил, была страшна.

Люди, разработавшие эти принципы, мечтали о конституционной монархии по английскому образцу. Однако в каком положении оказывался король, если провозглашалось, что вся нация располагает властью и свободой решать свою судьбу, а все граждане равны? Составители этого документа сами стремились во власть и, когда пришло время писать конституцию, постановили, что избирательное право получат только владельцы собственности. Однако как же они могли лишить его обычных людей, провозглашая одновременно всеобщее равенство? Ведь это именно действия простого народа вынудили Людовика принять декларацию. Народ штурмовал королевскую крепость Бастилию, вынудил короля покинуть свой дворец в Версале и жить посреди простых людей в Париже. Народ, оказав содействие Революции, не собирался теперь отступаться.

Итак, во Франции прозвучало уже слишком много угроз и обещаний и рассчитывать на конституцию английского образца или бескровную революцию, подобную «Славной революции», не приходилось. Английская революция не несла с собой радикально новых идей; здесь же явно наблюдался их переизбыток. Вскоре король дал понять, что не принимает объявленных революционерами новшеств и что, покуда власть в его руках, он будет препятствовать любым изменениям. Это развязало руки радикалам. Они настаивали на том, что революционерам нужно заключить союз с народом и взять под контроль или вовсе устранить короля, чтобы тот не мог посягать на нововведения. Такое развитие событий вызвало реакционные настроения у тех, кто жаждал изменений, но не хотел видеть народ у власти.

Вскоре борьба происходила уже в стане революционеров. Одна из причин, по которой Давид так и не превратил свой набросок «Клятвы в зале для игры в мяч» в полноценную картину, заключалась в том, что некоторые изображенные на нем люди были казнены как враги Революции. Радикалы стали называться якобинцами, поскольку их собрания проходили в бывшем доминиканском монастыре святого Якова. Их лидером был Максимилиан Робеспьер – холодный, словно из стали сделанный человек. Якобинцы установили в стране революционную диктатуру. Они казнили короля, исключили своих противников из Национального собрания и закрыли их газеты, учредили специальные суды, казнившие изменников Революции и представлявшие собой скорее пародию на правосудие. Установленную ими диктатуру якобинцы оправдывали тем, что Франция находится в смертельной опасности: дело в том, что они развязали войну с европейскими монархиями с целью вынудить их принять принципы Прав Человека.

Созданная ими для этой цели армия строилась на новом принципе: все мужское население страны было обязано нести воинскую повинность – по сути, это был вооруженный народ.

Революционеры прочли Ливия по-своему. Святым покровителем революционной тирании стал Брут, основатель Римской республики, давший согласие на казнь собственных детей. Его бюст занял почетное место возле трибуны в зале собраний. В честь Брута переименовывали улицы, родители давали детям его имя. С момента учреждения якобинской республики были запрещены игральные карты с изображением королей, королев и валетов. Их место заняли мудрецы, добродетели и воины. В числе мудрецов был Брут. К королю относились как к Тарквинию; призывать к восстановлению монархии, как и в Риме, считалось преступлением. Эта безжалостная республиканская доблесть, вера в то, что все должно быть принесено в жертву государству, готовность проливать реки крови и считать это актом очищения – все это вклад римлян в создание первого современного тоталитарного государства.

Глава 6

Императоры и папы

Истоки нашей истории восходят к великой Империи и ее крушению. Европа многое унаследовала от Рима, а сформировалась – в результате его падения. Название знаменитой книги Эдварда Гиббона – «Упадок и разрушение Римской империи» – глубоко сидит в нашем сознании. Мы задаемся вопросом: что должны были чувствовать люди, жившие после этого события, знавшие, что великая цивилизация существовала – и вдруг исчезла? Однако если бы вы спросили у средневекового рыцаря или интеллектуала, каково это – жить теперь, осознавая, что империи больше нет, они бы пришли в недоумение. Для них Римская империя никуда не исчезала. И действительно, государственное образование, носившее имя Римской империи, существовало в Европе вплоть до XIX в. Последний его правитель возводил свою генеалогию к Августу. Как так получилось?

Правление Августа началось в 27 г. до н. э. Около 400 г. н. э. основанная им империя была разделена на западную и восточную. Первая вскоре пала, просуществовав, таким образом, около пятисот лет. Вторая простояла еще тысячу – до 1453 г. Стоит отметить, что варвары, захватившие западную половину империи, признавали власть восточного императора. Например, Хлодвиг – первый христианский король франков – получил от него титул консула. Восточного императора признавал также и папа, сохранивший свою власть над Римом. Таким образом, в глазах понтифика, несмотря на нашествия варваров и падение империи на западе, ключевые фигуры старого порядка остались нетронутыми: в Риме находился сам папа, а в Константинополе – христианский император. Предполагалось, что эти два центра власти – папа и император – будут сообща управлять христианским миром. Однако, когда папе в действительности понадобилась помощь, император едва мог сделать что-либо существенное, чтобы спасти его.

Угроза пришла с севера, от лангобардов – германского племени, организовавшего вторую волну нашествий на Италию, которая пришлась на VIII столетие. Лангобарды намеревались полностью завоевать Италию, включая Рим и прилежащие к нему земли, что представляло огромную опасность для папы. Даже в наше время у папы есть свой собственный островок земли – Ватикан. Он совсем крошечный, но тут располагается его государство, не входящее в состав Италии. Папы всегда боялись потерять статус суверена на своей территории, из-за чего они лишились бы независимости. Представим, что Ватикан – это просто часть Италии. Итальянское правительство может принять закон, согласно которому во всех сферах жизни, включая церковную, объявляется равенство. Церковь начинают преследовать за то, что в сан епископа (не говоря уже о папе) никогда не была возведена женщина. Имущество Ватикана облагается налогом в пользу государства. Правительство принимает закон, предписывающий разместить презервативы во всех общественных туалетах…

Вот поэтому в VIII в. папа и не хотел подчиняться лангобардам. Когда они вторглись в Италию, он обратился за помощью к восточному императору, однако тот был поглощен войной против арабов, атаковавших его территории. Поэтому папа обратил свой взгляд к северу от Альп, к франкам – германскому племени, которое сумело создать сильнейшее государство на западе, на территории современной Франции. Христианский король франков Пипин отправился на юг в Италию и разбил лангобардов. Он гарантировал безопасность папы, передав ему во владение обширные территории, образовавшие пояс вокруг Рима. С течением времени границы Папской области часто менялись, однако понтифику всегда принадлежали довольно крупные земли. Только в XIX столетии, когда оформилось единое итальянское государство, территория папского государства приобрела те крошечные размеры, которые она имеет сейчас.

Сыном Пипина был Карл Великий. Он существенно расширил границы Франкского королевства. Его власть простерлась за Пиренеи в Испанию, он контролировал половину Италии, включая земли, подаренные его отцом папе, а также территории к востоку от франков – значительную часть современной Германии вплоть до Австрии. Начиная с падения Римской империи, в Европе никогда не было столь обширных государств (за исключением недолговечных империй Гитлера и Наполеона). В Германии Карл Великий столкнулся с племенем саксов, которое не участвовало в походах на Римскую империю.

Расширение королевства франков, охватившего территории современных Франции и частично Германии, Испании и Италии

Саксы были язычниками. Карл поставил их перед выбором: либо обращение в христианство, либо рабство и плен в его королевстве.

В 800 г. Карл Великий приехал в Рим и посетил рождественскую мессу в кафедральном соборе города. По окончании мессы папа, как будто ненароком, возложил корону на голову Карла и объявил его римским императором. Так папа обзавелся своим «личным» императором, чтобы иметь в союзниках могущественного покровителя. Однако тем самым он отворачивался от восточного императора, и этому нужно было найти оправдание. Ничего не могло быть проще: в тот момент в Константинополе на трон взошла женщина, перед этим ослепившая и избавившаяся от своего сына, законного императора. Коронация Карла из рук папы лишала ее императорской власти над Западом.

Впоследствии папы и императоры ожесточенно спорили о том, что же произошло в рождественскую ночь 800-го года в кафедральном соборе города Рима. Папы делали акцент на том, что именно их предшественник возложил корону на голову Карла. По их мнению, этот акт символизировал его превосходство над императором. Однако было известно, что папа, водрузив на Карла эту корону, поклонился ему. Императоры утверждали, что тем самым он признавал превосходство их предшественника. Они резонно замечали, что папе не оставалось ничего другого, кроме как обратиться за помощью к Карлу, поскольку тот был очень влиятельной фигурой своего времени и, что важно, добился этого положения благодаря собственным усилиям. Он не был обязан своим могуществом содействию пап.

Империя Карла сильно отличалась от римской, да и сам он вряд ли походил на римского императора. В сущности, он по-прежнему оставался варварским королем. Интересно, что Карл пытался заняться самообразованием: выучился читать на латинском, однако писал уже с трудом. До самой смерти он держал возле своей постели маленькую восковую табличку, чтобы упражняться в письме, однако так толком и не обрел этого навыка. При этом империя была для Карла в первую очередь цивилизующей силой – и это было подсказано ему римским примером. Он помнил, что его германские предки жили грабежом и что этот грабеж, по сути, и привел их в Римскую империю. Государство можно устроить таким образом, что оно будет работать как система, направленная на грабеж одних и обогащение других – тех, кто находится у власти, и их приближенных. Существуют как древние, так и современные государства такого типа. Святой Августин, живший в последние дни Западной Империи, писал в своем «Граде Божьем»: «При отсутствии справедливости, что такое государства, как не большие разбойничьи шайки?» Карл знал это сочинение и понимал, о чем говорит Августин, один из его любимых авторов. Покуда саксы, обитавшие у его восточных границ, были язычниками, он мог поступать с ними жестоко и беспощадно. Как только они стали христианами и вошли в состав его королевства, он должен был взять на себя заботу о том, чтобы ими правили по справедливости.

Карл, несмотря на то что сам не мог похвастаться большой ученостью, всячески заботился об образовании, покровительствовал книжникам и интеллектуалам. От них он требовал разыскивать и переписывать античные манускрипты. Практически все латинские сочинения, дошедшие до нашего времени, были переписаны в годы правления Карла. Без него наше античное наследие было бы крайне скудным.

В своем правлении Карл сталкивался с огромными трудностями. У него не было централизованного аппарата управления, коммуникации оставляли желать лучшего, торговля была в упадке, города достигли крошечных размеров, повсюду царил хаос. Во всех этих отношениях его империя кардинально отличалась от Римской. Система управления королевством строилась на простом назначении на места графов и герцогов, которые держали местных феодалов под контролем и гарантировали их лояльность. У империи Карла не было никакого институционального основания; все управление зависело от личной власти того, кто стоял во главе.

Карл возвел королевский дворец в Аахене – городе, который сейчас расположился недалеко от границы между Германией и Бельгией, а во времена правления Карла занимал практически центральное положение в его королевстве. От дворцового комплекса до нас дошла лишь капелла, построенная в романском стиле, то есть с использованием округлых арок – в подражание Риму. Колонны, на которых покоились эта арки, и вправду были римскими: Карл привез их из Италии.

Построив громадную империю, положив на это столько усилий, Карл – в соответствии с германским обычаем – решил, что после его правления державу нужно разделить между его сыновьями. Однако на момент смерти Карла в живых оставался лишь один его сын, и потому раздел империи произошел поколением позже – между его внуками, которые тут же принялись воевать друг с другом. Империя Карла распалась на три части. Западный удел со временем превратился в современную Францию; восточный стал предшественником Германии. Однако из-за междоусобных войн между потомками Карла и хаоса, вызванного нашествием норманнов, разработанные им методы управления канули в Лету. Многочисленные графы и герцоги превратились в независимых властителей на местах, их верность королю – кто бы им ни был – была очень условной. Европа вернулась к тому состоянию, в котором она пребывала сразу после крушения Рима: образовался вакуум власти. Перед тем, как здесь могли вновь появиться сильные монархии, королям нужно было подчинить себе герцогов и графов.

С исчезновением империи Карла папа потерял своего главного заступника. Какое-то время он пытался опираться на всевозможных мелких итальянских правителей, коронуя императорской диадемой то одного, то другого. Однако вскоре, в 962 г., в германской части бывшей империи Карла возвысился новый могущественный властитель – Оттон I. Папа возложил на него императорскую корону, и с тех пор, кто бы ни становился королем в Германии, он также получал от папы титул римского императора, а затем – императора Священной Римской империи.

Германские короли были единственными выборными монархами в Европе. До соприкосновения германцев с Римской империей они придерживались смешанной системы, сочетавшей в себе наследственную и выборную модели. Она предполагала избрание монарха, при этом кандидатами являлись все мужские представители королевской семьи. Такая система гарантировала, что трон не перейдет по праву наследства какому-нибудь никчемному сыну короля (чего страшно не хотели суровые германцы), а правителем будет избран умелый воин.

Интересно, что во Франции у королей долгое время рождались здоровые дети, и потому наследование от отца к сыну в конце концов превратилось в единственный способ определить следующего монарха. Германские короли не всегда имели здоровых наследников, а потому здесь возобладала выборная система, закрепившаяся в тот момент, когда германские правители стали на регулярной основе короноваться как императоры Священной Римской империи. Император контролировал весь христианский мир, и выборы как бы гарантировали, что теоретически любой христианский правитель может быть призван на эту службу. На практике же почти всегда избирался один из германских князей.

Поначалу число выборщиков было довольно большим, в него входили разные местные властители, например архиепископы или герцоги. Со временем их количество сократилось до семи. Они носили имя «курфюрстов».

Как и всем европейским монархам, германскому королю/императору приходилось бороться за то, чтобы распространить свою власть на местных властителей, некоторые из которых были одновременно его выборщиками. Поскольку императору нужно было задобрить курфюрстов, чтобы они за него голосовали, иногда он готов был уступить немного власти, а не притязать на нее слишком активно. Ситуация осложнялась тем, что, помимо борьбы за власть на местном уровне, император был вовлечен в противостояние с человеком, который мог позволить себе соперничать с ним в вопросах власти и престижа, – с папой римским.

Папа и император многое сделали для укрепления власти друг друга. Императоры покровительствовали папам, главным образом защищая их территории от внешних угроз. Время от времени они снаряжали походы в Рим, чтобы убедиться, что престол святого Петра занимает поистине благочестивый человек, а не какой-нибудь авантюрист. Папы укрепляли власть императоров, коронуя их и присваивая им этот титул. Однако с одиннадцатого столетия их отношения разладились. Папы стали настаивать на том, что местные церкви должны напрямую подчиняться Риму, а светские короли и принцы не должны вмешиваться в их внутренние дела.

Католическая церковь была крупнейшим международным институтом Средневековья. В то же время ее власть постоянно оказывалась под угрозой, поскольку короли и другие местные властители стремились контролировать деятельность епископов на своих территориях. При этом они не останавливались на простом участии в церковных делах. Дело в том, что епископы обладали властью назначать людей на разные церковные должности – от священников до высокопоставленных иерархов, – к тому же под их контролем находились огромные земли, приносившие им серьезный доход. Иногда в руках церкви сосредотачивалась треть всех земель в стране; в Германии ей принадлежала почти половина всей территории. Светские власти, разумеется, хотели влиять на то, как епископы распоряжаются своим невероятным могуществом.

Когда мы говорим о церкви как о международной организации, речь идет вот о чем. Представим себе такую ситуацию. Компания «Тойота», главный офис которой находится в Токио, производит легковые автомобили. У нее есть филиалы по всему миру. Допустим, исполнительного директора австралийской «Тойоты» назначает премьер-министр страны, а руководителя предприятия – мэр города, в котором оно находится. Формально и исполнительный директор, и руководитель предприятия находятся в подчинении у Токио, однако на практике, разумеется, они в большей степени ориентируются на мэра и премьер-министра Австралии, поскольку опасаются вызвать их недовольство. В свою очередь мэр и премьер-министр далеко не всегда выбирают тех людей, которые хоть сколько-нибудь понимают в автомобильном деле. Скорее они назначат на эти посты тех, кому они должны угодить на текущей неделе. То же самое происходило и в средневековой церкви: различные местные властители и европейские короли подрывали ее изнутри, расшатывали и разворовывали, стремясь ослабить власть Рима.

Григорий VII стал тем папой, который вознамерился пресечь все эти закулисные игры и решительно попытался вернуть власть Риму. Он принял сан понтифика в 1073 г. и вскоре объявил, что отныне только папа будет назначать епископов. Император Генрих IV ответил, что он оставляет это право за собой, и не стал отступаться. Тогда папа предал его анафеме, то есть отлучил от церкви. С этого момента император не имел права принимать участия в мессе и других церковных таинствах. Анафема всегда была действенным оружием в руках пап, поскольку, отлучая императора от церкви, они тем самым давали сигнал людям, проживавшим на его территории, что они теперь имеют законное право ему не подчиняться. Немецкие князья и герцоги, всегда стремившиеся избавиться от контроля со стороны императора, каждый раз с воодушевлением встречали известие о его отлучении, ведь они получали формальное право перестать с ним считаться.

Анафема подействовала. Генрих IV лично отправился к папе, который в тот момент находился в замке в городе Каносса на севере Италии. Для этого он перешел через Альпы, причем дело было зимой! В течение двух или трех дней Генрих стоял в снегу перед замком Григория, умоляя принять его. Он снял все свои королевские регалии, облачившись в скромные одежды. В конце концов папа смягчился, и император предстал перед ним на коленях, прося о прощении. К большой досаде германских князей папа снял с него анафему. Разумеется, все это было крайне унизительно для Генриха, и в то же время его уловка была очень изобретательной. Верховный пастырь христиан едва ли мог отказать раскаивающемуся подданному и не простить его. Благодаря этому император сумел не потерять все свои позиции, и противостояние продолжалось в течение многих лет, пока наконец не был найден компромисс. Императору позволяли некоторым образом влиять на выбор епископов, однако именно папа фактически возводил их в должность, вручая им инсигнии и официальные одеяния.

Сражения между папами и императорами продолжались долгое время. И это буквально были сражения. Да, папа ходил войной против императора! Вы можете удивиться: как такое возможно? Вспомним, что папа – это самодостаточный монарх; у него есть собственные территории, с которых взимаются налоги, идущие на содержание солдат. Он находится в постоянном поиске союзников и всегда готов заключить договор с каким-нибудь европейским правителем. Иногда папы вступали в союз с германскими князьями, не желавшими подчиняться императору, тем самым открывая фронт прямо у него в тылу. Можно вспомнить североитальянские города, которые стали богатейшими в средневековой Европе. Они не желали находиться в подчинении у императора, чьи владения простирались так далеко на юг, а потому время от времени заключали союз с папой. В целом же эти города сотрудничали с обеими сторонами, каждый раз выбирая наиболее выгодный вариант.

Папа-воин блестяще описан в автобиографии Бенвенуто Челлини, итальянского художника эпохи Возрождения. Как и многие его современники, Челлини был многогранной личностью. Он был не только великолепным ювелиром, но и большим знатоком оружейного дела. Однажды Рим осаждали враги, и Челлини встречал их на городских стенах вместе с папой, руководя артиллерией. Среди нападавших был один старый испанский офицер, до этого воевавший на стороне папы, однако теперь избравший противоборствующую сторону. Он расположился вдалеке от места боевых действий, даже не подозревая, что находится в пределах досягаемости артиллерии. Он стоял расслабившись, положив меч неподалеку. Челлини отдал приказ стрелять из пушки. И причудливым образом артиллерист попал прямо в цель. Ядро угодило в меч, который отлетел в сторону, а самого воина разрезало надвое. Челлини очень переживал: он убил человека, не дав ему возможности подготовиться к смерти. Он опустился на колени перед папой и попросил его отпустить ему этот грех. Однако папа был невероятно рад. Он сказал: «Конечно, я прощаю тебя; я прощаю тебе все убийства, которые ты совершаешь, служа на благо церкви».

В базилике Святого Петра в Риме сохранилась небольшая бронзовая статуя апостола Петра. Святой Петр считается первым епископом Рима. Он одет как средневековый папа – на нем роскошная мантия и великолепная корона. При этом он, в прошлом рыбак, не забывает о своем скромном происхождении: одна из его стоп обнажена. В Средние века подобная пышность вряд ли бы кого-нибудь оскорбила. Люди воспринимали папу как крупного властителя; у него должны быть все атрибуты королевской власти, поскольку он – глава церкви и вынужден на равных встречаться с другими монархами.

Борьба императора и папы то затухала, то разгоралась с новой силой. Ни тот, ни другой так и не добился окончательной победы. Их противостояние напоминает конфликты между начальниками и рабочими. В какой-то момент начинаются забастовки, за ними – угрозы увольнения, часто борьба идет суровая и напряженная, однако все прекрасно понимают, что рано или поздно наступит затишье и что начальники и подчиненные будут всегда. Важно то, что ни папа, ни император никогда не притязали на место друг друга. Обе стороны признавали, что их оппонент должен существовать; споры были лишь о том, как должна распределяться между ними власть. Это крайне важная черта западноевропейского общества, которая отличает его от Византийской империи на востоке.

Западная и центральная Европа в 1648 г.

В Константинополе со временем утвердился порядок, по которому император заведовал не только гражданскими, но и церковными делами империи. Да, в Византии был патриарх, однако он назначался императором и находился под его контролем.

На Западе же светская и церковная власти были разделены и независимы друг от друга. Это служило серьезным препятствием для королей, притязавших на власть над всей Европой.

Многолетнее противостояние пап и императоров привело к их взаимному ослаблению. Их борьба также имела долгосрочный эффект на центральную Европу в целом (Германия и Северная Италия), что демонстрирует представленная карта. Перед нами пестрая смесь из самых разных малых государств, княжеств и городов. Посмотрим на западные страны: Англия, Франция, Испания уже оформились в единые королевства. Местные герцоги и графы подчинились своему монарху, и теперь его властная рука управляла всей территорией страны. В Англии этому способствовал герцог Вильгельм, завоевавший остров в 1066 г. и силой подчинивший себе все его части. Он установил здесь монархию, которая была даже более могущественной, чем континентальные. В центральной же Европе господствовали две силы – папа и император; они были настолько заняты борьбой друг с другом, что не уделяли существенного внимания укреплению власти в своих регионах. В результате малые государственные образования не просто не потеряли, но и усилили собственную власть на местах. Они превратились в самоуправляющиеся единицы, которые лишь время от времени тревожили их господа.

Именно эти центральные регионы стали колыбелью двух явлений, приведших к глубочайшим трансформациям современной (после 1400 г.) Европы. Речь идет о Возрождении и Реформации. Почему они возникли – это довольно сложный вопрос. Гораздо легче объяснить, почему они могли возникнуть.

Начнем с Ренессанса. Североитальянские города, подарившие миру Возрождение, представляли собой малые города-государства наподобие тех, что существовали в античной Греции. Они постоянно соперничали: воевали друг с другом и стремились превзойти противников великолепием своего искусства. Поскольку они были одновременно и городами, и государствами, в них концентрировалось довольно большое количество талантливых людей. Важно и то, что итальянские аристократы, в отличие от знати в других европейских странах, не считали, что им непременно необходимо проживать в своих родовых поместьях. С тем же успехом они селились в городах. Многообразие и энергия городской жизни хорошо характеризуют эти сообщества. Только здесь мог родиться замысел воскресить античный мир, только здесь он мог воплотиться.

Итальянские государства в эпоху Возрождения (1494 г.)

Что касается Реформации Лютера, то она возникла и расцвела именно в Германии потому, что здесь не было сильной центральной власти. Подавить возникшую ересь должен был император, что он в итоге и попытался сделать, но было уже поздно. Сначала Лютеру позволили свободно выступить перед императором и германскими князьями, чтобы рейхстаг рассмотрел его позицию. Когда его взгляды все-таки признали ложными, Лютер отказался отречься от них. Император объявил Лютера еретиком, запретил поддерживать его и приказал арестовать проповедника. Однако Фридрих, курфюрст Саксонский, тут же сорвал императорские распоряжения: он схватил Лютера и увез его в свой замок. Там Лютер и скрывался долгое время, приступив к переводу Библии на немецкий язык. Конечно, Фридрих и другие германские князья, поддержавшие Лютера, преследовали собственные цели: они стремились заполучить контроль над церковью и ее землями, а Лютер как раз призывал церковь отказаться от своих богатств. Таким образом, германские князья усилили собственную власть на местах, выступив и против папы, и против императора, – и так родилось Лютеранство.

Раздробленность Германии и Италии, подарившая Европе Возрождение и Реформацию, тянулась вплоть до второй половины XIX века. Эти страны позже других пришли к национальному единению и потому были гораздо больше подвержены мощным националистическим идеям, выросшим на почве романтизма. В XX веке именно в этих двух странах утвердилась националистическая идеология в своей наиболее агрессивной и дискриминационной форме, известной нам как фашизм.

Впрочем, не будем забегать вперед. Итак, власть императора носила во многом условный характер. Несмотря на это, Священная Римская империя просуществовала довольно долго. Стоит отметить, что с конца Средневековья и до XIX в. императорами становились представители исключительно одного семейства – Габсбургов, которые были одной из самых влиятельных правящих династий Европы. Монархи из дома Габсбургов правили Испанией, Австрией, Северной Италией и Нидерландами. Императорский титул скорее помогал им поддерживать свой престиж; реальная власть была сосредоточена в их родовых королевских владениях. Вольтер, один из лидеров Просвещения, высмеивал Священную Римскую империю, говоря, что она не является ни священной, ни римской, ни империей, что в общем-то было правдой. Однако каким-то волшебным образом она продолжала существовать, сохраняя и причудливое название, и имперскую идею. Конец этому устаревшему, странному политическому образованию положил Наполеон Бонапарт, правитель новой империи, пришедший к власти во Франции в 1799 г. спустя 10 лет после начала Великой революции.

Революция во Франции начиналась с провозглашения идеалов свободы, равенства и братства; однако вскоре в стране на четыре года установилась якобинская диктатура, опиравшаяся исключительно на власть гильотины. Когда стало понятно, что Робеспьер будет продолжать в том же духе, даже несмотря на преодоление внешнеполитического кризиса, он был свергнут и казнен. Умеренные республиканцы попытались после этого вернуть революцию в мирное русло. Они стремились не допустить к власти народные массы, с одной стороны, и сторонников возвращения монархии, набиравших все большую популярность, – с другой.

Правительству, чтобы удержаться у власти, пришлось применять силу против обеих групп, после чего доверие к нему было окончательно подорвано. Так Бонапарт и получил свой шанс. К этому времени он уже заработал себе имя в должности генерала французской армии, которая вела революционные войны против монархических держав Европы. Наполеон был настоящим сыном эпохи Просвещения и верил во все идеалы революции, за исключением одного – права народа на самоуправление. Поскольку уже в 1789 г. реализация этой идеи с треском провалилась, подход Бонапарта был весьма популярен. Из всех диктаторов он был наиболее привлекательным. Наполеон был против того, чтобы какие-то группы населения обладали привилегиями, выступал за равное отношение ко всем гражданам, за доступность государственного образования для детей, за то, чтобы высокие должности доставались только способным людям. В своем правительстве он собрал самых талантливых государственных деятелей вне зависимости от того, какую роль они играли во время революции, поддерживали ли они республику или монархию, выступали за якобинский террор или против него. Он поставил перед ними задачу – разработать для Франции упорядоченную, построенную на рациональных началах систему управления.

Каждый раз, когда мы начинаем говорить о французском «абсолютизме», мы вынуждены делать множество оговорок. Одна из них заключается в том, что монархи во Франции управляли скорее пестрой смесью различных территорий, а не единым королевством.

В стране сосуществовали различные системы суда и управления. Разные области обладали бессчетными привилегиями и льготами, которыми их в свое время одарили короли, желавшие присоединить к Франции новые территории и завоевать их расположение. Революционеры положили всему этому конец; они стремились создать единую нацию. Однако по причине возникшего из-за их междоусобных войн хаоса они не слишком преуспели в установлении нового порядка. За эту задачу взялся Наполеон со своей командой специалистов. Самым важным результатом их работы стало утверждение Гражданского кодекса, подражавшего великому кодексу императора Юстиниана. Это был документ, нормы которого распространялись на всех подданных Франции.

Наполеон явно ориентировался на римскую модель. Сначала он объявил себя консулом, затем – императором. Однако, принимая этот титул, он, подобно Августу, не стремился уничтожить республиканский строй во Франции. Как и римляне, он лишь хотел создать мощную империю, республиканские ценности которой стали бы залогом справедливого и организованного общества. Бонапарт возобновил войны против Европейских держав, начатые первыми революционерами, и добился невероятных успехов. Он существенно расширил границы Франции, а в королевствах и княжествах, лежавших за ее пределами, провел глубокие преобразования и поставил своих братьев управлять ими. По всему континенту он отменял средневековые привилегии, права и льготы, на смену им пришел новый, рациональный порядок. Когда европейские державы сумели наконец договориться о долгосрочном союзе и разбили Наполеона, большую часть его преобразований уже невозможно было отменить. Размышляя о своей жизни в ссылке на острове Святой Елены в южной части Атлантического океана, Бонапарт с особенным удовольствием отмечал, что во всей Европе утвердился его Гражданский кодекс, который, кстати, дожил и до наших дней. А вот Священная Римская империя не дожила. Наполеон упразднил ее в 1806 г., объединив некоторые из германских княжеств в Рейнскую конфедерацию.

Наполеон не был верующим человеком, точнее, он не верил в бога (зато страстно верил в судьбу и удачу). Однако он понимал, как сильно люди были привязаны к своей религии и как полезна она для поддержания порядка и нравственности в государстве. Первые революционеры, дети эпохи Просвещения, не разделяли такого уважительного отношения к официальной религии. Ничто так сильно не поляризовало французское общество и не отталкивало его от революции, как атака ее вождей на католическую церковь. Достаточно вспомнить, что революционеры конфисковали все церковные земли и учредили альтернативную национальную церковь, которую папа, разумеется, отказался признавать. Наполеон твердо решил положить конец разногласиям и обидам, которые вызывала сложившаяся ситуация. Он достиг соглашения с папой, заключив Конкордат, согласно которому католическая вера признавалась религией подавляющего большинства (но не всего!) французского народа. Наполеон не уступил требованию папы отменить свободу вероисповедания, которая позволяла протестантам и другим верующим отправлять культ без каких-либо ограничений. По вопросу о назначении епископов Конкордат восстанавливал прежний порядок: светская власть выдвигает кандидатов, а папа облекает их полномочиями.

Папа присутствовал на императорской коронации Наполеона в Соборе Парижской Богоматери. Он помазал Бонапарта и его супругу Жозефину, освятил императорские регалии: державу, так называемую «руку правосудия», меч и скипетр. Однако Наполеон сам возложил себе на голову корону, которая представляла собой точную копию короны, полученной Карлом Великим от папы, – легкая, открытая, напоминающая лавровый венок, которым римляне венчали своих победителей.

Глава 7

Языки

В Римской империи было два общеупотребительных языка: латынь на западе и греческий на востоке. Последний, хотя и претерпел некоторые изменения, до сих пор является языком, на котором говорят в самой Греции, а также в греческих поселениях, разбросанных по Средиземноморью, и – шире – в греческих диаспорах по всему миру. На латыни нигде на земле на сегодняшний день не говорят. Часто ее называют «мертвым языком». В таком случае стоит отметить, что это необычайно оживленный труп.

На латинском наречии изначально говорили только в Риме и на небольшом участке прилежащих к нему земель. Сфера влияния латыни увеличивалась вместе с расширением римских границ, и спустя несколько столетий на ней говорила уже вся западная империя. Граница между латинским западом и грекоязычным востоком проходила по территории современной Сербии. Таким образом, латынь была распространена на большой части Балкан, по всей Италии, Франции и Испании, но не в Британии. Хотя римляне и добрались досюда, кельтский язык бриттов сумел сохранить свои позиции. На всех же других западных территориях латынь постепенно вытесняла местные наречия.

Рим поступал разумно и не вел какой-то специальной языковой политики – как элемент государственного администрирования она всегда обречена на провал. Подавить один язык и насадить на его место другой чрезвычайно трудно. В античном мире никто не мог и помышлять об этом. Рим был инклюзивной империей: он позволял лидерам завоеванных им сообществ оставаться лидерами. Они становились частью имперской элиты, получали генеральские должности и даже выбивались в императоры. Более того, в 212 г. всему свободному населению империи было предоставлено гражданство и, следовательно, защита со стороны закона. Поэтому можно считать крупным достижением Рима то, что за три или четыре столетия многочисленные местные наречия уступили место латыни, которая стала языком права, армии, торговли и постепенно стала доминировать.

Языки, на которых говорили в отдаленных уголках империи, были далеки от правильной латыни – латыни ученых, адвокатов, политиков, латыни, которую мы учим в школах и университетах, если она есть у нас в программе. Это была латынь солдат, местных чиновников и торговцев, и даже до того, как империя пала, уже существовало множество ее региональных вариантов. Латынь, на которой говорили в Италии, отличалась от той, на которой говорили во Франции. Когда Империя распалась, эти региональные разновидности латыни стали превращаться в самостоятельные языки, известные теперь под названием романских, то есть напоминающих язык римлян. Точно так же и романская архитектура – это подражание римским строительным формам.

Главные романские языки – это французский, итальянский, испанский. Рассмотрим слово «лошадь» в каждом из них. По-французски лошадь будет cheval, по-испански – caballo, по-итальянски – cavallo. Ничего общего с латинским словом, обозначающим лошадь, – equus, у них нет. У нас в английском horse – слово германского происхождения, однако есть и слово equestrian, обозначающее «всадника» или прилагательное «конный», и производное от латинского equus. В нашем языке латинизмы чаще всего относятся к более формальному стилю. Например, мы иногда употребляем прилагательное horsy (от horse), которым можем охарактеризовать человека, любящего лошадей или как-то иначе связанного с ними, однако более вежливым вариантом будет equestrian, либо «человек, заинтересованный в конном [equestrian] деле». В то же время в латинском языке есть и жаргонное слово для обозначения лошади – caballus, нечто вроде «коняшки» или «клячи». Именно от него и происходят романские слова cheval (во французском), caballo (в испанском) и cavallo (в итальянском). Испанский и итальянский варианты в данном случае гораздо ближе к оригиналу, нежели французский.

Интересно, что французы очень щепетильны в отношении своего языка. Во Французской Академии проводятся целые заседания, на которых специалисты обсуждают, стоит ли, например, закреплять в языке английские заимствования: можно ли, допустим, использовать слово «футболка» [t-shirt] или «бульдозер» [bulldozer]? И какой артикль будет употребляться с «футболкой» [t-shirt] – мужской или женский (в английском этого разграничения нет)? Как вы понимаете, было бы не самым мудрым решением напоминать французам о том, что язык, о котором они так пекутся, это всего лишь упрощенная форма латинского…

Латинский – это флективный язык: в нем значения слов в предложении зависят от их окончаний (флексий). Латинское слово, обозначающее «год», это annus (от которого у нас происходит слово «ежегодно» [annually], несколько более формальное, чем его синоним yearly). Слово dominus можно перевести как «хозяин» или «Господь». Чтобы сказать на латинском «в лето Господне» [in the year of our Lord], нужно изменить окончания слов annus и dominus, и мы получим anno domini. Anno означает «в лето» [in the year], domini – «Господне» [of our Lord]. От словосочетания anno domini происходит наша календарная аббревиатура AD, обозначающая отсчет лет от Рождества Христова. Поскольку латынь – это флективный язык, предлоги здесь не играют той роли, какую они имеют в английском. Два слова anno domini – вместо шести in the year of our Lord! Латинский язык очень удобен для составления аббревиатур и девизов – как раз в силу своей лаконичности. Здесь нет этих маленьких пронырливых словечек между главными членами предложения. Нет в латинском и определенного и неопределенного артиклей. Annus может означать как и определенный год [the year], так и просто некий год [a year].

Порядок слов в латинском предложении не играет никакой роли. Domini anno по-прежнему означает «в лето Господне» [in the year of the Lord]. В английском при перестановке слов в предложении меняется его смысл (или вовсе теряется): «в Господе лет» [in the Lord of the year] или «Господне в лето» [of the Lord in the year].

Впрочем, в латинском языке были и служебные слова – в, у, из. Их, правда, использовали исключительно чтобы придать фразе выразительность. Однако, поскольку на латыни говорили люди, не разбиравшиеся во всех грамматических тонкостях, они все чаще использовали эти слова, обозначающие предлоги, вместо того чтобы менять окончания. Латынь постепенно превращалась из языка, в котором меняются флексии, в язык, где регулярно используются предлоги – в, у, из, – а формы слов остаются неизменными. Этим объясняется то, что в современных романских языках окончания существительных не меняются, а порядок слов в предложении наделен смыслообразующей функцией.

В латинском не было определенного артикля [the], однако, если человек хотел выделить какое-либо слово, он мог сказать: «Я хочу купить то [that] яблоко» или «Дай мне тот [that] персик». Для этого использовались местоимения ille или illa – в зависимости от рода существительного, к которому они относились. Люди, плохо знавшие латынь, все чаще использовали местоимения ille или illa и опять-таки не заботились об окончаниях. Через какое-то время во французском ille и illa сократились до частичек le и la, которые теперь нужно было ставить перед каждым существительным. В Испанском они превратились в el и la, а в итальянском – в il и la. Как видите, чтобы понять происхождение определенных артиклей в романских языках, нужно просто представить себе всех этих кричащих, глотающих окончания людей, плохо знавших латынь и проживавших на землях бывшей империи.

Однако, как мы помним, в V в. на территорию современных Франции, Испании и Италии вторглись германцы, и тем не менее в этих странах говорят на языках, произошедших от латинского. Как такое возможно? Пришло время взглянуть на языковую карту Европы.

Большинство сегодняшних европейских языков являются частью самой многочисленной языковой семьи – индоевропейской, включающей в себя романскую, германскую и славянскую группу языков. Некоторые народы говорят на языках, не имеющих «близких родственников»: это греки, албанцы, венгры и финны.

Европейские языки

В Западной Европе германские языки преобладают на севере, а романские – на юге. В двух странах ситуация смешанная: в Бельгии на севере говорят на германском языке (фламандский), а на юге – на романском (французском); в Швейцарии наблюдается та же картина. Помимо этих малых языков, к романской группе также относятся – наряду с большой тройкой (французский, испанский, итальянский) – португальский и, как ни странно, румынский, распространенный в Восточной Европе. Румыния лежит к северу от Дуная – реки, которая служила границей Римской империи. Около ста лет римляне контролировали довольно обширный участок земли к северу от Дуная, однако кажется маловероятным, что за столь короткий срок латынь могла стать основой румынского языка. Это наводит на мысль о том, что изначально румыны жили к югу от реки, где они могли тесно контактировать с латиноязычным миром, и только затем переселились на север. Нельзя сказать, что румыны пребывают в восторге от этой гипотезы.

В центральной и Восточной Европе наибольшее распространение получила славянская группа: к ней относятся языки, на которых говорят в Польше, Чехии, Словакии, Болгарии и на территории бывшей Югославии. Давайте познакомимся со славянами, изначально обитавшими к востоку от германских племен. В VI–VII вв. они нахлынули на Византийскую Империю и поселились на Балканах. В то же время некоторые славянские племена продолжали жить на землях, никогда не входивших в состав Империи: на территории современной Польши, Чехии, Словакии. После того, как славяне начали тесно контактировать с другими европейскими народами, их христианизировали: папы действовали с запада и обращали их в римско-католическую веру, большинство же балканских славян подверглось влиянию Константинополя и потому крестилось по греко-православному обычаю.

Латынь (и ее романские ответвления), греческий, славянские и германские языки – все они имеют общее происхождение и восходят к праязыку, получившему название индоевропейского. Лингвисты пытаются реконструировать некоторые его части, отталкиваясь от общих элементов, встречающихся в языках, которые от него произошли. О месте обитания древних индоевропейцев ведутся споры, однако все сходятся на том, что жили они где-то на востоке. При этом у них точно было слово для обозначения снега, а слово «море», скорее всего, означало какой-то внутренний водоем. Этот язык называется индоевропейским потому, что от него также произошел санскрит – литературный язык древней Индии. К нему также восходят иранские языки.

Открытие, вернее, первые попытки реконструкции индоевропейского языка произошли только в XVIII в. До этого момента все, кто занимался языкознанием, исходили из общего убеждения о том, что все европейские языки произошли от древнееврейского, поскольку на нем говорили иудеи и, соответственно, на нем должны были говорить Адам и Ева, первые люди. На самом деле древнееврейский не восходит к индоевропейскому и никак не связан с европейскими языками, а потому поиски их еврейских корней были заранее обречены на неудачу. В эпоху Просвещения, в XVIII столетии, ученые уже могли отойти от библейской системы координат и выдвигали новые гипотезы. Успеха на этом поприще достиг английский судья Вильям Джонс, проживавший в Индии. Он заметил сходства в базовой лексике санскрита и европейских языков – в словах, обозначающих числа, части тела и членов семьи. Вот, например, как пишется на латинице слово «брат» на разных языках:

Brother (английский)

Bhratar (санскрит)

Broeder (нидерландский)

Bruder (немецкий)

Phrater (греческий)

Brat (русский)

Brathair (ирландский)

Джонс заключил, что такие совпадения не могут быть случайными, и предположил, что эти языки должны восходить к общему «предку», не дожившему до XVIII в. Так началась реконструкция индоевропейского языка.

В двух европейских странах – Венгрии и Финляндии – говорят на языках неиндоевропейского происхождения. Между ними есть определенная связь. Носители этих языков прибыли в Европу из Азии во время двух больших миграционных волн. Финны переселились сюда еще в доисторические времена; венгры пришли существенно позже – и это было настоящее нашествие кочевников, уничтожавших все на своем пути, – в VIII–IX вв., как раз когда начались грабительские набеги норманнов с моря. Венгров удалось убедить поселиться в долине Дуная, и вскоре их обратили в христианство.

На предыдущей карте видно, как распределились языки в Европе в настоящее время. Если бы мы составили такую же языковую карту сразу после германских и славянских нашествий, в целом она бы не сильно отличалась от первой. Нашествие германцев на Римскую империю, конечно, повлияло на распределение языков в Европе, однако, как мы уже знаем, латынь в виде романских языков сохранилась во Франции, Италии и Испании. Степень привнесенных германцами изменений можно определить при взгляде на следующую карту, на которой более детально обозначены границы между германскими и романскими языками на сегодняшний день. Напомню, что границей Римской империи служила река Рейн. На карте можно увидеть, насколько глубоко сумели проникнуть германские языки за Рейн. Как видим, не очень далеко.

Довольно трудно понять, почему эта языковая граница пролегла именно так, а не иначе. В Бельгии она проходит практически в чистом поле и, соответственно, не привязана к каким-либо естественным преградам – реке или горной цепи. Вы просто едете по дороге, и справа от вас лежит деревня, где говорят на романском наречии (валлонский язык), а слева – на германском (фламандский язык). И эта языковая граница не менялась в течение 1500 лет!

Существует предположение, что здесь проходила оборонительная линия римлян, делившая регион на западную и восточную части и служившая преградой для дальнейшего продвижения германцев, уже переправившихся через Рейн. Возможно, так оно и было, однако мы точно знаем, что германцы заходили и дальше на запад.

В общих чертах мы видим, что участок земли между Рейном и языковой границей составляет примерно 100–150 км в ширину и сужается к югу, в горной местности. На этой территории германские поселения были настолько плотны, что язык их обитателей сумел вытеснить латынь и нарождавшиеся романские наречия. При этом мы помним, что германцы прошли через всю западную Европу, попали в Испанию, откуда переправились в Северную Африку. Однако во всех этих местах сохранились латинские (романские) языки, что указывает на гораздо меньшую плотность здешних германских поселении по сравнению с поселениями приграничной зоны.

Граница между романскими и германскими языками

Французское королевство, постепенно превращавшееся в очень могущественную державу, в XVII–XVIII вв. существенно расширило своп границы на северо-восток, однако языковая карта от этого не поменялась. Люди, проживающие сегодня на восточном пограничье Франции, по-прежнему говорят на немецком. На севере Франции, недалеко от Атлантического побережья, распространен фламандский язык, относящийся к германской группе. На карте обозначены и некоторые другие области Франции, где не говорят на французском. Например, на юго-западе, на самой границе с Испанией, живет народ басков, выступающий за независимость как от Испании, так и от Франции. Баскский язык не относится к индоевропейским. Вопрос о его происхождении до сих пор остается неразрешенным. Другой пример – Бретань, полуостров на северо-западе Франции. Здесь говорят на бретонском языке, который относится к кельтской группе. Связано это с тем, что, когда англы, саксы и юты вторглись в Британию, часть ее местного бриттско-го населения пересекла Ла-Манш и поселилась на северо-западе Франции. В Бретани до сих пор говорят на бретонском, хотя число носителей этого языка неуклонно сокращается.

По мере продвижения германцев по Франции их язык уже не мог вытеснить местное латинское/ романское наречие, однако в него были привнесены некоторые германские слова. В первую очередь это была лексика, связанная с королевской властью, а также феодальными отношениями – то есть терминология нового правящего класса. Слова, обозначающие во французском «стыд» и «гордость», имеют германское происхождение, поскольку эти понятия были крайне важны для воинов-германцев.

А вот в Англии германские языки заняли господствующее положение, что вполне объяснимо: здесь коренное население, бриттов, полностью вытеснили вторгшиеся племена англов, саксов и ютов. Затем, в IX–X вв., произошло второе нашествие германоязычных народов на Англию. В этот раз угроза исходила с севера, от норманнов и данов. Основной словарный состав и грамматика английского языка родились в результате смешения этих германских наречий. Впоследствии английские слова утратили окончания, также доставшиеся им от германцев.

В 1066 г. Англию завоевывают в третий раз, теперь – выходцы из Франции, нормандцы, под предводительством герцога Вильгельма. Нормандцы – это потомки норманнов, пришедших в Европу с севера. Французский король позволил им поселиться на своей территории, чтобы они прекратили грабительские набеги в глубь страны. Нормандцы говорили на особом диалекте французского, который, будучи романским языком, по-прежнему имел много общего с латынью. Завоевав Англию, они сформировали здесь новую правящую элиту, представители которой говорили на своем нормандском французском в течение нескольких столетий, после чего их язык также смешался с английским. Это привело к громадному расширению словарного состава английского языка. Для каждого понятия теперь существовало по два, а то и по несколько слов. Например, к исконным английским king и kingly добавились royal, regal и sovereign[10]. Таким образом, в английском в несколько раз больше слов, чем во французском и немецком, ведь, в сущности, он представляет собой смесь этих двух языков.

В приведенной таблице в схематичном виде представлен процесс формирования языков в Западной Европе и Англии после падения Римской империи.

Итак, латынь более не выступала в роли разговорного языка простых людей, однако она сохранялась как язык учености, литературы и церкви. Вот почему так много латинских слов вошло во все европейские языки. Поскольку клирики и ученые люди по-прежнему говорили и писали на латыни, она оставалась живым языком, и соответственно – была подвержена изменениям. Иными словами, как сказал бы строгий пурист, она деградировала. Существовала вероятность, что и в интеллектуальных кругах латынь начнет вырождаться в романский язык. Первые меры, направленные на то, чтобы остановить этот процесс и восстановить классическую латынь, были приняты под руководством Карла Великого. При нем переписывались старые латинские рукописи, предпринимались попытки привести ту латынь, которая использовалась его современниками, в соответствие с ее классическим образцом.

Поскольку латынь стала языком интеллектуалов, литература и ученость стали отрываться от народной среды. Только для того, чтобы получить базовое образование, вы должны были сначала выучить, по сути, иностранный язык. При этом в Средние века подавляющее большинство людей были неграмотными, что, впрочем, общеизвестно. Интереснее тот факт, что богатые и влиятельные люди также были неграмотными, поскольку не знали латыни. Доминирующую роль в обществе играла устная культура пения и сказительства. Шуты и менестрели развлекали феодалов в их замках; представить себе лорда, отдыхающего за книжкой, просто невозможно. Первостепенную важность сохраняли традиции и обряды – именно потому, что лишь очень небольшую часть окружающего мира можно было понять и объяснить с помощью письма. Когда европейские рыцари и феодалы, отправившиеся в крестовый поход, прибыли в Святую землю, мусульмане были поражены их грубостью и невежеством.

Постепенно начала появляться литература на вернакулярных, то есть народных, языках. Первые литературные повести такого типа во Франции назывались романами – по языку, на котором они были написаны. Это название использовалось в уничижительном смысле: какая-то бездарная деревенская писанина, роман. Однако со временем этим словом во Франции стали обозначать повествовательный литературный жанр. Поскольку в романах речь шла о рыцарях, их подвигах и любви к прекрасной даме, саму эту тематику стали называть романтической. Отсюда близость слов романский и романтический, хотя первое обозначает производный от латыни язык, а второе характеризует темы, которые затрагивались в литературе второго сорта[11].

Следующий после времен Карла Великого масштабный проект по восстановлению классической латыни относится к эпохе Возрождения. Мыслители Ренессанса с презрением относились к Средним векам среди прочего потому, что за это время латынь деградировала и вобрала в себя множество народных элементов. Они же стремились писать на латыни великих классических авторов. Петрарка, один из первых мыслителей Возрождения, в поисках копии писем Цицерона изъездил всю Европу. Отыскав их, он сочинил собственное письмо, адресованное Цицерону, – на идеальной латыни. Аристократы, представители высших общественных слоев стремились получать образование на латыни – и не потому, что это был язык церкви и богословских споров; они стремились научиться читать классиков и писать на латыни золотого века римской литературы. Вплоть до двадцатого века латынь лежала в основе среднего и высшего образования. Мне самому нужно было сдавать латынь для поступления. Университетские выпускные церемонии долгое время проводились на латыни, в академическом мире до сих пор пользуются латинскими терминами, связанными с учеными степенями: ad eundem gradum – с той же ученой степенью, cum laude – с почетом, summa cum laude – с наибольшим почетом, honoris causa – почетный доктор (досл. «ради почета»)[12].

Латынь была главным средством общения для образованных мужчин Европы (женщины латынь не учили). Она играла роль общего языка, помогала налаживать социальные связи, служила своего рода шифром, которым они могли воспользоваться при необходимости. В английской Палате Общин выступающий вполне мог произнести крылатую латинскую фразу, не переводя ее. Если вы не понимаете, о чем идет речь, значит, вам тут не место. Непечатная лексика из сферы интимных отношений могла быть зашифрована с помощью латыни, чтобы простые люди, читавшие разные сочинения, не понимали, о чем идет речь, и не развращались. Как только в книге появлялось что-то «интересненькое», она начинала говорить с читателем на незнакомом ему языке. В английском языке до сих пор сохраняются следы этих практик: слово гениталии [genitalia], обозначающее половые органы, взято из латыни. Также и слово pudenda – это прекрасный пример латинской емкости и пуританского отношения к сексу: оно также используется для обозначения половых органов, преимущественно женских, буквально же означает «постыдные вещи».

В эпоху Ренессанса одновременно с возрождением латыни шел и другой процесс: вернакулярные языки постепенно обретали статус полноценных. Первая причина этих изменений – изобретение книгопечатания в 1450-е гг. Поначалу издатели печатали только классических авторов, однако спрос на них был довольно ограничен. Тогда они начали издавать книги на народных языках (или переводы на них классиков), благодаря чему их аудитория существенно возросла. Шекспир, который, как говорят, плохо понимал латынь и еще хуже – греческий, сумел прочесть «Сравнительные жизнеописания» Плутарха только благодаря переводу Томаса Норта, изданному в 1579 г., когда великому драматургу было всего пятнадцать лет. Отсюда он позаимствовал материал для пьес «Юлий Цезарь» и «Антоний и Клеопатра». Вторая причина усиления роли вернакулярных языков в обществе – это популярность идеи протестантов XVI в. о том, что каждый человек должен читать Библию для себя, а потому ее нужно перевести на народные языки.

Первоочередной задачей Лютера был перевод Писания на немецкий. Таким образом, значение латыни для протестантов резко упало. Она перестала быть языком сакральной сферы.

Тем не менее многие интеллектуалы продолжали писать на латыни, поскольку это было удобно: сочинение на латинском сразу, без перевода становилось достоянием образованных людей по всей Европе. Коперник, впервые поместивший Солнце в центр Вселенной, Кеплер, сформулировавший законы движения планет, и Ньютон, увенчавший своими трудами Научную революцию, – все они писали на латыни. Однако после XVII столетия ученые и философы стали издавать свои сочинения уже на родных языках, и, чтобы они могли достичь широкой аудитории, их нужно было переводить.

Впрочем, есть исключения. До сих пор не потерял актуальность один из самых поздних цветов латинской учености – система называния растений, разработанная шведским ботаником Линнеем в XVIII в. Латынь он учил в школе, читал на ней труды Аристотеля, посвященные естественному миру, и потому разработанная им система предусматривает двойное (по роду и виду) наименование растений именно на латинском. Часто в такое название входит имя его первооткрывателя, приобретающее латинскую форму. Например, Джозеф Бэнкс, ботаник из знаменитого экипажа Кука, увековечен в названии одного австралийского кустарника с так называемыми «бутылочными ершиками», который носит имя бэнксии.

Итак, на заре христианства общим языком всей Западной Европы была латынь. Она стала языком церковного управления, богословских споров, символов веры и христианского богослужения. Конечно, латинский не имел того статуса, которым обладал арабский язык в среде мусульман. Для них он был священным языком, на котором говорил пророк Мухаммад. Иисус же проповедовал на арамейском, а слова его записали на греческом – общепринятом языке восточного Средиземноморья того времени. Языком Ветхого Завета был древнееврейский. И в то же время латынь объединяла всех христиан. Она оставалась языком католического богослужения вплоть до Второго Ватиканского собора (1962–1965), который разрешил службу на национальных языках. Однако папские энциклики по-прежнему издаются на латыни. Например, Humanae vitae (1968; «… человеческой жизни»[13]) – знаменитая энциклика папы Павла VI, в которой сформулирована позиция Церкви по вопросам контрацепции и абортов. Некоторые убежденные католики продолжили вести службу на латыни, почти что подпольно. Нынешний папа более благосклонен к идее использования латыни в католических кругах[14].

Как видим, латынь умирала очень долго – как и идея о Римской империи.

Глава 8

Простые люди

Вам понравятся простые люди. Они грязные, они плохо выглядят и плохо пахнут, потому что недоедают, страдают от болезней и изнурения. Они замучены и истощены физическим трудом, которым вынуждены заниматься при любой погоде. Почему же они должны вам понравиться? Потому что за судьбой простых людей очень легко проследить; они занимаются одними и теми же вещами столетие за столетием. Практически все они выращивают пищу.

Для разговора о народных массах нам не понадобится временная шкала. Вместо нее я привожу график с крайне незначительными колебаниями. Он демонстрирует долю населения, напрямую или опосредованно участвующего в производстве пищи, в течение полутора тысяч лет. Иными словами, помимо крестьян, сюда входят люди, живущие в сельской местности и обеспечивающие сельское хозяйство всем необходимым: колесные мастера, кузнецы, рабочие. Приведенные на графике цифры – это результат довольно грубых подсчетов. Как видим, в Римской империи примерно 90 % населения жило в деревне. И хотя там были крупные города, в первую очередь сам Рим, проживавшие в них люди составляли лишь 10 % населения империи. Зерно для горожан поставлялось из сельской местности, однако зерно – это тяжеловесный продукт, и перевозить его по суше на далекие расстояния было крайне невыгодно. В Рим оно поступало из Египта морским путем, поскольку это был самый дешевый вид транспорта в то время. На более поздних этапах существования империи власть в Риме раздавала хлеб за свой счет, чтобы народ не бунтовал. Тогдашний Рим можно уподобить современным городам в странах третьего мира – он был настоящим магнатом, неспособным, однако, обеспечить достойную жизнь стекавшимся сюда народным массам. Поэтому вместе с бесплатным хлебом римские власти предлагали народу регулярные зрелища в Колизее. Римский сатирик Ювенал писал, что власть в городе держится за счет «хлеба и зрелищ».

Впрочем, торговля зерном была в империи редкостью. Большую часть товаров составляли легкие и дорогостоящие предметы роскоши, которые можно было перевозить на далекие расстояния. Дело в том, что в Римской империи, как и по всей Европе вплоть до XIX в., большинство людей жило натуральным хозяйством. Это означает, что они сами обеспечивали себя едой, напитками, одеждой и кровом. Крыши сельских хижин были соломенными не потому, что шифер казался европейцам менее живописным. Просто солома была дешевым подручным материалом. Поэтому нельзя сказать, что римляне существенно трансформировали экономику. Их новаторство заключалось в том, что они сумели построить огромную империю, в основе которой лежало единое законодательство и военная организация, которая была на удивление эффективной. Знаменитые римские дороги, частично сохранившиеся и до нашего времени, создавались военными инженерами с одной целью: позволить солдатам как можно быстрее перемещаться из точки А в точку Б. Вот почему они такие прямые. Если бы их прокладывали для нужд лошадей и повозок, маршруты между этими точками были бы более извилистыми, учитывающими перепады рельефа.

В последние века Римской империи ее города пустели, поскольку на них нападали германские захватчики. Сократилась торговля, и необходимость обеспечивать себя самостоятельно встала перед людьми еще более остро. Интересно, что в период расцвета империи города не были окружены оборонительными стенами: враги римлян просто не могли продвинуться дальше приграничных территорий. Эти стены начинают вырастать только в III в. Кое-где поздние городские укрепления окружают меньшую по площади территорию по сравнению с более ранними, и это также свидетельствует об упадке городов. К 476 г. н. э., когда пала Западная империя, в сельской местности жило уже 95 % населения.

Такая ситуация оставалась неизменной на протяжении столетий. После германцев в Европу постоянно приходили другие захватчики: в VII–VIII вв. – арабы, вторгшиеся в Южную Францию и Италию; в IX–X вв. – викинги, принесшие с собой страшный хаос. Спокойствие наступило лишь в XI–XII вв., и тогда же началось возрождение торговли и городской жизни. Таким образом, после V столетия некоторые города практически полностью исчезли с лица земли, очень многие пришли в упадок.

Идем дальше: прямая на графике начинает едва заметное движение вниз. В XV в. европейские страны начали заморскую экспансию, что привело к увеличению торговых операций, развитию банковского дела и судоходства, а следовательно – и к росту городов. К 1800 г. доля сельских жителей в Западной Европе упала приблизительно до 85 %, то есть стала немногим меньше, чем в Римской империи. За столь большой срок – такие маленькие изменения. Единственное исключение – это Англия, где около 1800 г. сельское население уже резко сокращалось, а города быстро росли. К 1850 г. половина населения Англии жила в городах.

Люди, которые выращивали пищу, различались по своему положению. В разное время это могли быть: мелкие собственники, рабы, бывшие рабы, крепостные, бывшие крепостные, арендаторы, испольщики и рабочие. Я буду называть их всех крестьянами. Кем бы ты ни был и в какую бы эпоху ни жил, работа на земле была одна и та же. В Италии, Испании и Южной Франции в XIX в. крестьяне пахали землю так же, как их предшественники во времена Римской империи. Они пользовались плугом – примитивным орудием для распашки земли. Представьте себе рогатину с режущим лезвием в ее основании. Вол или лошадь тащит плуг за собой, пахарь держит его в руках и направляет, а лезвие проникает в землю, но совсем неглубоко. Почти с тем же успехом можно было просто поцарапать поверхность. Распашка шла по принципу шахматной доски: вдоль поля, затем поперек.

Одним из величайших изобретений раннего Средневековья был колесный плуг, однако кто был его создателем – неизвестно. Новый плуг лучше подходил для более твердых почв Северной Франции, Германии и Англии. В целом он был устроен так же, как и современные плуги, за исключением того, что тянула его скотина, а направлял человек. К такому плугу прикреплялись острое лезвие, которое надрезало почву, и отвал, который приподнимал и переворачивал надрезанный кусок земли. В результате получались борозды, а не просто «царапины». Все борозды шли в одном направлении, параллельно друг другу, в отличие от «шахматной доски», получавшейся, когда землю пахали плугом старого типа. Благодаря этим бороздам в твердые почвы просачивалась вода. Распашка была тяжелым занятием. Мало было просто «рулить» плугом.

Если крестьянину не удавалось крепко держать его с помощью своих рук и плеч, то плуг, вместо того чтобы распахивать почву, просто переворачивался. После распашки сеяли семена, что было уже легче. Человек просто шел по полю и бросал их по образовавшимся на земле рядам. Затем с помощью бороны (нечто вроде грабель) семена покрывали землей.

Пахали только мужчины. Урожай собирали и мужчины, и женщины, и дети. Поскольку времени на жатву было не так много, на помощь крестьянам привлекали жителей городов, а в каких-то случаях – и расположившихся неподалеку в казармах солдат. Орудием для жатвы служил серп – изогнутое лезвие с рукояткой. Археологи находят серпы на территории древнейших поселений человека. В Европе они были самым распространенным инструментом для сбора урожая вплоть до начала XX в. После Социалистической революции 1917 г. в России был утвержден флаг, прославляющий рабочих. На нем были изображены молот и серп. Первый символизировал труд городских рабочих, второй – сельских.

Не нужно думать, глядя на современные реалии, что пахота и жатва – это про фермеров, разъезжающих по земле на тракторах, оборудованных кондиционером. Раньше крестьяне год за годом работали не покладая рук, сгибаясь и вытягиваясь над каждым дюймом земли.

После того, как стебли пшеницы или ячменя были собраны, наставало время выбивать зерно из колосьев. Для этого использовался цеп – инструмент с длинной деревянной рукоятью, к которой с помощью кожаного ремня прикреплялась плоская дощечка. Вы взмахивали рукоятью и били плоской дощечкой по лежащим на полу амбара колосьям. Двери амбара были открыты, и ветер уносил мякину, а на полу оставалось только хорошее зерно.

Зерно перемалывали в муку, а из муки пекли хлеб. Хлеб был основой жизни. Представьте: практически ничего больше в рационе у вас нет, и вы едите его ломтями. Мясо – время от времени. Может быть, к хлебу будет немного сыра и масла. Но хлеб – это основное блюдо, а не несколько кусочков на блюдце или в корзинке в дополнение к обеду. Это три-четыре настоящих ломтя. В день вы съедаете около килограмма хлеба, то есть один большой батон, если, конечно, вы достаточно обеспеченны. Поэтому зерно выращивали повсюду, даже в тех местах, которые были для него малопригодны и на которых сегодня никто бы не подумал этого делать. Поскольку с транспортом были трудности, зерно нужно было растить рядом с тем местом, где оно потреблялось. Привозное зерно было очень дорогим. Парадоксально, что его можно было переправлять по морю, но на какие-то серьезные расстояния по суше – нет, только в XVIII в., когда началось строительство каналов.

За урожай всегда волновалась вся община. Разговор о погоде не был предлогом к началу разговора – от нее зависела ваша судьба. Если зерно не вызревало или если плохая погода портила его до начала сбора урожая, страдали абсолютно все. Тогда приходилось покупать очень дорогое привозное зерно. В неурожайные годы цены на него увеличивались в два или три раза. Это не то же самое, когда один товар в супермаркете стоит немного больше обычного, и вы должны на какое-то время переключиться на что-нибудь другое. Здесь в два или три раза дорожает весь ваш рацион. И люди в таких случаях серьезно недоедали, а нередко и голодали.

Но ведь крестьяне сами выращивали зерно, разве высокие цены не были им выгодны? Были, но только тем, кто владел крупными земельными участками. Если же вашего зерна хватало только на то, чтобы прокормить свою семью и немного продать, то неурожай означал, что вы не сможете обеспечить себя и вам придется докупать продовольствие. А ведь у некоторых крестьян были настолько маленькие наделы, что они не могли прокормить с них свою семью даже в урожайные годы. В этом случае они нанимались на работу к более крупным собственникам и на заработанные деньги докупали еду. Многие работали таким образом, вообще не имея собственных наделов. Если они при этом жили у нанимателя, который их кормил, все было не так плохо; если же они жили у себя в доме, то были вынуждены постоянно закупать хлеб. Горожане, естественно, тоже всегда его покупали. Так что когда росли цены на зерно, серьезные проблемы возникали очень у многих.

Как только случался неурожай, те, кто выращивал зерно в крупных размерах, то есть на продажу, испытывали искушение придержать его, чтобы цена поднялась еще выше, или же отправить свои запасы туда, где цены уже выросли, тем самым оставив местных жителей вообще без хлеба. Примерно с 1400 г. и далее, когда государства стали обретать власть над подданными, они начали вводить ограничения на подобные действия. Принимались специальные законы, запрещавшие запасать зерно и транспортировать его из районов, в которых его не хватало. И если судьи не могли обязать торговцев следовать этим законам, то с этим прекрасно справлялись сами голодающие. Они блуждали в поисках амбаров с зерном и вынуждали крупных владельцев продавать его, нападали на телеги и лодки, перевозившие продовольствие. Поэтому власти вмешивались отчасти из-за боязни, что подобные рейды перерастут в бунты и массовые беспорядки.

Таким образом, большинство людей на протяжение практически всей жизни не были уверены в том, что на следующий год им будет что есть. Регулярно хорошо питаться – это большая роскошь. Полнота – это красиво. Праздник – это синоним пира. В нашем обществе до сих пор присутствуют трогательные отголоски этих установок – например, в праздновании Рождества. Этот день обязательно ознаменован большим количеством съеденного – хотя мы и так все время хорошо едим. Сюда же относится и обычай есть индейку только на День благодарения, чтобы сохранить особый дух праздника.

Итак, благодаря этим 85–95 % населения, работавшим на земле, оказалась возможна цивилизация. Если бы крестьяне выращивали еду, которой бы хватало только чтобы обеспечить собственную семью, не было бы никаких городов и феодалов, священников и королей, не было бы армий, так как все эти люди зависели от тех, кто кормил их. Хотели крестьяне того или нет, они должны были снабжать других людей едой. Наиболее ярким примером служит положение крепостных в раннем Средневековье: они отдавали часть своего урожая господину в качестве ренты, еще часть – церкви в виде десятины, а также бесплатно работали на земле господина, чтобы он получал свой собственный урожай. Впоследствии обязанность работать исчезла, а плата господину и священнику стала денежной.

В раннее Средневековье государствам было не под силу облагать подданных налогами. До этого, то есть в Римской империи, и после, в зарождающихся национальных государствах, крестьяне налоги платили. До нас дошел рельеф, на котором изображен сбор податей в Римской империи. Мы видим сборщиков и крестьян, идущих платить налог. Операция фиксируется не на бумаге, а на восковых табличках. Эта процедура была ключевой в деле управления империей: власть собирала деньги с крестьян и платила из них жалованье солдатам. Вообще, выколачивание денег из крестьян – это основа любой цивилизации. На рельефе мы видим эту систему без прикрас. Государство здесь не удерживает определенного процента вашего заработка; крестьяне – не пишут писем, не отправляют чеков. Сборщик – это живой человек, который в буквальном смысле разыскивает вас. Если вы откажетесь платить, он вернется с солдатами и вынудит вас это сделать. Таким образом, уплата налогов не была бюрократически организованной процедурой – она строилась на личном взаимодействии сторон. В Римской империи сборщики налогов назывались publicani – они занимались публичной, то есть общественной работой. Их ненавидели. Даже Иисус вложил свою лепту в создание их негативного образа, сказав, что нет особой заслуги в том, чтобы любить того, кто любит вас – ведь даже сборщики налогов делают это. В Библии короля Якова publicani по ошибке переведены как «владельцы публичных домов» [publicans]. Фарисеи упрекали Иисуса за то, что он все время общался с ними и с грешниками. Крайне несправедливо по отношению к владельцам публичных домов, которые имели лицензию на свою деятельность…

Говорить о «выколачивании» денег из крестьян, конечно, не совсем корректно. Быть может, им даже нравилось платить подати, или по крайней мере их недовольство не выходило за рамки простого ворчания. Впрочем, и сегодня никто не любит платить налоги, однако все мы пользуемся услугами, которые предоставляет государство. А вот у крестьян не было и этой возможности, ведь тогда не было государственных систем образования и здравоохранения. В большинстве своем власти не заботились о дорогах (если только они не представляли военно-стратегического значения), и уход за ними ложился на плечи местных жителей. Римские власти заботились о здоровье горожан, проводя системы водоснабжения и канализации, однако для деревни они не делали ничего. До самого недавнего времени большинство собранных налогов (около 80–90 %) в любой стране шло на обеспечение вооруженных сил. Выигрывали ли крестьяне от того, что враги-иноземцы находились под постоянным контролем? Снова нет, ведь война означала боевые действия на их землях, а также конфискацию продовольствия и скота на содержание обеих армий.

Однако крестьяне платили налоги – ведь высшие слои угрожали им силой, убеждали их в том, что они люди низшего сорта, обязанные слушаться и подчиняться. И все же нередко вспыхивали народные протесты, бунты и восстания. К активным действиям крестьян подталкивало их собственное представление об идеальном мире, в котором нет королей, епископов и господ, а они живут и прекрасно справляются самостоятельно. И это представление было вполне логичным, ведь крестьяне сами выращивали себе пищу, сами строили свои жилища, сами варили себе грог, сами ткали свою одежду. Сегодня многие люди отказываются от бешеного ритма жизни и тяжелых условий работы; им кажется, что все, что им нужно, – это кусок земли, на котором они будут сами выращивать пищу. Однако довольно скоро приходит осознание, что и в этой ситуации нужны деньги: на новые джинсы, лекарства, грог и DVD-диски, на оплату счетов за бензин и телефон. Вскоре они находят себе подработку, все меньше времени уделяя хозяйству. А еще через какое-то время – вновь выходят на полноценную работу. Однако крестьяне прошлого вполне могли полностью обеспечить себя сами; в их глазах церковь и государство – это просто ненужное бремя, а взимание с них денег – грабеж.

* * *

Восстания крестьян подавляли всегда и везде – пока не наступила Великая Французская революция. Как и везде, крестьяне во Франции были в Средние века крепостными. В позднее Средневековье в Западной Европе крепостное право исчезло, на смену ему пришли различного рода соглашения межу бывшими крепостными и их господами. Во Франции существовал специальный закон, согласно которому крестьяне становились владельцами своих наделов. Они могли продавать их и передавать по наследству. И в то же время они – и каждый, кто становился собственником надела, – должны были по-прежнему нести старые феодальное повинности в пользу своего господина. Раньше это могло быть пожертвование в день выхода его дочери замуж или обязательство работать какое-то количество дней на его земле. Все эти подношения и отработки заменили на денежные платежи. Таким образом, собственники-крестьяне по-прежнему несли целую россыпь повинностей. Они были одновременно и собственниками, и арендаторами: крайне парадоксальная ситуация.

Владельцы крупных поместий – это могли быть лорды, но теперь также и богатые представители «среднего класса» – нанимали изобретательных адвокатов, чтобы те изучали погодные записи в доходных книгах и проверяли, все ли сборы и отработки были заменены на денежные выплаты. Перерасчет повинностей в денежный эквивалент происходил без учета инфляции. Платежи не были, как мы бы сейчас сказали, проиндексированы на уровень инфляции. Поэтому землевладельцы были всячески заинтересованы в том, чтобы отыскать повинности, которые были случайно пропущены или неправильно посчитаны. Нетрудно догадаться, что отношения между крестьянами и землевладельцами были крайне напряженными и выматывающими. На глазах господ их земли перешли во владение крестьян, и они пытались компенсировать эти потери, наращивая денежные выплаты, заменившие старые платежи и повинности крепостных. Крестьяне сопротивлялись этому: они скидывались и нанимали адвокатов, чтобы вести тяжбы с бывшими господами.

Когда в 1788 г. король созвал Генеральные штаты, крестьяне решили, что наступает новая жизнь, что их освободят от всех этих ненавистных поборов. Однако установилась непонятная пауза. Они слышали о падении Бастилии, о том, что король уступил Национальному собранию, но ситуация с платежами в пользу их господ никак не менялась. Наверняка зрел какой-то ужасный заговор, думали крестьяне. Цены на хлеб были высокими и продолжали расти, поскольку предыдущий год был неурожайным, а в этом еще не успели ничего собрать. По деревне поползли слухи, что разные злодеи и аристократы пытаются не допустить реформы в деревне. И тогда крестьяне сами принялись бороться со злом, а заодно – нападать на господские замки и требовать от их хозяев или управляющих уничтожить реестровые книги, в которых отмечались их платежи. Если владелец соглашался, они удовлетворялись и уходили, если нет – предавали замок огню.

Парижские революционеры не понимали, что они должны делать с крестьянским восстанием, охватившим деревню. Совсем не этого они ожидали. Раз мы сформулировали базовые права человека и создали новую конституцию, то, конечно, думали они, в свое время мы доберемся и до крестьянских жалоб. Однако ситуация была непростой, ведь в рядах самих революционеров также были люди, владевшие землями и получавшие деньги от крестьян.

Парижские мятежники не хотели, чтобы король направлял свою армию на подавление восстания, что было обычной практикой в таких случаях. Если бы монарх задействовал войско, он мог бы, расправившись с крестьянами, переключиться затем и на самих революционеров. Поэтому лидеры Национального собрания решили, что они должны выполнить требования крестьян. В одну ночь 4 августа 1789 г. депутаты собрания отменили все феодальные повинности. Люди, получавшие с них немалые доходы, один за другим выходили к трибуне и буквально соревновались в осуждении старых порядков и обещаниях провести реформы. Отчасти это была постановочная акция, отчасти – настоящее умопомрачение. И все же они не совсем потеряли голову. Платежи, связанные с личным трудом крестьян, и те, которые основывались на имущественных отношениях, были разграничены. Первые подлежали немедленной и безвозмездной отмене, вторые решено было аннулировать позже и с компенсацией землевладельцам. Однако провести эту границу было довольно проблематично. Крестьяне отказывались вникать в постановления собрания и с того момента просто перестали осуществлять какие бы то ни было платежи. В 1793 г., когда революция приобрела более радикальный характер и была принята новая конституция, все старые платежи и повинности были официально отменены.

Крестьяне стали полноценными собственниками земли, полностью независимыми от своих бывших господ. В XIX в. они превратились в консервативную силу французской политики, выступавшую против радикально настроенных городских рабочих, критиковавших частную собственность и стремившихся перестроить общество на социалистических началах. Отныне французские элиты всегда могли положиться на крестьян, которые позволяли им набрать большинство при голосовании – в противовес рабочим. Крестьяне всеми силами держались за свои маленькие наделы. Это в свою очередь означало, что французское сельское хозяйство так и останется мелкомасштабным и малопроизводительным. Сегодня французские крестьяне получают субсидии Европейского союза. Это позволяет им продавать свою продукцию по более низким ценам и конкурировать с австралийскими – более крупными и более эффективными – хозяйствами. Так что теперь французские крестьяне выколачивают деньги из нас!

В Англии после отмены крепостного права землю перераспределили совсем иначе. Все феодальные платежи и повинности были аннулированы. Крепостной превратился в фермера-арендатора современного типа: он просто платил ренту хозяину за пользование его землей. Между ними заключался договор об аренде – часто на длительный срок, иногда даже на всю жизнь, – однако, когда он истекал, землевладелец имел право прогнать крестьянина с земли и подыскать ему замену. Во Франции крестьянин был более защищен: его нельзя было согнать со своего участка, однако он должен был нести феодальные повинности. Система коммерческих имущественных отношений, напоминающих современное положение дел, привела к невероятному взлету английского сельского хозяйства. Этот взлет получил название сельскохозяйственной революции.

Эта революция основывалась на двух вещах: усовершенствовании земледельческих практик и огораживании земельных владений. Сельскохозяйственное машинное оборудование здесь ни при чем: тракторы и лесозаготовительные машины появились существенно позже.

Начнем с земледельческих практик. Главная проблема, с которой сталкиваются все крестьяне, заключается в том, что регулярная пахота истощает почву. Как можно с этим бороться? Германские пахари, жившие за пределами Римской империи, просто перемещались на новые места, когда их земля приходила в негодность. Такое сельское хозяйство мы называем полупостоянным. В Римской империи земельные участки делились на две части: пока на одной работали, вторая лежала под паром, то есть земля здесь «отдыхала». На ней паслись лошади, волы, овцы и крупный рогатый скот, поедая остатки прошлогоднего урожая и удобряя почву навозом. В конце года «отдохнувшую» землю вспахивали и делали на ней новые посевы, первая же половина оставалась под паром. Эта система, называемая двупольной, сохранялась на юге Европы вплоть до XIX в. В северных же регионах в Средние века получило распространение трехполье: на двух участках делали посевы, третий лежал под паром. Одни злаковые культуры сажали по весне, другие – по осени. Это сильно повышало урожайность, так как в производстве участвовали две трети участка, а не половина.

В Англии XVIII столетия земельные участки делились на четыре части, и на каждом из них постоянно что-то выращивали. Эта система и лежала в основе сельскохозяйственной революции. Но как такое возможно? Ведь если на земле все время что-то выращивать, она истощается. Англичане проявили сообразительность: в четырехпольной системе первые две из высаживаемых культур были зерновыми, а другие две – кормовыми, для животных, например, турнепс или клевер. Дело в том, что разные культуры поглощают из почвы разные вещества! Так англичане сумели избежать истощения почвы от продолжительного выращивания на ней зерновых. Более того, клевер даже восстанавливает землю, поглощая азот из атмосферы и сообщая его почве. Поскольку на «отдыхающих» участках высаживались специальные кормовые культуры для животных, которых раньше просто пускали пастись по истощенной земле, теперь можно было увеличивать и количество скота. Животные лучше питались, быстрее росли, оставляли больше навоза. В конце года кормовое поле становилось зерновым и давало лучший урожай. Объем и качество сельскохозяйственной продукции и скота существенно выросли: такой результат принесла новая четырехпольная система.

В то же время в Англии провели реформу землевладения: теперь у каждого фермера появилось свое собственное отдельное хозяйство с четкими границами. Такая модель пришла на смену средневековой системе землепользования, которая работала следующим образом. Вся земля деревни делилась на три больших общих поля, и у каждого землепашца во владении находились разные полосы и наделы в каждом из этих полей. У крестьян не было собственных ферм в строгом смысле слова; все земли представляли собой одну большую общую ферму, принадлежащую деревне и в итоге – лорду. Именно деревня решала, какие культуры сажать, где и когда. На «отдыхающих» землях могла пастись скотина любого из домохозяев. За пределами общих полей находились пустоши, болота или леса, также доступные любому жителю деревни. Там они могли пасти скот, собирать солому, заготавливать дрова.

Перегруппировка земель в отдельные домохозяйства была проведена Парламентом: для каждой деревни разрабатывался специальный акт, который регулировал этот процесс. В английском Парламенте заседали крупные землевладельцы, которые считали, что соединение (или, как тогда говорили, «огораживания») разрозненных земель в цельные участки необходимо для того, чтобы работники могли с выгодой применять на них новые сельскохозяйственные практики. Выращивание новых зерновых культур, тщательное наблюдение за скотом требовали личного участия, а не общего контроля со стороны деревни. Землевладелец, который стремился увеличить урожайность своих земель и, соответственно, заработок с ренты, мог внести в договоры с арендатором требование внедрить на его участке современные земледельческие практики. Например, домохозяин, который отказывался выращивать условный турнепс, должен был освободить место – с ним просто не продлевался договор.

Процедуру огораживания проводили очень внимательно. Специальные уполномоченные приезжали в деревни, чтобы установить, какой объем прав есть у каждого жителя. Право возделывать множество разных полос и пасти свой скот на общих полях наделяло правом владеть собственным отдельным хозяйством определенного размера. Больше всего от огораживаний пострадали бедняки, не имевшие наделов и обладавшие лишь правом пасти скот на общих полях. Они получали крошечные участки, не годившиеся ни для какой хозяйственной деятельности. Эти люди чаще всего уходили в города. Однако в целом новые сельскохозяйственные практики, применявшиеся в отдельных хозяйствах, требовали отнюдь не меньше рабочей силы, чем раньше, а даже больше. Да, люди повсеместно тянулись из деревень в города, однако это было связано в первую очередь со стремительным ростом населения.

Благодаря увеличению производительности сельского хозяйства стал возможен рост городов. Теперь небольшая часть населения страны могла прокормить всех ее жителей. Англия была первым большим, современным государством, сумевшим совершить этот рывок. Во Франции было немало сторонников аграрной реформы, стремившихся провести похожие преобразования, однако здесь землей владели крестьяне, слишком привязанные к общинной жизни. Даже абсолютная монархия не могла ничего с ними поделать.

Начиная с середины XVIII в., индустриальная революция в Англии шла рука об руку с революцией сельскохозяйственной. Раньше рабочие пряли и ткали изделия из шерсти и хлопка по отдельности на дому. На смену такой организации труда пришли фабрики, где основную работу выполняли недавно появившиеся машины, которые приводились в движение сначала с помощью водяного колеса, а затем – парового двигателя. Изменилось положение рабочих. Теперь они управляли машинным оборудованием, трудились по определенному временному графику. Работали они отныне не как ремесленники, то есть на себя, а на владельца фабрики. Население городов, где располагались бумагопрядильные и суконные фабрики, резко возросло. Все эти новые экономические виды деятельности координировались благодаря системе каналов, а чуть позже – железных дорог. Наконец появилась страна, где можно было дешево доставить товар оптом в любой ее уголок.

Английская индустриальная революция не была спланирована «сверху». Напротив, она произошла как раз потому, что правительство находилось здесь под контролем Парламента. Абсолютные монархии Европы всячески опекали, поддерживали и покровительствовали национальной промышленности, желая нарастить экономическую и военную мощь государства. В Англии аристократия и владевшие землей дворяне, составлявшие основную массу Парламента, сами были вовлечены в хозяйственную деятельность и потому заинтересованы в меньшей опеке экономики со стороны государства. Старые нормы, регулировавшие промышленную деятельность и сферу труда, были отменены либо просто потеряли свою актуальность.

Сельскохозяйственная и промышленная революции повлекли за собой довольно травматичные социальные изменения. И все же первая урбанизированная, индустриальная нация подарила миру надежду на то, что простые люди, которые так долго страдали и существовали на грани выживания, в скором времени достигнут невообразимого благополучия.

Интермедия

Что же такого в Европе?

Китайская цивилизация долгое время опережала европейскую. Именно у Китая Европа – напрямую или опосредованно – позаимствовала такие вещи, как печатное дело, бумагу, компас, порох и шлюзы на каналах. Тем не менее именно в Европе впервые оказался возможен твердый экономический рост и затем – Индустриальная революция. Именно в Европе впервые появилось представительное правление, были сформулированы права человека – основа основ современной цивилизации. Так что же такого в Европе?

В 1480 г. китайский император из династии Мин запретил любые заморские экспедиции и торговлю; купцов, продолжавших вести дела с иностранцами, объявили контрабандистами. На борьбу с ними снаряжались целые армии, уничтожавшие их поселения и сжигавшие их корабли. Ни один европейский король никогда не обладал и даже не претендовал на такую власть, ни один европейский король не мог позволить себе издать такой самоубийственный указ. Европейские монархи всегда должны были действовать с оглядкой на своих соперников. Китайский же император обладал одним важным преимуществом (или это была ловушка?): у него никогда не было равных ему противников. Именно соперничество между европейскими государствами побудило их начать заморскую экспансию.

После падения Римской империи в Западной Европе больше никогда не появлялось государств, способных распространить свою власть на всю ее территорию. Представьте, если бы Рим был захвачен какой-то одной консолидированной группой наподобие маньчжуров в Китае, моголов в Индии или османов на Ближнем Востоке. Они бы определенно стремились полностью подчинить себе всю территорию Империи. Напротив, завоевателями Рима были различные германские племена, соперничавшие друг с другом. Они контролировали совсем небольшие территории. Вообще, они не столько завоевывали Империю, сколько наблюдали за тем, как она уходит у них из-под ног. Важно, что у германцев не было опыта управления оседлым государством. Они, например, не сумели сохранить римскую систему сбора налогов. Они построили государства, неспособные взимать налоги! Настоящий парадокс.

Очень многое в истории Европы объясняется этим переломным моментом. Появившиеся на обломках империи королевства едва удерживали власть над своими подданными; короли должны были стараться изо всех сил, чтобы сохранять их лояльность, они должны были за нее бороться. В обмен на лояльность правители были обязаны обеспечивать мир и благополучие. Они не могли просто сидеть на троне и взимать с подданных разнообразные налоги и подати, как это делало большинство империй и королевств в Азии и на Ближнем Востоке.

На протяжении столетий главная угроза власти королей исходила от их самых могущественных подданных – от земельной аристократии. В конечном счете знать покорилась королевской власти, однако и после этого она обладала достаточным влиянием, чтобы добиться неприкосновенности частной собственности – как для себя, так и для населения в целом. Королю принадлежит не все: этот принцип являлся залогом европейской свободы и процветания.

В противоборстве с земельной аристократией короли опирались на купцов, лавочников и банкиров, живших в городах и предоставлявших им денежные ссуды. Представители этих групп населения также входили в ряды королевских чиновников, а значит, их имущество можно было облагать налогами. Европейские монархи старались собирать налоги с осторожностью, не позволяя себе перегибов, чтобы не задушить курицу, несшую золотые яйца. Азиатские правители в случае необходимости действовали более своевольно, вводя карательные сборы или даже просто конфискуя имущество купцов и лавочников. Европейские короли были вынуждены вести себя сдержанно, поскольку каждый из них был лишь одним из множества игроков в тонко сбалансированной системе соперничающих государств. Если их слишком притесняли, купцы могли просто перейти на службу к другому монарху. Поэтому королям приходилось вкладываться в экономическое развитие и новые технологии, преимущественно связанные с войной (но и тогда, как и сейчас, важные открытия вскоре обретали вторую жизнь в мирное время). Помимо этой осторожности, монархов сдерживала память о Римской империи и об их обязательствах христианских правителей. Это не давало им впадать в самодурство и тиранию, что было скорее характерно для азиатских, а не европейских, королевств.

Итак, подчинив своей власти аристократию старого типа, короли стали покровителями нового, динамично развивающегося класса – городской буржуазии. Во времена, когда монархи были еще не так сильны, они предоставляли городам право самоуправления. По мере того как росли богатства городских общин, это становилось все более значимой уступкой. По сравнению с аристократами, владевшими собственными армиями и укрепленными замками, буржуазия, казалось, не представляла особой угрозы. Однако, как бы ни были своевольны вооруженные аристократы, все же они были органической частью того социального порядка, во главе которого находился король. Буржуазия с присущим ей образом жизни в королях не нуждалась. В долгосрочной перспективе именно этот новый класс был более опасен для монархии, нежели старая земельная аристократия.

Имея довольно слабые стартовые позиции, короли в конце концов сумели забрать власть в свои руки. Исключение составляла Англия, где королей победил Парламент – государственный орган, сохранившийся здесь со времен Средневековья, когда монарх был обязан совещаться с наиболее влиятельными из своих подданных. Однако даже во Франции, которая считается образцом абсолютной монархии, власть королей имела свои границы. Чтобы собрать воедино французское королевство, им пришлось пойти на множество уступок и специальных соглашений. Хотя Генеральные штаты не созывались здесь с начала XVII в., в отдаленных от центра провинциях сохранялись свои малые генеральные штаты, которые, например, внесли свою лепту в борьбу против попыток короля реформировать налоговую систему в 1780-е гг. Более того, когда эта затея провалилась, он был вынужден созвать всеобщие Генеральные штаты. Этот шаг ему навязали сторонники реформ, вдохновленные английской моделью представительного правления. В центральной Европе – то есть в Италии и Германии – из-за соперничества пап и императоров так и не возникло сильной центральной власти. Здесь было разбросано множество фактически независимых государственных образований: городов, городов-государств, княжеств. В этих регионах европейская рассредоточенность власти была доведена до логического предела. Малые государства Италии и Германии стали фундаментом Возрождения и Реформации, до неузнаваемости изменивших жизнь европейцев.

Европа была раздроблена, однако она оставалась единой цивилизацией, поскольку и в Средние века, и в более поздние времена объединяющую роль здесь играла христианская религия. До Реформации церковь была наднациональным институтом, не знавшим границ между королевствами. Время от времени она начинала претендовать на власть над светскими правителями. Короли, разумеется, считались защитниками христианской веры, однако это не мешало им порой перечить решениям церкви. Столкновения между папой и императором прекрасно демонстрируют постоянную напряженность, существовавшую между церковью и государством, а также являются еще одним красноречивым примером рассредоточенности власти в Европе.

Культурная жизнь христианской цивилизации находилась под контролем церкви. Она была хранительницей собственно священного писания – Библии, но также и греко-римской учености. Средневековые мыслители очень старались разработать непротиворечивое, универсальное богословие, однако церковь оставалась крайне уязвимой. На то было две причины. Во-первых, в ее священной книге не было ни слова сказано о самой церкви – замысловатой структуре, выросшей из римской имперской администрации. Во-вторых, античная ученость, которую церковь сохраняла со времен Рима, была ученостью языческих авторов. В эпоху Возрождения и во время Реформации эти противоречия выступили наружу.

В Китае вся власть была сосредоточена в руках императора, и все это понимали. Интеллектуальная культура Китая, выросшая из учения Конфуция, была тесно связана с имперской властью. Конфуцианство задавало нормы частного и публичного поведения, оно пронизывало все общественные и государственные практики. Все, кто стоял у власти – официально или неофициально, – должны были разбираться в конфуцианстве. Будущие чиновники сдавали по нему экзамены, позволявшие вступить в должность.

В Европе власть была рассредоточена, а интеллектуальная культура очень неоднородна и тесно связана со светскими правителями. Китайцы были очень изобретательны, однако их изобретательность не могла выйти из-под контроля сверху. Инновации не были для них постоянной жизненной необходимостью. А вот европейское общество было принципиально открыто всему новому, и это обстоятельство имеет давние корни. Динамичная экономическая и интеллектуальная жизнь европейцев в Новое время связана с тем, что здесь никогда не было одной на всех власти, – хорошо это или плохо. Благодаря этому европейцы имели возможность изучать с разных сторон и развивать свое богатое интеллектуальное наследие. Вспомним, что преклонение древних греков перед математикой нашло продолжение в научной революции, которая в свою очередь подготовила почву для технологических инноваций.

Экономические историки часто задаются вопросом: почему Европа первой вошла в фазу индустриализации? Они предполагают, будто все остальные общества двигались по той же траектории и просто отставали от европейцев. Патрисия Кроун, чьи идеи очень повлияли на мою книгу, задавалась другим вопросом: была ли Европа первопроходцем или просто фриком? Кроун уверена, что второе.

Разрушительные силы

Европа представляла собой множество разных государств, которые всегда конфликтовали друг с другом. XX век был ознаменован двумя ужасными войнами между ними. Европейская история не знала такого количества жертв среди солдат и мирных жителей. В ходе Второй мировой войны нацистская Германия во главе с Адольфом Гитлером проводила политику целенаправленного уничтожения евреев. Этому безумию также не находится аналога в европейской истории. Как все это оказалось возможным?

Существенную роль здесь сыграли два уже знакомых нам явления: национализм, интеллектуальные корни которого лежат в Германии, и индустриализация, начавшаяся в Британии.

Национализм усиливал привязанность людей к своему государству, укреплял их готовность сражаться и умирать за него. Если у того или иного народа не было государства, люди начинали бороться за его создание. Эта борьба послужила источником огромного числа конфликтов в странах Центральной и Восточной Европы, которые станут видными игроками на мировой арене уже в наши дни.

Под воздействием индустриализации люди покидали деревни и вливались в более анонимные городские сообщества. Стремительно росла как численность, так и плотность населения. Люди учились читать. Они стали узнавать новые сведения об обществе, в котором жили, – из школ, из газет, которые получили массовое распространение благодаря дешевому способу печати, опиравшемуся на паровой двигатель. В XX в. люди уже слушали радио и смотрели кино. Гитлер очень много выступал по радио, был он и своеобразной кинозвездой. По мере того как ослабевали старые социальные связи и падала роль церкви в обществе, людей начинало объединять национальное чувство – оно прививалось в школах и транслировалось через новые средства массовой информации. Национализм занимал место религии, поскольку также дарил людям чувство принадлежности к некоему вечно обновляющемуся сообществу. На смену христианам, принадлежавшим христианской вселенной, пришли французы, принадлежащие Франции, и немцы, принадлежащие Германии. Для укрепления этой новой веры создавались свои символы: гимны, флаги, национальные герои и героини, священные места и события в истории.

Если национализм подталкивал людей к войне, то индустриализация делала войну страшной. На металлургических и сталелитейных заводах в огромных количествах производились новые страшные орудия. Некогда условные ружья делались руками – ремесленники лично собирали их, проверяли, чтобы все составные части были на своих местах. Однако теперь, с развитием высокоточных машинных инструментов, все составные части делались на конвейере, и не нужно было ничего проверять. Производство оружия стало быстрым и массовым. Кстати, именно оружие стали впервые делать таким образом – за шестьдесят лет до автомобилей.

Масштабы человеческой деятельности увеличились в Европе в разы: массовое производство, массовое общество, массовые убийства.

Европейские власти обрели благодаря индустриализации еще одну, на этот раз «внутреннюю» угрозу. Если регулярные восстания крестьян они подавляли без особого труда, то с рабочими – жителями новых промышленных городов – дело обстояло сложнее. Пролетарии и трудились, и жили вместе. Начав обучаться грамоте, они стали что-то понимать про те силы, которые ими управляли. Они начали создавать долгосрочные объединения, с помощью которых можно было бороться за улучшение жизненных условий и за право голоса в делах управления государством.

Так появились протестные движения рабочих, которые повели борьбу за политические права, в первую очередь за избирательное право для всех мужчин. Они организовывали профсоюзы, чтобы бороться со своими начальниками за лучшие условия и оплату труда. Они формировали политические партии: их целью было устранить капиталистов и производства, направленные исключительно на получение прибыли. Они считали, что промышленность должна работать на благо тех, кто работает сам. Все эти требования легли в основу социалистической программы. В каких-то случаях, разочаровавшись в мирных средствах борьбы, пролетарии задумывались о революции, направленной на свержение власти капиталистов и установление рабочего правительства. Революционеры-коммунисты не имели устойчивого успеха в Европе, однако сумели захватить власть в России. Страх перед русским правительством сильно действовал на Европу. Националисты ненавидели коммунистов, ведь те провозглашали, что рабочий не имеет отечества. Пролетарии из разных стран должны объединяться и бороться исключительно против капиталистов и правительств, которые их прикрывают.

В результате индустриализации стремительно пополнялись ряды среднего класса: купцов, банкиров, владельцев мануфактур и специалистов, работавших на них. Этот класс имел уже богатую историю. Он стал очень влиятелен, когда в Европе начался рост торговли и промышленности, то есть в конце Средних веков. Абсолютных монархов манили богатства этих людей, и они привлекали их на свою службу. В XIX–XX вв. именно средний класс, укреплявший свои позиции и пополнявший свои ряды, был главным проводником либеральных идей: представительного правления, верховенства закона, личных прав и свобод – таких, как свобода печати, свобода собраний, свобода бизнеса, направленного на получение прибыли. Все эти идеи были направлены против власти королей и аристократов. С другой стороны, либералы не хотели, чтобы власть переходила в руки народа, – они не были демократами. Насколько они были готовы поддержать или, напротив, дать отпор народным требованиям? Это всегда было большой дилеммой. Рабочие стояли перед той же проблемой. Стоило ли им уступать лидерство среднему классу в борьбе со старым порядком, или же капиталисты их просто используют и предадут?

Во что вылилось сосуществование этих сил в трех ведущих европейских странах XIX в. – предмет нашего дальнейшего рассмотрения. Привела ли индустриализация к революции?

Глава 9

Индустриализация и революция

Индустриальная революция в Британии для всех была неожиданностью. Не существовало никакого заготовленного плана устройства городов, которые стихийно вырастали вокруг новых заводов. Нужно было где-то размещать рабочих. В старых домах все комнаты – от подвала до чердака – были отданы в аренду. В одной небольшой комнате могла помещаться целая семья. Строились и новые дома-блоки, спаянные друг с другом, имевшие всего одну входную дверь – ни задних окон, ни других проходов. Немощеные дороги, отсутствие канализации и водостока, на улицах и прилежащих пустошах – мусор и грязь.

В 1840-е гг. в Англию из Германии прибыл один молодой человек. Он внимательно изучил сложившуюся ситуацию, после чего написал гневную и пророческую книгу под названием «Положение рабочего класса в Англии». Звали его Фридрих Энгельс. В Англию он приехал для того, чтобы подрабатывать на мануфактуре своего отца, выпускавшей швейные нити. Юноша придерживался коммунистических взглядов и, прожив какое-то время в Британии, понял, как ему казалось, каким образом можно претворить свои идеалы в жизнь. В своей книге он писал, что ни один народ за всю человеческую историю никогда не жил так, как в настоящий момент живут англичане. Промышленный способ производства товаров расколол общество: в новых городах существует только два класса – средний, то есть собственники фабрик, и рабочие. Труд последних однообразен и унизителен, при этом их жизнь полностью зависит от него. Если торговые обороты предприятия, на котором они работали, уменьшались, рабочие – как плохие, так и хорошие – оставались ни с чем. Их расселяли так, будто проводили эксперимент и хотели выяснить, «каким малым пространством человек может довольствоваться для движения в случае необходимости, каким малым количеством воздуха… для дыхания он в крайнем случае может обойтись, при каком минимуме благоустройства он может существовать»[15]. Энгельс приходил к однозначному выводу: так продолжаться не может. С математической неизбежностью грядет буря – восстание рабочих, на фоне которого Французская революция покажется детским лепетом.

Свое сочинение Энгельс опубликовал в Германии. Главным его читателем стал Карл Маркс – немецкий философ, со временем превратившийся в публициста-революционера. Маркс и Энгельс объединились и в 1848 г. опубликовали «Манифест Коммунистической партии». В нем утверждалось, что вся история человечества неизбежно шла к тому положению дел, которое описал Энгельс в Англии. Подобно тому как буржуазия боролась против аристократии, пролетариат свергнет буржуазию и построит коммунистическое рабочее государство. «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» – так звучат первые слова манифеста. В конце авторы обращаются к рабочим и говорят, что в ходе революции им нечего терять, кроме своих цепей. Законодательство, религии современных обществ созданы только для того, чтобы держать их в повиновении. Индивидуальные права – которые сейчас мы называем правами человека – также были обманкой. Из них извлекали выгоду одни только начальники, рабочие и тут оставались ни с чем.

Эта небольшая брошюра стала самым влиятельным политическим сочинением XIX–XX вв. – однако не потому, что высказанные в ней прогнозы оказались верными. Согласно марксистской теории рабочая революция первым делом должна была свершиться там, где капитализм достиг наибольшего размаха, то есть в Англии. Действительно, тут произошли серьезные политические изменения, однако их никак нельзя было назвать рабочей революцией.

В результате Английской революции XVII в. здесь утвердилось государственное устройство, предполагавшее подотчетность монарха Парламенту. При этом в стране не существовало единой процедуры выборов в Парламент. В разных регионах применялись разные правила относительно того, кто может быть избирателем. В целом лишь каждый шестой мужчина имел право голоса – у рабочих его не было. Города, население которых сильно сократилось или даже исчезло, по-прежнему избирали одного или даже двух членов Парламента. Кому же переходило право голоса, если город вымирал? Тому, кто владел землей, на которой он был расположен. В то же время недавно возникшие в результате промышленной революции города вообще не могли участвовать в выборах.

Движение за парламентскую реформу началось еще в конце XVIII в. В это же время разразилась Французская революция, продемонстрировавшая, как быстро мирные преобразования могут выйти из-под контроля, а потому реформаторское движение в Англии приостановилось. Его представители не хотели подливать масла в огонь, и все выступления рабочих, подхвативших французские идеи о правах человека, были подавлены. К идее реформ вернулись в 1820-е. Представители буржуазии стремились положить конец доминированию аристократов и джентри в Парламенте. Этого можно было добиться, перераспределив голоса в пользу реально существовавших городов и введя тайное голосование, чтобы землевладельцы не могли больше давить на своих арендаторов, обладавших правом голоса. Рабочие, разумеется, понимали реформу совсем иначе. Они добивались всеобщего избирательного права для мужской части населения.

Проводником реформы стала партия вигов, составлявшая тогда оппозиционное меньшинство в Парламенте. Сами виги не были выходцами из буржуазии, даже напротив, среди них было больше аристократов, чем в партии тори, находившейся в тот момент у власти. Именно виги были творцами революции XVII в., направленной против католического монарха Якова II. Они воспринимали себя хранителями исконных прав англичан, а также – английской конституционной монархии. После продолжительного пребывания в оппозиции, в 1830 г. виги наконец пришли к власти. В 1832 г., после серьезной борьбы, они приступили к парламентской реформе. Сопротивление тори и Палаты лордов (где тори имели большинство) было отчаянным. Реформу удалось провести только благодаря тому, что в ее поддержку начались демонстрации и процессии рабочих. В какой-то момент сложилось ощущение, что в случае отказа от реформы разразится революция и прольется много крови.

По Избирательной реформе 1832 г. буржуазия обрела право голоса на выборах в Парламент, а жители маленьких или вовсе не существующих городов лишились его. Рабочие реформу поддержали, хотя она и не наделяла их избирательным правом.

Они были воодушевлены удавшимся наступлением на старый порядок и чувствовали, что вскоре грядут еще большие изменения.

Однако изменений не последовало. Тогда лидеры рабочего класса разработали свою собственную программу полноценного демократического государства. Она представляла собой хартию, в которой было сформулировано шесть требований. Ее сторонники получили имя чартистов. Вот эти шесть пунктов: избирательное право для всех мужчин, равенство избирателей, тайное голосование, отмена имущественного ценза для кандидатов, оплата труда парламентариев и ежегодный созыв Парламента.

Чартисты отправляли своих делегатов на национальные съезды, составляли петиции в Парламент с просьбой принять Хартию. Их подписывали миллионы людей. Однако неизбежно вставал вопрос: что следует предпринять, если Парламент откажет им? Здесь чартисты расходились во взглядах. Большинство считало, что они должны продолжать мирную борьбу, однако были и те, кто выступал за переход к насильственным действиям. Полемика по этому вопросу была продолжительной. В течение десяти лет в Парламент было подано три петиции, и все они были отклонены. В каком-то смысле Энгельс был прав: наиболее радикально настроенные чартисты происходили из недавно образовавшихся фабричных городов севера Англии. После отклонения второй петиции они попытались организовать всеобщую стачку, отказываясь выходить на работу до тех пор, пока Хартия не будет принята. Однако их план провалился.

В основном разговоры о применении насилия были, конечно, блефом. Чартисты хотели напугать правительство, чтобы оно пошло им навстречу. Однако сделать это было не так-то просто. Буржуазия, ставшая частью английской нации, вступила в союз с аристократией и джентри. Все они выступали против каких-либо уступок чартистам. Если бы правящие классы были разобщены, у революции был бы шанс на успех. Рабочие понимали, что дела обстоят не так, и поэтому продолжали придерживаться мирной линии. Получая очередной отказ, они каждый раз… составляли новую петицию.

Правительство не объявляло движение чартистов вне закона. Оно стремилось скорее поставить его под свой контроль, а не подавить. Суды признавали законность публичных шествий, законность требований ввести всеобщее избирательное право, законность подачи петиций – последнее даже считалось исконной привилегией англичан. Вне закона объявлялись шествия, перераставшие в бунты, а также мятежные речи на митингах и в газетах, бросавшие тень на правительство или призывавшие к насилию. За подобные действия чартистов арестовывали и пытали, но судили на открытых заседаниях и в общем порядке. Чаще всего их признавали виновными, однако наказания были довольно мягкими – от 6 до 12 месяцев тюрьмы.

Власть твердо придерживалась принципа не проливать кровь чартистов, поскольку это возмутило бы общественное мнение и разъярило бы их сторонников. Это обстоятельство показывает, что в Англии действительно сформировалось либеральное общество. В любой другой стране ничто бы так не обрадовало аристократию и буржуазию, как массовые казни их противников-пролетариев. Конечно, английское правительство задействовало армейские части во время собраний чартистов, однако конвой, как правило, сочувствовал им и использовал силу с большой осторожностью.

Даже во время петиционной кампании лидеры чартистов заботились далеко не только о политических правах. Часть из них занималась просвещением рабочих, другие помогали им бороться с алкоголизмом, третьи хлопотали о переселении рабочих на небольшие земельные участки, кто-то занимался профсоюзами, кто-то – социалистическими кооперативами. Благодаря всему этому пролетарии постепенно становились уважаемыми членами цивилизованного общества. Эта многоплановая деятельность продолжалась и после 1850 г., ознаменовавшего конец чартистского движения.

Три наиболее крупные акции чартистов пришлись на 1830-е – 1840-е, когда в Англии наступил экономический кризис. После 1850 г. ситуация улучшилась, а вместе с ней и условия жизни рабочих. В 1866 г. партия либералов (преемники вигов), практически не подвергаясь общественному давлению, сама предложила расширить избирательное право. Тори пошли дальше и в 1867 г. приняли закон, по которому большинство городских рабочих получили право голоса. В 1884 г. правительство либералов распространило эту норму и на сельских рабочих. Эти две избирательные реформы по-прежнему не устанавливали всеобщего избирательного права для мужчин, так как сохранялся имущественный ценз: избиратель должен был либо владеть собственным домом, либо снимать жилье. Так, многие солдаты, сражавшиеся за Британию в Первой мировой войне, не имели права голосовать. К концу войны они его получили: в 1918 г. четвертая Избирательная реформа фактически установила избирательное право для всех мужчин, а также частично и для женщин – с возрастным цензом в 30 лет.

Таким образом, британские власти справились с социальными потрясениями, вызванными Промышленной революцией, избежав потрясений политических. Нормы издавна существовавшей здесь конституции расширялись с течением времени, постепенно интегрируя рабочих в политическую жизнь страны. Британия снискала репутацию самого стабильного государства Европы.

* * *

Во Франции Промышленной революции не произошло. Да, текстильное производство было механизировано, однако угольная и металлургическая отрасли развивались очень медленно. На протяжении XIX в. Франция оставалась аграрной страной. Большая часть земель находилась в руках крестьян, ставших ее полноценными собственниками благодаря революционным событиям 1789 г.

В течение 10 лет после 1789 г. во Франции учреждались самые разные формы правления. На смену абсолютной монархии пришла монархия конституционная, затем – демократическая республика, буржуазная республика и, наконец, военная диктатура. В XIX в. Франция вновь возвращалась к каждой из этих форм, но уже в менее стремительном режиме. Ситуация в стране была хронически нестабильна, поскольку разногласия, порожденные первой революцией, ощущались в обществе еще очень долго. Ни одна из форм правления не могла снискать всеобщей поддержки. Каждый понимал, на что способны его противники. К примеру, даже умеренные революционеры 1789–1791 гг. притесняли католическую церковь, а потому она – и все верующие – чувствовали себя в безопасности только при монархической власти (в крайнем случае – при авторитарном правителе наподобие Наполеона). Либералы не были готовы мириться с церковью, потому что для них она олицетворяла собой реакцию и ограничение свобод. Рабочие могли бы стать успешными союзниками либералов, однако они опасались повторения сценария 1789 г., когда революция, вроде бы двигаясь в сторону демократии, все отчетливее приобретала черты тирании.

Смена режима стала во Франции нормальным путем решения проблем, неудавшиеся революции и перевороты – обычным явлением. Поскольку даже либеральные правительства всегда находились под угрозой, они прибегали к закрытию газет и запрету общественных организаций, тем самым провоцируя очередное восстание. Среди неудачных революционных проектов стоит упомянуть попытки учреждения рабочих государств – в стране, уровень промышленного развития которой был весьма низок, а рабочий класс – малочислен!

Ниже приведена таблица с кратким изложением политической истории Франции XIX в.

После поражения Наполеона I в 1815 г. европейские страны, сражавшиеся против него в коалиции, восстановили на французском троне династию Бурбонов. К власти пришел очередной король Людовик – восемнадцатый. Он не претендовал на роль абсолютного монарха, однако при нем народ никак не был представлен во властных структурах. Людовик дал согласие на работу Парламента, который, впрочем, был наделен крайне ограниченными полномочиями. Голосовать на выборах в его члены могло очень небольшое число подданных. Людовику наследовал его брат Карл, истинный реакционер. Его свергли в результате революции 1830 г.

Затем на троне утвердился монарх, власть которого была ограничена, – Луи-Филипп, «король-гражданин». Он происходил из Орлеанской ветви династии Бурбонов, однако придерживался прогрессивных взглядов.

Его отец поддерживал революцию 1789 г. и вошел в историю под именем Филиппа Эгалите[16]. Луи-Филипп не был, однако, приверженцем всеобщего равенства. При нем на выборах в Парламент могло голосовать уже большее число людей, однако рабочие по-прежнему не имели избирательного права. В результате революции 1848 г. он был свергнут, а в стране учреждена демократическая республика. По новой конституции главой государства становился выборный президент. Первые президентские выборы выиграл Луи-Наполеон, племянник Наполеона I. По закону он должен был править 4 года и не мог переизбраться. Однако незадолго до истечения этого срока Наполеон совершил государственный переворот и объявил себя императором. Он хотел быть таким же успешным правителем, как и его знаменитый дядя, но его ожидал сокрушительный провал. В 1870 г.

Наполеон опрометчиво ввязался в войну с Пруссией и был захвачен в плен. На смену установленному им режиму пришла демократическая республика.

Начинала она нестабильно. На первых выборах в Парламент большинство получили антиреспубликанские силы, поэтому в течение какого-то времени Парламент пытался восстановить монархию. Кандидатами на престол были все те же представители Орлеанского дома и династии Бурбонов. Жители Парижа, не желавшие подчиняться антиреспубликанской власти, в ответ сформировали свое собственное правительство – Коммуну, которая была разгромлена властями. Однако симпатии народа к республике росли, и к 1879 г. ей уже ничто не угрожало.

Парижская коммуна была последней и наиболее отчаянной попыткой парижан взять революцию в свои руки. Начиная с 1789 г., жители французской столицы постоянно участвовали в уличных боях, спровоцированных тем или иным восстанием. Рассуждения о допустимости насилия были явно не для них. Как только им предоставлялась малейшая возможность, они принимались грабить оружейные лавки, провозглашать республику, распевать «Марсельезу», строить баррикады на улицах города и готовиться к боевым действиям. Однако сменявшие друг друга режимы всегда оказывались для парижан разочарованием. В 1832 г. народ восстал против Луи-Филиппа, которому помог прийти к власти двумя годами раньше. Мятеж был подавлен, сотни людей убиты. В 1848 г. было сформировано первое революционное правительство, куда вошли рабочие и их представители. Чтобы угодить им, продолжительность рабочего дня была снижена до десяти часов в Париже и до одиннадцати – в регионах. Также были открыты специальные национальные мастерские, целью которых было не извлечение прибыли, а предоставление рабочих мест безработным. Однако уже после первых выборов правительство стало более консервативным. Национальные мастерские были закрыты. Народ опять поднялся на восстание, в результате которого было убито около трех тысяч человек.

Парижская коммуна продержалась у власти десять недель. Ее члены были республиканцами, антиклерикалами и социалистами. Их наступление на церковь и духовенство было безжалостным: они использовали храмы как оружейные склады и площадки для политических собраний. Они казнили архиепископа Парижского, попавшего к ним в плен. Они поддерживали создание кооперативных мастерских, объявили, что всем должникам прощаются неоплаченные счета и рента. Булочников освободили от работы по ночам: социализм означал, что в Париже на завтрак больше не будет свежих багетов!

Во главе и в рядах Коммуны стояли отнюдь не заводские пролетарии – Париж не был промышленным городом. Главную роль здесь играли другие рабочие – строители и мелкие ремесленники, а также студенты, журналисты и просто любители революций. Так, социализм стал частью рабочей повестки не потому, что изменились условия жизни пролетариата, а потому, что в Париже – сердце революционного движения – постоянно циркулировали и появлялись новые идеи об освобождении рабочих.

Однако Франция никогда не поддерживала чаяний парижских социалистов. Они постоянно совершали революции, в результате которых проводились общенациональные выборы. На них голосовали крестьяне, составлявшие большую часть населения и избиравшие тех, кто обещал сохранить частную собственность и поддерживать церковь. В 1871 г. коммунары осознали это и провозгласили, что отныне каждый регион Франции должен перейти на самоуправление – подобно тому, как они руководят Парижем. Они отказались от претензий на всю страну. Новое республиканское правительство, находившееся тогда в Версале, не могло с этим смириться. Большую его часть составляли монархисты. Они направили в Париж войска, чтобы вернуть Франции ее столицу. В ходе уличных боев и последовавших затем казней было убито двадцать тысяч коммунаров. Это была не просто военная операция. Это был акт классовой ненависти и политической чистки.

Сам факт существования – пускай и короткого – рабочего правительства был радостным знаком для социалистов и коммунистов. Маркс приветствовал начавшуюся классовую войну во Франции, хотя ее предпосылки несколько отличались от предсказанных им и Энгельсом. По мнению Маркса, коммунары повели себя недостаточно жестко. Они должны были пойти на Версаль и свергнуть республиканское правительство до того, как оно успело оправиться и установить контроль над Францией. Ленин, предводитель коммунистической революции в России, усвоил этот урок. Он хорошо понимал, что нужно действовать жестко, не искать народной поддержки, а стремительно брать власть в свои руки.

Жестокая расправа с Коммуной обезопасила французское общество от пролетарской угрозы. Как только республика упрочила свои позиции, были разрешены рабочие объединения в виде профсоюзов и социалистических партий. Некоторые пролетарии оставались сторонниками революции, однако республиканская власть оказалась очень стабильной. Правительственные кризисы ушли в прошлое, и рабочие больше не могли ими воспользоваться. Тем не менее это была демократическая республика: у пролетариата было и сохранялось избирательное право. Республиканский режим просуществовал во Франции вплоть до Второй мировой войны.

* * *

В Германию промышленная революция пришла довольно поздно, во второй половине XIX в. Здесь она начиналась сразу с третьей ступени, для которой характерно развитие химической и электротехнической промышленности наряду с текстильной (первая ступень), а также угольной и металлургической (вторая ступень). У немецких фабричных рабочих была самая крупная социалистическая партия в Европе, которая в течение долгого времени придерживалась марксистского учения. Поэтому, как истинные марксисты, они выступали против войны, проживая при этом в стране, обладавшей самым мощным военным потенциалом на континенте.

Германия оставалась раздробленной вплоть до 1871 г. Примерно тогда же здесь начала набирать обороты промышленная революция. До этого момента различные германские княжества были объединены в довольно рыхлую конфедерацию, учрежденную коалицией европейских государств, разбивших Наполеона в 1815 г. Эта конфедерация пришла на смену Священной Римской империи, которую упразднил Наполеон. Наиболее видные теоретики национализма, размышлявшие об его истоках и предназначении, происходили именно из Германии – отчасти потому, что, когда они писали свои труды, германской нации еще не существовало.

На пути складывани я единой германской нации находилось множество препятствий. Несмотря на то, что общенациональная идея постепенно набирала популярность, мелкие германские княжества дорожили своей независимостью и пользовались благосклонностью у населения. К тому же два крупнейших государства на территории Германии – Пруссия и Австрия – были давними соперниками. Оба они стремились не дать своему оппоненту объединить вокруг себя страну, ведь тогда он стал бы играть доминирующую роль в новом образовании. Наконец, единая Германия определенно превратилась бы в великую державу, а потому европейские соседи ревностно следили за всеми попытками объединения германских земель.

В 1848 г. неожиданно наметился новый вариант объединения. В этот год по Европе прокатилась волна революций, вдохновленных французским примером, в том числе и в Германии. Исключение вновь составила Англия: там чартисты составили очередную петицию, однако, когда полиция объявила толпе, что она не может в таком количестве нести ее в Парламент, все разошлись. В других европейских странах народные волнения были так сильны, что их правители были вынуждены пойти на либеральные и демократические уступки. Впрочем, большинство этих уступок были отменены, когда революционное движение пошло на спад и либералы стали опасаться союза с демократами. Однако, когда революционные потрясения были еще в самом разгаре, выборные представители от каждого из германских княжеств собрались во Франкфурте, намереваясь заложить основы единой германской нации.

Это был съезд наиболее видных и талантливых представителей германских земель: профессора, судьи, чиновники, разного рода специалисты и несколько предпринимателей. Большинство из них придерживались либеральных взглядов, хотя встречались и демократы. В первую очередь они должны были решить вопрос о границах новой страны. Если бы в нее вошла Австрия, то к Германии присоединилось бы множество народов негерманского происхождения, поэтому Австрию решено было не включать. Также участники Франкфуртского собрания составили декларацию основных прав человека и создали проект конституции, которая предоставляла всему мужскому населению страны право избирать членов нижней палаты Парламента. Затем обсуждался вопрос о главе государства. Выборный президент? Выборный монарх? Или монарх одной из европейских стран? Члены собрания остановились на последнем варианте и пригласили на престол прусского короля, однако тот отказал им. Он не собирался править страной с либеральной конституцией. К тому же он понимал, что Франкфуртское собрание не обладало той властью, на которую претендовало. Да и как бы отреагировала Австрия и другие европейские державы, если бы он согласился стать правителем Германии?

Собрание начало свою работу в момент, когда повсюду в Германии наблюдался вакуум власти. Когда же оно подходило к концу, короли и князья уже восстановили свои позиции и могли спокойно игнорировать решения Франкфуртского съезда. Часть его демократически настроенных делегатов призывала продолжать революцию, выступая за упразднение изживших себя княжеств и за учреждение нового единого государства. Однако либералы боялись, что революция может зайти слишком далеко, и отвергли эти предложения. Отступление либералов во Франкфурте нанесло урон их репутации творцов нового национального государства.

Государства созидаются не речами и постановлениями большинства, а железом и кровью – так считал Отто фон Бисмарк, канцлер Прусской короны с 1862 г., великий знаток дипломатии и военного дела. В 1866 г. он развязал войну с Австрией, в которой Пруссия одержала стремительную победу. Согласно условиям мирного договора северные германские княжества, поддержавшие Пруссию, а также те, кто «допустил ошибку» и выступил на стороне Австрии, были объединены в Северогерманский союз, во главе которого встала Пруссия. Вскоре Бисмарк вынудил Францию объявить ему войну.

Его действия стали новой вехой в истории европейской дипломатии и военного дела. Он заставил Францию действовать так, как ему было нужно, всего лишь отредактировав пресс-релиз, вернее, телеграмму прусского короля французскому послу, в которой сообщалось, что разногласия с Францией по вопросу о том, кто должен занять испанский трон, были улажены. Бисмарк отредактировал эту телеграмму таким образом, что теперь складывалось впечатление, будто прусский король надменно отклонил предложения французской стороны. После этого железный канцлер пустил ее в печать. Французы были шокированы и страшно оскорблены – на карту была поставлена их национальная гордость. Наполеон III объявил войну.

Бисмарк так стремился к войне, поскольку он, правильно все рассчитав, понимал, что в этот момент другие европейские державы не станут в нее вмешиваться. Война позволяла ему присоединить южногерманские земли к своему союзу. Дело в том, что номинально Франция была гарантом их независимости, о которой очень пеклись европейские страны, опасаясь объединения и усиления Германии. Однако в сложившейся ситуации Франция становилась агрессором. Прусские войска довольно быстро окружили армию противника и взяли в плен неудачливого Наполеона III. На какое-то время Франция была обезврежена. Южные земли присоединились к Германии. Король Баварии, одного из самых крупных государств на юге страны, от лица всех германских земель предложил прусскому королю стать императором единой Германии (а речь для него написал Бисмарк!). Вильгельм I был провозглашен императором в Версале.

В сущности, единая Германия была продолжением Прусской империи. Прусский король Вильгельм и его премьер-министр Бисмарк стали императором и первым канцлером соответственно. Большинство в армии и на гражданской службе составляли выходцы из Пруссии. Управление строилось по прусскому образцу. Берлин, столица Пруссии, стал столицей Германии. При этом Бисмарк учредил в стране парламент – рейхстаг. Канцлер и его политика были неподконтрольны Парламенту, который имел право законодательной инициативы и утверждал годовой бюджет. Военный бюджет нужно было одобрять лишь раз в семь лет. Если рейхстаг пытался поставить под сомнение военные траты канцлера, он запугивал его членов национальным кризисом и добивался своего.

Изначально Пруссия была небольшим государством на восточной границе германских земель, на территории современной Польши. Ее земельная аристократия – юнкеры – сформировали характер этой страны. Они были решительными защитниками существующего строя и яростными противниками либерализма и демократии. Юнкеры стояли во главе прусской армии и считали идеалом военную жизнь с ее строгой дисциплиной, идеей служения и обостренным чувством чести. Боеспособность прусской армии превратила это маленькое незначительное государство в великую державу. Германия унаследовала прусский характер. Большинство либералов, некогда мечтавших о государстве, которым будут управлять его граждане, пошли на союз, предложенный Бисмарком. Интересно, что сам он происходил из юнкерского сословия. Впрочем, юнкеры вряд ли ценили тот факт, что государственный порядок обеспечивался силами такого гибкого и готового на уступки человека, как Бисмарк.

Железный канцлер был противником демократии, однако предоставил мужскому населению страны право голоса на выборах в рейхстаг. Император был потрясен, когда Бисмарк впервые сообщил ему о своем намерении ввести всеобщее избирательное право для мужчин. «Это революция», – сказал он. Канцлер ответил: «Какое это имеет значение для Вашего Величества, если всеобщее избирательное право возведет Вас на скалу, до которой не достают никакие волны?» По мысли Бисмарка, выбранный народом рейхстаг должен был обеспечивать покой в стане либералов и демократов. Нужно было просто умело с ним обращаться и сделать так, чтобы канцлер и император продолжали править так, как считают нужным. Рейхстаг не мог сместить Бисмарка с его поста, однако канцлер должен был иметь определенную поддержку у его членов, чтобы проводить нужные ему законы. И он находил эту поддержку у самых разных фракций Парламента. Когда ему нужно было устранить торговые ограничения внутри страны и ослабить влияние католической церкви (Пруссия была протестантской страной, а недавно присоединенные южные земли – католическими), Бисмарк опирался на либералов. Когда он решил, что нужно оказать поддержку сельскому хозяйству и обуздать социалистов, он обратился к консерваторам. Бисмарк не потерпел бы никакого сопротивления со стороны рейхстага и никогда бы не позволил ему превратиться в парламент английского образца, то есть в представительный орган, контролирующий правительство. Избранные в Рейхстаг либералы в теории именно этого и желали, однако были далеки от того, чтобы бороться за реализацию своего идеала. Они слишком почтительно относились к центральной власти и слишком опасались демократов.

Между тем в Рейхстаге укрепляла свои позиции партия социалистов – Социал-демократическая партия Германии. Это была единственная фракция, никогда не оказывавшая Бисмарку никакой поддержки. Он отплачивал социалистам лютой ненавистью. Парижская коммуна была его ночным кошмаром. Коммунары пришли к власти в Париже как раз в тот момент, когда прусские войска находились во Франции. После того как лидер немецких социал-демократов открыто выразил поддержку Коммуне, Бисмарк возненавидел ее еще сильнее. После покушения на императора в 1878 г. канцлер провел законы, запрещавшие любые социалистические организации и печатные издания. В то же время социалисты по-прежнему могли избираться в Рейхстаг. Таким образом, Германия, столкнувшись с рабочим вопросом, выбрала путь, полностью противоположный тому, каким пошла Англия. В Британии чартисты имели право на политическую организацию, но не могли голосовать. В Германии все было ровно наоборот. Своими действиями Бисмарк хотел добиться отчуждения социалистов от немецкого общества, однако они продолжали политическую деятельность – теперь в подполье.

Бисмарк попытался переманить рабочих на свою сторону, став первопроходцем в деле государственного обеспечения социальных гарантий: он ввел пенсии по старости, государственное страхование здоровья, страхование от несчастных случаев. Однако это не помогло. Популярность социалистов продолжала расти.

В 1888 г. к власти пришел новый император, Вильгельм II, внук Вильгельма I. Это был способный и энергичный молодой человек, мечтавший о благополучии своей страны. В то же время он был очень импульсивен, несдержан и нетерпелив, порой даже капризен в своих эмоциях и желаниях. Вильгельм был уверен, что не нуждается в помощи престарелого канцлера, чтобы успешно править. Поссорились они из-за социализма. Бисмарк пытался утвердить свое антисоциалистическое законодательство на постоянной основе, тогда как император, также, конечно, бывший противником социализма, считал, что он может справиться с ним с помощью более мягких мер. Бисмарк подал в отставку. Антисоциалистические законы были отменены, а им на смену пришли постановления, регулировавшие продолжительность рабочего дня и условия труда.

Социал-демократическая партия расцвела. В начале XX в. она стала крупнейшей партией Германии. За нее голосовал каждый третий житель страны. В политическом отношении это все так же не играло очень большой роли, поскольку все ключевые решения по-прежнему принимали канцлер и император. Социал-демократы также не могли стать министрами, впрочем, партия сама не хотела, чтобы ее члены входили в какое-либо иное правительство, кроме социалистического. Интересно, что партия побуждала своих сторонников держаться в стороне от остального общества. Она организовывала собственные культурные и спортивные объединения и приглашала людей вступать в них. Отчасти это делалось, чтобы защитить рабочих от развращенности буржуазного общества. Отчасти дело было в том, что сама буржуазия не была расположена к тому, чтобы иметь дело с пролетариями. Таким образом, эта новая общественная сила оставалась довольно изолированной и закрытой.

В самой партии шли споры о том, как нужно действовать. Маркс был для социалистов главным ориентиром, однако в их среде начали появляться «ревизионисты». Они утверждали, что предсказания Маркса не сбываются: рабочие не становятся беднее, напротив, уровень жизни растет; общество не расколото на два противоборствующих класса (рабочих и начальников), увеличивается, например, число «белых воротничков»; государство заботится об условиях труда пролетариев. Все это наталкивало на мысль о том, что партия должна бороться за установление социализма законными методами в рамках существующей системы, а не ждать ее кризиса в надежде на революцию. Большинство социал-демократов, заседавших в Рейхстаге, фактически и придерживались этого взгляда, однако официально партия отвергала ревизионистские идеи. Истинные марксисты продолжали говорить о революции, а потому социал-демократия была ночным кошмаром для всего остального общества.

В приведенной ниже таблице в кратком виде представлена история индустриализации и революционных движений в Британии, Франции и Германии к началу XX века:

Политическая обстановка в Англии и Франции пришла в относительное спокойствие. В Германии до сих пор не был разрешен вопрос о том, как интегрировать новый класс рабочих в политическую жизнь страны.

* * *

Маркс призывал пролетариев всех стран объединяться. Сам он участвовал в создании интернациональной рабочей организации, возникшей в 1864 г. и распавшейся из-за разногласий между социалистами и анархистами. Второй интернационал был создан в 1889 г. Представители различных европейских стран (и даже нескольких стран за пределами Европы) регулярно встречались на его съездах. Они обсуждали вопрос о том, как должны вести себя социалисты в условиях войны, чтобы не допустить массового кровопролития среди рабочих в угоду их начальникам. Для достижения этой цели предлагались различные пути: голосовать против выделения средств на военные нужды в своих парламентах, устраивать всеобщие стачки, саботировать военную экономику. С альтернативным подходом выступил Ленин, лидер российских коммунистов. Россия была экономически отсталой страной, индустриализация была здесь на низком уровне. Ленин не мог положиться на массовую поддержку рабочих, чтобы воспрепятствовать войне. Он предлагал другой путь. По его мысли, военные нужды ослабят российскую власть, и группе наиболее решительных рабочих представится шанс поднять революцию и одержать победу над капитализмом.

В то время власть в России находилась в руках авторитарных правителей – царей. В 1905 г. царя Николая II вынудили подписать указ о создании парламента – Думы. Правительство, однако, оставалось неподконтрольным новому органу. Царь Николай II и его министры мечтали догнать Западную Европу по экономическим показателям, а потому индустриализация в России поддерживалась правительством сверху. В крупных городах – Москве и Санкт-Петербурге – стремительно появлялись новые заводы. В странах Западной Европы, вставших на путь индустриализации, тяжелая промышленность и, соответственно, фабричные рабочие размещались за пределами столиц. В России дело обстояло ровно наоборот. Это делало российского царя более уязвимым.

В августе 1914 г. европейские державы развязали большую войну. Россия воевала на стороне Англии и Франции против Германии и Австрии. Она стала первой страной, не выдержавшей натиска Первой мировой, которая требовала огромных людских и материальных ресурсов. В начале 1917 г. в Москве и Петербурге начались забастовки рабочих и солдатские бунты. Рабочие и солдаты объединялись в советы – своей целью они ставили захват власти. Царь отрекся от престола. Было сформировано Временное правительство, которое начало подготовку к выборам в Учредительное собрание. Оно должно было установить в России новую форму правления. Вместе с тем Временное правительство собиралось продолжать войну. Однако, поскольку народу были обещаны реформы, стремительно возросло число солдатских бунтов и дезертирств. Крестьяне просто бросали свое оружие и отправлялись домой.

Так у коммунистов появился шанс на успех. Ленин руководил небольшой сплоченной группой соратников, которая была готова захватить власть и вывести Россию из войны. Коммунистическое движение раскололось здесь на две группы: большевиков, сторонников Ленина, и меньшевиков. Меньшевики выступали за сотрудничество с другими реформаторами и не спешили переходить к революции. Со временем большевики получили власть над советами рабочих и солдатских депутатов, и в ноябре 1917 г. Ленин организовал практически бескровную революцию, свергшую Временное правительство. Кровопролитие началось уже после переворота. Большевики разогнали Учредительное собрание, наделили себя диктаторской властью, безвозмездно национализировали промышленные предприятия и частную собственность, повели атаку на церковь, расстреляли множество священников и создали тайную полицию, которая пытала и убивала людей. Однако у Ленина был популярный лозунг: «Мир! Земля! Хлеб!» Он обещал людям завершить войну, обеспечить их едой и земельными наделами. На короткое время крестьянам действительно предоставили землю, хотя коммунисты и были противниками частной собственности. Так, в России предприняли попытку установить коммунизм, и это вопреки Марксу, ведь тот был уверен: коммунистические революции должны произойти сначала в передовых капиталистических странах, поскольку отстающие к этому совершенно не готовы. Ленин был прав: тяготы войны, которые Маркс не учел в своей теории, дали революции шанс.

Русская революция была очень важным событием мировой истории – на карте появилось огромное государство, которым руководили коммунисты от имени рабочего класса. Маркс вывел закон, согласно которому рабочие революции должны сокрушать промышленные государства, и считал этот законом «научным». История показала, что его прогнозы были ошибочными. Однако «научный» пафос Маркса позволял коммунистам считать, что революция – неизбежна, что сам ход истории – на их стороне, что они имеют право действовать жестоко. Эта вера привела их к успеху в местах, совершенно не предусмотренных теорией Маркса. Россия в 1917 г. – парадокс. Китай в 1949 г. – аномалия.

Ленин понимал, что коммунизм очень трудно построить в отсталой крестьянской стране. Он рассчитывал на то, что революция в России подтолкнет к восстанию европейских рабочих, которые положат конец капитализму и смогут установить коммунизм в своих странах. Действительно, радикально настроенные пролетарии по всему миру были вдохновлены появлением первого рабочего государства и надеялись повторить успех русских. В Германии им это даже ненадолго удалось, и это также было связано с Первой мировой войной – с поражением, которым она закончилась для страны.

Теперь мы перейдем к изучению истоков этой войны. Войны, которая подарила коммунистам шанс на успех и привела к таким страшным последствиям.

Глава 10

Две мировые войны

Как только Бисмарк осуществил свою главную цель – объединил Германию, его внешняя политика тут же утратила авантюрные черты. Теперь главной задачей немецкого канцлера стало сохранение мира в Европе, в которой образовалось 5 крупных держав. Бисмарк старался всегда быть в союзе с двумя из них.

На карте показаны границы европейских государств после объединения Германии.

Новообразованная Германская империя выходила далеко за границы современной Германии. После того как она потерпела поражения в двух мировых войнах, ее владения на востоке ощутимо сократились. Сейчас на территории, которая некогда была восточной частью Пруссии, находится Польша.

Италия, как и Германия, стала единой страной очень поздно, и произошло это по схожему сценарию. В результате революций 1848 г. здесь также пошатнулись позиции местных властителей. В Риме была провозглашена демократическая республика, претендовавшая на власть над всей Италией.

Европейские государства после объединения Германии

Однако вскоре ее разгромили. Спустя какое-то время премьер-министр Сардинского королевства Кавур все же сумел объединить Италию благодаря умелой дипломатии и сильной армии. Король Сардинского королевства, Виктор Эммануил, стал королем единой Италии. Папская область стала последним государством, сопротивлявшимся вхождению в состав новой страны. Она по-прежнему занимала обширные территории прямо посередине полуострова. В Риме квартировалась французская армия – ее послал сюда Наполеон III на помощь папе во время восстаний 1848 г. Только когда французский император был разбит Пруссией в 1870 г., Италия наконец смогла овладеть Римом.

К востоку от Германии и Италии расположились две громоздкие империи – Российская и Австрийская, отстававшие от Западной Европы в экономическом отношении. Обе были империями многонациональными. На их территориях проживали народы, которые все чаще объявляли себя угнетенными нациями. Мадьяры, коренное население Венгрии, превратились в такую серьезную угрозу, что в 1867 г. австрийская королевская династия согласилась разделить с ними власть. Страна была преобразована в дуалистическую монархию и стала называться Австро-Венгрией.

Еще одним многонациональным государством Европы была Османская империя со столицей в Стамбуле (бывшем Константинополе). Она переживала глубокий кризис, благодаря которому Балканские народы получили возможность начать борьбу за независимость. Это, впрочем, было рискованным делом. Турция пошла на определенные уступки и признала право народов на самостоятельное существование, но все же стремилась сохранить свое влияние в этом регионе. Австрия и Россия были, разумеется, заинтересованы в дальнейшем ослаблении Османской империи, но в то же время они не хотели, чтобы балканские народы почувствовали себя чересчур независимыми. Они преследовали свои интересы. Россия хотела занять место Турции в Европе, тем самым получив свободный доступ из Черного моря в Средиземное – через проливы в районе Константинополя. Австрия, потерпевшая поражение от Пруссии на севере, не хотела уступать России на юго-востоке. Таким образом, Балканы всегда были полем боя для европейских государств, здесь всегда возникали конфликты. Меж тем положение Турции ухудшалось, и это дарило надежды националистам. Освободившиеся из-под турецкой власти народы служили вдохновляющим примером для тех, кто по-прежнему находился в подчинении у Австрии и России. Национально-освободительные движения начинали сталкиваться со стратегическими интересами великих держав. Картина осложнялась тем, что уже обретшие независимость нации и те, кто только к этому стремился, начинали конфликтовать между собой, поскольку народы были перемешаны и на одну и ту же территорию находилось несколько претендентов.

На тот момент в Европе было пять великих держав: Британия, Франция, Германия, Австрия и Россия. Италия претендовала на роль шестой и даже входила в систему альянсов, однако серьезным влиянием не обладала. Бисмарк считал своими главными союзниками Австрию и Россию, во главе которых, как и в Германии, стояли императоры. На союз с Францией, которая была разбита Пруссией в 1870 г., рассчитывать не приходилось. Там были сильны реваншистские настроения: Германия присоединила к себе две области на востоке Франции – Эльзас и Лотарингию, в которых проживало в основном германоязычное население. К тому же немецкие генералы рассчитывали овладеть территорией, лежащей к западу от Рейна. Британия старалась лишний раз не вмешиваться в происходящее на континенте. Ее главные интересы были сосредоточены в колониях. Впрочем, она твердо придерживалась линии на сохранение баланса сил в Европе, чтобы ни одна крупная держава не получала слишком ощутимого перевеса.

Австрия и Россия пошли на предложенный Бисмарком тройной союз, однако удержать эти державы вместе было непросто, поскольку их интересы сталкивались на Балканах. Волей-неволей Бисмарк должен был вмешаться в ситуацию в этом регионе, чтобы оставить обе стороны в игре. Если бы в Балканском конфликте Германия стала в открытую поддерживать Австрию, Россия вполне могла обратить взор на Францию как на потенциального союзника. Тогда бы сбылся ночной кошмар Бисмарка: в случае войны Германии пришлось бы воевать на два фронта. Однако немецкий канцлер был непревзойденным мастером политического лавирования, и потому вплоть до его отставки тройной союз Германии, Австрии и России не распадался.

Вильгельм II и его канцлеры отказались от политики Бисмарка. Они пошли на однозначное сближение с Австрией, что привело к неизбежному результату: в 1893 г. Россия вступила в союз с Францией. В 1904 г. Англия и Франция объединились в Антанту. Заключенный между ними пакт касался в первую очередь урегулирования споров, связанных с их колониальными владениями. Англия не давала никаких обязательств помогать Франции в случае войны на континенте. Однако, поскольку эти державы были давними врагами, их союз говорил о многом. Германия и Австрия остались вдвоем против троих. Не особо помогло и то, что к ним присоединилась Италия, которая к тому же во время Первой мировой перешла на противоположную сторону.

Вильгельм II и его министры были уверены в своих силах и не очень переживали из-за потери союзника в лице России. Австрийцы, как германоязычный народ, были гораздо ближе им по духу, чем отсталые восточные славяне, которых они воспринимали как варваров (этот аргумент вряд ли убедил бы Бисмарка, без колебаний пошедшего войной на Австрию, когда того требовали интересы Пруссии). Так или иначе, теперь Германия должна была готовиться к войне на два фронта. Она планировала в кратчайшие сроки разбить французскую армию, после чего обрушить все свои силы на Россию.

В Пруссии (и затем в Германии) была очень развита транспортная инфраструктура, позволявшая довольно быстро мобилизовывать и перебрасывать вооруженные силы с места на место. Солдаты перемещались на поездах, а телеграф позволял отслеживать их местонахождение и корректировать направление движения. В 1870 г. Пруссия разбила Францию за шесть месяцев. Теперь она планировала сделать это за шесть недель. Другие державы вслед за Германией разрабатывали планы срочной мобилизации войск. Все готовились в войне.

Германия превратилась в одну из крупнейших сухопутных военных держав Европы, однако и этого было мало. Вскоре у нее появился весьма внушительный военно-морской флот. Его создание было личным проектом императора, которого ужасно злила гегемония Британии на море. Англичанам было крайне важно удержать власть над морскими путями, чтобы сохранить империю и чтобы в буквальном смысле выжить: сельское хозяйство острова не могло прокормить всех его жителей. Британия была весьма встревожена развернувшимся строительством военного флота в Германии и попыталась продемонстрировать, что может превзойти своего противника. Началась настоящая гонка морского вооружения. В обеих странах за ней ревностно наблюдали простые жители, то ликуя, то впадая в панику. Политики и пресса манипулировали национальными чувствами, которые стали новым средством оборонительной борьбы. Уинстон Черчилль, один из министров британского правительства, рассказывал, что однажды у правительства возникла необходимость построить шесть новых боевых кораблей. Экономисты уверяли, что Англия может позволить себе только четыре. «В конце концов мы достигли компромисса и остановились на восьми».

Иными словами, все понимали, что разразится война. Можно даже сказать, что европейские державы были ей рады. Тогда в Европе были популярны расистские идеи: о превосходстве одних народов над другими и выживании сильнейших… На этом фоне война казалась неплохим испытанием нации. Конечно, рассуждать подобным образом можно было только при условии, что война будет стремительной и короткой. И практически все именно так ее себе и воображали.

Из всех европейских держав войны больше всего хотела Германия. Фактически она была на это обречена: экономическая мощь страны росла крайне стремительно, и ей было необходимо расширяться. В июле 1914 г. немецкие военные лидеры пошли ва-банк и сделали ставку на победу в общеевропейской войне. Повод для развязывания конфликта представился в ходе очередного Балканского кризиса. Во время церемониального визита в Боснию (бывшую тогда южной частью Австрийской империи) наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд был убит сербским националистом. Дело в том, что в Боснии проживало тогда множество революционно настроенных сербов – к восстанию против империи их подстрекали собратья, уже получившие независимость. По иронии судьбы Сербия сумела в свое время добиться независимости от Турции именно благодаря Австрии, которая теперь воспринимала сербов как подрывной элемент и представляла для них серьезную угрозу. В новых обстоятельствах Сербия искала защиты у России.

Австрийское правительство понимало: если оно поведет себя чересчур жестко с Сербией, на которую оно возлагало ответственность за убийство Франца Фердинанда, это спровоцирует войну с Россией. Германия же настаивала, чтобы Австрия именно так и действовала. Император лично обещал ей поддержку при любом развитии событий. Тогда Австрия предъявила Сербии ультиматум с унизительными требованиями, на которые та не могла согласиться. Это дало Австрии повод для объявления войны. Теперь главная опасность заключалась в том, что Сербия станет сопротивляться Австрии и призовет на помощь Россию. Правда, Россия, как и другие европейские страны, не хотела войны и пыталась предотвратить ее. Германия делала вид, что не имеет никакого отношения к австрийскому ультиматуму, и в то же время срывала все попытки мирного урегулирования конфликта. Немецкое военное командование очень хотело, чтобы Россия оказалась поскорее втянута в войну с Австрией, поскольку в тот момент масштабная программа перевооружения русской армии еще не была завершена. Если бы Россия успела провести полное перевооружение, Германии бы точно не удалось выиграть войну на два фронта. Опасаясь такого развития событий, Вильгельм даже думал ретироваться, однако был вынужден отступить под напором канцлера и генералов.

Мольтке, глава германской армии, стремился поскорее начать войну. Ему нужно было успеть разбить Францию до того, как Россия придет в полную боевую готовность. В то же время важно было дать России возможность провести мобилизацию первой, чтобы выставить ее агрессором. Дело в том, что немецкие социал-демократы выступали против войны: они осудили слишком суровое обращение Австрии с Сербией, однако были готовы поддержать войну оборонительную – то есть если агрессором в ней выступит Россия. И русские действительно провели мобилизацию, надеясь таким образом удержать австрийцев от активных боевых действий. Немецкие военные были счастливы – теперь они имели все основания объявить войну России, провозгласив ее инициатором конфликта, который на самом деле был спроектирован в Берлине. После этого начала мобилизацию Франция, стремившаяся защитить себя от Германии.

Итак, немецкие военные перешли к осуществлению плана, предусматривавшего завоевание Франции за шесть недель. Их армия должна была пройти через Бельгию и вторгнуться во Францию с севера, затем повернуть на юг, окружить Париж и двинуться на восток, чтобы ударить в тыл французским соединениям, которые шли в наступление к франконемецкой границе. Германия обратилась к Бельгии с просьбой пропустить свои войска, однако получила отказ. Не обратив на него внимания, немецкая армия вошла на ее территорию, тем самым нарушив нейтралитет Бельгии, которая являлась одним из гарантов европейского мира. Беспринципность Германии вызвала волну негодования в Англии. До этого оставалось неясным, вступит ли она в войну. Нарушение бельгийских границ заставило ее это сделать.

В своем обращении к рейхстагу Вильгельм II откровенно лгал: он объявил, что Германия делала все, чтобы избежать войны. Возможно, социал-демократы и не верили в это, однако же в анонимном голосовании они присоединились к остальным фракциям и поддержали выделение средств на военные нужды. Им казалось, что будет хуже, если победит Россия. Социалисты во всех других странах, где они имели представительство, также поддержали войну. Национальный принцип восторжествовал над социальным. Рабочие из разных стран должны были воевать друг против друга.

* * *

Немецкий план завоевания Франции провалился. Для стремительной атаки им не хватило сил. Вместо того чтобы окружить Париж, немецкая армия прошла к северу от него, и франко-английские отряды сумели напасть на противника с фланга. Вскоре ситуация ста ла патовой. Противоборствующие стороны просто встали друг напротив друга вдоль линии окопов, которая протянулась через Бельгию и Северную Францию вплоть до сохранявшей нейтралитет Швейцарии. В течение трех лет линия фронта практически не менялась, несмотря на многочисленные попытки с обеих сторон потеснить противника, приведшие к многомиллионным жертвам. Держать оборону было безопаснее.

Солдаты, вылезавшие из окопов, сразу же попадали под пулеметный обстрел с противоположной стороны, сверху на них падали артиллерийские снаряды. На их пути лежали мотки колючей проволоки. Выйти из окопа означало обречь себя на верную гибель. Только в последний год войны, когда британцы изобрели танк, идущие в атаку люди оказались хоть под какой-нибудь защитой.

Таким образом, победа должна была остаться за тем, кто сможет дольше всех поставлять на фронт людей и оружие. Целые европейские экономики были ориентированы исключительно на военные нужды. Целые народы должны были неустанно воевать, работать в тылу и верить в свое дело. Это была тотальная война.

Британский флот блокировал Германию с моря, чтобы отрезать ее от снабжения товарами. Германия в свою очередь снаряжала подводные лодки, которые топили корабли, поставлявшие в Британию ценные грузы, прежде всего продовольствие. Однако немцам нужно было действовать с осторожностью. Соединенные Штаты сохраняли нейтралитет, и если бы Германия потопила их корабль, американцы, скорее всего, вступили бы в войну. В феврале 1917 г. Германия, стремившаяся во что бы то ни стало сдвинуть военные действия с мертвой точки, начала тотальную подводную войну без разбора. Она понимала, что рано или поздно это заставит США вступить в войну – что и случилось в апреле 1917 г., – однако сделала ставку на скорость: пока американские войска достигнут Европы, думали немецкие генералы, Британия начнет голодать и капитулирует. Император и его канцлер сомневались в правильности такого решения. Однако власть в Германии уже перешла в руки военных. Генералы Гинденбург и Людендорф стали фактическим правительством страны. Позже они будут активно сотрудничать с Гитлером. Людендорф будет поддерживать его в ходе неудачного путча 1923 г., а Гинденбург назначит канцлером в 1933 г.

Вскоре Германии улыбнулась удача. В России разразилась революция. Царь Николай II отрекся от престола. Временное правительство намеревалось продолжать военные действия, при этом в Германии знали, что Ленин, лидер российский коммунистов, выступал против войны. В тот момент он находился в ссылке в Швейцарии. Немецкое правительство предоставило ему так называемый «пломбированный вагон», на котором он пересек Германию и вернулся на родину, где и осуществил то, чего от него ожидали: вывел Россию из войны. Таковы чрезвычайные меры, на которые толкает людей война. По иронии судьбы генеральское правительство Германии способствовало первым победам коммунизма (если, конечно, считать, что без Ленина большевики не смогли бы захватить власть в России, что звучит вполне убедительно).

Выходя из войны, Россия была вынуждена согласиться на очень тяжелые условия, выдвинутые Германией, которая претендовала на обширные территории на западе бывшей Российской империи. Теперь немецкое командование могло спокойно сосредоточить все свои силы на Западном фронте. В начале 1918 г. Германия провела последнюю наступательную операцию, в результате которой ей удалось потеснить англо-французские войска, но не прорвать их линию обороны. Вскоре Антанта перешла в контрнаступление при поддержке многочисленных американских соединений, прибывших раньше, чем того ожидала Германия. Началось ее полномасштабное отступление. Уже в августе немецкие генералы понимали, что война проиграна.

Решение о вступлении в войну нелегко далось тогдашнему президенту США Вильсону. В Соединенных Штатах существовала давняя традиция воздерживаться от вмешательства в европейские конфликты. Президенту нужно было добиться того, чтобы население поддержало его решение, и он сделал это, заверив американцев, что вступление в войну не является ни актом завоевания, ни актом возмездия. По его словам, это была война, которая должна «спасти демократию во всем мире». Вильсон провозгласил, что по условиям мирного договора, который будет заключен по итогам войны, угнетенные народы станут полноценными нациями; государства больше не смогут заключать тайные соглашения; появится новое объединение наций, задачей которого станет урегулирование конфликтов. Эти и другие принципы, сформулированные Вильсоном, легли в основу его мирной программы, получившей название «Четырнадцать пунктов Вильсона».

Понимая неизбежность поражения, немецкие генералы решили, что вести переговоры о мире лучше с Вильсоном, а не с Англией и Францией, которые будут более склонны к мщению. Они вполне осознавали, что Вильсон не станет иметь дело с военными, и приказали Вильгельму II создать нормальное парламентское правительство, с канцлером и министрами, подотчетными рейхстагу. Таким образом, германское военное командование осуществило то, чего не сумели добиться либералы в 1848 г. Однако столь внезапные перемены не убедили Вильсона. Он считал, что все решения в Германии по-прежнему принимают «военные и автократы-монархисты». Вильсон настаивал на отречении императора. Какое-то время Вильгельм упорствовал и не соглашался.

Однако за революцией сверху пришла угроза революции снизу. Теперь в Германии всем было очевидно, что война проиграна. Начались восстания солдат и моряков, рабочие вышли на забастовки. Они образовывали советы, выдвигавшие самые разные требования, однако все сходились на том, что война должна быть прекращена, а император – отправлен в отставку. Советы создавались по образцу российских. Россия вообще была ориентиром для социалистов, стремившихся использовать советы в революционных целях. Однако всем остальным большевизм внушал ужас. Жестокость коммунистической власти, утвердившейся в России, была общеизвестна. Большевики репрессировали не только собственников-капиталистов, но и другие либеральные и социалистические партии, наподобие Германской социал-демократической партии. Обещание остановить распространение большевизма было визитной карточкой Гитлера.

И в то же время именно опыт русских коммунистов показал ему, каким успешным может быть революционное движение, которое ничем себя не ограничивает.

Последнего канцлера Вильгельма II удалось убедить в том, что для предотвращения революции нужны две вещи: отречение императора и допуск к власти социал-демократов. Вильгельм II бежал из страны, а Фридрих Эберт, лидер социал-демократов, занял пост канцлера. Он был сторонником социализма, однако считал, что достичь его можно законным парламентским путем. Революция, по его мнению, легко могла перерасти в массовый террор и гражданскую войну, жертвами которой наверняка стали бы он сам и его соратники. Радикально настроенные социалисты выступили против Эберта. Они утверждали, что демократия в Германии будет фикцией, если все останется как прежде: большие промышленные комплексы, армия, гражданская служба и судебная система. Однако какое-то время Эберт не позволял себе применять против них силу.

Поначалу новый канцлер заигрывал с советами рабочих и пытался править вместе с ними, однако, когда в хаосе послевоенных лет социалисты-революционеры провозгласили создание сразу нескольких социалистических республик на территории Германии, Эберт проявил твердость и подавил их выступления с помощью армии, поддержавшей канцлера. Это привело к многочисленным жертвам среди пролетариев. Когда простые солдаты стали отказываться стрелять в рабочих, армейское командование и министр обороны из социал-демократической партии стали создавать неофициальные вооруженные объединения (так называемые добровольческие корпуса), куда вступали офицеры и бывшие солдаты, решительно настроенные подавить революцию. Свою работу они выполняли с остервенением.

Социалисты-революционеры и их сторонники не могли простить Эберту и социал-демократам предательства их общего дела.

Они создали коммунистическую партию, по численности уступавшую лишь российской, и, как и все другие коммунистические партии мира, стали подчиняться Москве. На выборах в рейхстаг немецкие коммунисты добились существенного представительства, однако это ни к чему не привело, разве что угроза российского большевизма стала более заметной и осязаемой.

Тем временем страны-победительницы встретились в Париже, чтобы утвердить условия мирного договора. Стараясь учитывать требования малых народов, они прочертили границы новых стран в Восточной Европе, однако это не могло гарантировать спокойствия, поскольку различные этносы, проживавшие здесь, были перемешаны. Создать каждому народу отдельное государство, которое смогло бы при этом оказаться жизнеспособным, было крайне проблематично. Также была учреждена Лига Наций, которая изначально была немного неполноценной: сенат США высказался против вступления страны в новую организацию. По всем вопросам, связанным с Германией, президент Вильсон должен был идти на постоянные компромиссы: выработать условия мирного договора было очень сложно. В итоге были приняты следующие решения. Германия потеряла свои восточные территории, на которых теперь была образована Польша. На западе от нее были отторгнуты Эльзас и Лотарингия. Ей было запрещено размещать военные части и боевую технику ближе, чем на 50 км к Рейну. Оборонительные резервы (как людские, так и материальные) должны были быть существенно сокращены. Германии запрещалось иметь военную авиацию. На нее были наложены огромные репарации, которые она должна была выплачивать в качестве компенсации ущерба, причиненного войной. Как мы понимаем, мирный договор открытым текстом обвинял Германию в развязывании конфликта.

Немецкая сторона не присутствовала на Парижской конференции. Условия мирного договора просто сообщили правительству Германии вместе с требованием их подписать. Они вызвали волну негодования в немецком обществе. Теперь к испугу, смятению, злости от поражения добавился несмываемый ярлык виноватых. Да, наверное, если бы Германия одержала победу, она бы повела себя не менее, а то и более сурово; да, именно на ней в значительной степени лежала ответственность за произошедшее. Однако, обходясь таким образом с Германией, страны-победительницы сами создавали условия для новой войны. Германия не могла принять такие унизительные условия. Рано или поздно она должна была начать борьбу за их пересмотр.

В довоенное время рабочее движение в Германии было довольно многочисленно, но не обладало серьезным влиянием. Было не совсем понятно, каким образом оно могло быть встроено в политическую жизнь страны. Двенадцать послевоенных месяцев дали ответ на этот вопрос. Социал-демократов отрядили во власть – расправляться с социалистами-революционерами и брать на себя ответственность за национальное унижение. Но благодарностей за выполнение этой грязной работы не последовало – ни от среднего класса, ни от высших слоев общества, ни от армии. Напротив, социал-демократов стали винить в поражении. Гинденбург рассказывал на каждом углу о том, как политики из их партии нанесли армии «удар в спину». В этом была доля истины: на момент, когда были прекращены боевые действия, немецкие войска располагались довольно глубоко на французской и бельгийской территориях. Гинденбург и Людендорф не сомневались в успехе; они хотели завершить войну на этом этапе, поскольку опасались, что в случае дальнейшего наступления Англии и Франции в Германии разразится революция. Однако как раз на этот момент и пришелся «удар в спину». Эта история стала одним из самых сильных козырей Гитлера в политической борьбе. Социал-демократов он называл «ноябрьскими преступниками».

* * *

Сразу после войны в Германии действовала конституция, составленная наспех в октябре 1918 г. с целью удовлетворить Вильсона. В январе 1919 г. народным голосованием было избрано учредительное собрание, задачей которого стало создание полноценной конституции для молодой республики. В Берлине его депутатам собраться не удалось: велика была вероятность того, что там будут проходить забастовки и революционные выступления социалистов. Вместо этого депутаты встретились в Веймаре – маленьком городке, в честь которого была названа и принятая здесь конституция, и учрежденная ею республика. Революция, еще даже не начавшись, очень страшила членов учредительного собрания, поэтому в руках президента новой демократической республики сосредоточилась широкая власть: он избирался населением (и мужчинами, и женщинами) каждые семь лет, а в чрезвычайной ситуации имел право закрыть глаза на базовые права человека и прибегнуть к военной силе ради сохранения республики. Учредительное собрание сделало первым президентом Эберта, лидера социал-демократов, и в годы своего правления он не раз прибегал к своим чрезвычайным полномочиям. В мирное время власть сосредотачивалась в руках канцлера, который назначался президентом, но при этом должен был иметь поддержку большинства рейхстага.

Всякий новый режим должен приложить немало усилий, чтобы стать легитимным в глазах населения. Веймарской республике пришлось особенно трудно, так как она ассоциировалась с поражением в войне и национальным унижением. Более того, в рейхстаге уже с самого начала его работы было немало противников республики. Далеко не все партии были согласны с тем, что учредительным собранием была разработана удачная конституция, которая сможет их всех объединить. Левое крыло рейхстага представляли коммунисты, открыто выступавшие в поддержку революции, которая превратила бы Германию в советскую страну, послушную России (теперь называвшуюся Советским Союзом). Справа расположились консерваторы и националисты, мечтавшие вернуть императора, обуздать демократические тенденции и положить конец ограничениям, наложенным на Германию по Версальскому договору. В центре находились социал-демократы, католическая партия Центра и либералы, представлявшие интересы среднего класса.

Спустя два года после учреждения Веймарской республики в Германии разразилась гиперинфляция, и общество оказалось повержено в хаос. Резко выросли цены на товары, что привело к девальвации немецкой валюты. Если вы до этого погрязли в долгах, теперь с ними легко было разделаться. Если же у вас были какие-то накопления (как, например, у среднего класса), все они были уничтожены. Правительство было вынуждено запустить печатный станок, а жителям теперь впору было ходить по магазинам с чемоданами или тачками, чтобы умещать в них свои купюры. Через год правительству удалось стабилизировать ситуацию, введя новую валюту, однако в обществе сохранились воспоминания о том, как все вышло из-под контроля и даже самые уважаемые люди оказались на дне. В случае очередного кризиса средний класс был теперь готов поддержать чрезвычайные меры.

Ни одной партии не удавалось заполучить большинство в рейхстаге. Все правительства оказывались коалиционными. При этом канцлеры должны были каким-то образом заполучать поддержку большинства депутатов. Очень часто они терпели неудачу, так как непрочные парламентские коалиции быстро распадались и меняли состав. Партийная борьба – это всегда нелицеприятно, однако сильная центральная власть, руководимая одной партией, имеющей большинство, имеет свои плюсы. У немцев, живших во времена Веймарской республики, не было возможности этого ощутить. Гитлер имел все основания уличать республику в бесконечных размежеваниях и склоках.

Казалось, у социал-демократов, самой крупной партии довоенного времени, было больше всего шансов заполучить большинство голосов. Этому, однако, мешал возродившийся страх перед социализмом, спровоцированный правлением большевиков в России и коммунистической угрозой в самой Германии. Ведь, несмотря на всю свою преданность республике, социал-демократы не отреклись от Маркса. Это означало, что за них вряд ли будет голосовать кто-нибудь, кроме рабочих. При этом значительная часть рабочего электората перешла на сторону Коммунистической партии, которая считала социал-демократов лакеями капиталистов и отказывалась сотрудничать с ними. Обе эти партии выступали против нацизма, однако остановить Гитлера в столь разобщенном состоянии было довольно сложно.

Коммунисты были настолько недальновидны, что на президентских выборах после смерти Эберта в 1925 г. выставили своего собственного кандидата (разумеется, не имевшего никаких шансов на победу) вместо того, чтобы поддержать фигуру, на которой сошлись и центристы, и социал-демократы. Это привело к тому, что избран был правый кандидат – консерватор Гиндербург, авторитарный генерал, который обвинял политиков-социалистов в поражении Германии и который в 1933 г. назначит канцлером Гитлера.

* * *

Большую часть 1920-х гг. партия Гитлера оставалась в тени. Она называлась Национал-социалистической. «Социалистической» – потому что Гитлер хотел привлечь рабочих, «национал» – потому что он стремился обозначить ее отличие от интернациональной повестки марксистского социализма. Гитлеру страшно не нравились слова Маркса о том, что у рабочих нет отечества, что они в первую очередь должны ассоциировать себя со своим классом и стремиться к разжиганию классовой борьбы внутри своей страны. Собственно социалистическая часть гитлеровской программы постепенно вымывалась, тех же, кто воспринимал ее всерьез, исключили из партии или, когда Гитлер занял пост канцлера, репрессировали. К примеру, Гитлер не стал бороться с крупным бизнесом, который, по его замыслу, должен был перевооружить немецкую армию. В то же время он хотел, чтобы пролетарии не оставались без работы, могли иметь комфортное жилье, больше выходных дней, но при этом не имели права на создание политических организаций. Гитлер был автором идеи автомобиля «Фольксваген», то есть «народной машины», которая, впрочем, в годы его правления так до народа и не добралась. Все произведенные автомобили использовались для нужд армии.

По своему содержанию программа Гитлера была гораздо более националистической, нежели социалистической. Он хотел положить конец партийным разногласиям и создать единую Германию под собственным руководством – Германию, которая будет достаточно сильна, чтобы отменить Версальские ограничения, принятые трусливыми политиками прошлого, и заявить свои претензии на «жизненное пространство». Так Гитлер называл территории к востоку от Германии, которые были в тот момент заняты «низшей» расой – славянами: поляками, украинцами, русскими. Их земли должны были отойти Германии. Устранить следовало также и внутренних врагов: марксистов (как коммунистов, так и социал-демократов) и прежде всего евреев. Гитлер верил в существование мирового еврейского заговора, целью которого было ниспровержение «высших» рас – проводников цивилизации. Маркс был евреем, как и некоторые большевистские лидеры в России. Большевизм при нем стали называть «еврейским большевизмом». Гитлер возлагал на евреев ответственность за поражение Германии в Первой мировой и раздумывал о том, скольких страданий можно было избежать, если бы все они были вовремя отравлены газом…

В Европе издавна существовало предубеждение против иудеев как против убийц Христа. Однако с развитием расистских идей в XIX в. антисемиты стали видеть в евреях в первую очередь непосредственную и страшную угрозу чистоте «высших» рас. Смешение представителей этих рас с евреями уменьшало их шансы в борьбе за выживание. Подобные идеи были широко распространены, и не только в Германии. Они отстаивались как научные. Гитлер выбивался разве что паранойей перед предполагаемой угрозой, исходившей от евреев. Отсюда его совершенно бесчеловечные методы борьбы с ней.

Гитлер не был основателем нацистской партии. Она была учреждена в Мюнхене, на юге Германии, в январе 1919 г. и называлась изначально Немецкой рабочей партией. Гитлер впервые посетил одно из заседаний НРП лишь спустя несколько месяцев после ее основания. Он был удивлен тем, что партия выступала против парламентской демократии и при этом принимала собственные решения с помощью голосования.

Вскоре Гитлер продемонстрировал ее членам, как нужно действовать. Очень быстро он превратился в непререкаемого лидера, закрыл различные партийные комитеты и так выстроил свою власть, что о возникновении каких-либо альтернативных течений внутри партии не могло быть и речи. Гитлер сумел добиться всего этого потому, что обладал невероятным ораторским талантом. Он очаровывал, убеждал, волновал, возбуждал своих слушателей. Этот уволенный в запас солдат, до войны бывший маргиналом и проходимцем, нашел свое дело. Благодаря его уникальным способностям маленькая рабочая партия превратилась в заметного игрока мюнхенской политической жизни, а сам Гитлер снискал покровительство довольно влиятельных людей.

В 1923 г. Гитлер, при поддержке местных мюнхенских отрядов и под покровительством генерала Людендорфа, запланировал поход на Берлин. Вместе со своими сторонниками он намеревался свергнуть правительство. Гитлер вдохновлялся примером Муссолини, который в 1922 г. совершил знаменитый «Поход на Рим» и установил в Италии собственную диктатуру. Сторонники Муссолини называли себя фашистами. Это слово происходит от «фасций» – связок прутьев, символизировавших власть в Древнем Риме. Фашисты стремились преодолеть разногласия в обществе, особенно провоцируемые рабочими, и выстроить мощное национальное государство вокруг фигуры одного сильного лидера, или диктатора.

Гитлер восхищался примером Муссолини, однако его собственная попытка таким же образом захватить власть с треском провалилась. Чтобы подавить его выступление, оказалось достаточно сил полиции. Все свелось к небольшой перестрелке, в ходе которой погибли четверо полицейских и четырнадцать сторонников Гитлера. Сам он был привлечен к уголовной ответственности за государственную измену. Как и другие правые повстанцы-националисты, участвовавшие в беспорядках в период Веймарской республики, Гитлер получил довольно мягкий приговор – пять лет тюрьмы. Считалось, что он действовал из патриотических чувств. Восстававших социалистов и коммунистов, к слову, обычно даже не судили: их сразу расстреливали. Людендорф, к своему собственному неудовольствию, был признан невиновным.

У Гитлера были достаточно комфортные условия заключения: его содержали не в тюрьме, а в старинном замке, куда направляли политических преступников. В заточении у него было время читать, размышлять и писать. Там он создал свою огромную бессвязную книгу под названием «Майн кампф» («Моя борьба»), ставшую Библией для его последователей. Она представляла собой мешанину из его биографии, политических взглядов, а также истории и будущего расистского движения. Ни одна из высказанных здесь идей не была оригинальной. Собственные рассуждения Гитлера были связаны разве что с его открытиями в деле манипулирования толпой. Он называл свой подход массовым гипнозом, или эффектом масс. Первостепенную роль в нем играла живая речь. Печатное слово было слишком слабым оружием. Увещевания не действуют на людей, ведь все они имеют уже устоявшиеся взгляды и привычки. Ваша задача – ошеломить их. Ваша воля должна подчинить себе множество частных воль. Крайне важны время и место встречи с толпой. Ночь лучше, чем утро. В каких-то помещениях можно добиться результата, в других – нельзя. Начав с мюнхенских пивных, Гитлер со временем стал руководить огромными людскими собраниями на открытом воздухе, с большой тщательностью срежисированными и поставленными. Он понимал, почему его метод работал: одинокие, сомневающиеся люди начинали ощущать себя частью большого коллектива, испытывая чувство общности.

В своей книге Гитлер хвастался тем, как ему удавалось давать отпор коммунистам, приходившим срывать его митинги. Он считал, что прибегать к помощи полиции в таких случаях было ошибочным решением. Ему было важно продемонстрировать, что он и его сторонники сами могут за себя постоять. Так возникли знаменитые штурмовые отряды Гитлера, или коричневорубашечники, – его телохранители, появлявшиеся с ним на митингах и на улицах и превратившиеся со временем в огромную личную армию. Гитлер с презрением относился к среднему классу, который ненавидел коммунистов, но не знал, как с ними справиться. Он знал: «террор можно сломить только террором».

Гитлера освободили меньше чем через год. Он заявил, что отказывается от незаконных методов борьбы. Его партия будет идти к власти конституционным путем. При этом он не скрывал, что, как только она этого достигнет, конституция будет радикально изменена. На смену нескольким конкурирующим партиям придет одна – во главе с ним, фюрером. В то же время на пути к власти Гитлер всегда мог опереться на свои вооруженные отряды штурмовиков, в любое время готовых к действию. Чтобы продемонстрировать, что в случае необходимости он не побоится прибегнуть к насилию, Гитлер всегда носил с собой кнут для собак.

Нацистская партия привлекала людей всех классов: рабочих, служащих, лавочников, студентов, земледельцев, среднюю и крупную буржуазию. Другие партии отстаивали интересы определенного класса, сторонников определенных убеждений, последователей определенной религии. Нацистская пария была единственной поистине общенациональной партией и обрела свою популярность потому, что никто больше не мог претендовать на подобный статус. Гитлер и не руководил ею как партией. Это было динамичное национальное движение, претендовавшее на власть над всей страной. Внутри него люди самого разного происхождения чувствовали себя равными, что стало новшеством в стране, где по-прежнему огромную роль играл общественный статус человека. В партии Гитлера все были равны в своей любви к отечеству, принадлежности к арийской расе и покорности фюреру, который, по словам официальных пропагандистов, также входил в ряды этих простых граждан.

* * *

Если бы не Великая депрессия и не колоссальный вред, нанесенный ею немецкой экономике, нацизм, скорее всего, так и остался бы политическим течением, не имевшим серьезных последствий. В 1930-м, на второй год Великой депрессии, правительство (как и всегда, коалиционное) распалось. Входившие в него социал-демократы отказывались снижать размер пособий по безработице, на которые жили теперь миллионы людей. Такая принципиальность была гибельной для страны. На последовавших вскоре выборах нацисты совершили заметный рывок: с 2,6 % в прошлый раз до 18,3 % сейчас. В 1932 г., в самый тяжелый момент Великой депрессии, они уже получили 37,3 % голосов и стали самой многочисленной партией в рейхстаге. Поначалу на их сторону переходили последователи других правых партий, затем – центристов, представлявших интересы среднего класса. Общее число голосов, которое набирали рабочие партии – социал-демократы и коммунисты, – еще вполне конкурировало с показателями нацистов. Гитлер поначалу не мог переманить их избирателей на свою сторону. Однако в 1932 г. за него уже голосовал примерно каждый четвертый рабочий. Главным образом это были пролетарии из малых городов и сельской местности. Как видим, Гитлера поддерживали самые разные классы.

С 1930 г. президент Гинденбург стал пользоваться своими чрезвычайными полномочиями, чтобы обеспечивать нормальную работу власти, поскольку ни одно правительство не могло заполучить большинства в рейхстаге. Социал-демократы отказывались сокращать расходы на социальную сферу, а нацисты и коммунисты не хотели ни с кем сотрудничать. Президент и его окружение стали раздумывать о создании авторитарного правительства: оно будет неподконтрольно рейхстагу и сумеет провести суровые меры, необходимые, чтобы выйти из экономического кризиса и предотвратить волнения безработных, которых активно вербовали коммунисты. Крупные землевладельцы, армейские чины и некоторые видные предприниматели убеждали президента ограничить демократические свободы или вовсе покончить с ними.

Большинства в рейхстаге можно было добиться, если бы нацисты пошли на коалицию с другими правыми партиями. Однако Гитлер поставил жесткое условие: нацисты не войдут в правительство, если он не будет назначен канцлером. К тому моменту Гитлер уже превратился в национального лидера, который не собирался, не мог быть простым министром или депутатом. Гинденбург поклялся, что никогда не сделает канцлером такого фанатика. Однако народная поддержка, которую могло принести авторитарному правительству назначение Гитлера, в итоге оказалась решающим фактором. Вступление Гитлера в должность канцлера пытались уравновесить другими решениями: так, только три человека из нацистской партии могли получить министерские портфели. Остальные доставались представителям других правых партий, которые, как предполагалось, будут держать Гитлера под контролем. Страшный просчет! Нацисты были настолько беспринципны в борьбе за власть, а Гитлер вскоре стал настолько популярен, что все старые политики очень быстро ушли в тень. Единственной сдерживающей силой оставался президент Гинденбург. Однако в 1934 г. он умер. Гитлер, будучи канцлером, занял и президентский пост.

Формально нацистская диктатура была установлена на законных основаниях. План Гитлера состоял в том, чтобы заставить рейхстаг принять закон, по которому правительство также наделялось бы законодательными функциями. Существование Парламента в таких условиях теряло всякий смысл. Чтобы провести эти конституционные изменения, требовалось набрать две трети голосов в рейхстаге. Вступая в должность канцлера, Гитлер потребовал от президента досрочных выборов в Парламент и добился своего. Благодаря этому нацисты увеличили в нем свое представительство. Прямо накануне голосования один голландский коммунист поджег здание Рейхстага. Гитлер заявил, что это было началом коммунистического переворота, и убедил президента воспользоваться чрезвычайными полномочиями, чтобы приостановить действие гражданских и политических свобод. Коммунистическую партию объявили вне закона, ее членов отправили в концентрационные лагеря. Но и после этого нацисты не смогли набрать большинства – они получили 43,9 % голосов. Им нужно было заручиться поддержкой правых партий и прокатолической Партии Центра, чтобы провести нужный им закон о чрезвычайных полномочиях правительства. Партия Центра, чья поддержка увеличилась, как и у нацистов, с неохотой, но согласилась поддержать Гитлера после того, как получила от него устное обещание предоставить церквям независимость. Гитлер его не исполнил. Одни лишь социал-демократы отважились голосовать против нацистской инициативы. Коммунисты уже находились либо в заточении, либо в бегах. В день голосования здание Рейхстага наводнили штурмовики, которые должны были запугать всех несогласных. Правительство добилось расширения своих полномочий и благодаря этому смогло запретить социал-демократическую партию, а затем и все остальные.

Таким образом, с левыми партиями Гитлеру удалось расправиться довольно быстро. Этого в первую очередь и хотели люди, разработавшие проект авторитарного правительства.

С евреями, которые были навязчивой идеей Гитлера, нацисты действовали более осторожно. Поначалу им даже приходилось ограничивать агрессию штурмовиков, самовольно нападавших на евреев. Законы, вводившие бойкот еврейского бизнеса, ударили по широким слоям населения и привели к экономическим проблемам, а потому вскоре были отменены. Однако уже в 1935 г. евреи были лишены гражданства, им было запрещено вступать в брачные и даже сексуальные отношения с немцами. В одну ночь 1938 г. с молчаливого согласия нацистов произошли массовые погромы еврейских магазинов, предприятий и синагог. Эту ночь прозвали «хрустальной» – ночью разбитых стекол. После этого евреев начали впервые отправлять в концлагеря просто потому, что они были евреями, а не за их принадлежность к какой-либо политической партии. Затем вновь пошли в ход «законные» методы борьбы: были изданы указы, по которым евреи лишались частной собственности, им запрещалось появляться в общественных местах, их дети были исключены из школ. Поощрялась эмиграция евреев. Пока еще не было понятно, какие страшные формы тотального уничтожения примет эта политика.

Гитлеру понадобилось всего лишь несколько лет в должности канцлера, чтобы выполнить свое обещание об отмене ограничений, наложенных на Германию Версальским договором. Он восстановил воинскую повинность и планировал создать армию, численность которой в пять раз превышала бы дозволенную Версалем. Он возобновил производство военной авиации. Он отправил немецкие войска в демилитаризованную Рейнскую область. Англия и Франция не хотели рисковать и не стали останавливать Гитлера. Они боялись повторения ужасов Первой мировой, к тому же чувствовали – особенно это прослеживалось в Британии, – что условия мирного договора были чересчур суровыми по отношению к Германии и считали нужным дать ей возможность поравняться с другими странами. Лидеры европейских стран старались вести политику умиротворения: нужно позволить Германии делать то, чего она хочет, – в разумных пределах, и тогда агрессия Гитлера пойдет на спад. Или, как это сформулировал Уинстон Черчилль, наиболее последовательный сторонник политики умиротворения в Британии: «Миротворец – это тот, кто кормит крокодила в надежде, что тот съест его последним».

В немецкоязычной Австрии было множество сторонников нацистской партии, которые хотели, чтобы их страна объединилась с Германией. После Первой мировой на территории бывшей Австро-Венгерской империи было создано несколько новых независимых государств. В самой Австрии, территория которой сильно уменьшилась, проживали теперь в основном носители немецкого языка. Однако по условиям Версальского договора им было запрещено объединяться с Германией. Гитлер же был полон решимости присоединить их. Австрийский канцлер под давлением местных нацистов решил созвать референдум по этому вопросу. Однако еще до того, как его успели провести, Гитлер вошел со своими войсками в Вену, где его встретили с ликованием. Так же его встретили и в Германии, когда он вернулся.

Та невероятная популярность, которой добился Гитлер благодаря отмене условий Версальского договора, показывает, насколько сильное чувство национального унижения они вызвали у немцев. Кто-то был готов мириться с этими условиями до лучших времен, другие рвались немедленно их оспаривать. И вдруг в одночасье они просто исчезли! Теперь все немцы – и те, кто поддерживал Гитлера, и те, кто голосовал против него, – были объединены чувством гордости за свою страну, которая возвращалась в ряды великих держав. Позднее, когда на смену победам пришли поражения, Гитлер начал терять свою популярность, однако к тому моменту у него уже сложился репрессивный аппарат, позволявший расправляться с недовольными: их либо устраняла тайная полиция – Гестапо, либо они оканчивали свою жизнь в концлагерях.

В недавно образованных по Версальскому договору государствах – Чехословакии и Польше – располагались области, где также проживало немецкоязычное население. Гитлер выдвинул претензии и на эти территории. Франция и Британия были связаны обязательством защищать целостность Чехословакии, однако, когда Гитлер, желая включить в состав Рейха немецкоязычных чехов, стал угрожать им войной, они ретировались и посоветовали Чехословакии уступить. Когда британский премьер-министр Невилл Чемберлен возвращался в Англию после переговоров с Гитлером, люди встречали его как героя: он сумел сохранить мир. Гитлер заявил, что у него нет больше никаких территориальных претензий в Европе. Однако Чемберлен ускорил оборонительные приготовления Британии…

Лишь после того, как Гитлер вторгся в Польшу в сентябре 1939 г., Англия и Франция наконец объявили ему войну. Чтобы обезопасить себя от противостояния на два фронта, Гитлер заключил с Советским Союзом пакт о ненападении, сумев договориться со страной, вызывавшей у него отвращение, страной еврейско-большевистской заразы. На этот раз немецкий план по захвату Франции сработал: она была повержена за пять недель в ходе так называемой «молниеносной войны» («блицкрига»). Немецкие войска, которых поддерживали танки на земле и авиация с воздуха, очень быстро разгромили противника.

Британия осталась с Гитлером один на один. В Германии уже был разработан план вторжения на остров, однако сначала ей нужно было установить контроль над воздушным пространством. В Битве за Британию безоговорочную победу одержали английские летчики. Черчилль, занявший к тому моменту пост премьер-министра, так отозвался о них: «Никогда еще на полях сражений многие не были обязаны столь немногим». Гитлер предложил Британии сделку: она сохраняет полную власть над своей мировой империей, а в его распоряжение переходит Европа. Однако британцы ответили отказом, чем поставили Гитлера в тупик. Он объяснял их решение происками «еврейской плутократии». Так или иначе, не сумев покорить Британию, Гитлер направил свой взор на восток. Теперь он шел войной на Советский Союз. Это означало, что рано или поздно ему все-таки придется вести войну на два фронта. На первый взгляд это было ошибкой, однако Гитлер не собирался мириться с процветающим «еврейским большевизмом», который к тому же контролировал территории, необходимые для «жизненного пространства» немецкого народа. Некоторых британских политиков привлекала перспектива уничтожить российский коммунизм руками Гитлера, и потому они раздумывали над тем, чтобы пойти на предложенную им сделку. Однако Черчилль, разумеется, не принадлежал к их числу.

Гитлер не считал, что ему придется воевать на два фронта, так как был уверен, что сумеет разгромить российскую армию за пять недель. Это было грубым просчетом. «Молниеносная война» не могла сработать на огромных российских расстояниях и против врага, который имел большие человеческие ресурсы. Сталин, русский диктатор, с помощью жесточайшего контроля и террора сумел провести индустриализацию в отсталой стране, совсем недавно захваченной коммунистами. Это означало, что его армия была снабжена танками, самолетами и артиллерией, сопоставимыми с немецкими. Германия сумела довольно глубоко продвинуться на территорию Советского Союза, однако русские все отступали, пока наконец в феврале 1943 г. не окружили всю немецкую армию под Сталинградом, взяв ее в плен. Гитлер запретил своим войскам отступать и капитулировать даже в тот момент, когда всем было очевидно, что битва проиграна. После Сталинграда русские перешли в наступление. Им понадобилось чуть больше двух лет, чтобы дойти до Берлина.

Война на востоке была для Гитлера больше, чем просто войной. Он превратил ее в настоящий крестовый поход против славян и евреев, которых он массово порабощал и убивал. Освободившиеся земли предназначались для представителей высшей расы. Поначалу евреев просто сгоняли и расстреливали. Однако, поскольку это была монотонная и неприятная работа, нацисты отстроили целые заводы по их уничтожению. Там евреев отравляли газом, а трупы сжигали в печах. Как только эта система заработала, сюда начали свозить евреев со всех завоеванных нацистами земель. Их поиски и транспортировка продолжались даже тогда, когда ситуация на фронте складывалась для Гитлера неблагоприятно и он был сильно ограничен в ресурсах. Для него уничтожение евреев стало первостепенной целью, выполнение которой являлось, во-первых, залогом безопасности Германии в будущем, во-вторых, справедливым наказанием для расы, которая, по его убеждению, спровоцировала как нынешнюю, так и предыдущую войны.

В результате Холокоста в общей сложности погибло около шести миллионов евреев. И хотя нацисты считали, что поступают правильно, свои действия они не афишировали. И все же тысячи немцев, как состоявших, так и не состоявших в национал-социалистической партии, знали об уничтожении евреев, так как были напрямую замешаны в происходящем.

Вера Гитлера в мировой сионистский (еврейский) заговор позволяет объяснить и другие его военные «ошибки». Вот лишь один пример. США воздерживались от участия в разразившей войне вплоть до тех пор, пока Япония, бывшая тогда союзницей Германии, не совершила нападение на американский флот в гавани Перл-Харбор на Гавайях в декабре 1941 г. Президент Рузвельт, естественно, объявил Японии войну. При этом он знал о предубеждении против вмешательства США в европейские конфликты, до сих пор сохранявшемся в американском обществе. Он не стал объявлять войну Германии. Однако Гитлер тотчас же сам объявил войну США, нажив себе врага в лице сильнейшей державы мира. Поступая так, он стремился разоблачить президента Рузвельта, который, по его словам, опирался на «совершенно сатанинское коварство» евреев. Таким образом, чтобы удовлетворить свою жажду расправы с евреями, Гитлер вынужден был вступить в войну против Соединенных Штатов.

Президент Рузвельт уже давно видел в гитлеровской Германии угрозу своей стране, хоть большинство его соотечественников не разделяли опасений своего лидера. Теперь же, когда США вступили в войну, Черчилль и Рузвельт договорились, что в первую очередь они разгромят Гитлера и будут в то же время вести сдерживающую войну против Японии. Таким образом, большая часть войска, высадившегося в оккупированной гитлеровцами Франции в 1944 г., принадлежала США. Командовал им также американец – Дуайт Эйзенхауэр.

Теперь Гитлер должен был воевать на два фронта. Несмотря на то, что война была безоговорочно проиграна, его армия твердо сражалась до самого конца. Американские войска, наступавшие с запада, и советские войска, наступавшие с востока, встретились в Германии в апреле 1945 года. Русские дошли с боями до центра Берлина, где в бункере скрывался Гитлер со своими приближенными. Фюрер не очень переживал из-за того, что затеянная им война довела Германию до страшного опустошения. Вина лежала на немецком народе, который подвел его, и потому не заслуживал жить дальше. Чтобы не попасть в плен, Гитлер покончил с собой.

Нацистский режим, с одной стороны, вписывается в общеевропейскую модель того времени, но в чем-то он представляет собой исключение. Практически во всех европейских странах в межвоенное время демократия уступила место фашистским и авторитарным режимам. Все же представительное правление, не говоря уже о демократии, имело к тому моменту довольно слабые корни. К тому же демократии приходилось прокладывать себе дорогу в том числе в тех странах, которые были созданы совсем недавно по условиям Версальского договора. И в то же время нацизм стал наиболее опасным и губительным явлением XX в. С одной стороны, это произошло потому, что в руках нацистов оказалась величайшая европейская держава, народ которой имел все основания испытывать реваншистские настроения, с другой – потому что ее лидером оказался Гитлер – злой гений, не знающий аналогов в мировой истории. Почему такой человек смог прийти к власти, вроде бы вполне понятно. А вот как ему удалось осуществить свое намерение истребить евреев, кажется, находится уже за пределами нашего понимания. И потому Холокост по-прежнему волнует и ужасает нас.

* * *

Гитлер не просто не сумел уничтожить русских коммунистов, он еще и привел Красную армию в самое сердце Европы. Русские установили коммунистические режимы в тех странах, которые они освободили от нацистов: в Польше, Чехословакии, Венгрии и балканских странах, за исключением Греции. Германия была разделена на коммунистический восток и капиталистический запад. В 1946 г. Черчилль заявил, что Европу теперь разделяет «железный занавес».

Однако вскоре, в 1951 г., был поднят другой важный «занавес». Франция и Германия, давние враги, достигли ключевого соглашения, договорившись о совместном использовании угля и железа и прекращении гонки в деле выплавки стали. Из этого начинания родился Европейский общий рынок (1958), куда вошли шесть европейских стран; Франция и Германия стали ядром новой организации. Благодаря этим экономическим преобразованиям Германия начала возвращаться в европейское сообщество и налаживать мирные отношения с другими странами. Экономическое сотрудничество этих государств вылилось в создание Европейского союза (1993) – политической организации, которая в перспективе могла бы стать Европейской федерацией.

В конце 1980-х гг., когда в Советском Союзе началась Перестройка и он перестал поддерживать коммунистические режимы Восточной Европы, все они довольно быстро канули в Лету. Бывшие страны социалистического блока обратились с просьбой вступить в Евросоюз и были приняты. Падение коммунистических режимов привело не только к освобождению миллионов людей, освободилась и вся Европа – от страшного учения, согласно которому европейская цивилизация была всего лишь аппаратом угнетения, на смену которому – через беспощадную диктатуру – должно прийти рабочее государство всеобщего равенства.

Вопрос о том, какой властью должен обладать Европейский союз, до сих пор остается предметом споров. Сама идея такого союза направлена против националистической идеологии, из-за которой разразилась война, однако может ли государство успешно развиваться, если у его жителей нет объединяющего чувства? Может ли на смену национальной идее прийти некий общеевропейский дух, который станет опорой новой федерации?

В 2004 г. страны-участницы Евросоюза составили официальную конституцию – единый документ, который был призван сделать его более сплоченным и заменить различные соглашения, регулировавшие жизнь ЕС до этого. Для принятия конституции нужно было получить согласие всех стран-участниц. Французы и голландцы в ходе народных референдумов выступили против, так что этой инициативе не суждено было реализоваться. Тогда было принято другое соглашение, куда вошла лишь часть мер, предусмотренных конституцией. Возможно, страны Евросоюза также переоценили свои силы, введя общую валюту – евро, поскольку не существует центральной власти, которая была бы ответственна за ее обеспечение.

В проекте еще не принятой конституции Европейского союза, как это обычно бывает, есть преамбула. Естественно, шли споры о том, что стоило в нее включить, ведь европейская цивилизация имеет так много разных корней. Папа хотел упомянуть христианство. Германия бы согласилась с этим, однако Франция – родина и колыбель Просвещения – выступила резко против. Поэтому в преамбуле сказано не о христианстве, а менее определенно – о «религиозном наследии» Европы, которое перечисляется наряду с наследием гуманистическим и культурным. Наибольшее отражение получили здесь идеи Просвещения: Европа, приверженная «общечеловеческим ценностям, нерушимым и неприкосновенным правам личности», следует по пути «прогресса и процветания». А национализм будет преодолен, поскольку, «гордясь своей национальной самобытностью и историей, народы Европы полны решимости преодолеть былые различия и, еще сильней объединившись, выковать свою общую судьбу».

Примечания

1

Цитаты из Библии приводятся по Новому русскому переводу Библии.

2

Цит. по: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том I. Анналы. Малые произведения. Москва: Науч. – изд. центр «Ла-домир», 1993.

3

Classical era. Во многих европейских языках слово, соответствующее русскому «классический», также используется как синоним слова «античный» (итал. l'antichita classica; англ. classical antiquity). В русском языке это слово имеет то же значение лишь в нескольких словосочетаниях (классические языки, классическая филология), однако для передачи идеи «образцовости» в настоящем переводе это слово будет иногда появляться и в непривычных для русского языка сочетаниях.

4

Текст клятвы приводится по русскому переводу В. И. Руднева.

5

Фукидид. Из речи Перикла над могилами воинов. (Пер. Ф. Г. Мищенко и С. А. Жебелева).

6

Отрывок из Ливия дается по изданию: Тит Ливий. История Рима от основания города. Том I / перевод В. М. Смирина; комментарий Н. Е. Боданской. Москва: Наука, 1989.

7

От англ. royal – королевский.

8

Перевод Ф. Ф. Кошкина по изданию: Тексты важнейших основных законов иностранных государств. Ч. I, 1905 (с моей редактурой. – Г.Б.).

9

Текст Декларации – из сборника «Французская Республика: Конституция и законодательные акты». М., 1989.

10

Все эти слова обозначают понятия «король», «монарх», «королевский».

11

В английском языке оба понятия вообще обозначаются одним словом – Romance.

12

Степень, присуждаемая без защиты диссертации на основании значительных заслуг соискателя перед наукой или культурой.

13

Полное название энциклики – Humanae vitae tradendae munus gravissimum… – «Важнейший дар передачи человеческой жизни…».

14

Папа Бенедикт XVI (2005–2013).

15

Перевод по полн. собр. сочинений Карла Марка и Фридриха Энгельса (М., 1955. Т. 2, с. 290).

16

В переводе с франц. egalite – равенство.

Content

Джон Херст
Краткая история Европы

Введение

Краткая история

Глава 1 Европа в Античности и в Средние века

Глава 2 Европа в Новое время

Интермедия Чувство классики

А теперь подробнее

Глава 3 Нашествия и завоевания

Глава 4 Формы правления (Часть I)

Глава 5 Формы правления (Часть II)

Глава 6 Императоры и папы

Глава 7 Языки

Глава 8 Простые люди

Интермедия Что же такого в Европе?

Разрушительные силы

Глава 9 Индустриализация и революция

Глава 10 Две мировые войны

Примечания