Манчестер Уильям

Оружие Круппа. История династии пушечных королей

Уильям Манчестер

Оружие Круппа. История династии пушечных королей

М.: Издательство «Прогресс», 1971

Редакция литературы по международным отношениям и истории

Перед читателем проходит галерея представителей двенадцати поколений Круппов, алчных и жестоких эксплуататоров немецких рабочих. Автор начинает книгу с 1587 года, когда имя родоначальника этой династии торговца Арндта Круппа появилось в Регистре купцов маленького городка Эссена на реке Рур.

С середины XIX века быстрый рост экономического развития Германии и завершение промышленного переворота превратили Рур в гигантский индустриальный комплекс. Рур, в экономике которого решающую роль играет добыча угля, металлургическая, машиностроительная и военная промышленность, а позднее химическая промышленность и производство электроэнергии, превращается в индустриальное сердце Германии. Огромную роль играют в Руре Круппы.

Широкое полотно книги У. Манчестера развертывается, начиная с Альфреда Круппа. Предприятия Круппов развивались при широком использовании достижений технического прогресса, во многих случаях были применены многие передовые для своего времени технические открытия за рубежом и в Германии, сведения о которых самыми различными путями доставала фирма. Крупны, в том числе и Альфред Крупп, в очень многих случаях не были первооткрывателями и в области военной техники, как об этом говорит широко распространенная легенда о Круппах.

***

William Manchester

THE ARMS OF KRUPP

1587-1968

BOSTON. TORONTO. 1968

Сокращенный перевод с английского Л. М. Бороздиной, И. Г. Гуровой и И. С. Тихомировой

Вступительная статья М. Н. Машкина

Редактор Б. Н. Антонович

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Разгром германского фашизма, развязавшего самую кровопролитную войну XX века и принесшего неисчислимые разрушения материальных ценностей, жертвы и страдания народам Советского Союза и других стран Европы, вызвал на Западе обширную литературу различных направлений и жанров. И сейчас, подобно снежной лавине, растет число мемуаров участников второй мировой войны, сборников документов, исследований, репортажей, очерков и статей. Идеологи антикоммунизма, напуганные исходом второй мировой войны, приведшим к резкому изменению международной обстановки в пользу сил социализма, мира и прогресса, пытаются исказить освободительный характер героической борьбы народов против фашизма, отрицают или принижают решающую роль Советского Союза в разгроме нацистской Германии. Этой литературе противостоят труды многих прогрессивных историков и публицистов.

Реально мыслящие представители западной интеллигенции, на которых огромное впечатление произвели жертвы и страдания миллионов людей, причиненные гитлеровским режимом, глубоко задумываются над причинами войны, над причинами происхождения «нового порядка» в Европе и стремятся рассказать об этом возможно большему числу читателей в странах Запада. К таким авторам относится и известный американский публицист Уильям Манчестер. У. Манчестер сотрудничал в прессе, писал художественные произведения, неоднократно выступал с книгами в распространенном на Западе жанре биографической литературы, в том числе и о представителях «большого бизнеса» США. Его книга «Убийство президента Кеннеди» была переведена на русский язык в 1969 году.

Финансируемый Веслиянским университетом в Миддлтауне (штат Коннектикут), У. Манчестер в течение ряда лет работал в Западной Германии над изучением материалов по истории крупнейшего в Европе концерна Круппа, сыгравшего зловещую роль в вооружении германских армий и во всех войнах второй половины XIX — первой половины XX веков. Автор изучил семейные архивы Круппов, документы процесса над последним «пушечным королем» Альфридом Круппом в Нюрнберге в 1947—1948 годах, историческую и публицистическую литературу, взял интервью у большого числа людей, имевших отношение к деятельности Круппов.

В результате длительного труда У. Манчестер написал книгу «Оружие Круппа. 1587—1968»[1], которая предлагается советским читателям в сокращенном переводе. Она не является научным исследованием в строгом смысле этого слова, скорее ее следует отнести к биографическому жанру литературы. Стараясь представить обстановку, в которой жили и действовали Круппы, автор широко использует переписку «пушечных королей» и другие исторические источники. Однако, насыщая свою книгу большим разоблачительным материалом о германской реакции и фашизме, автор упускает из виду другую Германию — Германию народных масс, обладавших богатыми революционными традициями, Германию Карла Маркса, Фридриха Энгельса и их последователей в рабочем движении. Автор лишь бегло касается борьбы Карла Либкнехта против Круппа, вскользь упоминает о Ноябрьской революции, революционной борьбе в Веймарской республике, об антифашистской борьбе, о Коммунистической партии Германии и, наконец, не говорит о Германской Демократической Республике — первом немецком государстве рабочих и крестьян. Это происходит потому, что автор далек от марксистского понимания движущих сил истории. Тем не менее книга У. Манчестера, содержащая большой фактический материал, объективно служит делу разоблачения реакции и фашизма.

Перед читателем проходит галерея представителей двенадцати поколений Круппов, алчных и жестоких эксплуататоров немецких рабочих. Автор начинает книгу с 1587 года, когда имя родоначальника этой династии торговца Арндта Круппа появилось в Регистре купцов маленького городка Эссена на реке Рур.

С середины XIX века быстрый рост экономического развития Германии и завершение промышленного переворота превратили Рур в гигантский индустриальный комплекс. Рур, в экономике которого решающую роль играет добыча угля, металлургическая, машиностроительная и военная промышленность, а позднее химическая промышленность и производство электроэнергии, превращается в индустриальное сердце Германии. Огромную роль играют в Руре Круппы.

Широкое полотно книги У. Манчестера развертывается, начиная с Альфреда Круппа. Предприятия Круппов развивались при широком использовании достижении технического прогресса, во многих случаях были применены многие передовые для своего времени технические открытия за рубежом и в Германии, сведения о которых самыми различными путями доставала фирма. Круппы, в том числе и Альфред Крупп, в очень многих случаях не были первооткрывателями и в области военной техники, как об этом говорит широко распространенная легенда о Круппах.

У. Манчестер подчеркивает значение производства Круппами различных видов вооружения, что и явилось основой роста их предприятия, которое постепенно превратилось в концерн по производству оружия смерти. В 1811 году на маленьком заводе Круппа «Гуспггальфабрик» в Эссене работало семь человек, а к концу 1944 года общее число занятых на предприятиях концерна достигло 250 тысяч человек. Заводы Круппа всегда производили и мирную продукцию, временами в очень больших размерах, но гонка вооружений и войны, которые вела Германия, явились той питательной средой, которая взрастила этот крупнейший концерн.

В 1859 году предприятие Альфреда Круппа получает первый большой заказ на 300 полевых стальных орудий для Пруссии. Наряду с военными заказами для Пруссии Крупп выполнил заказы на орудия для многих стран, наибольшим из таких заказов был принятый в 1863 году заказ на поставку пушек России. В 1864 году западноевропейские газеты уже называли Круппа «пушечным королем». Производство орудий очень быстро росло, и если, по данным фирмы, в 1858 году было произведено военной продукции на сумму около 98 тысяч марок, то в 1869 году стоимость такой продукции выросла в десять раз.

Как верно отмечает У. Манчестер, Альфред Крупп всегда заявлял о своем прусском патриотизме, но это не мешало ему поставлять свои орудия странам, к войне с которыми готовилась милитаристская Пруссия. Например, накануне австро-прусской войны 1866 года он поставлял Австрии пушки. А в 1868 году, когда возможность франко-прусской войны была уже реальной, добивался поставок своих пушек Франции.

После поражения революции 1848—1849 годов в Германии объединение страны осуществлялось прусской монархией на реакционно-милитаристской основе. Победы Пруссии в войнах 1864, 1866, 1870—1871 годов сделали возможным такое объединение и создание Германской империи, со времени провозглашения которой, 18 января 1871 года в Версале, прошло уже сто лет.

У. Манчестер подробно останавливается на ходе войны 1870—1871 годов и подчеркивает ее значение. Он правильно замечает, что «трудно представить себе, как сильно было потрясение, вызванное событиями, последовавшими за объявлением войны. Нам, умудренным опытом войн 1870, 1914 и 1939 годов, кажется, что мир должен был бы предугадать мощь немецкой военной машины. Но этого не произошло. Наоборот, взоры всех были прикованы к французскому императору». Автор приводит высказывание лондонской газеты «Стандард», анализировавшей возможные пути вторжения французских войск в Германию, пишет о том, что немецкие крестьяне убирали несозревшие хлеба из страха их уничтожения французской пехотой, а бургомистры южнонемецких городов готовились сотрудничать с французами. Известно, что некоторые представители правящих кругов в германских государствах, помнившие еще господство Наполеона I в Германии, опасались быстрого занятия Берлина французскими войсками. Начальник Большого генерального штаба Пруссии Мольтке считал возможным переход французской армии через Рейн, а Крупп даже говорил, что он примет у себя французов в Эссене как гостей.

Но если в своем повествовании о начале войны 1870—1871 годов У. Манчестер избежал модернизации, довольно частой в современной исторической литературе, то в рассказе о победах германских войск в войне против Франции он решающую роль приписал артиллерии, произведенной на заводах Круппа, указывая, например, что и финал войны уже «был предрешен в кузницах Эссена». Такой вывод явно преувеличен, так как победы германских войск объяснялись различными причинами, в числе которых, конечно, известную роль сыграла и артиллерия, но придавать ей решающее значение нет оснований. Это утверждение У. Манчестера фактически повторяет легенду о Круппе, которую он сам же успешно развенчивает на протяжении своей книги. Тем более что и применение артиллерии германскими войсками в ряде случаев не давало результатов, как это произошло при осаде французской крепости Бельфора, когда непрерывный артиллерийский обстрел города в течение семидесяти трех дней и сто три дня осады не заставили защитников крепости сложить оружие.

Война с Францией явилась большим стимулом к росту производства на «Гусштальфабрик», который работал круглосуточно. За вторую половину 1870 года и первую половину 1871 года фирма произвела военной продукции уже на 13 миллионов марок.

В новой Германской империи, объединенной на милитаристской реакционной юнкерски-прусской основе, в Германии, которая переживала бурный период промышленного подъема и где в последней четверти XIX века капитализм свободной конкуренции перерастал в монополистический, фирма «Фридрих Крупп» играла очень видную роль в концентрации производства и капитала в металлопромышленности и в ее монополизации, как это еще в 1880 году подчеркивал Фридрих Энгельс в своей статье «Социализм г-на Бисмарка».

Фирма «Фридрих Крупп» пользовалась особым положением в Германии, получала исключительную поддержку со стороны юнкерски-буржуазного государства. Фридрих Энгельс в той же статье специально отмечал, что первый рейхсканцлер Бисмарк покровительствовал пушечному королю Круппу во многих отношениях[2] [3]. Значительна была помощь Круппу со стороны кайзера Вильгельма I. Эта поддержка особенно возросла во время правления кайзера Вильгельма II, который был теснейшими узами, в том числе и финансовыми, связан с фирмой «Фридрих Крупп». Историк из Германской Демократической Республики Вилли Бельке говорит поэтому даже о «симбиозе» Круппов и Гогенцоллернов. Все более укреплялись отношения Круппов с правительственными кругами. Средством к этому было включение представителей этих кругов в наблюдательный совет и в другие руководящие органы фирмы «Фридрих Крупп» (министр железных дорог Пруссии Тилен был членом наблюдательного совета; брат рейхсканцлера Бюлова занимал видный пост в фирме и т. д.), дружеские отношения Фридриха («Фрица») Круппа с рядом видных правительственных деятелей и т. п. Тесными были и связи Круппа с банковским и промышленным капиталом Германии. В руководящих органах фирмы были представлены такие крупнейшие германские банки, как «Дисконто гезелыпафт» и «Дрезднер банк», туда входил также виднейший силезский промышленный магнат князь фон Доннерсмарк и другие.

Процесс укрепления таких связей Круппов был специально подчеркнут В. И. Лениным в книге «Империализм, как высшая стадия капитализма», где Крупп вместе со Шнейдером во Франции и Армстронгом в Англии названы в числе «фирм, тесно связанных с гигантскими банками и правительством» [4].

Фирма Круппов как крупнейший поставщик вооружения для армии и флота кайзеровской Германии продолжала расширять производство, и если в 1870—1871 годах общая стоимость ее продукции составляла 29 миллионов марок, то в 1890—1891 годах она уже достигала почти 56 миллионов марок. За двадцатилетие фирмой было произведено продукции на 603,6 миллиона марок, военная продукция достигала суммы в 272 миллиона марок. За это же время 82,4 процента всей военной продукции и 49,9 процента мирной шло на экспорт. Крупп энергично боролся за внешние рынки сбыта орудий, железнодорожного оборудования, стали и проката. Для захвата рынков Крупп прибегал к различным средствам. Фридрих Энгельс в 1880 году приводил пример со строительством железнодорожного моста в Шотландии, для чего требовалось 10 тысяч тонн бессемеровской стали. «Кто же соглашается на самую низкую цену, — писал Ф. Энгельс, — кто побивает всех своих конкурентов, й все это — на родине крупной железоделательной промышленности, в Англии? Немец... г-н Крупп из Эссена, «пушечный король»»1.

Наиболее ожесточенной была борьба Круппа со своими конкурентами Шнейдером во Франции и Виккерсом в Англии за мировые рынки сбыта орудий. В книге У. Манчестера показана роль германских генералов и офицеров в получении Круппом заказов на орудия для Турции, Румынии и т. д. Прибыльные заказы на орудия из Турции, например, обеспечивали фирме Круппа и германский посол Радовиц, а позднее и сам кайзер Вильгельм II. Наряду с Турцией обширным рынком сбыта для Круппа на Востоке был Китай, куда, кроме больших партий орудий, отправлялось и оборудование для железных дорог. Внешняя экспансия Круппа непрерывно возрастала вплоть до первой мировой войны. Круппы использовали все средства для ее расширения[5] [6].

Конкурентная борьба с другими фирмами в период империализма принимала новые формы. Деятельность фирмы Круппа оказывала огромное влияние на гонку вооружений во всем мире, когда фирма усиленно наращивала производство вооружения. Интересы различных фирм военно-металлургической промышленности переплетались. Так, в 1901 году возникло международное общество «Юнайтед Гарвей стил компани», куда вошли крупнейшие фирмы военной промышленности мира, и в их числе Крупп, Шнейдер, Виккерс, Армстронг, с целью совместного использования патента на производство стали для броненосцев. Крупп вступал в патентные соглашения по применению новых военных изобретений с рядом фирм, в том числе и с Виккерсом; Крупп вошел в синдикат со Шнейдером для совместной разработки рудников по добыче железа в Алжире. Несмотря на это, часто борьба между конкурирующими фирмами, носившими уже монополистический характер, становилась очень острой.

Круппы не жалели своих усилий для укрепления реакционных устоев Германской империи. Альфред Крупп ненавидел социал-демократию. Опасаясь проникновения ее влияния на свои предприятия и в особенности перспективы пролетарской революции, он наряду с одобрением правительственных мер против социал-демократов ввел так называемые «Общие правила», которые предусматривали беспрекословное повиновение требованиям фирмы, боролся на своих предприятиях против социал-демократии и забастовочного движения. Одновременно он проводил некоторые патерналистские мероприятия: фирма предоставляла рабочим квартиры, пенсии, строила больницы и библиотеки, школы, дома инвалидов и открывала сберегательные кассы и т. д. Заработная плата рабочих Круппа была несколько выше, чем на ряде других предприятий. Все это шло в русле социальной политики Бисмарка — политики «кнута и пряника». В то же время эти меры были попыткой оказать своего рода помощь фирме в условиях роста рабочего движения в интересах сохранения и воспитания высококвалифицированных кадров. Преемники Альфреда Круппа продолжали проводить ту же политику.

Известных временных успехов Круппам удалось добиться: рабочее движение на предприятиях Круппа в Эссене развивалось более медленными темпами, чем в других частях страны. Рабочих «Гусштальфабрик» не захватила крупнейшая волна стачек конца 80-х годов XIX века, когда только в середине мая 1889 года по всем угольным районам страны бастовало до 150 тысяч горняков, в том числе и шахтеров Рура. Об этом с гордостью писал 9 мая 1890 года Ф. Крупп Вильгельму II, сообщая, что на его заводе не было и празднования дня 1 Мая, которое проводилось по решению Парижского конгресса II Интернационала 1889 года и встретило уже в 1890 году очень широкий отклик у трудящихся многих стран, в том числе и у немецких рабочих. Крупп заявлял Вильгельму: «Я убежден, что мои рабочие в Эссене и в будущем останутся на правильном пути и тем самым будут подавать хороший пример многим другим». Одна* ко задержать развитие рабочего движения не могли ни мероприятия Круппа, ни политика кайзеровского правительства. Постепенно влияние германской социал-демократии проникало и на предприятия Круппа. Уже выборы в германский рейхстаг в июне 1903 года показали в Эссене большой прирост голосов, поданных за социал-демократических кандидатов, что говорило о том, что на предприятиях Круппа часть рабочих симпатизировала социал-демократической партии Германии, хотя фирма пыталась это отрицать. В 1907 году бастовали рабочие верфи «Германия», принадлежавшей фирме «Фридрих Крупп».

Наряду с мероприятиями против рабочего движения Фриц Крупп, идя дальше своего отца, проводил широкую кампанию в печати в интересах реакции, милитаризма и гонки вооружений. В результате деятельности Ф. Круппа и его преемников фирма Круппа контролировала ряд крупных газет и оказывала влияние на другие буржуазные немецкие газеты. Очень тесными были отношения между печатью и директором концерна Круппа в 1909—1918 годах Альфредом Гутенбергом, который осуществлял и связи фирмы с такими реакционно-экспансионистскими организациями, как Пангерманский союз. Контролируемая Круппами печать распространяла шовинистический угар и способствовала формированию того «общественного мнения», которое облегчало правящим кругам проведение антирабочей внутренней, агрессивно-экспансионистской внешней политики и развязывание войны в 1914 году.

Во время первой мировой войны огромного роста достиг выпуск военной продукции концерном Круппа, когда число работающих составило колоссальную цифру в 167 тысяч человек, неимоверно возросли прибыли концерна (800 миллионов марок за войну). Крупп, используя патентное соглашение, уже после войны, в 1921 году, предъявил фирме Виккерс иск за взрыватели к 4 миллионам 160 тысячам снарядов, изготовленных Виккерсом во время войны для союзников, из этих снарядов, как пишет У. Манчестер, «каждый второй убил одного немецкого солдата». В результате длительного судебного спора германский «патриот» Крупп получил 40 тысяч фунтов стерлингов за снаряды, сеявшие смерть в германской армии.

Густав Крупп фон Болен в ноябре 1914 года в крайне шовинистическом тоне сформулировал очень широкую программу военных целей, которая предусматривала установление господства Германии в Европе, на основе консолидации так называемой «Срединной Европы», создание немецкой колониальной империи в Африке и т. д. Программа Круппа была повторением общих программных требований германских монополистических кругов.

Поражение Германии в первой мировой войне пе заставило эти круги отказаться от планов экспансионизма, которые были восприняты гитлеровцами. Руководство концерна Круппа, в частности в период Веймарской республики, не афишировало эти планы, но и не отходило от них. Внешняя экспансия концерна Круппа снова возросла. Его предприятия выпускали главным образом мирную продукцию, но Крупп, как пишет У. Манчестер, пе оставлял мысли об орудиях войны. Связи Круппа с военными кругами Германии продолжали оставаться очень тесными, руководители рейхсвера посещали крупповские предприятия и резиденцию Круппа виллу Хюгель. Например, во время поездки командующего рейхсвером генерала Секта по Рурской области в ноябре 1925 года был подробно обсужден вопрос о разработке в конструкторских бюро фирмы новых типов танков. Эти танки из-за ограничений Версальского мирного договора производились на заводах фирмы «Бофоре» в Швеции, где Круппу принадлежало около одной трети капитала.

Значительные капиталы были вложены и в другие предприятия в Швеции и Голландии, производившие вооружение. Тем самым, как признавал Густав Крупп, «фирма сохранила свои исторические традиции и ценнейший опыт, незаменимый в деле укрепления вооруженных сил германского народа». Крупп также заявлял: «В нужный момент мы должны быть готовы во всеоружии нашего опыта и не теряя ни минуты приступить к выпуску продукции для нужд вермахта». Манчестер показывает, какими путями фирма сохраняла этот «ценнейший опыт» в производстве вооружений, применяла маскировку. «Сами союзные комиссии по выслеживанию, — заявлял в 1941 году Густав Крупп, — давали себя вводить в заблуждение; висячие замки, молочные бидоны, кассовые аппараты, мусоропроводы и подобные мелочи не вызывали подозрения, а паровозы и автомобили представлялись совершенно «гражданской продукцией». Крупп получил большие кредиты в США. Таким образом, фактически не было никакого перерыва в осуществлении планов германского империализма и милитаризма, стали другими лишь тактические формы борьбы.

Густав Крупп еще во время Ноябрьской революции оказывал широкую поддержку различным контрреволюционным организациям: в начале 1919 года он передал значительные денежные средства Антибольшевистской лиге, финансировал добровольческие военные формирования — фрейкоры. В период Веймарской республики Крупп продолжал оказывать помощь реакционным силам, боролся против профсоюзного движения. Особенно широких размеров достигла поддержка Круппом наиболее реакционных сил в Германии после прихода фашистов к власти, когда устремления германского милитаризма, агрессивного экспансионизма, шовинизма, реакции и антикоммунизма, которые развивались и в период Веймарской республики, достигли своего апогея.

В обстановке политического кризиса в Германии начала 30-х годов, роста влияния Коммунистической партии Германии, с одной стороны, и расширения роли гитлеровцев, которые рвались к власти, — с другой, обострилась борьба между различными монополистическими группировками. В этой борьбе группировка монополистов железа, угля и стали, тесно связанная с «Дрезднер банк» и непосредственно заинтересованная в развертывании военного производства и подготовке к войне, группировка, в которой Крупп играл руководящую роль, одержала верх над другой группировкой, объединявшей монополистов химии и электропромышленности, тесно связанной с «Дойче банк». Ярким проявлением перегруппировки сил внутри монополистического лагеря было избрание 25 сентября 1931 года Круппа председателем Имперского союза германской промышленности.

Автор подробно освещает активную роль Густава Круппа в передаче власти Гитлеру и безоговорочную поддержку Круппом политики «третьей империи», но начало поддержки Круппом Гитлера он относит к слишком позднему времени. Уже 11—12 октября 1931 года был создан Гарцбургский фронт — гитлеровцев, немецко-национальной партии, «Стального шлема», пангерманцев, милитаристов и монополистов, в организации которого активное участие принял бывший директор концерна Круппа Гутенберг. 27 января 1932 года Крупп присутствовал на докладе Гитлера представителям промышленности в Дюссельдорфе. Гитлер заверил собравшихся в стремлении нацистов подавить революционное рабочее движение и осуществить основные цели германского монополистического капитала. После этого монополисты передали нацистам крупные денежные суммы.

Крупп был кровно заинтересован в укреплении нацистской диктатуры, он писал Гитлеру: «Политическое развитие соприкасается со стремлениями, которые я сам... давно лелеял».

В 1934 году снова усилилась борьба между монополистическими группировками за влияние в стране и по вопросам внутренней, внешней и военной политики с целью укрепления террористической диктатуры и подготовки к войне. Это нашло свое отражение и в борьбе среди гитлеровцев, во внутреннем кризисе фашизма. 30 июня 1934 года — в «ночь длинных ножей» — эсэсовцы расправились с оппозицией внутри своей партии и с рядом политических противников, были произведены изменения в правительстве. Положение и влияние Круппа, с которым Гитлер за два дня до этой ночи имел длительную беседу, значительно укрепились. На заводах Круппа полным ходом шло производство вооружения.

Концерн Круппа стал частью государственно-монополистической системы в Германии. Гитлер и его окружение оказывали исключительное внимание Круппу, рассматривая концерн как гигантский арсенал. В 1943 году Гитлер издал специальный закон о Круппе, по которому фирма снова превращалась в единоличное владение старшего в роду Круппов.

Значительную часть книги Манчестер посвятил деятельности концерна Круппа в годы второй мировой войны. В этот период в Германии процесс монополизации промышленности принял еще более широкие размеры. В марте 1941 года было создано Имперское угольное объединение, а в мае 1943 года — Имперское объединение по железу, в которых Альфрид Крупп был заместителем председателя. При помощи этих объединений ведущие германские монополисты получили возможность непосредственно решать все вопросы производства, прибылей, рабочей силы и т. п. в этих отраслях промышленности, а не только занимались захватом военной добычи, как пишет Манчестер.

Но эта политика принесла только временные успехи нацизму, который был бессилен сломить сопротивление народов Европы, и в первую очередь волю советского народа отстоять свободу и независимость. Манчестер подчеркивает, что к 1943 году Советская Армия «благодаря героическим усилиям всей страны имела превосходство в артиллерии... советские танки оказались более эффективными, чем крупповские». Описывая битву на Курской дуге летом 1943 года, автор называет ее «величайшей танковой битвой в истории», где советские войска разгромили фашистские армии, вооруженные танками и орудиями, изготовленными на заводах Круппа.

Широко используя материал Нюрнбергского процесса над Альфридом Круппом, автор развертывает картину огромного роста концерна, его грабительской политики в оккупированных странах, и в особенности использование концерном принудительного труда. К концу 1944 года на крупповских заводах работало 250 тысяч человек, более 90 тысяч из них составляли военнопленные и узники 28 фашистских концентрационных лагерей. Главы книги, в которых описываются ужасы принудительного труда этих рабов, как их называет автор, на заводах фирмы «Крупп» относятся к самым драматичным.

В результате разгрома гитлеровской Германии суду Международного Военного Трибунала, начавшему работать 20 ноября 1945 года в Нюрнберге, по обвинению в преступлениях против мира, в военных преступлениях, в преступлениях против человечности, в создании общего плана или заговора для совершения этих преступлений были преданы главные нацистские военные преступники — сообщники Гитлера, и в их числе Густав Крупп фон Болен. По причине тяжелой болезни Густава Круппа Международный Военный Трибунал 15 ноября 1945 года вынес постановление, что обвиняемый не может быть привлечен к суду, но что он «должен будет впоследствии предстать перед судом, если его физическое и умственное состояние позволят это». Международный Военный Трибунал не принял и предложения о разборе на его заседаниях дела Альфрида Круппа фон Болена.

Альфрида Круппа вместе с группой руководителей его концерна в Нюрнберге судил американский трибунал, который 31 июля 1948 года приговорил подсудимого к двенадцатилетнему тюремному заключению с конфискацией всего личного и недвижимого имущества. Но Крупп не пробыл в заключении и шести лет. Правящие круги Соединенных Штатов Америки, проводя политику раскола Европы и возрождения военно-промышленного потенциала Западной Германии, решили освободить Круппа, чтобы он возглавил один из крупнейших концернов Европы. 31 января 1951 года американский верховпый комиссар в Германии Макклой пересмотрел приговор по делу Круппа. Он отменил пункт Нюрнбергского приговора о конфискации имущества Круппа и отдал приказ о его амнистировании и досрочном освобождении из заключения.

Крупп, выйдя на свободу, взялся за восстановление позиций своего концерна в экономике Федеративной Республики Германии. Автор подчеркивает, что «Альфрид... рассматривал себя как поставщика для всего света и искал рынки». Мирная теперь продукция концерна Круппа направлялась в конкурентной борьбе с другими монополиями как в европейские страны, так и во все части света, включая и Северную Америку. Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки превращались в важнейший рынок сбыта для продукции заводов Круппа. Так Крупп вносил свою значительную долю в политику неоколониализма. В широких масштабах концерн практиковал и осуществлял строительство различных объектов в зарубежных, преимущественно в развивающихся странах. Строились большие заводы вроде крупного металлургического комбината в Индии.

Но в середине 60-х годов концерн Круппа начал испытывать большие затруднения, причина которых заключалась в коренных противоречиях современного капитализма, и показывала всю иллюзорность представлений об экономическом процветании. Эти затруднения, которые принимали катастрофические размеры, достигли своей наибольшей остроты в начале 1967 года; для их преодоления были приняты чрезвычайные меры со стороны государства и банков по финансированию концерна. Однако они ре спасли Круппа, и он был вынужден отказаться ох единоличного владения своей фирмой. 30 июля 1967 года Альфрид Крупп умер. После его смерти были произведены дальнейшие преобразования в структуре фирмы.

Так закончился длительный период единоличного владения Круппов концерном. Теперь концерн получал форму, отвечающую современным условиям развития государственно-монополистического капитализма, чтобы преодолеть экономические затруднения и облегчить конкурентную борьбу.

Положение концерна в результате «оздоровления» его банками и государством несколько улучшилось. Руководство концерна встало на путь расширения взаимовыгодных экономических связей с социалистическими странами. Свою роль сыграли и меры по капиталистической рационализации производства в условиях научно-технической революции. Что касается связей между концерном и правящей элитой, то они еще более окрепли [7]. Влиятельные силы продолжают широко распространять легенду о Круппах.

Длительное время в Германии распространялась легенда о Круппах, прославлению крупповской династии были посвящены многочисленные книги, статьи в газетах и журналах, фильмы и радиопередачи. С этой легендой всегда боролись передовые, прогрессивные силы страны. Мужественную борьбу накануне первой мировой войны вел Карл Либкнехт, ее продолжала Коммунистическая партия Германии. Традиции этой борьбы были широко использованы в Германской Демократической Республике, где во многих научных трудах и публицистических изданиях с позиций марксизма-ленинизма освещалась история деятельности крупповского концерна. Так, в 1956 году был опубликован сборник архивных материалов за 1850—1916 годы «Круппы и Гогенцоллерны».

Против легенды о «пушечных королях» выступали и некоторые представители буржуазно-либеральной интеллигенции. Развенчанию Круппов способствовала книга известного немецко-американского историка Джорджа В. Хальгартена «Империализм до 1914 года», переведенная в 1961 году на русский язык. Легенда о Круппе в ФРГ встречает сейчас противников среди различных кругов населения. Наиболее последовательно борется с легендой о Круппах Германская коммунистическая партия. Ее организации на заводах Круппа активизировали свою деятельность. Коммунисты участвовали в подготовке и проведении в сентябре 1970 года на заводах концерна в Эссене предупредительных забастовок против усиления эксплуатации. Большую роль играют коммунисты и в организации отпора реакции, в борьбе за мир и прогресс.

3 марта 1971 года коммунистическая газета на крупповских предприятиях «Татхазен» решительно выступила против подготовки к производству бронепоездов. Эта газета поставила перед властями вопрос: «Неужели вы ничего не слышали о Московском договоре, о необходимости его быстрейшей ратификации и также о появившейся в связи с этим возможности резко сократить расходы на вооружение?» Растет боевой дух рабочих Эссена: 5 декабря 1970 года они преградили путь демонстрации неонацистов, выступающих против улучшения отношений Федеративной Республики Германии с Советским Союзом и Польшей. В отличие от прошлых лет 1 мая 1971 года трудящиеся Эссена вышли на демонстрацию, которую поддержала компартия. Демонстранты выступали против роста цен, требовали немедленной ратификации договоров с СССР и Польшей, выступали против фашизма и войны, выдвигали требование об участии рабочих в управлении производством и т. д.

Таким образом, борьба прогрессивных сил Западной Германии против реваншистских и милитаристских кругов, мечтающих расчистить путь новым «королям оружия», приобретает все более широкие размеры,

М. Машкин

ВВЕДЕНИЕ

Через всю Центральную Европу, подобно сверкающему черному поясу, тянутся огромные залежи каменного угля, готовые воспламениться, чтобы дать энергию. Эти бесценные месторождения топлива и сырья, без которых был бы немыслим промышленный переворот, начинаются в Уэльсе и кончаются в Польше. Однако они отнюдь не однородны. Пласты во Франции и в Бельгии сильно разнятся по своему объему и качеству, а между Саксонией и Силезией, где кончается жила, лежит обширное пространство пустой земли. По всем признакам самой драгоценной жемчужиной в этой геологической короне является тот угол Германии, где Рейн вырывается из хаотического нагромождения Альпийских гор и поворачивает на запад, к долинам Нидерландов. Здесь в великую реку впадает медленно текущий, загрязненный отходами и нечистотами приток; он берет свое начало в Зауэрланде, в Рейнских сланцевых горах, более чем в ста милях к востоку. Этот приток — Рур. Как водный путь он теперь не играет почти никакой роли и вообще настолько незначителен, что уже давно потерял исключительное право на свое название.

Под словом «Рур» мы фактически подразумеваем Рурскую область, то есть окружающую реку Рур местность, а эта область имеет огромное значение. В Рурском бассейне немцы добывают столько угля, сколько весь остальной Европейский континент в целом, и производят больше высококачественной стали, чем все другие страны Западной Европы, вместе взятые. Эта связь между углем и сталью не случайна. Рур является главным в Европе поставщиком кокса — химически чистого угля, получаемого при нагревании без доступа воздуха каменного угля, — а этот пористый, хрупкий кокс необходим для превращения чугуна в сталь.

В Руре хозяйничают около десятка «Schlotbarone», «баронов фабричных труб». Метафора эта очень удачна. В XIX веке их предки заняли место вырождавшейся феодальной аристократии. Рурские промышленники во главе с Круппами, играя на привычке немцев к повиновению, вели ожесточенную борьбу против зарождающихся профсоюзов и добивались, чтобы рабочие их предприми ни были послушны воле хозяев.

При всем своем исключительно важном значении Рур представляет собой как бы крошечное феодальное поместье, всего только штрих на карте континента. Он получает гидроэлектроэнергию из таких сравнительно отдаленных мест, как Ахен, Шварцвальд, Швейцария, и в то же время сам занимает менее одного процента территории Западной Германии. Вся площадь Рура со всеми его заводами и шахтами не превышает площади Нью-Йорка в его городской черте. Вы можете объехать большую часть Рура за три часа, пользуясь автобусной линией Дортмунд — Дюссельдорф, или пересечь его с одного конца до другого на его знаменитых трамваях. Малый Рур — 15 сливающихся друг с другом городов — занимает только 200 квадратных миль. Как показали действия английского военно-воздушного флота в начале сороковых годов, эта ограниченность территории Рура делает его крайне уязвимым для массированного удара с воздуха. Но такая концентрация производства имеет и другую сторону: благодаря блестящей эксплуатации подземной аномалии Рур стал промышленной организацией, которая по своей компактности и интенсивности производства не имеет себе равных в мире. Немецкая изобретательность превратила его в самую грозную экономическую силу Европейского континента, причем политические последствия этой консолидации Рура сказались на судьбах пяти поколений европейцев и трех поколений американцев. Сознавая свою мощь, «бароны фабричных труб» добивались существенных льгот от Берлина (при кайзерах и при Гитлере): именно здесь, в Руре, за последнее столетие трижды ковался германский меч.

В дни, когда Рур производил колоссальное количество танков, пушек, снарядов, самолетов и подводных лодок, германский генеральный штаб очень высоко ценил свой арсенал. В период обеих мировых войн эта оценка сказалась на стратегических планах Германии. Бывший начальник генерального штаба сухопутных сил Германии генерал Франц Гальдер показал на Нюрнбергском процессе, что Рурская область была решающим фактором в осуществлении германских военных планов.

В настоящее время Рур стал топливной базой и центром энергоснабжения для Общего рынка и благодаря огромному размаху производства и техническому мастерству инженеров и рабочих Круппа — базой экономической экспансии в развивающиеся страны. Рурские «бароны», более могущественные и богатые, чем когда-либо прежде, оптимистически смотрят в будущее. При этом любая попытка проникнуть в их прошлое вызывает недовольство и даже негодующие протесты с их стороны. Однако невозможно понять настоящее Германии, если не приподнять завесу над прошлым, не заглянуть в склепы и не прочитать мемуары, скрытые от посторонних взоров. Чтобы понять Рур Круппов, мы должны знать не только то, что он представляет собой теперь, но и то, чем он был прежде.

Лететь над Руром — это все равно что пробираться среди уличного движения в густом тумане. Даже в самый солнечный день видимость здесь не больше одной мили. Дымовая завеса начинается к северу от Кельна и поднимается вверх на 10 тысяч футов: вы можете видеть, как из леса труб внизу вырывается к небу черный, красный, желтый, белый и оранжевый дым.

Но даже полускрытый пеленой дыма, ландшафт выглядит отнюдь не бесцветно. И самый удивительный цвет здесь зеленый. Создавая себе заранее представление о центре рурской металлургической мощи, вы невольно готовитесь лицезреть гигантский комплекс цехов и ангаров, пересеченный узкими улочками и окруженный унылыми трущобами. Да, всего этого — и нищеты, и убожества — здесь хватает с избытком. Города Ванне-Эйкель, Кастроп-Рауксель и Гельзенкирхен — это мрачные. грязные, ветхие, почти диккенсовского типа трущобы. Но есть также и сельская местность. Фактически только одна десятая Рура по-настоящему перенаселена, а половина его занята под пашню. Массивы густых лесов окаймляют отдаленные от центра города. В поле зрения появляются луга, на которых пасется скот. Между Херне и Люненом, севернее Дортмунда, раскинулись богатые поместья, принадлежащие земельной аристократии Вестфалии. Почва здесь славится не только минералами. Еще до того как Рур стал жемчужиной промышленного производства, он был жемчужиной сельского хозяйства; берега самой реки покрыты здесь волнующейся радужной зеленью.

Мало где на земной поверхности природа оказалась столь щедрой, как здесь, в Руре. Рур не только богат минералами и плодородной почвой —само местоположение его на перекрестке естественных торговых путей Европы превратило его еще шесть веков назад в торговый центр всего Европейского континента, и, летя над более крупными городами на высоте в тысячу футов, вы все еще можете различить внизу извилистый узор средневековых улочек.

Именно к этим городам невольно приковывается ваш взор, ибо там находится искромсанное, хаотически раскиданное и в то же время грозное для людей подлинное сокровище Рура. Здесь уже нет ничего пасторального. Сквозь преломленный свет маячат, как средневековые соборы, металлургические заводы, и, если самолет сделает вираж и снизится на несколько сот футов, ваше внимание привлечет замысловатый лабиринт, расстилающийся под крыльями самолета. Вы сразу же забудете идиллические ландшафты, оставшиеся позади, и целиком будете захвачены огромным впечатлением от грозно притаившейся тевтонской мощи. Сам узор ключевых центров Рура внушает страх. На карте он напоминает тень гигантского легендарного волка Фенриса, рожденного демоном огня Локи и великаншей Ангурбодой, брата змея Митгарда. Свирепый волк был прикован волшебной цепью, но сорвался с нее и растерзал бога Одина [8], и на карте вырисовывается силуэт этого сорвавшегося с цепи волка. Город Хамм — это его глаз, Реклингхаузен — ухо, Дортмунд — пасть, Бохум — шея. Вупперталь и Золинген составляют переднюю лапу, Мюльгейм и Дюссельдорф — заднюю. Рейнхаузен — это Лост. Гельзенкирхен, Ботроп и Дуйсбург образуют горбатую спину. А сердце волка — это Эссен.

ПРОЛОГ

Первого Круппа, приехавшего в Эссен, звали Арндт, и о его прошлом нет точных сведений. Возможно, он был потомком голландцев по фамилии Кроппен или Крон, которые жили в XV веке в устье Рейна. Мы достоверно внаем только то, что в январе 1587 года он вписал свое имя в Регистр торговцев Эссена.

Известный интерес представляет для нас деятельность второго сына Арндта — Антона Круппа. В 1612 году он женился на Гертруде Крёзен. Отец Гертруды — старик Крёзен был одним из 24 оружейных мастеров Эссена. Антон унаследовал дело тестя и в период Тридцатилетней войны продавал по тысяче пушек в год. О калибре и качестве этих орудий нам ничего не известно; мы не знаем даже, кому он их продавал. Тем не менее, факт налицо: представитель династии Круппов продавал пушки в Рурге почти за три века до Вердена и за три с четвертью века до Сталинграда. Это явление столь же зловеще, как вспышка орудийного огня на далеком горизонте.

Современное название крупповского концерна — «Фридрих Крупп из Эссена» (оно красуется на всех заводах фирмы, разбросанных в XX веке по лицу земли) — явная ирония судьбы в отношении династии Круппов, так как из всех одиннадцати поколений купцов и администраторов, носивших эту фамилию, основатель металлургического концерна Фридрих Крупп был, несомненно, самым незадачливым.

Фридрих появился на свет двести лет спустя после прибытия Арндта Круппа в Эссен и был правнуком правнука Арндта. На свою беду, Фридрих с самых юных лет был слишком самонадеян. Твердо решив стать первым по-настоящему крупным промышленником Рура, ой в своем слепом рвении попадал из одной катастрофы в другую.

Его первой неудачей был завод «Гутехофнунгсхютте». Под руководством бабки Фридриха, Елены Амалии Крупп, этот завод стал очень прибыльным предприятием, выпускавшим металлическую посуду, кухонные плиты, гири и, кроме того, по выгодным заказам из Берлина пушечные ядра для Пруссии. Как и пушки Антона Круппа, эти ядра тоже были «отдаленной вспышкой орудийного огня», и последующие события придали им большее значение, чем они имели в те времена.

С самого детства Фридрих торчал за прилавком в магазине своей бабушки, торгуясь по поводу мелких заказов. Когда же Елена Амалия позволила ему наконец распоряжаться на заводе Гутехофнунгсхютте, он начал с того, что уволил опытного мастера — ветерана кузнечного производства, затем прекратил скучную возню с надоевшими ему кастрюльками и переоборудовал цех под механическую продукцию: паровые трубы, поршни, цилиндры и другие части машин. Это не сулило Фридриху ничего хорошего. У рабочих на заводе не было нужной квалификации, а его собственный опыт ограничивался масштабами эссекской лавки. Одним ударом Фридрих довел хорошо налаженное доходное предприятие до полного банкротства и ознаменовал это достижение свадьбой, отпразднованной на Гутехофнунгсхютте.

Терезе Вильгельме не исполнилось еще восемнадцати лет, когда она стала невестой Фридриха. В день своей помолвки она кружилась по улицам Эссена с куклой в руках, радостно восклицая: «Я невеста, невеста!» По-видимому, Тереза даже не подозревала, насколько безрассуден ее жених.

Но бабка Фридриха Елена Амалия хорошо разбиралась в коммерческих делах. Едва взглянув на бухгалтерские отчеты внука, она решила принять срочные меры. Вскоре после свадьбы Фридрих заболел. Поправившись, он обнаружил, что Елена Амалия продала Гутехофнунгсхютте. Другой внук мог бы призадуматься над полученным уроком. Но только не Фридрих.

3 августа 1809 года мы видим Фридриха на пути в Бремен с паспортом, выданным Наполеоном I. К этому времени император создал вокруг Европы кордон из та-меженных постов. Зажатые в тисках французских пошлин и английской блокады, рурские коммерсанты не знали, что и делать. Фридрих Крупп нашел, как ему казалось, блестящий выход. Он решил провозить контрабандой на Европейский континент товары из голландских колоний и в ноябре этого года намеревался доставить первую партию товаров из Амстердама в Эссен. Лестью или как-то иначе ему удалось выманить на эту затею у своей обычно осторожной бабки 12 500 талеров. Затем агенты Фридриха, с самого начала, по-видимому, водившие его за нос, сообщили ему. что им не удалось перехитрить французов и все товары погибли.

9 мая 1810 года Елена Амалия скончалась. Фридрих был старшим сыном ее первенца, а право прямого наследования по мужской линии строго поддерживалось давней традицией. У Елены Амалии не хватило духа нарушить сложившийся обычай и лишить Фридриха наследства, поэтому после ее смерти все состояние Круппов попало в его руки.

Первым шагом нового хозяина было изменить профиль крупповского магазина, переключив его на оптовую торговлю. Возможно, Фридриху казалось, что «оптовая» звучит более солидно, чем «розничная», но, скорее всего, он все еще мечтал о контрабандной торговле с Амстердамом. Однако это было только начало. Получив богатство и независимость. Фридрих затеял нечто значительно более эффектное. Именно тогда он задумал открыть ставший почти легендарным секрет производства литой стали.

В эпоху Наполеона литая сталь была окружена ореолом такой же таинственности, какая в наше время связана с атомным ядром: это было нечто сверхъестественное, блестящее, сулившее, казалось, безграничные возможности. Сталь — железо с низким содержанием углерода, упругое и ковкое, — не природный элемент, и на заре химической науки на нее смотрели, как на чудо.

И все же кое-кто уже научился ее получать. К большому негодованию Наполеона, англичане нашли способ производства литой стали и монопольно владели им в течение семидесяти лет. В 1740 году шеффилдский часовщик Пенджамип Гентсман стал нагревать металл в маленьких, герметически закрывающихся глиняных сосудах — тиглях, устранив тем самым действие кислорода воздуха[9]. Продукт такой плавки получил в дальнейшем название тигельной, или литой, стали. Жители континентальной Европы, нуждавшиеся в доброкачественных ножевых изделиях, упругих часовых пружинах и особенно в прочных деталях машин, были вынуждены выписывать их из Шеффилда.

Победа Нельсона при Трафальгаре и последовавшая затем континентальная блокада приостановили импорт стальных изделий. Наполеон обещал вознаграждение в 4000 франков тому, кто первый найдет способ литья, равноценный английскому. Эта идея заинтересовала молодого Круппа, как и некоторых других предпринимателей. В 1810 году сообщалось, что директор одной шахты в Вестфалии открыл «секрет англичанина»; появились и другие претенденты на премию. Позже потомки Фридриха будут с пеной у рта доказывать, что честь открытия принадлежит именно ему и что все остальные претенденты были просто самозванцами. Сейчас невозможно установить истину.

20 сентября 1811 года Фридрих Крупп основал свой «Гусштальфабрик» — сталелитейный завод — «для производства английской литой стали и всех изготовляемых из нее изделий». Первым помещением нового завода стала маленькая пристройка к особняку Круппа. После установки трубы в этой комнатке с трудом можно было повернуться. Возможно, Фридрих вначале смотрел на свои опыты с литой сталью как на своего рода хобби: днем он занимался оптовой торговлей, а по вечерам забирался в свой чулан, буквально играя там с огнем. Но размеренное, шаг за шагом, продвижение вперед было чуждо натуре молодого Круппа. Все чаще и чаще он выискивал предлоги, чтобы оставить торговые дела, скинуть сюртук и снова забраться в свой закуток.

Два месяца спустя после основания Густптальфабрик Фридрих подписал соглашение с двумя отставными офицерами прусской армии — братьями фон Кехель. Подыскивая приработок к своей пенсии, они случайно натолкнулись на информацию о применяемых в Шеффилде тиглях и предложили Круппу: если тот примет их компаньонами в свое дело, обеспечив необходимый капитал, они сообщат ему секрет изготовления литой стали. По одним сведениям, Кехели оказались бессовестными авантюристами, обманувшими доверчивого юношу; по другим, они сами были разорены из-за невежества и неуемного азарта Фридриха. Правдоподобна любая из этих версий, но обе они упускают из виду бурные внешние события того времени. Вряд ли какое-либо вновь созданное предприятие могло процветать в беспокойной, насыщенной орудийными раскатами обстановке 1812 года.

Новые компаньоны Фридриха резонно указали ему, что тесный домишко не годится для производственных целей. Согласившись с ними, Фридрих построил у небольшой речки мельницу и соединил ее водяное колесо с 450-фунтовым молотом. Между тем оптовая торговля Круппа постепенно падала. Неопытная жена Фридриха ничем не могла ему помочь; к тому же она была вторично беременна и 26 апреля произвела на свет сына, нареченного Альфридом.

Фридрих обладал удивительной способностью превращать плохую ситуацию в худшую. Хотя впоследствии его изображали весьма дальновидным человеком, он вечно ошибался в исторических прогнозах. После смерти бабки Фридрих некоторое время колебался, не решаясь сотрудничать с французами. Теперь же он смело перешел Рубикон, принеся 17 декабря 1812 года присягу на верность Бонапарту, как раз в тот момент, когда «великая армия» императора погибала в снегах России. К апрелю Фридрих достиг предела своего падения: сам вступил во французскую армию в качестве адъютанта эссенского батальона ополчения. Правда, его участие в войне ограничилось рытьем окопов для остатков отступающей армии Наполеона.

Единственно правильным курсом для Фридриха было бы теперь отложить на время сталелитейное производство, по крайней мере до тех пор, пока его торговые дела не будут приведены в порядок. Но идея производства литой стали, возникшая у Фридриха как развлечение, превратилась теперь в навязчивую идею. Родные Фридриха встревожились. Литейный завод поглотил уже 40 тысяч талеров. Был созван семейный совет. Фридрих сдался и обещал впредь не прикасаться к стали. Мельничное колесо со скрипом остановилось, братья-воины, щелкнув каблуками, канули в Лету. Гусштальфабрик был закрыт.

Но всего на несколько месяцев. В марте 1815 года, когда Бонапарт вернулся с Эльбы во Францию, бывший адъютант французского батальона ополчения тоже стал лелеять свои старые мечты о славе. Набросав проект создания нового цеха с шестьюдесятью тиглями, Фридрих продал на 10 тысяч талеров ценных бумаг и получил у ростовщика заем — первый из множества последующих. Капитал, поставленный им на карту, катастрофически таял; Фридриха начали засасывать зыбучие пески банкротства. Все события повторились в прежней последовательности. Нашелся даже какой-то прусский офицер — капитан Николаи, назвавшийся экспертом «по любому типу машин». Как и братья фон Кехель, он становится компаньоном Круппа и, подобно им, будет впоследствии объявлен низким интриганом. Это было время поисков и ошибок в сталелитейном производстве на всем Европейском континенте; никому в том поколении не суждено было достигнуть сколько-нибудь значительных успехов в соперничестве с англичанами. Надежды Фридриха снова рухнули. Опять собрались старшие, опять завод был закрыт, и опять его основатель, лишившись последнего компаньона, пробирался на свое детище тайком, чтобы поддерживать в горнах неугасимый огонь.

В конце 1816 года Фридрих выпустил свою первую сталь. Но это была не литая сталь. После пяти лет сплошных мучений самые лучшие его изделия по своему качеству едва достигали уровня продукции кустарей-литейщиков. Понемногу развивая свое производство, Фридрих поставил в Берлин штыки (третье по счету оружие, проданное одним из Круппов, — третий сигнал об опасности на страницах истории) и выполнил, кроме того, несколько заказов на инструменты и штампы для чеканки монет. Штампы оказались хорошего качества. 19 ноября 1817 года Дюссельдорфский монетный двор признал, что из всех выполненных для него заказов работа «герра Фридриха Круппа из Эссена является наилучшей». И все же Фридрих по-прежнему не мог довести выпуск продукции до размеров, позволяющих сбалансировать дебет и кредит.

В этих условиях Фридрих принял характерное для него решение. Хотя он еще не справился с основной проблемой литейного процесса, его мысли уже витали далеко впереди — в области сложных медных сплавов.

Поэтому Фридрих решил построить новый металлургический завод с 800-фунтовым молотом. Выбранное им место находилось на берегу небольшой эссенской речки Берне. Когда в августе 1819 года строительство завода было закончено, его владелец ликовал. Он твердо верил, что новый завод его спасет.

Но именно это сооружение и привело Фридриха к окончательному краху. В своем тщательно продуманном плане он упустил из виду один решающий фактор: Берне была очень ненадежная, капризная речка, постоянно менявшая свою глубину. Когда ее уровень падал, водяное колесо, естественно, останавливалось. В первый же год после постройки завода случилась небывало долгая засуха. Фридриху фатально не везло. Остатки бабкиных накоплений уплывали от него сплошным потоком, как кровь из свежей раны. В тщетной попытке остановить этот поток Фридрих решил обратиться за помощью к какому-нибудь правительству. Дважды он предлагал Санкт-Петербургу создать под государственной опекой литейный завод в России и три раза обращался в Берлин с просьбами о денежных субсидиях, но его везде ждал отказ. Он был брошен на произвол судьбы. Гусштальфабрик погибал, буквально разваливался на части, тигли раскалывались, и горячий металл разливался по полу. В 1823 году повторилась засуха, речка совсем обмелела, и, конечно, мельничное колесо бездействовало. В апреле 1824 года из рук Фридриха ушел знаменитый крупповский особняк на площади Фляхсмаркт. Новым владельцем стал тесть Фридриха. Родство родством, а бизнес есть бизнес.

Так Фридрих Крупп лишился наследственного символа благосостояния своего рода, а вместе с тем и крыши над головой. Пришлось перевезти Терезу с четырьмя детьми в коттедж рядом с Гусштальфабрик (впоследствии сын Фридриха Альфред Крупп назовет этот коттедж «домом предков» — «Штаммхауз»). Это был скромный домик, первоначально предназначавшийся для старшего мастера завода. Внутреннее устройство его вряд ли понравилось новым жильцам. Вся семья питалась на кухне, возле чугунной плиты — единственного источника тепла во всем доме. Узкая винтовая лестница вела в мансарду с низким потолком, где прямо на полу лежали четыре соломенных тюфяка для младшего поколения Круппов: пятнадцатилетней Иды, двенадцатилетнего Альфреда, десятилетнего Германа и четырехлетнего Фрица.

Лишившись особняка, Фридрих был вынужден отказаться от поста советника муниципалитета, и его имя было вычеркнуто из списка налогоплательщиков Эссена, что являлось величайшим позором для коммерсанта. Нуждаясь в 25 тысячах талеров для дополнительного оборудования и задолжав уже кредиторам 10 тысяч, Фридрих доверил ведение всех дел по заводу бухгалтеру Гревелю, который поддерживал видимость работы предприятия, выплачивая жалованье рабочим за счет продажи последних земельных участков Круппа. К осени 1824 года Фридрих слег в постель. Нам известно, что в течение двух лет он лежал в комнате рядом с кухней, уставившись в потолок, — разорившийся, страдающий от своего унижения неудачник. В воскресенье 8 октября 1826 года он тихо уткнулся лицом в свой тиковый, набитый соломой тюфяк и умер. Ему было только 39 лет.

Три дня спустя растерянные родственники вдовы вошли гуськом в комнату, где стоял простой гроб с телом Фридриха, и отнесли его на фамильное кладбище около Фляхсмаркт. Уныло плетясь туда, участники похоронной процессии не сомневались в том, что являются свидетелями конца династии, что вместе с Фридрихом они хоронят и его мечту. Старший сын покойного Альфред, нервный, диковатый подросток, чувствуя себя до отчаяния неловко в непривычной обстановке, с трудом сдерживая желание скрыться куда-нибудь от соболезнующих взоров родных, едва мог дождаться конца заупокойной службы на кладбище. Он хотел только одного — скорее снова очутиться на заводе.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

детям — жертвам концлагеря Бушмансгоф, похороненным в Ферде-бей-Динслакене

и не имеющим иного памятника

Глава I. ЛЕГЕНДА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

В цветистых легендах о капитализме XIX века трудно найти эпизод более трогательный, чем появление Альфреда Круппа на сталелитейном заводе Гусштальфабрик в скорбный день похорон его отца Фридриха 11 октября 1826 года. Здесь налицо все составные части мелодрамы: неутешная вдова, беспомощные малыши, неопытный юноша, встающий на защиту чести своей семьи. Даже иностранцев трогает этот эпизод. Для немцев же он, конечно, неотразим — так сильна у них склонность к ложной чувствительности. После того как наш герой стал фигурой общенационального масштаба, история его жизни покрывалась позолотой и приукрашивалась до тех пор, пока он не превратился в некий гибрид Горацио, бросающего вызов призраку у моста в Эльсиноре, с Зигфридом, поражающим дракона. Трудно переоценить влияние этой легенды на немцев: в течение почти столетия школьников Германии учили обращать свои восторженные взоры на подвиг Альфреда, восхищаясь этим отважным юношей, который сумел вызвать волшебное пламя из холодной пасти запустелого завода отца[10].

Рука просто не поднимается подрывать этот величественный памятник прошлого. И все же дело обстояло не совсем так. Внешне в первый день траура ничего особенного не случилось. На заводе Альфреда встретили семь хмурых рабочих — пять плавильщиков и два кузнеца, — И он был бессилен помочь им прокормить свой семьи. Ему было тогда всего четырнадцать лет.

Тем не менее это был незаурядный подросток. Высокий, тонконогий, худой как щепа, с длинным овалом столь же худого лица, он обладал той особой силой воли, которая часто бывает у людей чрезмерно высокого (или низкого) роста.

В 1826 году домашние заботы прервали формальное образование Альфреда; с этих пор, как он сам отмечал, у него уже «не оставалось времени для чтения, политики и тому подобных вещей... Моей партой была наковальня».

Так и было на самом деле. Альфред подошел к этой «парте», твердо решив одолеть «науку»; с кропотливой дотошностью, которой так явно недоставало его отцу, он освоил все тайны кузнечного дела. Альфреду не исполнилось еще и двадцати лет, когда он сам мог выпускать сталь высокого качества. Он научился «чувствовать» металл. Но личное мастерство было только началом. Главная задача Альфреда заключалась в том, чтобы довести до совершенства литейный процесс в целом. Он применил свой вариант литья, который сводился к тому, чтобы плавить металл в небольших 60-фунтовых графитовых тиглях и затем выливать его одновременно из всех. Тут приходилось быть начеку: одно неверное движение, и — увы! — сталь превращалась в железо. Первый Крупп, родившийся в Пруссии, молодой Альфред подвергал своих крупповцев чисто прусской, солдатской муштре. Его вечные придирки и внезапные вспышки ярости, несомненно, доставляли им немало неприятных минут, но в то же время формировали характер самого Альфреда.

Таким образом, крупповская сталь появилась на свет в силу свойственных Альфреду упорства и жесткой требовательности к себе и к подчиненным ему людям.

В письме административному совету фирмы от 14 января 1872 года Альфред вспоминал:

«Я выполнял работу приказчика, письмоводителя, кассира, кузнеца, литейщика, дробильщика кокса, ночного дежурного у литейного горна и брал на себя еще много других обязанностей».

В течение трех лет измученный, полуголодный юнец безжалостно гонял на работе своих плавильщиков с утра до ночи, а затем погружался в размышления над листком бумаги, охотясь за неуловимым блуждающим огоньком, увлекшим некогда его отца Фридриха, и пытаясь постичь тайну литейного процесса. Число рабочих его завода сократилось до шести, а затем и до пяти человек. Возможно, Альфред экономил, а может быть, просто два маловера ушли сами — сейчас трудно установить причину. Собирая по каплям в плавильной печи инструментальную сталь, изготовляя из нее кухонные ножи и штампы, завлекая управляющих монетными дворами и предпринимателей-инструментальщиков в Эссен для бесплодных переговоров о сделке, Альфред продолжал надеяться на большую удачу, но — увы! — на его пути стояли два на первый взгляд неодолимых препятствия. Английские торговые агенты заполонили Европейский континент, демонстрируя более высокое качество своих стальных изделий. И всякий раз, когда Альфред все же добивался заказа, его подводила «энергия».

Речка Берне по-прежнему устраивала Альфреду каверзные сюрпризы. Однажды заводской молот обессилел на столь долгий срок, что молодой Крупп вынужден был обратиться к Прусскому королевскому оружейному заводу в Заарне-на-Руре с просьбой допустить его в свой кузнечный цех для выполнения срочных заказов.

Немецким оружейникам некогда было возиться с назойливым щенком по кличке Крупп. И Альфреду пришлось, поступившись собственным достоинством, ходатайствовать о сдаче ему в аренду молота на заводе Гутехофнунгсхютте, который некогда принадлежал его прабабке. Он кипел негодованием против властей. В письме к некоему Треннелю в Заарн от 16 ноября 1834 года Альфред сетовал на «все еще очень живучий предрассудок, будто английские стальные изделия по своему качеству гораздо лучше немецких», и далее писал: «Я решаюсь просить, чтобы наше правительство согласилось поддержать единственный прусский завод тигельной стали, который так полезен государству». Но прусские власти отнюдь не разделяли мнения Круппа.

Однако в Берлине относились к торговле не так безразлично, как думал Крупп. У Пруссии была по этому вопросу своя политика дальнего прицела, более хитроумная, чем представлялось Альфреду. Начиная с 1819 года Пруссия незаметно расширяла так называемый Немецкий таможенный союз. В действительности это был своего рода общий рынок — первый шаг в сторону воссоединенной Германской империи. 1 января 1834 года авторы этого проекта достигли соглашения с тридцатью шестью германскими государствами. Все ранее существовавшие между членами союза тарифы были отменены. В области экономики этот пакт создавал единую нацию из тридцати миллионов немцев[11], что открывало перед Альфредом блестящие возможности для наживы. Он тут же заявил, что готов удовлетворять все потребности Таможенного союза в литой стали (миллион фунтов в год). Конечно, подобная декларация была типичным примером крупповского бахвальства. Тем не менее с этого момента Альфред Крупп начал делать карьеру. 27 января 1834 года он с радостным волнением сообщал своему другу Мольденхауэру:

«Мне только что удалось сделать важное открытие — получить полностью провариваемую тигельную сталь, которую можно сваривать с черными металлами, как и всякую другую сталь, с обычным для сварки нагревом. Проделанные с ней эксперименты при изготовлении как самых мощных кузнечных молотов, так и мелкого режущего инструмента увенчались полным успехом: резцы для строгальных станков из этой стали обладают необыкновенной режущей силой, а молоты — высокой степенью вязкости».

Правда, такой стали вышло немного — всего один тигель, однако это была уже настоящая удача. В тот год Альфред впервые сбалансировал свой бюджет. Правда, Берлин по-прежнему не изъявлял желания субсидировать его завод. Но фирма все же получила денежное подкрепление: двоюродный брат Альфреда Фриц фон Мюллер кредитовал своего кузена десятью тысячами талеров. К этому времени Герман, которому уже исполнилось 20 лет, стал помогать брату на заводе. В освободившееся время Альфред смог подготовить пять новых литейщиков из бывших рурских крестьян. Но самое главное заключалось в том, что Альфред Крупп имел наконец в руках нечто реальное, годное для продажи. Отложив пока более широкие планы, он сосредоточил теперь все внимание на небольших прокатных валках определенной спецификации. Качество работы было безупречным, и в марте 1834 года Альфред упаковал в чемодан образцы валков и отправился в поездку по важнейшим центрам нового германского рынка — во Франкфурт, Штутгарт, Мюнхен, Лейпциг и Берлин. Три месяца спустя он мчался галопом домой; его карманы были набиты заказами. Фирма «Фридрих Крупп из Эссена», существовавшая уже почти четверть века, стала наконец кредитоспособной. По возвращении в Эссен он немедленно нанял двух коммивояжеров и удвоил число подмастерьев. Число крупповцев возросло с одиннадцати до тридцати, а затем сразу до шестидесяти семи. Все это позволило Альфреду увеличить в пять раз объем выпускаемой стальной продукции.

Летом 1838 года Альфред, уложив чемодан, собрался в дорогу. В течение года он обдумывал поездку за границу и теперь наконец был к ней готов. Побывать за рубежом следовало по ряду причин. Нужно было прежде всего заняться продажей валков. Затем Альфред горел нетерпением осуществить заветную мечту — увидеть собственными глазами Англию. Вероятно, Шеффилд все еще скрывает от посторонних глаз немало секретов, и если для разведки их есть только один путь — лично съездить туда, что ж, в таком случае — в Шеффилд!

Но сначала — в Париж! Хотя англичане и иностранцы, они все же по национальности как бы двоюродные братья немцев и, пожалуй, смогут легко перехитрить своих кузенов. Поэтому нелишне будет набраться немного опыта, прежде чем пересечь Ла-Манш.

Парижские бульвары, арки, соборы — все внешнее очарование одного из самых замечательных городов Европы совершенно не тронуло Альфреда. Нельзя сказать, что Париж ему не понравился: просто город для него не существовал. Деловые отчеты его коммивояжеров подтвердились, а только это его и интересовало. В письмах Альфреда домой почти ничего не говорится о Франции. Снова и снова внушает он обитателям Штаммхауза, что работает не покладая рук, делает по 20—30 визитов в день и не тратит даром времени даже в пути с одного делового свидания на другое. «Весь день я пишу заметки для памяти, десятки раз останавливаюсь на улице и записываю приходящие в голову мысли», — сообщает он брату Герману в письме от 27 июля 1838 года. Единственные эмоции, которые проскальзывают в письмах Альфреда,— это тоска по дому, а вернее, по заводу и гнетущее душу подозрение, что в его отсутствие может случиться что-нибудь неладное. Здесь речь идет об одном из самых навязчивых страхов Альфреда. «Ты знаешь, как легко может вспыхнуть пожар,— пишет он Герману 12 августа 1838 года,— а ведь пожар уничтожит все, решительно все!»

Получив от Германа заверения, что завод стоит на своем месте, Альфред отправляется в Англию.

Однако пробыв в Англии пять месяцев, Крупп не собрал там никаких иных сведений, кроме тех, какими располагал дома. К тому же, живя в Ливерпуле, который был в то время промышленным центром Европы, он не мог рассчитывать на получение заказов. Поэтому в начале 1839 года Альфред отказался от дальнейшего пребывания в Англии. Поездка не оправдала его надежд. И все же он продолжал испытывать перед Англией своего рода благоговение. Очутившись снова в Париже, Альфред наставлял оттуда Германа, что «английское железо надо использовать только для самых лучших изделий». Именно тогда, 13 марта 1839 года, он решил англизировать свое имя, став Альфредом вместо Альфрида.

Вернувшись в мае 1839 года в Эссен после стремительной двухнедельной поездки (для продажи изделий) в Брюссель, Гент, Антверпен, Льеж и Кёльн, где пришлось буквально носиться из подъезда в подъезд в поисках клиентов, Альфред застал Гермапа, да и весь Рур, в сильном волнении, вызванном надвигающимся экономическим кризисом.

Для фирмы «Фридрих Крупп из Эссена» разразившийся в Европе общий экономический кризис осложнялся особыми обстоятельствами. Англичане вели войну цен против континентальных промышленников, выпускавших стальные валки, и теперь Крупп имел еще конкурента, так сказать, у себя под боком: предприниматель Якоб Мейер, обосновавшийся рядом с Эссеном — в Бохуме, начал выпускать литую сталь. Казалось бы, блестящие успехи Альфреда по реализации его изделий во Франции обеспечили ему явные преимущества, но нет: не успел он распаковать свой багаж, как пришло письмо, сообщавшее, что один из его заказчиков умер.

В сочельник 1839 года он обратился с письмом к обер президенту Рейнской провинции, прося у него рекомендаций к официальным лицам в Австрии, Италии, России «и в остальных европейских государствах». Это было только начало: Альфред появлялся в Варшаве и Праге, вновь посетил Париж и Брюссель, искал встречи с Джемсом фон Ротшильдом (пытаясь проникнуть во французский монетный двор) и даже замышлял «начать вскоре дела в Северной Америке». В течение нескольких последующих лет он почти все время отсутствовал на заводе, разъезжая в поездах, каретах, верхом, останавливаясь в дешевых, нетопленых комнатах, вручая мандаты и рекомендательные письма, выпрошенные у прусских бюрократов, показывая образцы ложек и вилок, изготовленных фирмой «Крупп».

Всегда одинокая жизнь Альфреда становилась теперь все более бездомной. Стоило ему только распаковать свой багаж, как новый кризис заставлял его укладываться вновь. В затхлом воздухе деревенских трактиров, где, казалось, обитали привидения, его прежние страхи усиливались. Он вспоминал о крупповцах, раскуривающих трубки, чиркающих бесконечным множеством спичек, и внутренне содрогался. И, опасаясь, что какой-нибудь шпион на заводе может перехватить его инструкции (мания преследования опять сквозит в его письмах), он излагал их по-французски: «Marquez dans la liste des ouvriers ceux qui foment» («Отметьте в списке тех рабочих, которые курят»).

В Вене Альфред подвергся жестокому испытанию, которое сделало его седым, когда ему не исполнилось еще и тридцати лет. Его бесстыдно обманули. При Меттер-Ййхе Австрия была вполне сложившимся полицейский государством. А власти полицейского государства, как пришлось убедиться Круппу на собственном горьком опыте, действуют куда безжалостнее и коварнее, чем клиентура, с которой он имел дело в других странах.

Осень 1840 года застала Альфреда в стадии переговоров с венским имперским монетным двором. Господа из этого учреждения хотели приобрести новое оборудование для чеканки монет и при этом иметь соответствующие гарантии. Альфред пошел им навстречу.

Все было сделано Круппом честь по чести. Австрийцам были представлены чертежи, они безоговорочно одобрили их, а позже приняли выполненный заказ. Затем начались неприятности: Альфред никак не мог получить свои деньги. Заказчики были с ним вежливы, но всякий раз при упоминании о платеже давали уклончивый ответ. В течение полутора лет Крупп совершал регулярные поездки в Вену. Однако положение не менялось. Монетный двор оставил у себя чеканочные прессы и другое оборудование, но не заплатил ему ни одного флорина. В отчаянии Альфред обратился 16 июля 1842 года к австрийскому министру, горнорудной промышленности и чеканки монет барону Кюбеку фон Кюбау, протестуя против того, что его дело изображается «в самом искаженном виде некоторыми высокопоставленными лицами».

Ответа не последовало. Спустя три недели Альфред снова обратился к министру с письмом, где умолял барона об уплате «хотя бы части причитающихся денег». Ему только что сообщили из Эссена, что недобросовестность австрийских заказчиков причинила фирме убыток в общей сумме 75 тысяч талеров, то есть в три раза больше, чем прикидывал сам Альфред. Он дошел, как говорится, до точки: «В данный момент я стою на краю пропасти; только немедленная помощь может меня спасти».

Эта отчаянная мольба тронула даже Кюбека фон Кюбау. Оп принял Альфреда и согласился на уплату небольшой части задолженности. Возвращаясь обратно в Рур, Крупп мрачно глядел на длинные колонки цифр, написанных красными чернилами. Пятнадцать лет руководства заводом Гусштальфабрик свели в могилу его отца. Пятнадцать следующих лет, когда заводом управлял сын, почти не улучшили дел фирмы. В Эссене снова затянули знакомую жалобную мелодию: Альфред вновь просил Берлин о помощи и, когда ему опять отказали, стал подумывать об эмиграции в Россию.

Вокруг бедствующей семьи собрались родственники. Кредит, полученный Альфредом в 1834 году у кузена Фрица фон Мюллера, был израсходован; пришлось обратиться за поддержкой к другому кузену — эссенскому торговцу Фрицу Золлингу. В создавшейся ситуации убедить его было не так-то просто. Ему посулили 4,5 процента по ссуде и 25 процентов от суммы прибылей без материальной ответственности за убытки фирмы. Соглашение было достигнуто, и Золлинг внес авансом 50 тысяч талеров, став «пассивным компаньоном» Круппа. Между тем к братьям присоединился еще третий родственник — Адальберт Ашерфельд. В 1843 году этот грузный малый, по профессии ювелир, перебрался из Парижа в Эссен и поступил мастером на завод Круппа.

Еще в Вене, ожидая, пока барон Кюбек соизволит его принять, Альфред встретил богатого коммерсанта, некоего Александера Шёллера. Ознакомившись с образцами крупповских изделий, Шеллер предложил Альфреду создать компанию. В тот момент Крупп готов был послать всех австрийцев к черту, но все же не рискнул сорвать на нем свою злость. Младшему из братьев Альфреда, Фрицу, шел тогда двадцать третий год, и он обладал цветущим здоровьем. Ашерфельд, с его бычьей головой и крепко сколоченной фигурой, оказался весьма энергичным мастером. Поэтому без брата Германа можно было вполне обойтись. После семейного совета средний брат был послан создавать новый завод в пригороде Вены — Берндорфе. Как всегда случалось с контрактами Альфреда южнее прусской границы, эта его затея выглядела издали лучше, чем оказалось потом на деле. Завод «Берндорферверк» не принес ему особой выгоды. Новый филиал вскоре стал независимым и вернулся под контроль Эссена только в 1938 году — полвека спустя после смерти Альфреда.

Тем не менее основание завода в Берндорфе имело для Альфреда один явный, немедленно сказавшийся плюс: из Эссена выбыл Герман. Братская любовь сама по себе прекрасная штука, но если она означает, что вы должны делить с кем-то право первородства, то из этого не может выйти ничего хорошего. Альфред был убежден, что завод в Эссене принадлежит ему как старшему в роду. В течение нескольких лет он скромно называл Гусштальфабрик «заводом литой стали, которым я управляю от имени своей матери»; теперь это был уже «мой завод», «мой цех», «мой молот» или, в более интимные моменты, «мое дитя», «моя невеста».

Претензия Альфреда на единоличное владение заводом была проявлением его тоталитарных устремлений. Как и отец, Альфред считал, что немецкие промышленники — прямые наследники феодальных баронов. Их права не могли никем оспариваться и не шли ни в какое сравнение с правами вассалов. Еще первые заводские инструкции, выпущенные Альфредом в 1838 году, содержали немало ограничений для рабочих. Три года спустя крупповский бич щелкнул снова. Если какой-нибудь рабочий опаздывал к началу работы на пять минут, с него удерживали заработок за час. Крупповцы должны были во всем повиноваться хозяину завода. 12 октября 1844 года Альфред писал Золлингу, что, по его мнению, каждый рабочий обязан быть «предан заводу, который дает ему средства к существованию». Альфред собирался железной рукой наводить порядок в своем «феодальном поместье». Он считал его своим, потому что наивысшей привилегией феодалов было право первородства.

Конечно, фактически завод в Эссене не принадлежал Альфреду, и, когда его мать Тереза, приближаясь к шестидесяти годам, стала прихварывать, вопрос о наследстве отодвинул на второй план все другие семейные дела. Завод (находившийся тогда в закладе) был единственным достоянием Терезы. И хотя окружающая обстановка с каждым днем осложнялась (над страной навис общий экономический кризис 1846—1847 годов), каждый из детей Терезы хотел получить свою долю участия в предприятии. Решение матери было объявлено в 1848 году. Живущий в Вене и потому лишенный возможности отстаивать свои интересы Герман получил то, что имел, — долю участия в берндорфском предприятии. По-видимому, Герман был удовлетворен этим. Дочь Иду, как женщину, можно было не принимать серьезно в расчет при решении имущественных вопросов; ей была выделена соответствующая денежная сумма. Оставался сын Фриц, и он неожиданно проявил упрямство. Однако Альфред опирался на мощного союзника в лице «пассивного компаньона» Золлинга, который энергично его поддержал. Это убедило Терезу. Такой прецедент имел очень важное значение. В дальнейшем все состояние Круппа всегда будет переходить в руки старшего наследника.

Фриц наравне с сестрой Идой получил свою часть деньгами, и, к вящему его унижению, от него потребовали клятвенного обещания не разглашать производственных секретов фирмы. Фриц уехал в Бонн и открыл там свое торговое предприятие. Покидая Штаммхауз, он зло смотрел на брата, а наследник проводил его еще более грозным взглядом. Альфред, сам подверженный приступам безудержной ярости, не переносил гнева у других.

24 февраля 1848 года Альфред, выказывая явную неблагодарность, записал в дневнике, что мать передала в его владение «завод-развалину». Тереза позволила Альфреду самому назначить день передачи предприятия, и он случайно выбрал для этой цели то утро, когда толпы парижан осаждали Тюильри, свергая Луи-Филиппа. События во Франции вызвали цепную реакцию по всему континенту, затронув также и страны Центральной Европы. Падение Меттерниха не особенно огорчило обитателей Штаммхауза, но, когда волнения перекинулись в Берлин, Круппы были потрясены: такие вещи не должны иметь места в Пруссии!

«Нам надо считаться с возможностью, что рабочие начнут разрушать машины»,— предупреждал Альфред одного из французских клиентов 3 марта 1848 года. Едва он успел отправить это письмо, как недовольство прорвалось и в Эссене. У рабочих кипела кровь, и лица были нахмурены. Зловещие беспорядки происходили в предместьях города, где ютилась беднота. Перепуганный бургомистр Эссена объявил осадное положение. Альфред действовал очень оперативно. Как только один из его рабочих (причем, как выяснилось, из первой семерки ветеранов завода) стал выражать недовольство, он был немедленно уволен. В период осадного положения ворота города были на запоре, поэтому мастер Ашерфельд взял на себя ответственность за своевременный приход на работу ста двадцати трех человек, став таким образом первым охранником на заводе Круппа. Утром, свирепо глядя на рабочих и отрывисто выкрикивая команду, Ашерфельд сопровождал своих подопечных до завода, а вечером маршировал с ними обратно, отсчитывая шаг.

Альфред привык не доверять своим удачам. Он страшился будущего, а между тем семена грядущего богатства фирмы уже готовились дать всходы. Подавление революционных выступлений масс обеспечило победу автократического режима, который был так необходим для успеха Круппа. Приближалась великая эра железных дорог. Соединенные Штаты Америки задались целью опоясать весь континент лентами железных дорог, а в Америке все еще не было своей сталелитейной промышленности, в то время как на заводе Альфреда уже развернулись полным ходом опыты с отливками деталей для железнодорожного оборудования.

Однако самой многообещающей из всех технических новинок фирмы была та, которая вначале казалась самой бесперспективной. Она лежала без движения много лет, не привлекая к себе внимания, и еще долго не будет даже предметом обсуждения за обедом в Штаммхаузе. Это был излюбленный проект Альфреда. Его братья уже проявили яркий технический талант. Герман сделал свой вклад в производство, создав вальцы для штамповки ложек и вилок. В 1844 году на немецкой промышленной выставке в Берлине в витрине Круппа экспонировалась как «гвоздь программы» последняя модель станка Германа. Фриц, возившийся как будто впустую с разными выдумками, пытался сконструировать прототипы пылесоса и самодвижущегося экипажа. С этими изобретениями ему не повезло, однако он не всегда терпел неудачи. На той же выставке его трубчатые доменные конусы принесли Круппу золотую медаль. Собственные экспонаты Альфреда не привлекли на выставке 1844 года ни малейшего внимания. Да и он сам не придавал им серьезного значения. В его выставочных каталогах они упоминаются вскользь, между прочим.

Этими экспонатами были две полые поковки холодной обработки для двуствольного ружья.

Глава II. «ПУШЕЧНЫЙ КОРОЛЬ»

Никто не может с уверенность сказать, что именно побудило Альфреда выпустить свое первое ружье. Семья Круппов не интересовалась оружием даже поверхностно, с тех пор как Фридрих Крупп вытачивал свои штыки. Последняя партия этих штыков была отгружена из Эссена в то время, когда Альфреду исполнилось всего семь лет. Поэтому какие-либо воспоминания об этом факте могли сохраниться в его памяти только в самом смутном виде. Правда, производство оружия в Рурской области было исконной традицией, но заниматься таким делом молодому неопытному промышленнику новой эры, казалось, не имело смысла. Раньше в Руре выпускали главным образом мечи и шпаги, и центром их выделки был не Эссен, а Золинген. Теперь былые оружейники перестраивались на выпуск ножей и ножниц.

Всегда, когда нет точных данных, на свет широко выплывают домыслы. Современные почитатели Круппа высказывают предположение, что на военизацию производства Альфреда вдохновило чувство патриотизма. Один из них отмечает, что в ту знаменательную для Германии эпоху «поэтический дух немецкой молодежи питался военными идеалами. Смерть в бою воспевалась как священный долг каждого немца во имя отечества, своего дома и своей семьи». Здесь, конечно, больше легенды, чем подлинной истории династии Круппов. Если Альфред Крупп и был столь идеалистически настроенным юношей, то, во всяком случае, он очень искусно это скрывал. По другой версии, он как-то взглянул на один из своих восьмидюймовых валков, и у него мелькнула мысль, что если валок просверлить в длину насквозь, то получится нечто вроде орудийного ствола. В сущности, и этот рассказ не убедителен, ибо абсолютно ничем не подтверждается: нигде в архивах Круппа нет упоминания о том, чтобы в начале своей деятельности Альфред выпускал столь массивные валки.

Согласно третьей версии, брат Альфреда Герман в 1836 году посетил по торговым делам Мюнхен, и там один его контрагент из числа оружейных мастеров поинтересовался, можно ли делать оружие из литой стали. Герман послал по этому поводу запрос домой. Это один из самых правдоподобных вариантов. Герман бывал на юге Германии в 1836 году — как раз в то время, когда Альфред задумал собственноручно выковать образец ружейного ствола. Работа шла медленно. Так же как первые вальцы Германа и приспособления Фрица, эта затея Альфреда была для него сначала просто хобби, которым он развлекался в часы досуга, а досуга у него было меньше, чем у братьев. При таких условиях опыт с ружьем длился семь лет. В конце концов Альфред добился блестящего с технической точки зрения успеха — к весне 1843 года он выпустил свой первый тонкий, сверкающий, как серебро, ружейный ствол с чоковым сужением. Затем, окрыленный успехом, Альфред сделал то, что было для него вполне естественно: попытался продать свое изделие. И тогда знакомое уже ему мучительное сознание тщетности всех усилий стало разрушать его надежду. Этому чувству суждено было терзать Альфреда дольше, чем длилась сама работа над стволом. В течение десяти с лишним лет оно не покидало Круппа, подрывая его уверенность в своих силах, пока наконец он не стал вообще сожалеть о предпринятом эксперименте.

Сначала Альфред зондировал почву у себя в Пруссии. Он отправил лучший экземпляр ружья в Заарнский арсенал. В сопроводительном письме от 16 июля 1843 года лейтенанту фон Донату из Заарнского арсенала он с гордостью заявлял:

«Имею честь направить Вам ствол ружья, изготовленный из самой лучшей тигельной стали... На конце ствола оставлен клинообразный кусочек стали, который может быть отделен в холодном состоянии для любого желательного вам испытания на прочность металла».

В сущности, Альфред не надеялся, что прусская армия изменит свои привычные взгляды относительно стрелкового оружия, и имел в виду не ружья. Ему требовалось заключение о «пригодности данного металла для пушек». В том же письме фон Донату Альфред сообщал, что следующим его шагом будет «попытка изготовить стволы из тигельной стали путем прокатки, как трубы». Не сомневаясь в получении восторженного отзыва о первом образце, он пакует еще два других: вскоре они также будут отправлены.

Образцы были посланы, но возвращены обратно. Возмущенный этим до глубины души, Альфред обратился к любезным его сердцу англичанам. 21 сентября 1843 года он написал бирмингамской фирме «Сарджент бразерс», что если она закажет ему свыше 10 тысяч ружейных стволов, то он готов продать их по цене от 10 до 12 шиллингов за штуку. Но англичане, как и пруссаки, не были заинтересованы в стальном оружии ни по какой цене.

Тогда Альфред счел нужным дать своей родине еще один шанс. В конце концов, Заарнский арсенал еще не делал погоды в вопросах вооружения. И после немецкой промышленной выставки в Берлине Крупп решил обратиться непосредственно в прусское военное министерство. К этому времени непрерывное воздействие лоббистов и, возможно, взятки нескольким нужным персонам убедили Заарн испытать один из крупповских стволов. Проба дала отличные результаты, даже после того, как металл был срезан до половины требуемой толщины, а контрольный заряд доведен до трех унций пороха. Обо всем этом Альфред письменно сообщил генералу фон Бойену, которому было тогда уже за семьдесят лет; еще во время войны с Наполеоном он был начальником штаба у Бюлова[12] и теперь вернулся из отставки, чтобы занять пост военного министра. 23 марта 1844 года, спустя три недели после отправки своего письма, Крупп получил от генерала ответ:

«В связи с Вашим предложением, направленным мне в письме от 4 числа текущего месяца, настоящим Вы уведомляетесь, что воспользоваться упомянутым предложением в части поставки ружейных стволов не представляется возможным, так как применяемый теперь способ изготовления таковых, как и самое качество производимых этим способом стволов, при стоимости значительно меньшей, соответствует всем установленным требованиям и не оставляет желать ничего лучшего».

Уже в те времена военные люди выражались весьма замысловато. После очистки от словесной шелухи содержание ответа звучало неутешительно. Но генерал все же оставлял дверь приоткрытой для «дальнейшего обсуждения вопроса» о «производстве пушек из тигельной стали». Альфред с радостью смахнул пыль со своих артиллерийских проектов и предложил сделать опытную трехфунтовую пушку [13] в кратчайший срок — за две недели. 22 апреля 1844 года Альфред получил согласие на изготовление пушки. К сожалению, он сильно ошибся в определении срока, который ему требовался: три года спустя Альфред все еще уверял нового военного министра, что орудие будет вскоре готово. Фактически пушка была сдана в Шпандауский арсенал под Берлином лишь в сентябре 1847 года.

Итак, Пруссия получила первую пушку Круппа. По-видимому, этот факт не имел для нее никакого значения. В сущности, никто даже не поинтересовался проверить, может ли эта пушка стрелять. Так она и стояла — 237 фунтов лучшей крупповской стали — даже без всякого чехла. В течение почти двух лет пауки вили внутри ее 2,5-дюймового жерла свою паутину, пока наконец Альфред, вне себя от возмущения, не сумел побудить инертную артиллерийскую испытательную комиссию взяться за дело. В июле 1849 года пушка подверглась испытанию на полигоне Тегель. Спустя три месяца отчет об этом событии дошел до Эссена. Альфред, прочтя его, был ошеломлен. Его орудие стреляет хорошо, снисходительно сообщали ему с полигона, разорвать его может только сверхлимитный заряд пороха. Но вообще «вряд ли есть необходимость в совершенствовании наших легких и в особенности полевых орудий. Все, чего можно теперь желать,— это удлинения срока службы для тяжелых бронзовых стволов и большей мощности для железных».

Таким образом в изобретении Альфреда никто не нуждался. Оно означало какой-то сдвиг вперед, а окостеневшие бюрократы не желали признавать никакого прогресса. При ретроспективном взгляде решение комиссии кажется теперь паразительно близоруким. Однако подобная косность не ограничивалась Пруссией или, как в данном случае, военной средой. Как и всякое революционное явление, промышленный переворот наталкивался повсюду на противодействие. В том же самом году, когда Альфред Крупп стал отливать свой первый ружейный ствол, Самюэль Морзе усовершенствовал телеграфный аппарат; ему пришлось восемь лет обивать пороги вашингтонских департаментов, прежде чем был протянут первый телеграфный провод. Офицерство XIX века яростно боролось против нововведений Ричарда Гатлинга в Америке, Генри Шрапнела в Англии и графа фон Цеппелина[14] в Германии.

Пушку Альфреда не просто отвергали: она вызывала глубокое возмущение. До тех пор пока не появился на сцене Крупп, военное искусство было устойчивым и вполне определенным делом. Фельдмаршал мог составлять свои военные планы с уверенностью в том, что в очередной войне будет применяться точно такая же тактика, какую он изучал сам, будучи кадетом. В некоторых областях военного дела в течение ряда столетий не было никаких новшеств. Порох оставался, по существу, тем же самым взрывчатым веществом, которым китайские пиротехники пользовались против монголов в 1232 году. С момента появления литой бронзовой артиллерии в конце 1400-х годов в конструкции тяжелых орудий также не было ни одного сколько-нибудь существенного изменения.

Технический процесс был совсем незначительным: это лучшая отливка, более тщательное сверление, более широкие дула. В 1515 году нюрнбергские оружейники придумали колесцовый замок к орудию; несколько лет спустя французы ввели в употребление железные ядра вместо каменных. Вечным тормозом для развития артиллерии являлась металлургия. Ко времени первого выступления Круппа на этом поприще оружейники все еще отличались прискорбным невежеством по части химических процессов. Ни один из металлов не был, по существу, надежен. Всякое большое орудие могло в любой момент взорваться. В Тридцатилетней войне король Швеции Густав-Адольф эффективно применял чугунную пушку, но все же она была слишком хрупкой из-за высокого содержания в ней углерода; применение англичанами чугунных орудий при осаде Севастополя повлекло за собой многочисленные жертвы среди орудийной прислуги. Тогда же начало входить в употребление сварочное железо с очень низким содержанием углерода. Но здесь трудность была совсем иного свойства. Этот металл оказался слишком мягким. В 1844 году во время морского парада на американском судне «Принстон» взорвалось двадцатидюймовое гладкоствольное орудие из сварочного железа, убив министров иностранных дел и военно-морского флота.

Этот инцидент вызвал огромную напряженность в отношениях между правительством и адмиралами. Каждый такой факт только усиливал приверженность к старине у облаченных в золотое шитье ультраконсерваторов. Бронза была надежнее всех других металлов, и большинство военных светил цепко за нее держались. Правда, бронза была тяжела и чрезмерно дорога, но для деятелей ранней викторианской эпохи она имела исключительно вескую рекомендацию: с ее помощью Веллингтон победил Наполеона. Это был самый убедительный аргумент против трехфунтовой пушки Круппа.

Слово «Ватерлоо» звучало в 1847 году как неопровержимый довод. Столкнувшись с ним, даже Альфред заколебался и, так как в то время он готовился к Всемирной выставке, снова закинул чертежи своей пушки в дальний угол. Выставку предполагалось устроить в лондонском Хрустальном дворце в 1851 году. Для безвестной тогда Пруссии там было отведено не так уж много места; все же Крупп мог при желании арендовать некоторую площадь для своих экспонатов. Он очень хотел этого, так как с присущим ему нюхом на рекламу справедливо полагал, что любой успех его в Лондоне, даже самый скромный, будет замечен во всем мире. Фактически он рассчитывал на подлинный триумф. В то время европейские промышленники соперничали друг с другом в производстве самого крупного слитка тигельной стали. По мнению Альфреда, победителем в этом соревновании должен быть тот предприниматель, у которого окажутся самые дисциплинированные рабочие, иначе говоря хозяин, чей хлыст бьет больнее. Альфред выстроил своих крупповцев длинной цепочкой и, выкрикивая отрывистые слова команды, которой четко повиновались рабочие, добился удивительного эффекта: жидкую сталь из девяноста восьми тиглей разлили одновременно, без малейшей задержки. Он произвел невиданное чудо техники — слиток стали весом 4300 фунтов.

В начале апреля 1851 года Альфред пребывал в Лондоне среди нелепых для викторианского взора железных конструкций Хрустального дворца и посылал оттуда в Эссен обстоятельнейшие отчеты о подготовке к открытию выставки. Ожидая поднятия занавеса, он разбирался с мелкими деталями. В письме от 13 апреля Альфред внушал своим помощникам на заводе: «После моего возвращения надо будет заняться бандажом» (это первое упоминание о стальном, не требовавшем приварки бандаже железнодорожного колеса Круппа). В фойе Хрустального дворца он встретился с одним американцем — неким Томасом Проссером, с легкой руки которого крупповские колеса потом покатятся по всему Американскому континенту.

Но главной заботой Альфреда был, конечно, слиток-монстр. В ожидании доставки своего «вундеркинда» Альфред заранее ликовал: «Мы заставим англичан разинуть рот от изумления!» Незаметно бродя вокруг выставленных экспонатов, Альфред оценивал производственные возможности своих конкурентов. Легенда о Круппе повествует, что он вынул как-то из кармана нож, сделанный из своей фирменной стали, соскреб стружку с английского слитка и проворчал: «Хоть и большой, а никуда не годится». Как всегда, он смотрел на своих конкурентов свысока.

Шеффилдский слиток весом 2700 фунтов был уже на месте, а крупповский еще где-то путешествовал. Нельзя было разинуть рот от изумления при взгляде на то, чего нет. Поэтому Альфред выставлял на первый план свои мелкие новинки, которые были налицо: оборудование для монетных дворов, каретные и вагонные рессоры, железнодорожные оси. Надеясь на успех, он включил в каталог выставки такой пункт: «Отливки ковкой стали с низким содержанием углерода, отличаются чистотой состава и вязкостью». На выставочный комитет эта реклама не произвела никакого впечатления. В каталог выставки экспонаты Круппа были включены под номером 649, и он был назван «промышленником и отчасти изобретателем» из «Эссена, близ Дюссельдорфа».

Слиток-монстр появился в последний момент и вызвал подлинную сенсацию. Сталелитейщики действительно открыли от изумления рты; Крупп получил свою вторую золотую медаль и был провозглашен гением в области металлургии. Чем глубже эксперты исследовали состав крупповской литой стали, тем больше ею восторгались. Однако все эти технические достоинства слитка не были доступны пониманию широкой публики. Ее привлекали главным образом второстепенные экспонаты Альфреда. В ожидании запаздывавшего слитка он часами занимался эффектной установкой своего орудия. Это была шестифунтовая пушка (задуманная им еще много лет назад), надраенная до зеркального блеска и водруженная на отполированную вручную подставку из ясеня — этим деревом пользовались еще древние тевтонцы для изготовления дротиков. Вокруг нее было разложено шесть сверкающих металлических кирас. Вся экспозиция находилась под навесом в виде военной палатки, украшенной прусским королевским флагом и щитом. На щите была надпись, которая отнюдь не помогала рекламе: «Немецкий таможенный союз». Эти слова звучали скучно на любом языке. Зато сама пушка и кирасы вызывали волнующие воспоминания о попятном всем языке великого корсиканца: «La gloire», «еп avant», «а la baionette», «offensive a entrance» («Слава», «Вперед!», «В штыки!», «Решительное наступление»).

Однако Альфреду не удалось продать в Лондоне свою замечательную пушку. В докладе жюри его слиток-монстр превозносился до небес, а пушка полностью игнорировалась. Тем не менее одобрение широкой публики, в частности английских зрителей, впервые заслуженное Альфредом, взволновало его. Он уже предвидел огромные возможности в области вооружения, а Хрустальный дворец научил его, как их реализовать. Выставки — вот наилучшая реклама. Впредь он будет участвовать в каждой европейской выставке, демонстрируя целые батареи самых эффектных смертоносных орудий. Таков был предметный урок, который усвоил Альфред, слушая хор одобрений в Англии.

Альфред вступил теперь в сороковой год жизни. Он выглядел уже пожилым; в Эссене его даже называли «старый господин». Это был с виду морщинистый, изможденный человек с резкими, нервными движениями, всегда одетый в высокие ботфорты. Со стороны он казался чудаковатым старикашкой. Крупповцы поражались, как ловко этот «старикашка» ездит верхом: он сидел как влитый в седле на самом резвом скакуне.

Для Альфреда наступила наконец счастливая пора успехов. Еще до Всемирной выставки в Лондоне благодаря железнодорожному буму огни крупповского завода начали ярко разгораться. В 1849 году Альфред усовершенствовал уже выпускаемые им оси и рессоры из литой стали, заключил контракт на значительную сумму с компанией железной дороги Кёльн — Минден и построил специальный рессорный цех, будущее которого было обеспечено. Все это, казалось бы, могло в какой-то мере успокоить Альфреда. Но так не получилось: одержимый страстью добиться во что бы то ни стало большого успеха, он почти неотрывно корпел над своими гроссбухами и чертежами. Летом 1850 года, после длительного недомогания, умерла Тереза Крупп. Герман был глубоко потрясен кончиной матери, хотя в тот момент его завод в Берндорфе находился в тяжелом финансовом прорыве, несравнимом с тем положением, какое сложилось на заводе в Эссене. В противоположность Герману Альфред отнесся к смерти матери холодно. Он говорил: «Только две вещи... могут волновать меня: доброе имя и процветание завода».

И все же в жизни Альфреда образовалась известная брешь. Сестра Ида к этому времени покинула Эссен. И теперь, со смертью матери, Альфред почувствовал себя каким-то одиноким вдовцом. Покойная Тереза постоянно заботилась о нем: готовила любимые блюда, подметала пол, стелила и убирала постель и вообще держала Штаммхауз в должном порядке. Подобно многим холостякам средних лет, внезапно лишившимся материнской опеки, Альфред стал подыскивать себе жену. В качестве кавалера он не мог рассчитывать на особенный успех, однако не привык отступать перед трудностями. Если в книге заказов появлялась новая запись, то Альфред был уверея, что рано или поздно переговоры об этом заказе приведут к окончательной сделке. Так 24 апреля 1853 года он завершил и брачную «сделку». На следующий день он писал Густаву Юрсту из Кёльна: «Со вчерашнего дня я помолвлен с девушкой по имени Берта Эйхгоф. Она живет здесь, в Кёльне...»

Чувства Берты остались для нас тайной. По-видимому, она была слишком ошеломлена, чтобы испытать какие-либо сильные эмоции. За ней ухаживали самым необычным способом. Первая встреча состоялась в кёльнском театре. Находившаяся среди зрителей Берта с возмущением заметила, что на нее пристально смотрит какой-то взбудораженный, высокий, очень худой человек, одетый в костюм для верховой езды. На ногах у него были забрызганные грязью ботфорты. Он стоял подбоченясь в проходе между кресел партера. Незнакомец не хотел ее обидеть — совсем наоборот. Это был Альфред, ездивший верхом заключать новый контракт. Он мимоходом попал в театр и, бросив случайный взгляд на Берту, сразу же, так сказать, «в седле», принял решение.

Альфред преследовал Берту по пятам целый месяц, настойчиво твердя ей (как позже он вспоминал), что «там, где», по всей видимости, у него «был только кусок литой стали, неожиданно оказалось сердце». Он добивался взаимности до тех пор, пока Берта не сказала: «Да». Последовавшие затем события были столь же поразительны. В Эссене было объявлено о помолвке во время шумного празднества, специально устроенного на заводе. Всю ночь шла орудийная пальба, и крупповцы с пылающими факелами в руках маршировали по улицам древнего города, распевая псалмы.

При неуемном характере Альфреда простое семейное счастье было невозможно. Никто не мог ужиться с человеком, который едва выносил сам себя. Брак Альфреда с Бертой был заранее обречен на неудачу, и свидетелям семейной драмы оставалось только выяснить ее подлинные причины. Здесь решающее значение имел душевный склад первой Берты Крупп. Но о нем мы имеем смутное представление, как и вообще обо всем, что касается самой Берты. О ее прошлом сведения также ограниченны. Мы знаем только, что она отнюдь не была аристократкой: дед ее работал кондитером у архиепископа, а отец состоял инспектором рейнской таможни.

Чувства Берты по отношению к мужу остаются для нас загадкой. С другой стороны, Альфред проявлял все признаки влюбленности и по-своему, самым нелепым способом, пытался сделать Берту счастливой. Он соглашался, что Штаммхауз — непригодное для них жилье. Этот дом должен оставаться на своем нынешнем месте как памятник его отцу и как напоминание крупповцам, что их хозяин — выходец из той же скромной среды, что и они сами. Обменявшись 19 мая обручальными кольцами, новобрачные переехали в новый дом. «Молодой» муж назвал его «Гартенхауз» («Дом в саду»). Сохранились фотографии этого дома. Он выглядит крайне нелепо. Можно было бы назвать его самым безвкусным сооружением эпохи архитектурного сумасбродства, если не учитывать, что на закате своей жизни Альфред еще ярче продемонстрировал, какие дикие архитектурные идеи он способен осуществлять, когда всерьез возьмется за строительное дело. Несомненно, Гартенхауз имел свои странности. Построенный в середине заводской территории, он был окружен оранжереями, где бродили павлины, рос виноград и зрели ананасы. На крыше дома находился наблюдательный пункт, снабженный подзорной трубой, что позволяло хозяину дома держать в поле зрения заводские ворота и следить за опаздывающими рабочими. Перед главным входом расстилался замысловатый лабиринт английских скверов, фонтанов, островков, усеянных яркими цветами, и сооруженных из шлака гротов. Гартенхауз стоял спиной к Гусштальфабрик, и Альфред был уверен, что его жена может даже не вспоминать о соседстве завода, если, конечно, не будет заходить в его «воронье гнездо» на крыше. Но Альфред ошибался.

Рур сильно изменился по сравнению с сороковыми годами. Германия стояла на пороге грандиозного промышленного подъема, которому было суждено за какие-нибудь полвека свести на нет превосходство англичан. Ее угольная и металлургическая промышленность заключили между собой знаменательный союз; с каждым годом сталелитейщики использовали все больше кокса, и с каждым годом небо над головами жителей Рура становилось все более серым и мрачным.

Воздух вокруг Гусштальфабрик был насыщен смрадом, и не было никакой возможности оградить от него внутренние помещения дома. Густые клубы маслянистой копоти вызывали увядание цветов, чернили фонтаны, покрывали жирным слоем оранжереи. Иногда Альфред просто не мог ничего разглядеть сквозь стекла своего «гнезда». Во все комнаты проникал черный дым, пачкая только что выстиранные салфетки и белье, прежде чем прачка успевала покинуть дом. Но этим дело не ограничивалось. Альфред устанавливал на заводе все более громоздкое оборудование, и работа паровых агрегатов сотрясала фундамент его дома. Берта не могла держать посуду на буфете: все, что она ставила туда после завтрака, к обеду оказывалось разбито. По-видимому, Альфред не придавал значения бытовым неудобствам: он гордился своим домом и, к досаде жены, стал даже домоседом. Когда однажды Берта в присутствии одного из друзей мужа пожаловалась Альфреду по поводу разбитой посуды, тот ответил (и преданный друг записал его слова в назидание потомству): «Стоит ли горевать из-за каких-то фарфоровых тарелок; я заставлю клиентов возместить убыток». А когда Берта попросила мужа увести ее из дому хотя бы на один вечер, чтобы побывать на концерте, Альфред резко возразил ей: «Прости, это невозможно! Я должен следить за тем, чтобы мои трубы непрерывно дымили. Когда я услышу завтра грохот моего кузнечного молота, его звуки будут для меня более приятной музыкой, чем игра всех скрипок мира».

17 февраля 1854 года Берта родила хилого и болезненного мальчика. Безмерно радуясь появлению наследника, Альфред даже не обратил внимания на слабое здоровье ребенка. Он назвал сына в честь своего отца и самого себя Фридрихом Альфредом. Чтобы торжественно отметить рождение маленького Фрица Круппа, Альфред присвоил его имя самому шумному паровому молоту завода. Обслуживая также и вновь введенную ночную смену, кузнечный молот «Фриц» гремел все сутки напролет. Это доконало Берту. В отчаянии она начала стонать, хватаясь за голову, и жаловаться на свое здоровье и с этого времени до конца жизни уже не выходила из-под опеки врачей. Альфред был полон глубокого сочувствия к жене. Он посылал Берту на курорты для лечения минеральными водами, приглашал к ней лучших берлинских специалистов.

В сущности, у супругов почти не было общих интересов. С отвращением вспоминая свою жизнь в Эссене, Берта Свысока смотрела на тех, кого называла «заводчиками», и в своих письмах к мужу ограничивалась сплетнями и мелочными жалобами. Она порхала с одного фешенебельного курорта на другой, завязывая непрочные, случайные знакомства, наживая мелких врагов.

В диалогах между супругами наши симпатии всецело на стороне Альфреда. Хотя он способен был вывести любого из терпения, все же следует признать, что он действительно работал как вол, действительно отказывался от важных деловых встреч ради свиданий с женой. В бесконечном потоке своих писем и записок на имя жены Альфред неизменно обращался к ней с самыми теплыми словами: «дорогая и любимая», «дорогая Берточка», «дорогая и самая лучшая из Берт», «дорогая старушка». В эти ранние годы семейной жизни Альфред был неизменно ласков и по отношению к своему сыну. «Поцелуй Фрица от меня покрепче!» — просил он Берту, если ребенок находился у матери. Всякий раз, когда мальчика привозили в Рур, отец был в восторге и записывал о нем каждую мелочь.

Однако практически Альфред был в лучшей форме именно тогда, когда оставался один. В это время он, безусловно, тосковал, зато чувствовал прилив творческих сил и, вдыхая тошнотворный заводской воздух, быстро оживал. Литейные цехи, кузнечные горны, беспорядочно нагроможденные кучи шлака и пыльного кокса — все это было его подлинной семьей, и в иные моменты он сам это ясно сознавал: «Я всегда рассматривал завод как свое собственное дитя, притом дитя благовоспитанное, поведение которого доставляет отцу радость. Кто, в самом деле, не хотел бы проводить как можно больше времени с таким ребенком!» А вот Берта не хотела, и это порождало разногласия в их семье. Альфред не мог уступить, Берта — тоже. Так они постепенно отдалялись друг от друга.

В период женитьбы Альфреда перспективы для реализации крупповских орудий опять потускнели. К началу 1852 года стало ясно, что выставленная в Лондоне как экспонат шестифунтовая пушка Альфреда была всего лишь недолговечной сенсацией, и, поскольку покупателей на нее так и не нашлось, Альфред решил с ней распрощаться. 19 января он дал указание разобрать пушку, вычистить ее, вновь собрать, «как можно глаже отшлифовать» и отослать с наилучшими пожеланиями прусскому королю. Внешне этот акт Альфреда выглядел любезным жестом, а по существу, представлял собой тонко рассчитанную игру. Альфред надеялся с помощью умело поставленной рекламы добиться небывалого еще успеха. («Пушку надо срочно доделать, чтобы русский император успел ее увидеть», — писал он Ашерфельду.) И удача ему улыбнулась. Король Фридрих-Вильгельм IV, не зная, что еще можно сделать с таким экстравагантным подарком, ответил Круппу, что будет рад выставить его пушку во дворце. «Вчера, — радостно отмечал Альфред в письме тому же Ашерфельду в июле 1852 года,— я получил извещение, что пушку решено выставить в Мраморном зале Потсдамского дворца, а сегодня мы с помощью шести артиллеристов уже установили ее. Король сказал, что здесь должен увидеть ее русский император».

Царь Николай I был потенциальным клиентом Круппа. В тот момент его государственный визит в Пруссию казался Альфреду главным шансом. Действительно, это был на редкость счастливый случай, и в конце концов маневр Альфреда помог ему собрать обильный урожай в Санкт-Петербурге. Однако выставленная в Потсдаме пушка неожиданно завоевала Круппу мощного союзника, который в дальнейшем оказывал ему финансовую поддержку, обеспечивал непрерывность действия его основных патентов и дал всем понять, что завод Круппа представляет собой «национальный институт». Имя этого очень полезного Альфреду ангела-хранителя — Вильгельм Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн. Сегодня его помнят как Вильгельма I, «старого кайзера» (предшественника Вильгельма II, который привел Германию к поражению в первой мировой войне). В 1852 году это был седеющий, прямой, как штык, медлительный великан, известный тогда главным образом своей непримиримой позицией во время берлинского восстания 18 марта 1848 года[15].

В тот день его руки были обагрены кровью немцев; возмущенные либералы заклеймили его как реакционера, и, чтобы успокоить их, августейший брат Вильгельма был вынужден отправить его на короткий срок в изгнание. С некоторых пор завсегдатаи кайзеровского дворца стали проявлять особый интерес к персоне Вильгельма. Поскольку прусский король был бездетным, Вильгельм считался вероятным наследником престола. Его царствование могло начаться в любой момент, так как Фридрих-Вильгельм впал в прогрессирующее слабоумие. Его преследовали призраки средневековья. Год за годом король приближался к полному безумию, и Вильгельму был уже пожалован титул принца Прусского, то есть, в сущности, наследного принца, а неприязненно относившиеся к Вильгельму либералы дали ему прозвище «картечный принц».

Это прозвище Вильгельма означало нечто большее, чем просто эпитет. Разделяя веру слабоумного брата в божественное право королей, принц подкреплял его горячим поклонением богу войны. Его военная карьера была отмечена «подвигами». Еще в юношеские годы он водил солдат в штыковые атаки против французов, в восемнадцать лет был награжден «Железным крестом» за отличие в боях под Бар-сюр-Об[16], в возрасте двадцати одного года получил уже чин генерал-майора. Если бы Вильгельм занял теперь престол, что было вполне возможно, и стал таким образом первым со времен Фридриха Великого королем-солдатом, то, безусловно, был бы самой привлекательной фигурой для промышленника, мечтающего о торговле оружием. Альфреду повезло: принц был твердолобым только в сфере политики. Вильгельм, не разделявший предубеждения прусского офицерства против новинок вооружения, должным образом оценил выставленную в Потсдаме крупповскую пушку. Войдя в Мраморный зал дворца и увидев ее собственными глазами, он обнаружил, что там, где, по всей видимости, у него билось сердце, неожиданно оказался кусок литой стали. Вильгельм не мог успокоиться до тех пор, пока не познакомился с «этим господином Круппом».

На следующий год он выразил желание лично побывать в Эссене.

Эта новость, переданная Альфреду через соответствующие каналы, наэлектризовала его. Он поторопился выразить свою радость. Конечно, каждый из Гогенцоллернов вправе посетить его в любое время. Ворота Гусштальфабрик всегда для них открыты. Пока «картечный принц» сходил с копя у заводских ворот, Берта успела смахнуть с буфета очередные осколки посуды и спрятать подальше пропитанные угольной пылью салфеточки и покрывала. Задрав подбородок и выпятив грудь колесом, как на параде, Вильгельм промаршировал по всей территории завода: links, rechtsf — левой, правой! По окончании осмотра высокий гость поздравил Альфреда. Он отметил, что завод содержится в таком образцовом порядке, как плац для парада (так и было в действительности), а крупповцы — подлинные солдаты промышленности. В то время слабоумный Фридрих-Вильгельм еще не превратился окончательно в короля-идиота (на это потребовалось целых пять лет), и потому принц не мог подкинуть Альфреду какой-либо заказ. Желая, однако, проявить к нему свое благоволение, Вильгельм прикрепил к узкой груди Альфреда орден «Красного орла» четвертой степени — знак отличия, которым обычно награждали генералов прусской армии за боевые заслуги. Конечно, эта награда, как и всякая другая, с точки зрения Альфреда, не шла ни в какое сравнение с коммерческим заказом, но он правильно истолковал этот жест Вильгельма как королевский символический залог на будущее.

Если принц оказал заводу честь, то и завод не остался в долгу у его высочества. Сам по себе осмотр крупповского завода посторонним лицом был не только необычным, но и почти беспрецедентным фактом. Со времени промышленной выставки 1844 года в Берлине, когда один эльберфельдский предприниматель, выпускавший ложки, пытался выдать крупповскую сталь за свою, страсть Альфреда к секретности превратилась в манию.

И все же Крупп имел некоторые основания для своих опасений. В Бохуме Якоб Мейер, как и Альфред, стал требовать от рабочих своего завода присягу в том, что они никогда не разгласят его способа производства литой стали. В Руре действительно имел место промышленный шпионаж, а в ближайшие за посещением «картечного принца» месяцы Крупп располагал подлинными сокровищами техники, тайну которых надо было охранять. Воодушевленный успехом на Всемирной выставке в Лондоне, он собирался поразить всю Европу. Свои, немецкие, выставки уже не интересовали Альфреда: в 1854 году он получил призы в Мюнхене и Дюссельдорфе. Теперь Альфред добивался триумфа на Всемирной выставке в Париже, намеченной к открытию в будущем году как ответ Франции на вызов Хрустального дворца. Там, в Париже, у Альфреда был уже свой агент Генрих Хаасс, которого он бомбардировал указаниями. Особенно важно было получить центральное место в главном зале выставки. «Не жалейте комплиментов и денег, чтобы приобрести себе друзей, которые могут быть вам полезны»,— наставлял Альфред Хаасса. Посылая ему инструкции относительно нового огромного слитка-монстра, отправляемого на выставку, Альфред велел Хаассу показать на изломе стального слитка высокое качество внутренней структуры металла, свободной от всяких пороков, что должно было поразить всех экспертов.

Действительно, слиток произвел огромное впечатление на специалистов. Некоторые из них, попросту говоря, чуть не стали его жертвами. Группа членов жюри как раз обходила стенд, когда слиток, весящий сто тысяч фунтов, внезапно провалился сквозь деревянный пол павильона и, грохнувшись в подвал, превратил все, что там было, в сплошное месиво. Узнав о катастрофе, Альфред получил нервный шок и срочно уехал в Пирмонт. Впервые он оказался на курорте не как гость Берты, а наравне с ней, как больной. Знавшие его промышленники крайне недоверчиво отнеслись к случившемуся, заподозрив здесь новый рекламный трюк со стороны Круппа. Если это верно, то трюк ему удался, ибо эксперты, исследуя обломки крушения, пришли в восторг. Некоторые из посетителей выставки намекнули Хаассу, что они были бы не прочь, чтобы создатель такого слитка открыл свои филиалы в их странах. Акционерный банк «Креди мобилье» открыто предложил Альфреду построить завод во Франции, и было еще несколько предложений из такой далекой страны, как США. Когда Хаасс сообщил обо всем этом шефу в Пирмонт, тот мгновенно поправился, причем настолько, что рискнул безапелляционно заявить, будто Якоб Мейер прислал на выставку под видом стальных чугунные колокола.

Взбешенный выдумкой Круппа, Мейер назвал его лжецом и доказал свою правоту тем, что разбил язык одного колокола и, расплавив металл, тут же выковал язык снова. На какой-то момент Мейер привлек к себе всеобщее внимание, но, к своему огорчению, не сумел его удержать, так как Альфред ухитрился показать нечто еще более эффектное, чем стальной слиток. Церковный колокол, как и американский плуг, выставленный за четыре года до этого в Хрустальном дворце, не мог конкурировать с оружием Круппа, а в Париже он снял чехол уже с двенадцатифунтовой стальной пушки. Большой поклонник артиллерии, император Наполеон III пришел от нее в восторг. Он велел взвесить пушку (она оказалась на двести фунтов легче, чем бронзовое полевое орудие такого же калибра) и затем испытать ее в Венсенне. После трех тысяч выстрелов в канале ствола не было обнаружено ни одной царапины, и император наградил Альфреда орденом «Почетного легиона».

Но офицеры Венсеннского полигона просто старались угодить императору, и среди них не было подлинных энтузиастов, желавших всесторонне испытать пушку. За исключением Вильгельма — а он в то время еще не был у власти,—ни один из полководцев Европы не признавал стальных орудий. Закрывая глаза на явные практические преимущества крупповской пушки, военные специалисты относились к ней, как к забавной диковинке. Между тем сам Альфред, уверенный в том, что его детище имеет большое значение, и желая привлечь к нему чье-либо внимание, послал образцы своей пушки в виде подарка в Швейцарию, Австрию, Россию. Его попытка продать русским свое оружие дала типичные для того времени результаты. Самые видные генералы нового царя Александра II организовали тщательную пробу стального орудия. День за днем их солдаты поражали крупповской пушкой дальние мишени. После четырех тысяч выстрелов эксперты осмотрели каждый дюйм ствола и не нашли в нем ни одного дефекта. По признанию военных специалистов, бронза никогда не смогла бы выдержать подобной нагрузки. В самом деле, действие стальной пушки оказалось настолько эффективным, что было решено как-то отметить этот удивительный факт. С общего одобрения пушку передали в Качестве оригинального экспоната в Артиллерийский музей Петропавловской крепости.

• • •

Спустя тридцать лет — в январе 1887 года — в последний год своей жизни Альфред признался Буддэ — одному из директоров своей фирмы: «Только благодаря производству бандажей железнодорожных колес, находившемуся под защитой нескольких патентов, наши предприятия стали приносить столько прибыли, что можно было построить оружейный завод». Некогда выпуск ложек позволил Круппу экспериментировать с бандажами колес, а теперь последние в свою очередь должны были финансировать производство вооружения.

Железные дороги были сердцем, душой и символом промышленного развития XIX века, и ни одна отрасль индустрии не зависела в такой степени от сталелитейного производства, как железнодорожное строительство. Железо явно не годилось для «железных коней». В сущности, оно всегда подводило путешественников, но сломанные рессоры дилижансов причиняли только беспокойство, а лопнувшие оси вызывали лишь задержку в пути; в поездах же пассажиры рисковали своей жизнью. Рессоры, оси, рельсы и бандажи колес надо было делать из более прочного металла. Альфред быстро разрешил эту задачу по первым трем видам изделий. Бандажи же представляли собой особую проблему. Их нельзя было сваривать.

В то же время колеса являлись потенциальным источником колоссальных прибылей: если бы удалось наладить массовое производство бандажей колес, то рынок сбыта для них был бы почти неограниченным. Предстояло труднейшее испытание для конструкторского таланта Альфреда, и он блестяще его выдержал. Как именно была решена задача, показывают уже пожелтевшие сейчас, но еще достаточно четкие наброски его чертежей. Бандажи начали выпускать по методу центробежного литья с окончательной отделкой на токарном станке. В середине января 1852 года был готов первый бандаж. В 1853 году Альфред перешел к их массовому производству, выставив в следующем году образцы своей работы на Мюнхенской ярмарке, а вскоре уже продавал по 15 тысяч бандажей ежегодно, такой бум продолжался до конца жизни Альфреда. В 1875 году он сам признал потрясающий коммерческий успех этого своего изобретения, избрав торговой маркой фирмы эмблему в виде трех соединенных колец. Она сохранилась до сих пор и признана повсюду в Европе.

Создание цельнолитого бандажа было шедевром Альфреда, устранявшим почти всякую конкуренцию; его приоритет в этой области не вызывал сомнений. Оставался лишь вопрос о патентах, который превратился в типичную крупповскую схватку, со взрывами ярости, угрозами, недоразумениями и с налетом дешевой трагикомедии. Речь шла о сроке монопольных прав Альфреда на свое изобретение. Чем дольше длилось исключительное положение Альфреда, тем больше выгоды он имел бы; как только созданная им техника производства бандажей колеса станет общим достоянием, его прибыли резко сократятся. Берлин признал патент Круппа 3 февраля 1853 года. Альфред настаивал на десятилетнем сроке, правительство давало шесть лет; был достигнут компромисс — восемь лет, хотя Альфред в письме министерству торговли и ремесел от 3 марта 1853 года протестовал против этого, заявляя, что в данном случае срок действия патента истечет, «прежде чем я смогу что-нибудь на нем заработать». Но он не думал так всерьез, ибо отлично знал, что сразу же начнет получать огромные прибыли, и возражал только для проформы, чтобы создать прецедент на будущее. Предстояла беспощадная, до синяков, борьба, и притом (что казалось особенно обидным Альфреду) в его собственной стране.

Все другие государства Европы относились к его бандажам колес прекрасно. За границей не возникало ни одного конфликта по поводу крупповского патента. Только Пруссия показала свою скаредность.

Затруднения в Берлине возникли у Альфреда по его собственной вине. Не умея ладить с людьми, он умудрился восстановить против себя всесильного министра торговли и ремесел Пруссии, румяного, упитанного банкира Августа фон дер Хейдта. Медаль, полученная Альфредом на Всемирной выставке в Хрустальном дворце, побудила министра пожаловать в Эссен, чтобы осмотреть заводы Круппа. Фон дер Хейдт считал, что своим визитом оказывает честь преуспевающему промышленнику, но он — увы! — не был членом королевской фамилии. Всегда опасавшийся шпионажа, Альфред не пустил его на завод. Фон дер Хейдт был смертельно оскорблен. Он поклялся отомстить за это «свинство» и действительно мог крепко насолить Альфреду, так как к этому времени Пруссия заняла место Австрии в качестве образцового полицейского государства Европы. Осенью, после первой стычки по поводу патента, Альфред, убедившись в своем просчете, пытался исправить ошибку. Конечно, он переборщил. Он всегда перехватывал через край — такова уж была его натура. Достав портрет фон дер Хейдта, Альфред повесил его у себя над письменным столом и 12 ноября 1853 года довел до сведения оригинала, что сделал это с целью «поддержать и вдохновить» себя... «на новые успехи, подобно Христу, который должен следовать на своем земном пути по стопам бога-отца».

«Бога-отца» это ничуть не тронуло. Пусть Христос идет своим путем. Министерство торговли и ремесел было и остается непримиримым врагом Круппа. Чтобы досадить Альфреду, фон дер Хейдт дал себе зарок свести к минимуму заказы на крупповские колеса. Все подведомственные министру прусские железные дороги получили директиву придерживаться прежних стандартных бандажей колес из пудлинговой стали. Альфред был в отчаянии: честь Пруссии в опасности! Барыши Круппа тоже.

Август фон дер Хейдт был грозным противником. На этот раз столкнулись лбами два прусских диктатора: оба коварные, изворотливые, способные вцепиться мертвой хваткой друг другу в горло. Сначала казалось, что берет верх фон дер Хейдт. 3 июня 1859 года Альфред возбудил свое последнее, как можно было думать, ходатайство о продлении срока действия патента на бандажи колес. Эта просьба была отвергнута министром с ледяным равнодушием. Альфред с горечью жаловался, что «фон дер Хейдт никогда не хотел, чтобы мое предприятие процветало», что он «сделал все для того, чтобы заставить меня серьезно раскаиваться, что я пе использовал свои изобретения за границей еще много лет назад, и если теперь я буду вынужден пойти по такому пути, то винить за это надо только министра фон дер Хейдта». Эти слова звучат как угроза и фактически были угрозой. Они взяты из письма Альфреда от 13 октября 1859 года начальнику отдела военного министерства в Берлине генералу Константину фон Фойгтс-Ретцу, восторженному поклоннику стальных орудий. Генерал идеально подошел для роли эмиссара, направленного к принцу Вильгельму. А сам Вильгельм, год назад назначенный регентом при умалишенном брате, теперь имел уже возможность помочь владельцу фирмы «Крупп».

После того как генерал позондировал почву, Альфред написал его высочеству сам, утверждая, что, «несмотря на явную возможность иметь большие прибыли, я отказался поставлять иностранным государствам какие бы то пи было орудия из литой стали, так как полагал, что могу с их помощью послужить родной стране». Затем он изложил свою просьбу о продлении срока патента на колеса. 19 марта 1860 года Вильгельм оказал давление на министерство торговли и ремесел, требуя положительного решения вопроса. Все еще не желая сдаваться, фон дер Хейдт предложил 14 апреля отказать Круппу в его просьбе. Наконец 25 апреля принц-регент обеспечил будущее династии Круппов: он отменил прежнее решение министерства, сославшись при этом на «патриотические чувства, которые неоднократно проявлял коммерции советник Альфред Крупп из Эссена, отклоняя, в частности, поступавшие к нему иностранные заказы на пушки».

♦ ♦ ♦

Обратите внимание, как искусно изложена просьба Альфреда в его обращении к принцу! Он якобы отказался продавать свои пушки, «так как полагал», что может «с их помощью послужить родной стране». Чем больше вы вчитываетесь в эту фразу, тем меньше она вас убеждает. Утверждая, что речь идет о жертве на алтарь отечества, Вильгельма заставляли поверить в отъявленную ложь. Альфред не отклонял ни одного заказа. Наоборот, он выискивал заказчиков на свои пушки по всей Европе. Правда, Крупп пе находил для своего оружия рынка сбыта, по отнюдь не потому, что отвергал заказчиков. После Всемирной выставки в Париже он чуть было не продал Луи-Наполеопу 300 двенадцатифунтовых пушек. Сделка пе состоялась из-за патриотических чувств, но не Альфреда, а императора, который счел нужным поддержать новый орудийный завод семьи Шнейдеров в Ле-Крезо, дав этим первый толчок международной гонке вооружений, которой предстояло сыграть в следующем столетии такую зловещую роль. Если в данном случае Крупп остался при пиковом интересе, то все же Парижская выставка помогла ему заключить свою первую сделку на предметы вооружения. Египетский хедив, восхищенный пушкой под балдахином, заказал 26 таких орудий. Они уже шлифовались, когда русский царь, решив, что, пожалуй, и у него найдется место для артиллерийских монстров, заказал одну шестидесятифунтовую пушку для береговой обороны. Если она будет действовать хорошо, он готов тратить рубли, как воду.

Альфред согласился выполнить заказ, хотя начал уже несколько тяготиться связью с высочайшими особами. Крупп, как и всякий другой оружейник, не мог обойтись без них, однако их бесцеремонность действовала ему на нервы. Герцог Брауншвейгский, например, принял в дар от него орудие и даже не соизволил подтвердить получение подарка; король Ганновера, заказав пушку стоимостью полторы тысячи талеров, предложил за нее тысячу талеров и затем ничего не заплатил. Допустимо ли требовать уплаты долга от короля? Альфред решил намекнуть, что он не прочь получить взамен пушки подарок, например породистых лошадей, «нечто ощутимое, от чего ежедневно можно испытывать удовольствие, притом более существенное, чем никчемные кресты и звезды, титулы и тому подобные пустяки».

Бавария наградила Круппа рыцарским крестом ордена святого Михаила «За заслуги»; Ганновер — орденом Гвельфов четвертой степени. Альфред смотрел на пожалованные ему знаки отличия как на простые побрякушки, вроде ожерелья из ракушек у индейцев, но ничего другого, более путного от монархов этих государств он так и не дождался. Кони по-прежнему стояли в королевских конюшнях. 19 января 1859 года Альфред сообщал Хаассу, что, не видя реальной пользы от своих пушек, он серьезно подумывает о том, чтобы отказаться от всех планов по производству вооружения.

Пока Альфред размышлял, не следует ли ему окончательно сложить оружие, новый прусский регент готовился дать ему заказ на 100 шестифунтовых пушек. Генерал Фойгтс-Ретц убедил принца-регента довести количество орудий до 312 общей стоимостью 200 тысяч талеров; к 20 мая (когда крупповцы были освобождены от воинской повинности) Альфред получил от прусского военного министерства аванс в сумме 100 тысяч талеров.

Вскоре начал строиться первый пушечный цех Круппа. По дворцам королевской Европы пронесся легкий ветерок свежего интереса к крупповскому оружию. Теперь в Эссен стали прибывать чистокровные скакуны и лошади для каретных упряжек. В октябре 1859 года в Гартенхауз пожаловал в качестве гостя принц Вильгельм Баденский, а вскоре после того, как он отбыл из Эссена, задыхаясь от заводской копоти и меняя сорочки, в Берлине опубликовали траурный манифест. Король Фридрих-Вильгельм IV был наконец вознесен на Валгаллу[17]; принц-регент Вильгельм стал королем Пруссии. Одним из первых его королевских актов было вторичное посещение Гусштальфабрик, на этот раз в сопровождении сына и целой свиты. Он послал Альфреду авансом второй орден «Красного орла», на этот раз третьей степени с бантом, и собирался добавить к этому «Рыцарский крест» дома Гогенцоллернов. Значит, еще одна «побрякушка», но Альфред не отнесся к ней пренебрежительно. Это был прусский орден, это была настоящая вещь. Трепеща от избытка патриотических чувств, Крупп выразил правительству свою «радость и волнение», а затем широким размашистым почерком набросал на большом листе бумаги сообщение для крупповцев, изложив в нем программу пребывания его величества на заводе.

Если бы Вильгельм увидел заранее этот перечень мероприятий, оп, возможно, отказался бы от своего намерения посетить завод. Налицо был потрясающий пример немецкой мелочной доскональности, маскирующейся под деловитость. Альфред приказал: а) в большом зале площадью сто квадратных футов устроить выставку, отражающую производство стали, начиная с кокса и сырой руды и кончая готовыми изделиями: б) вывесить рисунки, поясняющие разницу между чугуном (то есть колоколами Якоба Мейера) и литой сталью (то есть крупповской сталью); в) представить образцы осей, бандажей, колес, орудий, показав «каждую стадию производственного процесса»; г) экспонировать готовые орудия «со всеми усовершенствованиями в конструкции и монтаже»; д) подготовить деревянные модели двух будущих путей Круппа. И как эффектный финал, его величество должен был наблюдать подлинную, час за часом, отливку и окончательную отделку раскаленного докрасна орудия.

Это была изнурительная программа. Более того: она граничила с дерзостью. Только человек, одержимый манией величия, мог вообразить, что имеет право отнять у короля так много времени. Однако Вильгельм выполнил все, что требовалось. Облаченный в роскошный шитый золотом мундир с пурпурным шарфом, весь в сверкающих орденах и медалях, увенчанный блестящей каской, монарх восхищался целыми милями шлака, бормотал что-то невнятное, склонившись над глиняными формами, и высказывал высочайшее одобрение, обозревая бесконечные образцы рессор и скучные выставки заводского оборудования.

Между тем следовавшая за ним в полном молчании пышная свита, задыхаясь в спертом воздухе цехов, нервно переминалась с ноги на ногу, обмахиваясь жезлами в тщетной попытке стряхнуть с плюмажей и мундиров насевшую на них сажу. Ни один из придворных пе испытывал от этого церемониала ни малейшего удовольствия, а прусский военный министр генерал граф Альбрехт Теодор Эмиль фоп Роон, успевший уже в переписке с Альфредом поссориться с пим, был настолько возмущен, что стал для пего вторым фон дер Хейдтом. Тем пе менее представление длилось до позднего вечера, и только вспыхивавшие то тут, то там огни горнов освещали сцепу, придавая ей феерический вид. Желая проявить благоволение к Круппу, король выдержал всю процедуру до конца. Вильгельм был убежден, что нуждается в его услугах.

Для чего?

Для экспансии Пруссии. Король-солдат смотрел дальше своих границ, он видел перед собой Германию и — да поможет нам бог войны! — возрожденную империю.

Сегодня трудно представить себе чувство Вильгельма в тот момент, припомнить, каким ничтожеством казался он в глазах всего мира. Никто из нынешних обитателей земли не может припомнить такой момент, когда бы тевтонская тень не угрожала Европе, не затемняла ее горизонт, не нависла над другими государствами и даже — временами — не заволакивала их полностью. А между тем, когда Вильгельм I взошел на престол, Пруссия все еще была страной, возглавляемой хвастунами и псевдоучеными чинушами. Пруссия очень долго оставалась незначительным государством, и трудно было поверить в то, что в дальнейшем ее положение так существенно изменится. Конечно, никто тогда не предполагал, что Берлин будет столицей самой мощной агрессивной державы современности, что ее войска будут многократно переходить границы чужих государств, спровоцировав три крупные войны, оказавшие решающее влияние на судьбы народов, и пропитав почву Европы кровью трех поколений.

Наполеон сократил число германских княжеств, епископств и вольных городов с трехсот до ста, а коалиция, действовавшая против него, привела к дальнейшей консолидации. Тем не менее даже Германский союз 1815 года состоял из тридцати восьми мелких независимых государств, соперничавших друг с другом. Из числа этих государств только Пруссия и Австрия были достаточно сильны, чтобы претендовать на главенствующую роль, и в конечном счете Пруссия оказалась в то время на втором месте. Когда Франкфуртский парламент не смог в мае 1848 года возродить национальное единство немцев [18], Фридрих-Вильгельм IV предложил, чтобы немецкие князья образовали новое объединение, без участия Австрии. В противовес этому Вена выдвинула свой план возврата к прежнему аморфному Германскому союзу. За этим скрывалась цель — удержать прусского короля на второстепенном положении, и эта цель была достигнута. Осенью 1850 года мелкие князья, дрожа за свой суверенитет, поспешили примкнуть к Австрии, имевшей, по их мнению, большие шансы на успех. Фридрих-Вильгельм казалось бы, мог прибегнуть к «последнему доводу королей», но по милости офицеров из Шпандау, отдавших первую пушку Альфреда во власть пауков, у него не хватало убедительных доводов. Кроме того, при всей своей склонности к турнирным галлюцинациям, он в моменты просветления был трусом. Малодушный и беспомощный Фридрих-Вильгельм IV согласился на договор о капитуляции, названный ярыми германскими националистами «позором Ольмюца» [19].

Против такого унижения Пруссии и восстал его брат. Смелый и решительный, Вильгельм намеревался отомстить за попранную честь короны и, едва она очутилась у него на голове, начал шагать вверх (а может быть, и вниз) по путям славы. Посещение завода Круппа было одним из таких шагов. Другим шагом явилась военная реформа. Подавив оппозицию, Вильгельм расширил действие закона о воинской повинности и создал в Пруссии огромную регулярную армию. Ему необычайно повезло: в области политики он смог опираться на помощь такого выдающегося государственного деятеля Пруссии, как Отто Эдуард Бисмарк-Шёнхаузен, бранденбургского юнкера-аристократа и горячего сторонника королевской власти. Бисмарк был моложе Альфреда всего на три года. Год спустя после своего «огневого крещения» у крупповских печей король Вильгельм назначил Бисмарка канцлером. Либералы стали понимать, чем это для них пахнет. «Германия рассчитывает не на либерализм Пруссии, а на ее силу», — заявил им Бисмарк, добавив при этом свой достопамятный афоризм: «Великие задачи нашего времени будут решаться не резолюциями и большинством голосов... а железом и кровью». Взвесив все это, Вильгельм послал Бисмарка туда, где имелось железо. К этому времени Альфред был уже не в силах дольше терпеть воздух Гартенхауза и строил себе новый дом. Бисмарк был последним из его гостей, кого он принимал в старой резиденции. Два неврастеника прекрасно поладили друг с другом. Они долго сидели вдвоем за беседой, любуясь павлинами и золотистыми ананасами, и убедились, что сходятся во всем, начиная с божественных прав короля и кончая красотой старых парков. Альфреду было особенно приятно узнать, что его гость любит лошадей.

Государственный визит завершился своеобразной эссенской конвенцией; за какие-то несколько месяцев перспективы Альфреда коренным образом изменились. Когда фон дер Хейдт подобострастно попросил его стать членом жюри от Пруссии на Всемирной промышленной выставке в Лондоне 1862 года, Крупп сухо посоветовал ему подыскать «кого-нибудь другого, более подходящего для этой роли». Между тем отношения Альфреда с Вильгельмом все время улучшались. Став фактически членом королевского двора, Крупп чувствовал себя в Потсдаме привилегированной персоной. Король принимал Альфреда и его коллег в частной аудиенции и выслушивал их мнение. Отныне Крупп и Гогенцоллерн были соединены неразрывными узами. Альфред хотел делать пушки, Вильгельм — их покупать. Это был брак по расчету, вернее, по необходимости, и даже смерть не могла его расторгнуть: каждый из преемников Вильгельма неизбежно становился союзником одного из старших Круппов. Уяснить эту взаимосвязь —значит понять новое, исторически обусловленное значение, какое приобрела теперь династия Круппов.

Впредь имя Круппа всегда будет отождествляться с экспансионистскими устремлениями Германии. Благодаря привилегиям, пожалованным Альфреду и его наследникам, они станут ведущей промышленной династией страны. Тот факт, что Крупп продолжал производить мирную продукцию, пе имеет уже никакого значения. Успех Круппа в этой области был прямым следствием его военного производства. Если бы фирма «Крупп» не выпускала пушек, то не превратилась бы в «национальный институт», а именно такая метаморфоза и обеспечила Круппам их промышленное превосходство. Вильгельм никогда не стал бы вмешиваться в дело, связанное с патентом на производство бандажей колес, если бы Альфред не был способен и готов выковать новый прусский меч. Сам Крупп отлично понимал источник своей силы.

Альфреда редко постигали неудачи, но за ними всегда крылись серьезные причины. Первая из них — чисто технического свойства: как первооткрыватель, Крупп иногда, естественно, ошибался в расчетах. Вторая была связана с политикой прусской армии. Крупп был не единственным, от кого зависело осуществление экспансионистских замыслов короля: Вильгельм нуждался и в военных специалистах, а высшие военные чины все еще держались за свою излюбленную бронзовую артиллерию.

Еще в последние недели регентства Вильгельма Альфред задумал изготовить пушку, заряжаемую с казенной части. Это была такая же новаторская идея, как и ранее поданная им мысль о пушках с нарезным стволом. Тогда, после опытных стрельб в старом форту близ Юлиха, военное министерство отвергло инициативу Альфреда и пригрозило выбраковать и вернуть ему всю партию заказанных орудий (312 штук), если там окажется хотя бы один нарезной ствол. Теперь Крупп предлагал пушки, заряжаемые с казенной части. Командование прусской армии так же бездумно отмахнулось и от этой новой идеи Круппа, признав ее абсурдной и смешной.

И все же Альфред упорно рекомендовал прусскому военному министерству свою модернизированную пушку. Он пояснял, что казенная часть пушки будет закрываться с помощью клинового затвора, и претендовал на получение патента сроком действия на 15 лет. Проект Альфреда попал на письменный стол военного министра графа фон Роона, о котором следует теперь рассказать подробнее, так как он сыграл немаловажную роль в истории крупповской династии. Строгий педант, с воинственно закрученными кверху усами, он снискал себе репутацию дутого ничтожества. «Грубиян Роон», как прозвали его в офицерском кругу, позволил себе действительно грубую выходку по отношению к главе эссенской фирмы. Он использовал проект Альфреда как туалетную бумагу и затем широко разгласил этот «забавный анекдот» среди своих коллег офицеров.

Кто-то из них сообщил о выходке Роона Альфреду, который стал добиваться вмешательства короля. К его несчастью, Вильгельм не мог вмешаться. Он нуждался в своем вульгарном военном министре в такой же мере, как и в своем поставщике оружия. Роон был большим специалистом в своей области: он разработал новый план срочной мобилизации с помощью четко отрегулированной системы железнодорожных перевозок. Этот план мог свести на нет численное превосходство потенциальных противников Пруссии. Кроме того, Вильгельм был в неоплатном долгу у «королевского сержанта», как любил называть себя Роон. Когда Вильгельм был еще принцем-регентом, ландтаг отказался утвердить бюджетные расходы на армию. Без этих средств король никогда не смог бы поднять Пруссию до уровня первоклассной европейской державы. В течение пяти лет этот вопрос лихорадил Берлин; участились дуэли, готовился заговор против ландтага, и был такой момент, когда офицерская верхушка собиралась захватить с помощью тридцати пяти тысяч солдат столицу. Если бы военный министр изменил тогда своему повелителю и хотя бы на один миг заколебался, Германская империя оказалась бы мертворожденным младенцем. Но Роон не дрогнул и не отступил ни на шаг.

Будучи благодарен Роону за прежние услуги и нуждаясь в нем для завершения плана срочной мобилизации на важных железнодорожных артериях, Вильгельм счел возможным только направить многократные жалобы Альфреда «для благоприятного решения» в военное министерство. Но главу фирмы «Крупп» не интересовали берлинские превратности. Альфред хотел добиться признания своей пушки, заряжаемой с казенной части, и пытался всеми мыслимыми и немыслимыми способами воздействовать на военного министра. В письме к Роону от 6 января 1860 года Альфред доказывал, что его (Круппа) изобретение «предназначено главным образом для моей страны». Если министерство отклонит его новшество, то он будет вынужден «отказаться от своего намерения и прежней практики и впредь не лишать некоторые другие государства тех преимуществ, какие дает им это изобретение».

Тут ясно видна попытка запугать министерство. Однако Роон остался непоколебим; предложение Альфреда было отвергнуто. Пруссия лишалась пушек нового образца, а Крупп терял свой патент. Возмущенный Альфред обратился с ходатайством к королю, но ответа пе получил. Только после того как Англия, а затем Франция признали патент Круппа, Роон нехотя последовал их примеру. Но смеяться последним, и смеяться торжествующе, предстояло на этот раз Роону. Министр просто отмахнулся от эссеиской новинки, отложив ее в долгий ящик, а между тем глубокое изучение чертежей показало бы, что устройство клинового механизма действительно имело существенный дефект. К несчастью для Альфреда, этот роковой просчет остался незамеченным и был обнаружен лишь спустя шесть лет на поле боя.

Однако технические неполадки могли быть устранены, а тупоголовые генералы уволены в отставку. Третье же обстоятельство, оказавшее влияние на карьеру Круппа как прусского фабриканта оружия, имело более серьезные последствия, и не столько для него лично, сколько для всей Европы. Этому обстоятельству было суждено тяготеть над миром еще долгие годы после смерти Альфреда. В основе его лежало чудовищное противоречие. Производство орудий само по себе считалось делом национальным, патриотическим, но бизнес, связанный с ним, нуждался в международной арене. В условиях свободной конкуренции того времени предприниматель имел право искать пути к клиентуре в любой стране. Это ставило фабриканта, производящего оружие, в весьма двусмысленное положение, осложнявшееся еще тем фактом, что он мог преуспевать от заказов в своей стране только в военное время. Но поскольку никто не знал, когда вспыхнет война, фабрикант оружия был вынужден поддерживать свои предприятия, сбывая продукцию на внешнем рынке.

Так, например, начиная с 1860-х годов Крупп поставлял пушки России, Бельгии, Голландии, Испании, Швейцарии, Австрии и Англии. Берлину это было известно. Прусское правительство не только поощряло Альфреда развертывать производство, но было готово оказывать ему в этом всяческое содействие. 12 октября 1862 года Крупп письменно известил кронпринца Фридриха-Вильгельма, что англичане только что закончили испытание его орудий в Вулвиче. Они выразили «свое полное удовлетворение исключительной прочностью и надежностью затворного механизма» (фамилия простофили, ответственного за пропуск брака, не была зафиксирована) и приглашали Круппа в Лондон договориться о ценах. «Для меня засияла звезда надежды»,— ликовал Альфред. К сожалению, у него нет друзей при английском дворе. Не будет ли кронпринц столь великодушен, чтобы дать ему рекомендательные письма? Его высочество был польщен и выслал их Альфреду с обратной почтой.

Крупп в свое время обещал Роону, что никогда не продаст за границу пушку, «которую могли бы направить когда-нибудь против Пруссии». Однако практически почти повсюду в Европе стали создаваться коалиции с целью обуздать германский милитаризм, и, значит, пушки из Эссена вполне могли быть обращены против миллионов немецких солдат. Странно, что никто не предвидел этой неприятной возможности, и не менее парадоксально, что военные деятели других стран Европы часто не считали нужным поддерживать отечественную промышленность. Альфред был хорошо принят в Лондоне. Правда, сделка, о которой шла речь, официально не состоялась, потому что растущая английская фирма «У. Дж. Армстронг энд компани» оказала давление на парламент, но адмиралтейство все же в секретном порядке закупило орудия Круппа. Затем, к своему ужасу, Альфред обнаружил, что прусские адмиралы собираются приобрести английские орудия. Они влюбились в пушки Армстронга, заряжаемые с дула, и не видели причин для отказа от сделки. Убедившись, что его хотят побить его же оружием, Крупп пошел прямо к Бисмарку и заявил, что предательство адмиралов ему «до тошноты надоело». Бисмарк согласился, что так делать не годится. «Он был рад видеть меня,— отмечал Альфред с облегчением в письме к административному совету фирмы от 18—20 мая 1862 года,— эта беседа принесла мне неплохой барыш».

Выход на международную арену Армстронга завершил создание европейского смертоносного триумвирата: Крупп, Шнейдер, Армстронг. В течение последующих восьмидесяти лет их сперва воспевали как защитников национальной чести, а затем, когда их сеющие смерть машины безнадежно вышли из-под контроля, стали клеймить как торговцев смертью. Однако при этом никогда не возникало сомнения в том, кто из них был номер один. Альфред был самым крупным промышленником и имел самых «благодарных» клиентов. На Всемирной выставке в Лондоне 1862 года он затмил всех остальных участников. Прежние выставки подсказали ему, что широкая публика больше всего интересуется оружием, и в расчете на дешевый успех он подыгрывал вкусам галерки. Какой-то художник из газеты «Иллюстрейтед Лондон ньюс» изобразил «группу экспонатов, выставленных господином Круппом из Эссена в Пруссии», и его рисунок ощетинился орудиями убийства. Газеты «Морнинг пост», «Дейли ньюс», «Ньюс ов зе уорлд» были в восторге от изделий Круппа; журнал «Спектейтор» с большой экспрессией повествовал о «дамах, замерших в безмолвном восхищении», и о мужчинах, мечтающих о «музыке будущих сражений». Даже газета «Таймс» приветствовала «почти воинскую дисциплину, которой отличаются... крупповские сталелитейные заводы в Эйссене (sic!)», и заключила статью так: «Мы поздравляем господина Круппа с достигнутым им выдающимся положением».

Коммивояжеры Армстронга, только что вышедшие на арену пушечного бизнеса, сохраняли присутствие духа и делали все, что могли. Они подбирали случайные заказы в Италии, Испании, Нидерландах, в Южной Америке, на Ближнем Востоке. Сам Армстронг не терял надежды, и, когда русские предложили ему концессию на оружейный завод в Александрополе (ныне Ленинакан), он вообразил, что его акции повышаются. Он не знал, что в течение многих лет русские делали такое же предложение Альфреду и что тот отклонил его потому, что мог «из Эссена с большей выгодой для себя снабжать Россию оружием».

И действительно, Крупп снабжал Россию немалым Количеством вооружения. Император Александр II стал его главным клиентом, даже Вильгельм не мог с ним тягаться. Шестидесятифунтовая пушка, посланная Круппом в Санкт-Петербург, произвела там такой фурор, что осенью 1863 года генералы Александра II буквально ошеломили Альфреда, дав ему заказ на миллион талеров, в пять раз больший, чем потсдамский. Этот заказ позволил Круппу — вернее, побудил его — начать строительство второго пушечного цеха; его вербовщики рабочей силы в поисках новых крупповцев добрались вплоть до Польши. Альфред был очарован, покорен русскими. Его прусский шовинизм заметно охладел; он превратился почти что в русского казака. Весной 1864 года Крупп встречал в Гартенхаузе, который решил сохранить как дом для приема гостей, русскую артиллерийскую миссию; вел, кроме того, длительную переписку с русским генерал-адъютантом графом Эдуардом Ивановичем Тотлебеном[20] и даже пытался разобраться в русской книге об обороне Севастополя. В тот момент он отбросил всякие мысли о служении отечеству пли Англии: вся его энергия поглощалась службой только этому миллиону талеров. «Гусштальфабрик, — писал он Тотлебену 21 мая 1864 года, — сейчас пользуется трудом почти семи тысяч рабочих, большинство которых работает на Россию».

Большое оживление на предприятиях Круппа привлекло, естественно, внимание со стороны. Альфред временно проживал в берлинском отеле на Унтер-ден-Линден, когда одна столичная газета опубликовала подробности его русского контракта. Вернувшись к себе в отель после очередной стычки с Рооном, Крупп прочел газетную статью и нашел там свое новое прозвище: «der Kan'onenkonig» («пушечный король»). Польщенный таким громким эпитетом, он послал вырезку из газеты Берте. Иностранные газеты подхватили меткое выражение; через несколько недель он стал «1е Roi des Canons» в Париже и «the Canon King» в Лондоне. Это было одно из тех случайных названий, которые быстро становятся крылатыми; оно прилипло к Круппу, и так прочно, что впоследствии глава крупповской династии в каждом новом поколении слыл «пушечным королем».

Глава III. ГОСУДАРСТВО В ГОСУДАРСТВЕ

«Королевство» Альфреда быстро росло. К середине 1860-х годов заметно ускорились ж темпы производства. С шлифовального конвейера непрерывным потоком скатывались тяжелые, быстроходные, гладкие вагонные колеса. Альфред разобрал старый корпус Гусштальфабрик и построил его заново, добавив три механических цеха, три прокатных стана, колесный цех, цех для обточки осей, кузнечный цех для проковки стволов и котельную. С каждым месяцем хмурое, дымное небо над заводом становилось все более мрачным. С возрастающим применением кокса, чудесно преобразившего сталелитейное производство, весь Рур менял свой облик. Вокруг действующих каменноугольных шахт появлялись новые заводы, а вместе с ними множился новый немецкий пролетариат — бывшие фермеры, никогда раньше не видевшие станков. Теперь они переполняли дома и заводские бараки, рассчитанные на вдвое меньшее число жильцов (население Эссена за десять лет выросло на 150 процентов), и даже тут, в условиях крайней скученности, настаивали на своем праве держать корову или свинью или обрабатывать небольшой клочок земли, напоминающий им о прежней сельской жизни. Переселение в промышленный город было для них серьезным испытанием и порождало тягостные последствия.

Появление этих людей в Эссене помогло Круппу разрешить проблему рабочей силы. Но оставалась еще другая трудность — нехватка капитала. Альфреду следовало бы обращаться с деньгами осторожнее, чем он это делал. У него теперь были отличные советники. Фирма пользовалась услугами новых способных «проконсулов» — личных представителей Круппа. В их числе были талантливый молодой адвокат Софус Гоозе; бывший книготорговец Карл Мейер, похожий на сову, с длинными, как крысиный хвост, усами (он стал полномочным представителем Эссена в Потсдаме) и, наконец, Альфред Лонгсдон, флегматичный английский аристократ с лицом, напоминавшим репу. Лонгсдон работал лондонским агентом фирмы и держал себя независимо, наотрез отказавшись изучать немецкий язык, но Крупп доверял ему больше, чем кому-либо из своих соотечественников. Все они потратили немало времени и усилий, убеждая своего босса хоть немного обуздать свою страсть к экспансии в смежные отрасли промышленности. Но Альфред легкомысленно отмахивался от любых предостережений.

Теперь Берлин не жалел кредитов для Круппа, но все они шли на приобретение, сверх всяких разумных норм, источников сырья. Альфред считал, что должен иметь свои собственные угольные шахты, собственные коксовальные печи, собственные железорудные шахты (50 из них было в Руре), но даже и этого ему было мало. Альфред приходил к выводу, что запасы сырья у него все-таки недостаточны. Придется купить еще литейный завод в Сейне у прусского королевского казначейства. Последовавшие затем переговоры служат наглядным примером расточительства Альфреда при заключении таких сделок: опасаясь, что переговоры о новом заводе в Сейне могут сорваться, Альфред в своем нетерпении сам предложил цену 500 тысяч талеров — на 100 тысяч больше той суммы, на которую пошло бы правительство.

Затем появился бессемеровский литейный процесс. За несколько лет до этого сэр Генри Бессемер получил в Англии патент на свой конвертер. Теперь Лонгсдон, близкий друг брата сэра Генри, сообщил Круппу, что при желании он может получить лицензию на эксплуатацию бессемеровского процесса. Альфред ухватился за эту идею. Его немецкие помощники полагали, что этот процесс ему нужен так же, как дырка в голове, и они были правы. Бессемер пользовался потрясающим успехом у себя на родине, в Англии. Английская руда, хотя и менее чистая, чем шведская, содержала сравнительно мало фосфора. Немецкая же руда была так насыщена им, что почти светилась в темноте, и открытие Бессемера было для Эссена совершенно непригодно. Крупп бился много лет, пытаясь оправдать свои капиталовложения. Пятнадцать лет спустя в письме к своему сыну Фридриху Альфреду от 18 марта 1877 года он выражал еще надежду, что «мы все-таки сумеем использовать бессемеровский процесс с выгодой для себя», а когда этого не удалось добиться, Крупп стал (что чрезвычайно для него типично) закупать в огромном количестве испанские шахты со свободной от фосфора рудой. Вначале, однако, он даже не подозревал, что такая проблема вообще существует. Работая, как всегда, секретно, он построил конвертеры, дал новому виду стали кодовое название «Сталь К. и Т.» и использовал ее для новых пушек короля Вильгельма.

Для «пушечного короля» быстро приближался час испытания. Новая армия Вильгельма уже была на марше. В начале января 1864 года Пруссия и Австрия объединились, чтобы вторгнуться в Шлезвиг-Гольштейн, и молниеносным ударом отторгли оба герцогства от Дании. В марте того же года Альфред дал задание своим помощникам: «Мы должны приложить все усилия, чтобы быстро обслужить Пруссию, и для этого необходимо как можно скорее получить все недостающее: станки для нарезки каналов в стволах и т. п.».

Да, такие станки были нужны. К этому времени лоббисты Круппа нанесли поражение Роону; новые орудия были выпущены с нарезными стволами и заряжались с казенной части. Специальные платформы отвезли их на север, но пушки там почти не применялись — отчасти из-за блиц-наступления, а отчасти, пожалуй, потому, что артиллерийские офицеры, как и раньше, относились к не испытанным еще ими орудиям скептически. После заключения мира с Данией Роон опять стал выступать против покупки новых, стальных орудий, пока король снова не вмешался, приказав дать заказ еще на триста эссекских пушек. Все же Альфред скрежетал зубами. Он надеялся на большие бои в Шлезвиг-Гольштейне: оглушительные залпы, целые поля убитых и раненых датчан. Но ему незачем было горевать. Вскоре военные барабаны загремели снова; два союзных хищника грызлись из-за добычи, а Альфред, уверенный в своем успехе, с нетерпением ожидал новой решительной схватки. Увы! Как оказалось потом, эта уверенность была несколько преждевременной; каждая война таит в себе неприятные сюрпризы, и братоубийственной войне с Австрией тоже суждено было доставить Круппу серьезные неприятности.

В 1866 году Австрия заказала Круппу 24 пушки, а Вильгельм дал поистине великолепный заказ: 162 четырехфунтовых орудия, 250 шестифунтовых орудий и 115 двадцатичетырехфунтовых пушек. То обстоятельство, что сделки с Берлином и Веной могут оказаться взаимоисключающими и поставить его в неудобное положение, не приходило Альфреду в голову. Но зато пришло Роону. 9 апреля 1866 года, на другой день после того, как оба государства приступили к мобилизации (за двадцать четыре часа до этого Бисмарк подписал союзный договор с Италией), прусский военный министр послал срочную депешу в Эссен: «Я хотел бы знать, готовы ли вы из патриотических соображений, диктуемых современной политической обстановкой, принять на себя обязательство не поставлять Австрии никаких орудий без согласия королевского правительства».

Пять мучительный дней из Эссена не откликались. Затем Альфред высокомерно (и с явным лицемерием) ответил Роону: «Я плохо разбираюсь в политической обстановке и продолжаю спокойно работать». Далее было сказано еще многое другое, но в целом ответ военному министру звучал как уклончивое «нет».

Игнорируя противоречия между своими личными интересами и государственными интересами Пруссии, Крупп отправился в столицу и посетил там Роона, гогенцоллернского принца и Бисмарка. Их изменившийся тон ничуть не подействовал на него. «Война с Австрией неизбежна», — радостно сообщал Крупп в одном из писем на завод. Бисмарк поднял вопрос о снабжении противника оружием («он уговаривал меня не спешить с поставкой орудий австрийцам»), но Альфред не увидел в этих словах предостережения: «Я сказал, что мы должны... выполнять взятые на себя обязательства».

У Альфреда быстро наступило отрезвление. Ему нужны кредиты, плакался он Бисмарку далеко не в первый раз. Не может ли прусский государственный банк предоставить ему аванс в два миллиона талеров? Раньше правительство всегда шло ему навстречу. Теперь ему резко заявили, что деньги следует получить под частную закладную на свое сырье в торговом банке. Возмущенный Крупп апеллировал к королю и нарвался на выговор. Король посоветовал ему прибегнуть к закладу, перестать «упрямиться», «отказаться от своего упорства», «опомниться, пока еще не поздно!». Обескураженный Альфред растерялся, затем окончательно пал духом и нацарапал каракулями сообщение в Ниццу, где загорали Берта и двенадцатилетний Фриц, что слег в постель вследствие «ревматизма и расшатанных нервов».

Берлину было некогда выражать сочувствие нервному ревматику. Сама столица страдала от нервного возбуждения. Бисмарк позволял себе слишком много. Наполеон III считал, что его наглость переходит всякие границы. Видя, что против Впльгельма создается коалиция (Бавария, Вюртемберг, Баден, Саксония и Ганновер присоединились к Австрии), французский император стал строить свои планы в расчете на длительную войну, которая истощит обе воюющие стороны, по он роковым образом просчитался: война длилась всего семь недель. В середине лета 1866 года Пруссия одержала ряд побед. Триумф Пруссии был торжеством техники. Генерал Гельмут фон Мольтке тщательно изучил опыт гражданской войны в Америке, где северяне умело использовали южные железные дороги. Перевозя свои войска в товарных вагонах, координируя их движение с помощью целого корпуса квалифицированных телеграфистов, Мольтке собрал для решающего удара крупные силы под чешской крепостью Садовой (Кёниггрец).

А как насчет артиллерии? Вернувшись в нервном возбуждении к себе в Эссен, Альфред ожидал вестей. Первое сообщение обнадежило его. 9 июля 1866 года генерал Фойгтс-Ретц снова писал ему из Чехии:

«Когда бой закончился, я мог крикнуть вам только слово «победа!» В то время и этого было достаточно. Вам стало известно, что мы одолели зазнавшуюся Австрию. Для вас эта победа была крайне важна не только из чувства патриотизма, но и потому, что именно вы помогли нам самым решительным образом вашими пушками. Ваши детища перекликались в течение долгих жарких часов со своими австрийскими кузенами. Это была артиллерийская дуэль нарезных орудий, в высшей степени показательная и интересная, но в то же время очень разрушительная. Одно из ваших детищ оказалось поврежденным».

Это был один способ изложения событий, самый деликатный из всех возможных способов, ибо Фойгтс-Ретц оставался горячим сторонником стального оружия. Факты выглядели хуже. Неправильные углы клинового затвора новых пушек очень повредили боевому дебюту Альфреда. Утечка газа и пламени через пазы затвора неоднократно приводила к взрыву четырехфунтовых и шестифунтовых крупповских орудий, поражая прислугу. Вину нельзя было переложить на погибших артиллеристов: катастрофы случались не только в прусской армии. Немногословная жалоба из Санкт-Петербурга показала, что Там во время маневров взорвалась девятидюймовая пушка Круппа. Внезапно все стало рушиться на части: люди, крупповская сталь, прибыли и надежды Круппа. Под угрозой оказался даже рынок бандажей железнодорожных колес: одна английская фирма забраковала и вернула в Эссен первую партию их, отлитую из бессемеровской стали. Что теперь скажет король? А Бисмарк? А Роон? Ну, это легко было предугадать. Злорадный старый паша будет ехидно твердить Потсдаму, что он предсказывал такой результат, что бронза по крайней мере не взрывается. Обливаясь холодным потом, Альфред купил билет в Швейцарию. В пути он сочинил письмо к Роону в жалостливом, покаянном тоне. Конечно, он пытался выкрутиться: Бессемер — настоящая свинья! Во всем виноваты затворы, отлитые из «неподходящей стали, которая поставлена не мной». Но как бы там ни было, он не снимает с себя вины за случившееся. Далее виновный предлагал заменить бесплатно все прусские стальные пушки новыми. Письмо было отослано, а его сокрушенный автор в непривычной для него роли кающегося грешника, мысленно облачившись во власяницу и посыпав главу пеплом, отправился в добровольное изгнание.

Изгнание непредвиденно затянулось. Крупп оставался вне Германии целый год, так как в Берне узнал из газет, что демобилизованные солдаты занесли в Рур холеру, а у него и без того было достаточно неприятностей. Альфред нуждался в спокойствии и утешении. Короче говоря, ему нужна была его жена. К неудовольствию Берты, он появился в Ницце, измученный заботами и смешной в своем новом парике.

Приезд Альфреда в Ниццу оказался ошибкой. Он был здесь более одинок, чем где-либо. Ему не с кем было даже поговорить.

Пока Крупп изнывал от бездействия в кругу шикарных друзей Берты на Ривьере, Карл Вильгельм Сименс усовершенствовал мартеновскую печь для производства стали из чугуна и стального лома. Действуя, правда, медленнее, чем конвертер Бессемера, новая печь выпускала больше стали, и притом более высокого качества. Она была идеальной для низкосортной руды с большим количеством примесей. Сименс сразу же предложил ее Альфреду, как «нашему ведущему промышленнику». Страдавший от безделья изгнанник внезапно обрел смысл жизни. Воспрянув духом, он предупреждал своих четырех «проконсулов» — членов совета фирмы: «Мы должны внимательно следить за новым делом и не допустить, чтобы что-либо ценное прошло у нас сквозь пальцы,— если это стоящее дело, мы должны быть первыми в нем».

Между тем сторонники Круппа в прусской армии хлопотали над восстановлением его подмоченной репутации. Каждый маневр семинедельной войны подвергался глубокому изучению. Конечно, разорвавшиеся затворы невозможно было реабилитировать, однако остальные работали исправно. Военные специалисты воздерживались пока что от окончательного суждения (при неправильном тактическом использовании орудий нельзя было дать оценку стрельбе), но два генерала: Фойгтс-Ретц и Густав Эдвард фон Гиндерзин, бывший начальником артиллерии в Чехии во время австро-прусской войны, были фанатичными приверженцами Альфреда. Они хотели переоснастить всю армию эссенскими тяжелыми стальными мортирами и нарезными стальными пушками, заряжаемыми с казенной части. Крупп, подчеркивали они, предложил поставить бесплатно 400 новых четырехфунтовых пушек взамен орудий, проданных им до 1866 года, и сейчас готов выполнить обещание.

Тайно руководя переговорами с помощью целой серии писем в Эссен, Крупп организовал встречу между своими полномочными представителями и Бисмарком, минуя Роона (через его заместителя), и добился благословения короля. Мотивы для «принесения жертвы», как он называл свое предложение о бесплатной поставке орудий, не имели ничего общего с патриотизмом: Альфред просто добивался своей реабилитации, желая положить конец разразившемуся на войне скандалу. Его величество соизволил пойти на мировую. Одновременно Альфред вел переписку со своими инженерами в Эссене, и дефект в клиновом затворе орудий был устранен. Действие нового затвора было продемонстрировано во время испытаний на полигоне в Тегеле — к полному удовлетворению короля, Бисмарка и Мольтке; даже Роону пришлось временно замолчать, и, как отмечал Крупп, «система зарядки пушек с казенной части» была «официально признана в Пруссии». Жертва оказалась вовсе не жертвой. Получился хороший бизнес. Все позиции, утраченные Альфредом во время австрийского похода Вильгельма, были снова отвоеваны.

Таким образом, свергнутый было «пушечный король» снова оказался на троне. Ему следовало бы извлечь урок из случившегося. Обжегшись в Вене, он должен был по крайней мере проявлять осторожность в торговле пушками за границей; но нет: менее чем через год, во время второй Всемирной выставки в Париже в 1867 году, вскоре после франко-прусского конфликта из-за Люксембурга [21], Альфред пытается вооружить французов. Правда, в период кризиса, когда Наполеон III, напуганный растущей мощью Вильгельма, стремился аннексировать герцогство Люксембург, Альфред проявляет некоторые колебания. Он хочет убедить Берлин в том, что «в случае войны я готов сделать все от меня зависящее для оказания вам помощи». Затем он делает бросок вперед.

На выставке в Париже Крупп экспонирует стальной слиток весом 88 тысяч фунтов (осторожное жюри настаивает на укреплении пола павильона) и гигантское 14-дюймовое орудие. В его рекламах эта пушка именуется «монстром, какого еще не видел свет». Тут нет преувеличения. Один только ствол ее весит 50 тонн, лафет — 40 тонн, заряд пороха для каждого снаряда составляет 100 фунтов. Очарованный Наполеон III присуждает Круппу «Гран при» и жалует ему офицерский знак ордена «Почетного легиона». 31 января 1868 года Альфред отослал в Тюильри прейскурант своих орудий. Но тут вмешался военный министр Франции генерал Эдмон Лебёф, друг главы французской фирмы «Шнейдер». Несмотря на блестящие отзывы французской артиллерийской миссии, которая наблюдала отличную дальнобойность и точность попадания у новых крупповских орудий во время бельгийских маневров, французы отклонили предложение Альфреда. И марта 1868 года военное министерство Франции закрыло свое крупповское досье решительной резолюцией: «Rien a faire» («Ничего не предпринимать»).

Делать было нечего. И по правде говоря, к счастью для Альфреда. Однако сам он смотрел на это иначе. Разочарованный, он подарил парижскую пушку Потсдаму, списав у себя 150 тысяч талеров в счет «кредита и доброжелательства», а затем отослал царю всея Руси второе большое орудие, чтобы его главный клиент не счел себя обойденным. В Альфреде продолжали уживаться патриот и делец международного масштаба, отчасти потому, что националистические устремления в Центральной Европе еще окончательно не сложились, а с другой стороны, потому, что сам Крупп стал весьма своеобразным явлением. Жером Бонапарт, приезжавший с дипломатическим поручением в Пруссию и побывавший проездом в Эссене, назвал фирму Круппа «государством в государстве». Это выражение близко к истине. В период разжигания милитаризма фабрикант оружия был фигурой, вызывавшей всеобщее восхищение, а Крупп владел, по его собственному заявлению в Санкт-Петербурге, «крупнейшим из существующих орудийных заводов». Благодаря этому замечательному предприятию он удостаивался почета со стороны тех руководителей государств, которых Вильгельм не осмеливался оскорблять. Япония и Швеция посылали в Эссен членов монарших семей; Россия, Турция, Бразилия и Бельгия наградили Альфреда орденами; Португалия пожаловала ему командорский знак «Священного ордена Христа».

Однако меч оружейника не был обоюдоострым. Эссен мог игнорировать Берлин, мог даже ставить под угрозу безопасность Пруссии (иначе нельзя расценивать заигрывание Альфреда с Луи-Наполеоном), но Берлин должен был покупать оружие только В Эссене.

Вскоре после того, как Альфред разочаровался во Франции, до него дошел слух, что военно-морской флот нового Северогерманского союза (включавшего Пруссию и другие немецкие государства к северу от реки Майн) намерен дать заказ на оружие Армстронгу. Это была уже явно двойная игра, и, оставив Берту, Крупп купил себе билет в Санкт-Петербург. Он избрал Россию, потому что являлся одним из фаворитов царя Александра II и мог рассчитывать, как он выразился, на «огромные заказы», чтобы укрепить свой авторитет. Разложив портативные досье в номере петербургской гостиницы, Альфред приступил к срочному обмену телеграммами со своим «проконсулом» в Берлине — Карлом Мейером. Переданные Мейером сведения встревожили Круппа. На полигоне в Тегеле испытывалось девятидюймовое английское орудие, заряжаемое с дула, и присутствовавшие при этом высокопоставленные лица (Вильгельм, Бисмарк и адмиралы) остались довольны испытанием.

Сидя в русской столице, добиваясь там дополнительных заказов, проводя каждый вечер в Александрийском театре с высшими офицерами русского военно-морского флота, суда которого он вооружал, Альфред тем не менее в письмах домой с пеной у рта доказывал недопустимость такого положения, когда «иностранцу» (Армстронгу) разрешают конкурировать в использовании денежных средств северогерманского флота с соотечественником (им самим). «Такое поведение со стороны Пруссии,— писал Крупп Карлу Мейеру 18 июня 1868 года,— способствует больше, чем что-либо другое, унижению эссенского предприятия в глазах всего мира».

«Унижения» удалось избежать с помощью хитроумного маневра. Альфред собрал настоящие «рекомендации» за подписями царских адмиралов. Все они ручались, что восьми- и девятидюймовые пушки Круппа являются более эффективными, чем пушки любых других фирм, и убеждали Вильгельма не переключаться на марку «X». Альфред переслал эти оригинальные документы Мейеру, который положил их перед его величеством. Король был убежден. Обескураженные англичане благородно ретировались.

Как только Мольтке был назначен начальником генерального штаба прусской армии (в конце октября 1857 го да), Пруссия начала готовиться к походу против Франции. Фактическая схватка между двумя государствами была только вопросом времени. К тому моменту, когда в Берлине утрясли окончательно дело с пушками, до конфликта оставалось всего несколько месяцев.

Вопрос об артиллерии был решен в конце осени 1869 года, и Круппу еще раз было выражено королевское доверие. Эту радостную весть сообщил ему генерал Фойгтс-Ретц. Крупп и он поддерживали между собой постоянный контакт, и генерал был в курсе всех неприятностей Альфреда. Теперь, по его мнению, им пришел конец.

Фойгтс-Ретц оказался прав. Клика приверженцев Роона еще в июне перешла к наступательным действиям против Круппа. Они добивались отмены решения относительно стальных орудий и потихоньку планировали полный возврат к бронзовой артиллерии еще до того, как разразится война. Страсти разгорались. Замыслы сторонников Роона Фойгтс-Ретц прямо называл «изменой». Но в то же время ни один из коллег Фойгтс-Ретца, противников военного министра, не мог открыто поднять перед Вильгельмом вопрос об орудиях, не затронув офицерской чести. Поэтому Альфред и Фойгтс-Ретц договорились призвать на помощь гражданское лицо. Но кого именно? Между Ниццей, куда снова вернулся Альфред, и Эссеном началась оживленная переписка, и наконец Альфред направил к королю Мейера. Теперь спор вышел наружу. Обеспокоенный Вильгельм вызвал к себе Фойгтс-Ретца (это показывает, на чьей стороне лежали симпатии главы государства) и спросил его мнение. Генерал был краток. Крупп, доложил он, довел начальную скорость снаряда до 1700 футов в секунду и может повысить ее до 2000 футов. «Король,— сообщал генерал Альфреду 8 ноября 1869 года,— понял сразу же, что бронзовые орудия не смогут выдержать такого напряжения, что мягкий металл расплавится и, значит, вес орудия придется увеличить настолько, что четырехфунтовая пушка окажется слишком тяжелой для боевых действий». Таков был финал этого дела.

Наступил апрель 1870 года. Париж и Берлин готовились к предстоящей схватке. В Бурбонском дворце шел разговор о необходимости вернуть Пруссию к ее прежним границам, существовавшим до битвы при Садовой. Палец Бисмарка лежал уже на спусковом крючке. Вильгельм приказал ему пока выжидать, но задуманная Бисмарком интрига неизбежно вела к началу военных действий. Испанцы изгнали свою развращенную королеву Изабеллу II. Ее преемник еще не был избран, и Бисмарк тайно поддерживал кандидатуру одного из Гогенцоллернов — принца Леопольда. К этому времени эссенский завод был так завален прусскими заказами на пушки, что Вильгельм стал вытеснять Александра II как главного клиента Круппа. А сам «пушечный король» лежал в это время целыми днями за закрытыми ставнями, уставясь в потолок. Вызвали врача. Тщательно осмотрев больного и не обнаружив у нею ничего патологического, врач ушел явно озадаченный. Однако нам известно, в чем было дело.

Круппа волновал вопрос о строительстве собственного дома. Казалось бы, мысль об этом проекте должна была спять напряжение, вызванное деловыми заботами. Но только не у Альфреда. Самое простое затруднение принимало у пего зловещий оттенок. А стоявшая перед ним строительная проблема была далеко не обычной.

Гартенхауз оказался неудачной резиденцией. В начале 1864 года это с огорчением признал и сам Альфред. Ему не мешали шум и грязь от густой сажи, но он пришел к выводу, что воздух там действительно вреден для здоровья. Решив, что деревенский воздух будет средством продлить его жизнь, а для продления ее хотя бы на год стоит истратить годовую прибыль, Крупп поручил молодому и энергичному председателю совета фирмы Альберту Пиперу подыскать ему подходящую для строительства территорию. Выполнить это поручение было нелегко. Свежий воздух почти исчез из окрестностей Эссена. Самые лучшие земли находились на склонах реки Рур, но даже там берега были изрыты небольшими шахтами с открытой добычей угля, а указания, данные Пиперу Альфредом, еще больше осложняли задачу.

Крупп не только хотел освободиться от «угольной пыли и дыма», но и требовал, чтобы на новой территории можно было разместить «дом, конюшню, манеж для верховой езды, дворы, парк и сад, водоемы, фонтаны, водяные каскады, пруды для разведения рыб и на холме и в долине вольеры для дичи, виадуки над оврагами, мосты, пастбища на берегах Рура для лошадей и других животных». При этом Крупп желал сделать все так, чтобы никто даже не подозревал о том, что происходит. Он опасался «неудобных соседей, жалких лачуг, населенных сомнительными личностями, соседей с воровскими наклонностями». Альфред был уверен, что, как только станет известно о его намерении построить дом и разбить усадьбу, ему придется (как выразился он в письме к Пиперу 21 января 1864 года) «выкладывать золото там, где сейчас можно заплатить серебром».

Пипер нашел ловкого комиссионера — подставное лицо для скупки земельных участков, но все же, как это неизбежно бывает в таких случаях, слух о покупке быстро распространился по Эссену; пришлось тратить золото, зато к концу 1864 года у Альфреда уже был временный дом. Запах рудничного газа сменился «вдохновляющими» ароматами, исходившими от «участка земли, пригодного для пастбища и для небольшой конюшни». Затем Альфред энергично взялся за строительство главного здания, и тут начался настоящий цирк.

Оценив по достоинству таланты всех выдающихся архитекторов Европейского континента, Альфред пришел к выводу, что самым высококвалифицированным из них является он, Альфред Крупп. Пять лет (с некоторыми перерывами) он трудился над планами будущего строительства. Эти планы, все еще хранящиеся в семейных архивах, представляют собой хаотическое нагромождение карандашных набросков с многочисленными указаниями и заметками автора на полях. Они отражают характерную для пего манию страха. Деревянные перекладины, балки и брусья были изъяты: они огнеопасны; замок Круппа должен быть сооружен исключительно из стали и камня. О газовом освещении нечего было и думать. Да оно и не нужно: к этому времени Альфред писал так же быстро в темноте, как и на свету, а короны высоких посетителей могли сверкать пе менее ярко и при свете простых канделябров. Уединение главы дома должно быть священной заповедью — его спальня будет ограждена от любопытных взоров тремя барьерами трижды замыкающихся дверей. Во избежание вредных для здоровья сквозняков (они ведут к воспалению легких) все окна будут наглухо закрыты. Вентиляция будет осуществляться с помощью особых труб, сконструированных архитектором. Тут возникал вопрос о навозе. Альфред очень долго корпел над его решением, пока его внезапно не осенило. Слава богу! Блестящая идея! Можно построить свой кабинет прямо над конюшней, причем вытяжные трубы будут пропускать конский запах вверх! Так именно он и решил поступить, чтобы наслаждаться, так сказать, своей частной навозной кучей.

«Villa Hiigel», «вилла на холме» — вот будущее название дома. После трехсотлетнего пребывания в Эссене династия Круппов будет наконец иметь свою постоянную резиденцию — фактически даже две, так как главной здание (в которое войдут личные апартаменты Вильгельма на втором этаже) должно быть соединено низкой двухэтажной галереей с небольшим, стоящим отдельно домом. Вилла Хюгель будет представлять собой нечто большее, чем просто семейную резиденцию; она будет памятником на века, который поразит всю Европу. Уже по своему замыслу вилла Альфреда была архитектурным кошмаром; в готовом же виде она стала еще хуже. Даже сегодня, когда читаешь ее описание, становится как-то жутко. Внутренность дома представляет собой замысловатый лабиринт огромных залов, потайных дверей, скрытых проходов.

В 1860-х годах все это было только на бумаге. Крупп еще не решил, где именно построит дом, но твердо знал: решение должно быть принято только им. Никаких землемеров! Он все сделает сам. Он велел построить деревянную башню — выше самого большого дерева в Рурской области. Башню поставили на колеса. Альфред забирался на ее верхушку, и обливающиеся потом крупповцы в круглых шапках без полей, втихомолку ругаясь, везли башню через низкий подлесок, а «пушечный король» стоял наверху в цилиндре, обозревая в подзорную трубу ландшафт. Тут было больше препятствий, чем мог увидеть глаз. Под землей одна мелкая фирма пробивала горизонтальные шахты, и Альфред должен был считаться с тем, что его строители при закладке фундамента могут раздавить горнорабочих, трудящихся, подобно кротам, внизу. Были взяты образцы почв, вырыты экспериментальные стволы шахт. Наконец в 1869 году Крупп принял решение. Вилла Хюгель будет расположена на вершине холма, возвышающегося над рекой.

Случилось так, что выбранный Круппом холм был совершенно гол, и хотя Альфред не признавал дерева внутри здания, он хотел видеть деревья снаружи. Крупп приближался к шестидесяти годам. Было уже некогда сажать мелкие деревца и ожидать, пока они подрастут; поэтому он решил найти где-нибудь высокоствольные рощи и пересадить их сюда. С этой целью были закуплены и привезены из соседних Кетвига и Гельзенкирхена целые аллеи взрослых деревьев. Холодной зимой, с замерзшими корнями, все деревья-переселенцы, украшенные цветными лентами, были доставлены специальными подводами на холм. Удивленные рабочие, собравшиеся вдоль дороги, отказывались верить своим глазам. Однако необычайная пересадка удалась на славу. Весной каждая ветка деревьев послушно дала почки. Голый холм покрылся густой шапкой зелени. И в апреле 1870 года Альфред заложил первый камень своей виллы.

19 июня принц Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген с одобрения Вильгельма решил принять испанскую корону. Сведения об этом просочились в Париж, и вспыльчивый герцог де Грамон, который только что занял пост министра иностранных дел Франции, стал угрожать Берлину. Вильгельм заколебался, затем посоветовал Леопольду отступить. Но Грамон и императрица Евгения не были удовлетворены отказом претендента и потребовали от короля письменных гарантий. Находившийся на лечении в Эмсе король отверг их требование.

Бисмарк усмотрел в этом инциденте подходящий для себя шанс. 13 июля, опираясь на поддержку Роона и Мольтке, он «отредактировал» полученную из Эмса депешу с изложением событий: усилив какие-то выражения, сократив кое-где фразы, он добился того, что телеграмма превратилась в орудие провокации. «Его величество король, — говорилось в варианте Бисмарка, — решил не принимать больше французского посла и послал к нему своего дежурного адъютанта, чтобы заявить, что его величеству не о чем больше говорить с послом». Бисмарк передал «исправленный» им текст для сообщения прессе. Эта депеша, заверял он генерала Мольтке (который всячески поощрял его, доказывая, что лучше сражаться теперь, чем через несколько лет, когда французы проведут намеченные ими военные реформы), «произведет эффект красной тряпки на галльского быка». Так на деле и случилось.

Конечно, при существовавших тонких правилах дипломатического этикета XIX века такая телеграмма не могла произвести никакого иного действия. Она была настолько оскорбительной, что у Луи-Наполеона не оставалось выбора. Его честь была задета. Он был вынужден объявить воткну и два дня спустя так и сделал, вызвав тем самым одну из самых мучительных мигреней у Альфреда Круппа. На первый взгляд подобная реакция кажется загадочной: ведь для Круппа эта война была, в сущности, тем счастливым шансом, которого он ждал всю жизнь. Постепенно Альфред понял это, но в тот момент он был всецело занят строительством своего замка и только что обнаружил допущенную им колоссальную оплошность: все его планы были основаны на применении особого строительного материала — французского известняка, добываемого в копях в Шантильи около Парижа.

Глава IV. СТАЛЬНЫЕ ПУШКИ КРУППА ПРОТИВ ФРАНЦИИ

Эмская депеша, отредактированная Бисмарком в провокационном духе, достигла Парижа 14 июля 1870 года — в день национального праздника взятия Бастилии. В 4 часа 40 минут пополудни министры Луи-Наполеона закончили подготовку приказов, связанных с мобилизацией. Затем, по зрелом размышлении, они стали колебаться, пока через шесть часов не испытали на себе всю силу тевтонского коварства: выявилось, что Бисмарк официально сообщил текст телеграммы правительствам всех европейских стран. Поступить так было все равно что плюнуть человеку в лицо и радостно оповестить об этом его друзей. На следующий день столица Франции была охвачена воинственным пылом. Даже лидер антивоенной группировки Эмиль Оливье заявил, что приемлет войну с легким сердцем, а в сенате влиятельный Гюйо-Монпейру гремел: «Пруссия забыла Францию времен Йены — наш долг напомнить ей об этом!»

Вильгельм уже подписал секретный приказ о призыве резервистов и 12 июля пустил мобилизационную машину в ход. Южногерманские государства последовали его примеру: Бавария и Баден — 16 июля, Вюртемберг — 18 июля. У Франции не было иного выбора — на следующий день она объявила войну Пруссии. Менее чем за три недели 1183 тысячи немцев надели на себя остроконечные каски. На франко-прусской границе было сосредоточено свыше 400 тысяч немецких солдат, подкрепленных 1440 пушками.

Оглядываясь на далекое, столетней давности, прошлое, трудно представить себе, как сильно было потрясение, вызванное событиями, которые последовали за объявлением войны. Нам, умудренным опытом 1870, 1914, 1939 годов, кажется, что мир должен был бы предугадать мощь немецкой военной машины. Но этого не произошло. Наоборот, взоры всех были прикованы к французскому императору. На другой день после того, как Вильгельм отдал приказ о мобилизации, английская газета «Лондон стандарт», комментируя создавшееся военное положение, занялась анализом вопроса о путях, какими французы вторгнутся в Пруссию. Газета утверждала, что Мольтке и его генералы «не в состоянии взять на себя инициативу» в развертывании военных действий.

Подданные короля Вильгельма точно так же пе сомневались, что противник вскоре появится у их порога. Немецкие крестьяне спешили убрать на своих полях несозревшие хлеба, чтобы их не вытоптали тяжелые сапоги французской пехоты, а в недавно присоединенных к Пруссии южногерманских государствах бургомистры уже готовились сотрудничать с французами. Даже сами прусские лидеры предполагали, что военная кампания откроется решительным наступлением французов. Мольтке ожидал, что Луи-Наполеон бросит 150 тысяч солдат в стремительную атаку через Саарскую долину к берегам Рейна.

Французы были уверены в своих силах. В течение трех поколений длинная тень первого Бонапарта оказывала свое влияние на военную доктрину. Теперь во главе армии был его племянник, а за ним стояли, по всеобщему признанию, лучшие легионы Европы. Боевой дух солдат Луи-Наполеона был выше всяких похвал; они с нетерпением ожидали момента, когда с возгласами «Вперед! В штыки!» храбрецы поведут их под музыку «Марсельезы» в геройские атаки против врага. Войска беззаветно верили своим полководцам. Сам император считался глубоким знатоком артиллерии и даже опубликовал в этой области два научных труда, причем один из них — «Учебник артиллерии» — в течение тридцати пяти лет вызывал восхищение специалистов. Маршал Франции Эдмон Лебёф отличился в период итальянской кампании[22], умело руководя новой нарезной артиллерией. Теперь он уверял Наполеона, что армия готова к войне «до последней кнопки на гетрах», и никто не сомневался в правдивости его слов.

Французские офицеры смотрели на немцев с пренебрежением. Потрясающий успех Мольтке в 1866 году не принимался ими в расчет. Каждый может победить австрийцев, и почти все их побеждали. Во всяком случае, удача Мольтке в значительной степени была следствием хорошей организации, а это, в глазах французов, являлось заслугой штатских, а не военных. Французам рисовалась великая война, как она выглядела на красочных картинках в детских книжках, изображавших «великую армию» Наполеона I: лихо скачущие в атаку гусары, романтические драгуны в рыцарских кирасах и отблески лунного света на копьях императорской кавалерии. Им слышались трубные призывы горнистов и виделись смельчаки, марширующие под развернутыми знаменами на поле славы и чести, навстречу гулу орудий.

Гул артиллерийских орудий — вот где был камень преткновения для французов. Ахиллесовой пятой Франции была ее артиллерия. С некоторым основанием французы рассчитывали на успех своих новых митральез, которые были примитивным прообразом будущих пулеметов. Митральеза имела двадцать шесть стволов; действуя рукояткой, можно было производить быструю последовательную стрельбу. Но французская крупнокалиберная артиллерия безнадежно устарела. У французов было на 30 процентов меньше полевых орудий, чем у артиллеристов Мольтке, и хотя французские пушки имели нарезные стволы, но сплошь были из бронзы. В этом был повинен сам маршал Лебёф. Когда после войны в Бельгии опубликовали «Секретные документы Второй империи», то выяснилось, что на письме Круппа с предложением поставить Франции стальные пушки, заряжающиеся с казенной части, маршал Лебёф собственноручно начертал: «Ничего не предпринимать».

Итак, в августе 1870 года против французов ощетинились дымящиеся стволы стальных пушек Альфреда Круппа. Они имели вдвое большую, чем бронзовые орудия противника, дальнобойность, а по меткости и кучности стрельбы и по скорострельности (которую французские артиллерийские эксперты осуждали из опасения, что она будет способствовать излишнему расходу боеприпасов) пушки из Рура вообще превосходили все, что могли противопоставить им на поле боя французы. Хотя митральезы были так засекречены, что их не решались доставить в армию до последних дней мобилизации, прусская разведка предупредила Берлин об их существовании. Немцы в отличие от французов относились к донесениям своих разведчиков серьезно. Артиллерийским батареям было приказано засекать позиции митральез и подавлять их в самом начале сражения, вынуждая тем самым противника применять в бою только ручное оружие. И так как в те времена солдаты действительно шли в буквальном смысле слова на гул орудийной пальбы (в дыму сражения это был единственный ориентир для выхода на арену боевых действий), то французам предстояло идти на верную гибель.

Первое сражение произошло 4 августа в Эльзасе под Виссамбуром; здесь крупповским снарядом был убит французский генерал. Затем, 6 августа, на долю французов выпало первое крупное испытание при Вёрте — на северо-востоке Франции. Маршал Патрис Мак-Магон считал наступление пруссаков совершенно невероятным и даже не позаботился дать приказ своим солдатам рыть окопы. Маршал беспокоился в первую очередь о том, чтобы противник не ускользнул из его рук. «Никогда еще,—писал один из его подчиненных,— войска не были так уверены в себе и так убеждены в успехе». Затем ударил большой молот Альфреда. Стоящие друг против друга пехотные дивизии были равны по силам, и битва могла стать лотереей. Но получилось иначе. Французы были разгромлены; после восьмичасовой бомбардировки пушками Круппа их ряды смешались, и они отступили в полном беспорядке.

Вёртское сражение, известное у французов как битва при Фрошвиллере, было дурным предзнаменованием; крестьянам потребовалась целая неделя, чтобы вытащить трупы в ярко-красных рейтузах из своих виноградников и лесов. Потери в армии кронпринца были тоже значительны, но немецкие командиры постепенно поняли, что им вообще нет смысла самим атаковать французов, ведь эту функцию можно поручить своей замечательной артиллерии. Говоря словами фрацузского официального отчета о последовавшем затем столкновении, крупповские пушки, заряжаемые с казенной части, «подавили все попытки французских артиллеристов весне ответный огонь и обрушили град снарядов на плотные боевые порядки французской пехоты, стоявшей в ожидании без всякого укрытия, чтобы отразить атаку, которая так и не последовала».

Военные дневники участников войны рисуют это сражение более яркими красками. Один прусский офицер видел, как французские голубые мундиры метались вдали, «словно потревоженный пчелиный рой»; другой, французский, наблюдатель писал, что поверженные солдаты в голубых мундирах так густо усеяли землю, что это зрелище издали выглядело «как поле цветущего льна»; один историк отмечал, что донесения полков Луи-Наполеона свидетельствуют о «постепенном развале французских сил под тяжестью немецких снарядов».

Макиавелли сказал о французском короле Карле VIII, что зимой 1494/95 года тот «захватил Италию с мелом в руках»; говоря так, он имел в виду, что королю достаточно было обвести кружком на карте укрепление, чтобы железные ядра сровняли его с землей. За шестнадцать месяцев войны Карл провел шестьдесят успешных осад. Летом 1870 года артиллеристы Вильгельма решили исход войны менее чем за месяц. Перед сражением 6 августа французская действующая армия была разделена на две части: одна под командованием маршала Мак-Магона находилась в Эльзасе, а другая под командованием императора Луи-Наполеона — в Лотарингии. За двадцать четыре часа французская иллюзия превратилась в кошмар. Мак-Магон оставил Эльзас, а Луи-Наполеон укрылся в, казалось бы, неприступной крепости Мец. После трех ожесточенных сражений Мольтке послал своих улан в обход, перерезал единственную дорогу на Верден и окружил Мец. Ускользнув в последний момент из крепости, Луи-Наполеон поскакал верхом на юг к Мак-Магону. В безумном отчаянии он приказал Мак-Магону прорвать кольцо немецких войск и снять осаду с крепости. Это решение оказалось роковым для французов. В четверг 1 сентября измотанный правый фланг императорской армии встретился с опьяненными успехом войсками короля Вильгельма в семи милях от бельгийской границы под Седаном, маленькой, устаревшей крепостью на реке Маас (укрепления ее были построены еще в XVII веке). Для Мак-Магона пересеченная местность к северу от города казалась «великолепной позицией», но генерал Огюст Дюкро, ветеран Вёрта, знал, что ожидает французов.

Едва над долиной загорелась утренняя заря, 16 батарей Круппа, блестяще развернутые на верхних склонах гор, вне досягаемости для французских орудий, уничтожили целую дивизию зуавов Мак-Магона, включая командира и начальника штаба дивизии. Никто здесь не был застрахован от смертоносных разрывов. Менее чем через час после рассвета осколок снаряда угодил в самого Мак-Магона; когда раненого маршала уносили на носилках в ближайший небольшой форт, он передал свой жезл Дюкро. В восемь часов утра генерал Дюкро, видя, что всем угрожает гибель, приказал прорываться на запад. Генерал Эмманюэль Вемпфен, с самого начала не признававший полномочий Дюкро, отказался выполнить его приказ и настаивал на том, чтобы «сбросить баварцев в Рейн». На все веские доводы возмущенного Дюкро он упорно твердил одно и то же: «Нам нужна победа». «Вам очень повезет, генерал, — заявил ему Дюкро, — если сегодня к вечеру вы сможете отступить!» Он не преувеличивал: небывало точный орудийный огонь усиливался с каждой минутой, а когда яркое солнце рассеяло наконец утренний туман, Мольтке бросил свои колонны через дорогу Седан — Мезьер, отрезав последний путь для отступления французов.

Всего во время сражения под Седаном 1 сентября 1870 года прусские войска и другие союзные им немецкие армии имели пятьсот крупповских пушек. Наблюдая в подзорную трубу плоды эссенского труда, Вильгельм увидел совершенно необычайное зрелище: впереди, ниже длинной линии пушек второго баварского корпуса, на протяжении нескольких миль дико метались красные рейтузы, а вдали, за исторгающими смертоносный огонь стволами орудий, красовались темно-зеленые гряды Арденн. К полудню даже Вемпфен понял, что битва проиграна. Тогда он попытался вырваться из окружения, но уже не смог собрать достаточно сил для прорыва и в час дня послал ординардца в Седан за Луи-Наполеоном. Император не пожелал прийти к нему на помощь. Он не боялся лишиться жизни. Наоборот, вскочив на лошадь, он понесся отчаянным галопом среди вспышек шрапнели, предпочитая смерть на поле боя позору капитуляции. Но, очевидно, ему было суждено отдать врагу свою шпагу.

Около двух часов дня немцы добивали на захваченной территории остатки войск противника, а к трем часам уцелевшие французские солдаты, оставшись без командиров, рассыпались по лесам в поисках укрытия. Уже не надеясь на успех, Дюкро предпринял все же последнюю отчаянную попытку использовать императорскую кавалерию как пробивную силу с целью прорубить коридор на запад среди моря синих прусских мундиров. Командующий кавалерией поднял как призыв к наступлению саблю и тотчас опрокинулся навзничь; его лицо превратилось в кровавое месиво. Два адъютанта поволокли его назад сквозь ряды эскадронов. Увидев своего убитого командира, кавалеристы неистово закричали: «Отомстим за него!» Они бесстрашно бросались в атаку, снова, и снова, и снова — до тех пор, пока последние из них не остались лежать на месте, утопая в крови, рядом с трупами своих павших лошадей. Король Пруссии опустил подзорную трубу. Он пробормотал: «Ах, какие смельчаки!»

«Никогда артиллерийский огонь не применялся на войне с такой точностью», — писал военный историк Майкл Говард. Прусский король с изумлением всматривался в мерцающие огненные браслеты. Их творили снаряды немецких пушек, когда, плотно опоясывая каждый опорный пункт противника, разрывались на мелкие осколки и косили его защитников. И все же смерть миновала Луи-Наполеона. Снаряды поглотили его кавалерию, истребили его массированную пехоту, его штаб и его адъютантов, но ни один осколок даже не упал рядом с ним, и он вернулся в Седан целый и невредимый. Вечером император послал в качестве парламентера сержанта с белым флагом, чтобы узнать условия сдачи, и приказал одновременно поднять белый флаг над самой крепостью. Мольтке, заметив флаг, направил к Луи-Наполеону офицера из числа прусской знати выяснить, что это означает. Офицер вернулся с письмом, которое можно было бы назвать свидетельством о крещении Германской империи:

«Милостивый государь мой брат! Мне не посчастливилось умереть среди своих солдат и теперь остается только вручить Вашему Величеству свою шпагу. С искренним братским чувством к Вашему Величеству. Наполеон».

Но в тот момент ни сам император, ни его шпага еще не были в руках Вильгельма. Внимательно прочитав письмо, король молча передал его Бисмарку, который продиктовал от его имени ответ, предложив Наполеону капитуляцию и добавив в заключение: «Я уполномочил для этой цели генерала Мольтке».

Луи-Наполеон находился в состоянии полной прострации.

Мольтке и Бисмарк были безжалостны к французам и, когда генерал Вемпфен встретился с ними, отвергли его доводы, что «мир, основанный на условиях, которые польстят самолюбию солдат и смягчат горечь поражения, будет прочным, а суровые меры развяжут низкие инстинкты и, пожалуй, вызовут бесконечную вражду между Францией и Пруссией».

Бисмарк, отнюдь пе склонный проявлять великодушие, уставился на французского генерала своими бесцветными глазами и ответил, что «не следует вообще полагаться на чью-либо признательность, а в особенности на благодарность народа». Без дальних слов он потребовал капитуляции всех французских сил в Седане, включая самого Луи-Наполеона, в качестве военнопленных. Вемпфен был потрясен. В переговоры вмешался Мольтке. Он заявил, что только за один день войска императора сократились со 104 тысяч до 80 тысяч солдат, в то время как в распоряжении Вильгельма остается четверть миллиона. Затем германский главнокомандующий развернул карту, показав Вемпфену кольцо батарей, которое окружило французскую армию пятьюстами пушек.

На этот аргумент ничего нельзя было возразить. Перемирие продлили на то время, пока Вемпфен съездит верхом в Седан проконсультироваться с императором. Не находя другого выхода, Луи-Наполеон решил апеллировать к Вильгельму, как монарх к монарху. На следующее утро он снова сел на коня и пустился вскачь, но прусские часовые перехватили его и привели прямо к Бисмарку и Мольтке. Опасаясь, что их великодушный король может смягчить поставленные ими условия, они изолировали Наполеона в отдельном коттедже. Ему разрешат повидать Вильгельма, заявили они, лишь после того, как будут приняты условия капитуляции. Этого не пришлось долго ожидать. Пока император-буржуа кипел от негодования в своем коттедже, Вемпфен уже подписывал акт о капитуляции в Шато де Бельвю, стоявшем а берегу реки.

Мольтке сделал лишь одну незначительную уступку: офицеры, пообещавшие не браться больше за оружие, будут отпущены под честное слово. Очень показательно, что этой льготой воспользовались только 550 офицеров — так сильно было у французов чувство злобы к врагу. Когда документ был окончательно оформлен, пленному императору разрешили получить аудиенцию. Встреча была краткой и тягостной; Луи-Наполеон, как и предвидели советники Вильгельма, действительно обратился к нему с просьбой. Он просил короля приказать, чтобы его отправили в тюрьму через Бельгию. Если его повезут через Францию, объяснил император, он подвергнется неслыханному унижению. Вильгельм посмотрел на Бисмарка — тот пожал плечами. Когда одна французская армия заперта в Меце, а другая сидит в плену, язвительно заметил королевский премьер-министр, «для нас не опасно, если бы император поехал и в другом направлении... если бы он даже совсем не сдержал своего слова, то и это бы нам не повредило». Император повернулся к королю и заявил своему победителю: «Я поздравляю вас с тем, что вы имеете такую армию, а главное — такую артиллерию. Моя оказалась настолько...— он запнулся, подыскивая нужное слово,— слабее вашей!» Смущенный Вильгельм отвел взгляд.

На следующий день Наполеона III, императора французов, со всем его элегантным багажом, с ливрейными лакеями в париках и со всей пышной свитой, отвезли в лагерь военнопленных в Вильгельмсхоэ. Прекрасная погода сменилась проливным дождем. Уцелевшие солдаты Луи-Наполеона были согнаны беспорядочными толпами в наскоро сооруженный на берегу реки лагерь. Из этого «лагеря несчастья», как назвали его французы, они выкрикивали вдогонку императору грубую брань. Мольтке и Бисмарк стояли рядом, смотря вслед удаляющейся карете Луи-Наполеона.

«Вот династия, сходящая на нет»,— ехидно пробормотал Бисмарк.

Он мог бы добавить, что две другие без зазрения совести рвутся вверх: Гогенцоллерны и Круппы.

* * *

Между тем Альфред Крупп даже не подозревал об эффектной перемене в своей судьбе. Война началась, как ему казалось, в самое неподходящее время. Он еще нё завершил перевод своего предприятия на мартеновский литейный процесс, и Альберт Пипер выбрал этот исключительно неудачный момент для своей кончины.

Строительство виллы требовало от Круппа все больше и больше забот. На холме полным ходом шло трудное дело пересадки сюда другой партии взрослых деревьев; их корни высовывались из холщовых мешков. А теперь вот возникли все эти неприятности с французами. Можно подумать, что кто-то нарочно строит против него козни. Альфред настаивал, чтобы его каменщики-французы продолжали работать на вилле Хюгель (они согласились) и чтобы из Шантильи продолжали посылать ему строительный известняк (как ни странно, это тоже делалось окружным путем — через Бельгию, а он сам продолжал отправлять во Францию — через Англию — судовые роульсы и железнодорожные колеса, пока критический поворот событий в начале сентября не нарушил это двустороннее движение). Заботы, связанные с постройкой фамильной резиденции, всецело овладели Альфредом, и, когда 12 июля король провел всеобщую мобилизацию, он просто игнорировал ее. Вилла Хюгель должна расти ввысь, говорил он четырем директорам фирмы: «Любой ценой, даже если нам придется снять для этого людей с завода!»

Когда Франция объявила войну Пруссии, Альфред сразу перестроился на новый лад. Еще в самом начале франко-прусского конфликта Крупп предложил Берлину в случае войны с Францией принять в дар от него стальные орудия на сумму один миллион талеров. Известие об объявлении Парижем войны достигло Эссена 22 июля 1870 года; Крупп тотчас же обратился с письмом к Роону, готовясь «выполнить свое обещание» с тем, однако, условием, что его щедрый дар останется «совершенно секретным». Альфред знал Роона. Он не хотел, чтобы его предложение истолковали как желание воспользоваться военным кризисом в целях широкой рекламы. Но дар Альфреда все равно был отклонен по типично рооновским мотивам, что лишние пушки нарушат священный «план организации» армии. Тем не менее пыл Круппа не остыл. В конце того же письма к Роону он написал: «Да хранит бог Пруссию!» — и с тех пор в течение нескольких следующих месяцев всякий раз заканчивал свои послания такой же или аналогичной выспренней фразой, воздавая должное патриотическому энтузиазму немцев, их страстному желанию служить фатерланду и «ни с чем не сравнимому подвигу нашей славной армии».

Через восемь дней после начала войны Альфред расклеил свои «боевые приказы» работникам цехов и депо своего завода. В отмену одного из самых строгих заводских правил он разрешил прибегать к помощи субпоставщиков, если это ускорит выполнение военных заказов. Он призывал все смены «работать в каждом цехе день и ночь, используя всех людей и все имеющиеся в нашем распоряжении машины, не останавливаясь ни перед какими затратами и жертвами».

Проявляя «разумный подход» к делу, Крупп со своей стороны прикидывал, какое значение может иметь для него война теперь и в будущем. Он не был, как впоследствии утверждал один из его немецких почитателей, «идеалом патриота, поразительно скромного, стремящегося незаметно раствориться в массе ничем не примечательных людей». Ни при каких обстоятельствах Альфред не мог оставаться незаметным и если и был в известной мере патриотом, то все же на его отношение к войне неизбежно накладывала свой отпечаток его особая роль как фабриканта оружия. Когда Роон попросил Круппа дать Пруссии некоторые запасные части, предназначенные для России, Альфред ответил, что, как деловой человек, он должен сначала заручиться согласием своих клиентов. Как и все остальные, Крупп полагал, что война начнется с форсирования французами Рейна. Эссен находился на расстоянии лишь одного перехода от границы, но предложение Карла Мейера вооружить крупповцев винтовками было решительно отвергнуто Альфредом. Это было бы, заявил он, колоссальной ошибкой; если войска Луи-Наполеона достигнут Рейна, «мы предложим им жареную телятину и красное вино, иначе они уничтожат наш завод». Однако главной заботой Круппа была эффективность его продукции на поле боя. Воспоминания 1866 года были еще болезненно свежими, и новая победа немцев оказалась бы для него ничего не стоящей, если бы сопровождалась сообщениями о неисправных пушках.

Известия с фронта долго не поступали. Альфред слышал о победах пруссаков в Эльзасе и Лотарингии, но пе знал, как они достигнуты. Затем через его верного друга Фойгтс-Ретца стали просачиваться очень важные новости. Корпус генерала Фойгтс-Ретца был расположен в семидесяти милях от Седана в составе войск, осаждавших Мец. Начиная с 6 августа он находился либо в бою, либо на марше, но теперь, получив небольшую передышку, генерал стал бомбардировать Эссен своими посланиями. Сначала он мог описать только те боевые действия, в которых участвовал сам, но, когда сражавшиеся под Седаном влились в его корпус, он, расспросив их, сообщил также и их наблюдения. Забудьте о Кёниггреце (Садовой.— Ред.), советовал Альфреду Фойгтс-Ретц и утверждал, что первые недели боев «уже доказали превосходство нашей артиллерии над французской...» Всей этой «бронзовой бутафории» пришел конец. Под Седаном Крупп подвергся «великому испытанию». И что же? «Огромное преимущество» крупповских стальных пушек, заряжаемых с казенной части, перед бронзовыми, заряжавшимися с дула орудиями Луи-Наполеона теперь «совершенно очевидно», подчеркивал Фойгтс-Ретц в письме Круппу. По существу, отпала всякая необходимость в запасных частях: эссенские полевые орудия действительно «оказались несокрушимыми».

Крупп был на седьмом небе от радости. В юности он добивался восстановления репутации своего отца. Теперь он утверждал свою собственную репутацию, проходя великое испытание на службе у фатерланда. В очередном письме к Роону Альфред заявил, что, раз его дар в виде пушек оказался неприемлемым, он найдет другие пути доказать свою преданность родине. Он уже выделил 120 тысяч талеров в распоряжение Национального фонда помощи инвалидам войны, сделал взнос в фонд помощи вдовам погибших воинов, послал во Францию полностью оборудованный госпиталь для раненых и отправил дополнительный провиант для избранных им офицеров.

Благодаря Круппа за заботу о прусской армии и за подарки, генерал Фойгтс-Ретц рассыпался ему в похвалах: «Ящик с превосходными сигарами, которые Вы, бесценный мой друг, так любезно прислали мне, прибыл в полной сохранности. Приношу Вам за них самую горячую благодарность от себя лично и от всего своего многочисленного штаба. Вы снабдили нас куревом самых изысканных марок в таком изобилии, что мы можем наслаждаться им в течение очень долгой кампании!.. Добрая молва о Вашем госпитале, который принес уже так много пользы, достигла нас даже здесь. Вы думаете обо всем для всех».

Это была такая же бутафория, как и бронзовая пушка. Альфред вовсе не думал обо всех. Сигары и коньяк были предназначены офицерам, которые поддержали в свое время предложение Круппа о производстве стальных пушек. К сожалению, помешать противникам стальных орудий пользоваться госпиталем и Национальным фондом помощи инвалидам войны было практически невозможно, однако при чтении переписки Альфреда за 1870—1871 годы создается ясное впечатление, что его сочувствие к ним было довольно слабым. В известной мере его можно понять: твердолобые консерваторы были упрямы как ослы. Документы свидетельствуют о том, что даже после Седана они пользовались каждым удобным случаем для дискредитации крупповских орудий. 11 декабря кронпринц, будучи в Версале, записал в своем дневнике, что «во время вчерашней канонады под Божанси 24 из наших стальных четырехфунтовых пушек были полностью выведены из строя, так что стволы пришлось послать обратно как непригодные к употреблению, заменив их новыми. Противники крупповской артиллерии ликуют по поводу этой неудачи; во главе их стоит генерал фон Подбельски».

Главный квартирмейстер генерал Евгений А. Теофиль фон Подбельски был влиятельным противником Круппа. Занимая такой ответственный пост в армии Мольтке, он, казалось бы, должен был отличаться большой проницательностью, однако его интерпретация артиллерийской дуэли 10 декабря на подступах к Парижу оказалась полностью ошибочной. Опыт этой дуэли отнюдь не мог подорвать уверенности сторонников Круппа в их правоте, а только подтвердил тот факт, что четырехфунтовые пушки были слишком малы и тем самым не отвечали новым требованиям; главный урок Седана заключался в том, что стальные крупнокалиберные пушки могут всегда находиться вне пределов досягаемости для ответного огня бронзовых батарей. Иными словами, Фойгтс-Ретц был прав: достаточно крупные стальные орудия действительно были несокрушимы. Альфред задался целью создать гигантские орудийные стволы. В письме к Роону он сообщал, что еще до начала войны проводил опыты с новой полевой пушкой, и предлагал, чтобы Пруссия вскоре заказала ему 24 такие пушки. Военный министр с присущей ему бесцеремонностью попросил Круппа больше не докучать ему своими проектами. Но Круппа не так-то легко было угомонить. Увлеченный новым замыслом, он телеграфировал Роону, что сконструировал фантастический монстр:

«Предполагая возможное применение под Парижем, предпринимаю выпуск на собственный риск, чтобы не терять времени, шести гладкоствольных мортир литой стали калибр 21V2 дюйма, угол подъема ствола 60°, вес 30 тысяч фунтов, для 60-фунтовых зарядов и тысячефунтовых бомб с 60-фунтовыми взрывными зарядами, дальнобойность 5 тысяч шагов; поставка вместе с лафетами, транспортными фургонами и шестьюстами снарядов. Надеюсь закончить две мортиры около середины февраля. Дальнейшие подробности письмом. Если такие мортиры не требуются, пожалуйста, сразу телеграфьте ответ».

Роон ответил: «Нет». На этот раз консерваторы впервые оказались правы: армия не нуждалась в тысячефунтовых бомбах и разверстых жерлах гигантских орудий. Она действовала очень успешно с теми крупповскими пушками, которые у нее были. Весной этого года в Эссене были заказаны 15-слс осадные пушки и 21-см мортиры, и теперь они впервые испытывались в бою. Между тем аспекты войны продолжали драматически меняться. «Разгром», как назвал ее Эмиль Золя, с каждой неделей принимал все более широкие масштабы. Два дня спустя после капитуляции Луи-Наполеона под Седаном Париж восстал. Императрица Евгения, назначенная своим супругом регентшей на время его отъезда в действующую армию, бежала из города. Парижане провозгласили республику и стали рыть окопы. Они были полны решимости, но все же обречены на неудачу. В июле Австрия, Италия и Дания дали понять Луи-Наполеону, что сочтут за честь быть союзниками Второй империи. Они предполагали, что будут поддерживать победителя. После сокрушительных поражений в августе, достигших кульминации в тот трагический день на Маасе, министры иностранных дел этих государств пробормотали свои извинения и поспешно ретировались.

Последняя регулярная армия Франции — 173 тысячи ветеранов маршала Франсуа Ахилла Базена — была заперта в Меце. Базен по своей натуре был слаб и нерешителен; впрочем, он вряд ли мог что-либо предпринять; даже Мольтке на его месте был бы беспомощен. Вера Франции в неприступность Меца была иллюзией. Пока немецкие оркестры торжествующе наигрывали бравурные марши, снаряды пушек Круппа не спеша и методично крушили толстые стены древней крепости. Не имея надежды на какую-либо помощь, видя, что запасы провианта иссякают, а стены крепости рушатся, Базен 24 октября сдался.

Париж остался в одиночестве. Поднявшиеся на борьбу лидеры парижан были гораздо более стойкими, чем император при Седане или маршал в Меце, и еще в течение почти четырнадцати недель мужественно отвергали пушечный диктат.

Используя французские железные дороги, Мольтке быстро двигался к Марне. 15 сентября он уже находился в Шато-Тьерри, планируя осаду столицы. Два дня спустя начался грандиозный маневр по двустороннему охвату Парижа: кронпринц Прусский стремительно окружал город с юга, а кронпринц Саксонский двигался навстречу ему с севера. Окружение было завершено за сутки. 18 сентября из города вышел последний почтовый поезд. На следующий день были перерезаны телеграфные линии. Париж был изолирован и оставлен на произвол судьбы перед безжалостными пушками Круппа.

После того как рассеялся дым на Шатильонских высотах, один парижанин, который назвал себя в своих послевоенных мемуарах «осажденным жителем», навестил некоторых своих знакомых и заметил, что все они, «казалось, были заняты одним и тем же — измеряли расстояние от прусских батарей до своего дома. Одного приятеля я нашел спрятавшимся в погребе, обложенном сверху матрацами для защиты от снарядов».

Больше всего батарей было сосредоточено на Шатильонской возвышенности. Главный квартирмейстер генерал Подбельски втайне злорадствовал по поводу каждого случая истребования новых стволов из Эссена взамен вышедших из строя, хотя в действительности сами артиллеристы сознательно приводили орудия в негодность. Сверхтяжелые пушки Круппа выпускали снаряды на расстояние 6130 ярдов, и они достигали только предместий Парижа. Однако артиллеристы обнаружили, что, увеличив заряд сверх нормы и подняв ствол вверх на тридцать градусов, они смогут перейти на дистанцию в 7500 ярдов — неслыханное прежде расстояние. На город каждый день стало падать от 300 до 400 снарядов.

За трехнедельный период в 1400 зданий попало 12 тысяч снарядов; 20 тысяч парижан остались без крова. Мольтке сосредоточил 76 наиболее мощных крупповских орудий для бомбардировки одного форта к востоку от города. Кто-то из защитников этого укрепления измерил одну из образовавшихся воронок; к его изумлению, она оказалась в ярд глубиной при ширине 4,5 фута. Мелкие французские траншеи быстро разрушились, похоронив заживо часть солдат. У командира не было иного выбора, как покинуть форт.

К началу 1871 года на заводе Альфреда работало уже 10 тысяч человек, причем 3 тысячи из них были наняты на работу после июля. Французам этот год запомнился как Гаппёе terrible (страшный год), но Крупп расценивал его иначе. Впервые Пруссия стала ведущим потребителем эссенской продукции. Не смущаясь возражениями Роона, Альфред продолжал обдумывать новые виды орудий. Одно из них все же получило путевку в жизнь. Единственным средством связи у вражеской столицы, если не считать, конечно, почтовых голубей, были воздушные шары. Поэтому Альфред и его лучший конструктор Вильгельм Гросс спроектировали «прусскую защиту против воздушных шаров» — первое в мире зенитное орудие. В некоторых отношениях оно предвосхищало конструкцию своего знаменитого правнука — орудия «88» Альфрида Круппа времен второй мировой войны. Ствол, предназначавшийся для наводки, был длиной шесть футов; лафет высотой 15 футов включал стальной лафет, спусковое устройство и предохранитель, как у винтовки. Модель была моментально одобрена.

Вскоре из Рура под Париж прибыла первая противовоздушная пушка Круппа. Свидетельства о ее эффективности сильно расходятся. Однако число воздушных шаров, посылаемых французами днем, резко сократилось, и сторонники Круппа радостно приветствовали этот успех. С другой стороны, его противники утверждали, что в Париже просто не хватало умелых воздухоплавателей.

28 января, на сто тринадцатый день осады, все споры окончились. Париж капитулировал. Впереди были Коммуна, гражданская война, вторая осада. Победителей ожидала добыча. Подписывая договор, Бисмарк потребовал от Франции контрибуцию в размере пяти миллиардов франков и — территориально — Эльзас и Восточную Лотарингию. Как отмечал профессор Говард, Пруссия доказала свое огромное военное превосходство и стала политическим лидером других немецких государств, что, естественно, повлекло за собой объединение Германии под ее руководством.

Объединение Германии произошло в тот момент, когда жерла пушек на Шатильонских высотах все еще дышали огнем. 2 декабря король Людвиг Баварский обратился к королю Пруссии с письмом (автором которого был Бисмарк), предлагая ему принять титул императора, и 18 января 1871 года, за десять дней до падения Парижа, Бисмарк в Зеркальном зале Версальского дворца торжественно провозгласил Вильгельма германским императором.

Участники драмы еще продолжали доигрывать свои роли, но финал ее уже был предрешен в кузницах Эссена задолго до первого выстрела немецких пушек. Европа начала по-иному судить о природе прусского характера. Лондонская газета «Таймс» протестовала против жестокости германских солдат (прусские пушки потопили пять английских кораблей-угольщиков в нижнем течении Сены), а военный корреспондент лондонской газеты «Дейли ньюс» Арчибалд Форбс записал в своем дневнике самоуверенное заявление одного молодого юнкера, что «не пройдет и двух лет», как его полк «будет осаждать Виндзорский замок».

В Версале новый кайзер дал Бисмарку титул князя и назначил его рейхсканцлером. На этот раз с юга не донеслось ни малейшего ропота. Разъединенная Германия уже отошла в прошлое. Спаянные вместе величием боевых успехов, германские государства охотно расстались со своим суверенитетом и подчинились духу времени; саксонские капелланы проповедовали в Версале: «Будучи уже одной расой, одним народом, мы теперь стали и одной нацией». По-настоящему проиграл от этого германский парламентаризм: его защитниками были либералы, выступавшие против политики «железа и крови» нового канцлера и теперь лишившиеся былого влияния. Подданные нового кайзера, не подозревая, что являются свидетелями последней победоносной войны Германии, были (в различной степени) исполнены благоговейного трепета и почтения к своим лидерам и становились все более высокомерными по отношению к другим народам. Альфред Крупп ликовал. 28 ноября 1875 года он писал в Лондон своему агенту Лонгсдону на нескладном английском языке: «Now see what has done our army!» («Посмотрите, что совершила наша армия!»)

Героями войны являются генералы, а не промышленники. Окончание франко-прусской войны, как и конец гражданской войны в США за шесть лет до этого, было ознаменовано установкой в городских скверах монументов в честь победителей. Такова, например, фигура умирающего героя, без каски, распростертого на поле битвы; этот герой — что весьма характерно — одной рукой поднимает кверху прусский флаг, а другой опирается на крупповскую пушку. Изобретателя пушки здесь нет. На территории современного Западного Берлина стоит колонна, увенчанная позолоченной статуей победы. До сих пор берлинцы с присущим им грубоватым юмором говорят про нее, что это самая грузная, самая дорогостоящая и в то же время самая дешевая женщина Германии, потому что всего за 60 пфеннигов вы можете взгромоздиться на нее и любоваться прекрасной панорамой города. В эту панораму входили также сооруженные в Тиргартене статуи Бисмарка, Мольтке и Роона. За исключением Эссена (где Альфред заказал три свои статуи), в Германии не воздвигли ни одного памятника Круппу.

Да в них и не было нужды. Альфреду воздавали должное в валюте всех стран мира. Повсюду его имя отождествляли с победой Пруссии. Он убедился, что успешная война рекламирует его фирму гораздо лучше, чем всемирные выставки.

Период времени до Берлинского конгресса 1878 года был первым золотым веком фабрикантов оружия. Фирму «Крупп» завалили заказами; крупповские пушки стали своеобразным символом самоутверждения нации. Турция пользовалась ими для охраны Босфора, Румыния — для защиты сорока бастионов Бухареста. Легенда о Круппе гласит, что даже миниатюрная Андорра купила крупповскую дальнобойную пушку, но затеи обнаружила, что не может пользоваться ею, так как снаряды падают на французскую территорию. В 1873 году штат крупповского предприятия по сравнению с 1870 годом возрос в полтора раза; фирма превзошла наивысший уровень своего производства военного времени. Несмотря на то что «азиатский Бисмарк» Ли Хун-чжан выплатил Круппу огромную сумму, Китай не получил из Эссена оружия новейшего образца, которое поставлялось той же зимой Санкт-Петербургу. Форты китайской крепости Дагу были вооружены устаревшими пушками Круппа, и прекрасный заказ из Бангкока был выполнен по тому же рецепту. По этому поводу 26 июля 1873 года Альфред иронически писал совету своей фирмы: «Китайцы и сиамцы могут с успехом разносить своих врагов в клочья и такими пушками!»

Глава V. «ВЕЛИКИЙ КРУПП»

Встреченная с должным благоговейным трепетом Германская империя 1871 года была конгломератом четырех королевств, пяти великих герцогств, шести герцогств, семи княжеств, трех вольных городов и имперской территории Эльзас-Лотарингии, объединенных верховной властью единого германского кайзера или, как стали называть его придворные чипы, «всевысочайшего». Новая империя должна была по идее отличаться более широкими, просвещенными взглядами. Но объединение немцев в одно целое произошло слишком стремительно.

Юнкерство — эта основа нового рейха — сохраняло и в новых условиях свое типично прусское слепое упорство, которое раньше мешало военным заправилам Пруссии понять ценность эссенских пушек, а теперь, как это ни странно, сводило на нет все усилия Круппа, да еще в такой момент, когда, казалось бы, наступил час его торжества. Каждое сражение — от Верта до Парижа — ясно подтверждало, что в период войны крупповская сталь была дороже золота. Эту истину признал весь мир, включая Китай и Сиам. Даже такая отдаленная страна, как Чили, постучалась в дверь Гусштальфабрик, пригласив крупповскую миссию в свою столицу Сант-Яго. Все это было известно конкурентам Эссена: коммивояжерам Армстронга и Шнейдера-Крезо посылались шифрованные депеши с приказом днем и ночью следовать по пятам за агентами Альфреда. Понимали это и более проницательные немцы.

И все же военные специалисты штаба «всевысочайшего» расходились в оценке значения «Фирмы», как теперь в просторечье называлась фирма «Крупп». Подбельски пытался убедить «всевысочайшего», что увеличение начальной скорости снаряда «не имеет особого значения». Продолжая питать непримиримую вражду к Круппу и в послевоенный период, Роон предлагал, чтобы кайзер отдал на слом свои стальные орудия и ввел снова бронзовые пушки.

Альфред наносил ответные удары. Он был уверен, что «французы, сознавая свою отсталость по части артиллерии», энергично возьмутся за быстрое перевооружение; чтобы закрепить победу, Германия должна быть «впереди их». 13 апреля 1871 года, через шесть недель после того, как новое Национальное собрание Франции в Бордо приняло условия мирного договора, Альфред, находясь в Берлине, писал Мольтке:

«...Разрешите почтительнейше сообщить Вам, что я проектирую сооружение испытательного полигона для всех видов орудий, так как, при достигнутой уже степени эффективности стрельбы и возможном ее усовершенствовании в будущем, в стране пока нет соответствующего места, которое годилось бы для такой цели с точки зрения безопасности и удобства наблюдения. Территория его должна быть расположена у железной дороги и вблизи моего предприятия или по крайней мере около административного района Дюссельдорфа».

В ответ Мольтке посоветовал Альфреду обратиться по данному вопросу к «его превосходительству военному министру фон Роону». Писать так было бестактно: фельдмаршал знал о крайне напряженных отношениях между Круппом и Рооном. Тем не менее Крупп «бросил перчатку» Роону, доказывая ему в своем письме от 17 апреля, что «быстрое перевооружение» Германии абсолютно необходимо, и обещая «внести 25 тысяч талеров для покрытия расходов по самым тщательным испытаниям, которые, как можно надеяться, будут проведены между стальными и бронзовыми полевыми орудиями».

Ответное письмо военного министра от 22 апреля привело Альфреда в ярость. В настоящий момент, сообщал Роон, он воздержится «от каких-либо определенных высказываний по поводу предложений» Круппа, хотя он немало удивлен «той легкостью», с какой тот относится «к своим собственным финансовым интересам». На следующий день Альфред обратился с письмом непосредственно к кайзеру. Он повторил свою просьбу об организации «сравнительных испытаний». Крупповская пушка, которая сокрушила Луи-Наполеона, говорил он, уже устарела. Сейчас требуется начальная скорость снаряда в 1700 футов. Альфред готов представить соответствующее орудие на испытание и хочет снабдить армию Вильгельма двумя тысячами таких пушек.

Частным образом Вильгельм был склонен согласиться с Альфредом; кайзер заявил Подбельски, что тот говорит ерунду. Бисмарк тоже соглашался с Круппом, что большую часть контрибуции, полученной победителями, следует истратить на укрепление новой границы для защиты от мстительных французов. Но сейчас было не время грубо нажимать на Роона. В своей области он тоже внес большой вклад в создание новой империи. Проведенная им реорганизация армии сделала возможной молниеносную мобилизацию 1866 и 1870 годов, и весь генералитет прекрасно знал это. Позднее Роона можно будет перехитрить. А пока «пушечному королю» посоветовали набраться терпения. Но терпения Альфреду как раз и не хватало. В течение пяти недель он «стоял лагерем» в Берлине под носом у военного министерства и напоследок в письме к Фойгтс-Ретцу от 1 мая 1871 года поклялся: «Я приложу все усилия к тому, чтобы вооружить Пруссию новейшим оружием, и буду бороться против растущего стремления самых влиятельных людей вернуть в армию бронзовые пушки». Тем не менее Крупп возвратился в Рур, потерпев поражение.

Он становился уже несколько стар для такой напряженной борьбы. Альфред чувствовал, и не без основания, что фабриканты оружия, как и армия, имеют право на мирную передышку. Его частная жизнь оставалась по-прежнему неустроенной. В апреле этого года у него не было даже нормальных бытовых удобств. Из-за неудачного выбора им строительного материала (не говоря уже о столь же неудачном исполнении им обязанностей архитектора) вилла Хюгель продолжала оставаться без крыши. Альфред ожидал, что с подписанием мирного договора с Францией возобновятся поставки известняка из Шантильи, но в Париже возникла Коммуна, вслед за тем вспыхнула гражданская война, и каменоломни не действовали до осени. По той же причине Круппам нельзя было попасть в Ниццу; поэтому в середине сентября Альфред повез жену и семнадцатилетнего сына в Англию. Они устроились на зиму в Торки, который понравился Берте, потому что посаженные там средиземноморские пальмы напоминали ей Ривьеру.

Берта Крупп лениво слонялась без дела или сидела в шезлонге на берегу моря. Рьяный ботаник, юный Фриц собирал свои гербарии. Альфред же неустанно бомбардировал Германию письмами. Обилие его торкийской корреспонденции наводит на мысль, что он только этим и занимался. В самом деле, Альфред по-прежнему направлял елейные послания в Берлин, уверяя кронпринца, что «я с утра до вечера любуюсь Вашим портретом». Директорам фирмы он посылал подробные инструкции о том, как надо чистить котлы, предостерегая против «применения руды низкого качества, которая может погубить завод», а также наставления морального характера и некоторые распоряжения относительно строительства виллы.

2 марта 1872 года Альфред писал генералу Фойгтс-Ретцу: «С тех пор как я нахожусь здесь, все мои думы связаны только с постройкой дома в Эссене». Это было неверно. В том же самом письме он просит генерала сообщить ему, «какого успеха Вы и князь Бисмарк добились у кайзера». Голословные утверждения Королевской испытательной комиссии можно быстро опровергнуть, считал он, «поскольку мой эссенский испытательный комитет внимательно разобрался в них и в состоянии незамедлительно ответить на любой вопрос».

* * *

Между тем в Эссене возникли разногласия между советом директоров и техническим отделом фирмы. Этот спор не имел существенного значения, но «пушечному королю» все же пора было возвращаться домой. Кстати, Фойгтс-Ретцу удалось организовать в Тегеле испытания бронзовых и стальных орудий. Круппа ожидало восторженное описание этого события, составленное генералом: «...Недавно было проведено в больших масштабах испытание орудий с самыми блестящими результатами... и благодаря этому разумно мыслящее большинство членов испытательной комиссии высказалось в пользу Вашей пушки, как единственно пригодной для нашей артиллерии». В результате, сообщал генерал, Бисмарк «теперь впрягся в Вашу триумфальную колесницу со всей присущей ему напористостью». Торжествуя, Альфред написал поперек всего листа: «Теперь великий вершитель судеб Германии действует заодно с нами!» — и направил письмо Фойгтс-Ретца членам совета фирмы для ознакомления. Он обещал Берлину поставить тысячу пушек в текущем году и вторую тысячу к концу 1873 года.

В январе русский царь заказал Круппу 500 пушек, оговорив калибр и конструкцию, чтобы орудия могли стать «столь же сокрушительными по своему действию», как прусские, но Альфред распорядился сделать пушки для Санкт-Петербурга «более тяжелыми и поэтому менее маневренными». Если такое указание кажется довольно-таки нечестным по отношению к клиенту, который, в сущности, был гораздо более щедрым, чем Берлин, то здесь следует иметь в виду щекотливое положение Круппа. Проталкивая в Берлине свой контракт, он неоднократно утверждал, что во всех случаях руководствуется только чувством патриотизма.

Круппу предстояло поставлять орудия одновременно Германии и России. Но при существующей производственной мощности Гусштальфабрик было явно не по силам выпускать ежедневно по четыре безупречно сделанных гигантских ствола и выполнять, кроме того, другие обязательства. Поэтому Альфред решил расширить свое предприятие. Тратить на эту цель свой капитал он фактически начал, еще будучи в Англии. Из Торки Альфред дал указание купить контрольный пакет акций у горнорудной компании «Орконсера», которая должна была приступить к разработке оцененных в миллион долларов залежей железной руды около Бильбао, в Испании. Размышляя над проблемой транспортировки этой руды КЗ района Бискайского залива, Крупп решил, что ему нужен свой флот. «Фрахт на английских судах непомерно высок»,— объяснял он в июле члену совета фирмы Эйхгофу, договариваясь о постройке четырех судов с голландскими верфями в Флиссингене и Роттердаме. Эта сделка была только началом его новой экспансионистской лихорадки. В Германии он уплатил сразу за триста шахт и купил предприятия двух своих конкурентов: «Германсхютте» в Нейвиде и «Иоганнесхютте» в Дуйсбурге. Один только завод Иоганнесхютте имел четыре доменные печи, а Крупп купил оба завода по повышенным ценам. Концерн «Крупп» явно шел на большой коммерческий риск.

В новой Германской империи широко распространилось увлечение куплей-продажей. За период между 1871 и 1874 годами немецкая тяжелая индустрия удвоилась, и, хотя никто из промышленников не достигал размаха Альфреда Круппа (он увеличил свой дебет на 32 миллиона марок), фактически каждый, кто располагал какой-то суммой капитала, пускался в рискованные операции. Разжигаемое топливом из французских репараций, пламя азарта разгоралось все ярче и ярче. Даже осторожный Бисмарк тайно, пользуясь услугами своего маклера Блейхрёдера, принимал участие в биржевой игре, правда, на сравнительно скромные суммы. Политика «железа и крови» сменилась лозунгом «Обогащайтесь!». Затем наступил кризис. В сентябре 1873 года французы произвели последний платеж. Вслед за этим началось падение биржевого курса, сопровождавшееся крахом целого ряда венских банков. Биржевый кризис, охватив весь Европейский континент, перекинулся за Атлантический океан и нанес удар Уолл-стриту. 20 сентября нью-йоркская биржа была вынуждена закрыться на десять дней.

Совершенно очевидно, что в сложившейся обстановке Альфреду следовало сократить свои расходы. Но в данном случае он действовал как сын своего отца. Вместо сокращения расходов он увеличил свою краткосрочную задолженность (уплатив 900 тысяч марок за одну шахту и 4 миллиона марок за другую). Он был фанатически убежден, что именно теперь наступил самый благоприятный момент, чтобы создать путем скупки максимальные резервы сырья. Kpyпп хотел иметь прочную материальную базу для своего сына, внука и правнука.

На бумаге Альфред был владельцем крупнейшего промышленного объекта в Европе. Однако, когда наступило время для погашения краткосрочной задолженности, выяснилось, что все здание фирмы едва держится, так как, говоря образно, построено на песке. Каждый день откуда-то выплывали огромные суммы по текущим долговым обязательствам. Казалось, возможен только один выход из тяжелого положения — превратить единоличное владение Круппа в собственность акционерной компании. Альфред отверг этот вариант, он твердо заявил: «Мы не имеем и не будем иметь никаких акционеров, ожидающих своих дивидендов». Однако он не мог по своему желанию устранить кредиторов, требующих расчета по обязательствам. Создавался настоящий тупик, начало того кризиса, которому потомки Альфреда в XX веке дали название «кризис основателя фирмы». В тот момент для «основателя» выход был совершенно ясен: он обратится за помощью к кайзеру. Написав Вильгельму в Эмс, Альфред просил его «пожаловать ему аудиенцию», чтобы обсудить «частный вопрос, одно пожелание». Его величество был вежлив, но неотзывчив.

В начале февраля 1872 года, размышляя за письменным столом о знаменательной для него двадцать пятой годовщине единоличного владения «заводом-развалиной», Крупп сочинил наставление и вывесил его на стене Штаммхауза, чтобы все крупповцы могли хорошенько его продумать: «Целью Труда должно быть Всеобщее Благоденствие; тогда Труд — это Благо, тогда Труд — это Молитва». Настроившись на молитвенный лад, Крупп вновь принялся за обработку императора. Он рассматривает свое предприятие, писал Альфред Вильгельму 17 июля 1872 года, «как общенациональную кузницу». Его заводы «в известной степени неотделимы от концепции роста и значения государства и, следовательно, необходимы». Поэтому ставить его в один ряд с теми промышленниками, которые являются «просто ловкими дельцами», было бы вопиющей несправедливостью.

Альфред не допускал даже мысли об отказе императора. Его величество просто не в курсе положения Круппа. Как-то надо заставить его прозреть. Даже в марте следующего года Альфред все еще пытался воздействовать на Вильгельма через канцлера.

Никто не мог хлопнуть дверью громче, чем Бисмарк, и, когда его громовое «nein» («нет») послышалось в Эссене, глава фирмы слег в постель.

Между тем кредиторы Круппа добивались оценки его имущества. Скрепи сердце Альфред разрешил Карлу Мейеру связаться для этой цели с экспертами. Их вердикт еще больше расстроил Круппа. Выяснилось, что стоимость всех его активов — заводов, источников сырья, незавершенной продукции и прочего — была явно завышена. В отчаянии он признавался своему «проконсулу» Софусу Гоозе: «Мне нужно десять миллионов!» Это тоже была неправильная оценка. Фактически ему требовалось 30 миллионов марок. Решительно отвергнув идею коллективного владения, Альфред имел только один выход-обращение к банкирам. Как оказалось, ни один финансовый туз не решался взвалить на свои плечи такое бремя целиком. Это было по средствам лишь группе банкиров, которая под контролем «Заморской торговой компании» Прусского государственного банка собрала нужную сумму наличными деньгами. Однако, прежде чем Альфред мог использовать хотя бы один пфенниг из этой суммы, от него 4 апреля 1874 года потребовали подписать то, что он назвал «позорным документом». В действительности условия кредитования были льготными. Заморская торговая компания только сохраняла за собой право назначить контролера и избрала для этой цели служащего фирмы «Крупп» Карла Мейера. Для Альфреда личность контролера не имела значения. С его точки зрения, 4 апреля было «черным днем» в истории фирмы.

Неудачи, постигшие Круппа в этом деле по его собственной вине, еще больше укрепили в нем недоверие к людям. Он готов был обвинять кого угодно, только не самого себя. В данном случае гнев Альфреда всей тяжестью обрушился на его верных слуг — пятерых членов совета фирмы. На них посыпались бесчисленные обвинительные записки. Потрясенный несправедливостью укоров, Эрнст Эйхгоф не выдержал и умер. Скончался также Генрих Хаасс, который никак не мог оправиться от позора, испытанного им в Париже в качестве представителя Круппа в 1870 году. Софус Гоозе постепенно стал терять интерес к делам фирмы, а Ричард Эйхгоф так возненавидел «господина шефа», что, хотя остался на должности управляющего литейным производством, перестал разговаривать с Альфредом.

К этому времени Альфред уже окончательно обосновался на вилле Хюгель. Новое поместье было окружено высокой чугунной оградой, и по воскресеньям рабочие со своими семьями, прильнув лицом к прутьям решетки, любовались густыми рощами и весело журчащими ручейками. Трещины в главном корпусе были заделаны, фундамент надежно укреплен; апартаменты кайзера ожидали прибытия высокого гостя. Над ними возвышался флагшток, готовый принять императорский штандарт Вильгельма. На лужайке перед домом находилось еще десять флагштоков. На четырех из них должен был красоваться личный флаг Круппа, рисунок которого пока еще создавался; на шести других будут развеваться флаги тех государств, представителей которых он захочет почтить своим вниманием. Альфред спроектировал специальную ветку до парка Хюгель, чтобы избавить прибывающих к нему в гости монархов от унизительной необходимости выходить из поезда на эссенском вокзале.

Вполне понятно, что здание, созданное из камня и стали, дышало холодом. Размеры виллы были грандиозны. Холл у главного входа, с его пятью огромными люстрами, равнялся почти половине футбольного поля, а длина обеденного стола в банкетном зале составляла 60 футов. Тщательно продуманная Альфредом отопительная система оказалась неудачной. Первую зиму своего пребывания на вилле Хюгель Крупп почти замерзал. А летом было, пожалуй, еще хуже. Накаленная солнцем железная крыша превращала внутренность дома в горячий котел. Вентиляторы не работали, и так как Альфред приказал закрыть навечно все окна, то сам постоянно задыхался от недостатка свежего воздуха.

1 сентября 1877 года, в годовщину седанской победы, кайзер Вильгельм I прибыл в Эссен, чтобы в четвертый раз посетить Гусштальфабрик и впервые остановиться в Хюгеле. Ему сопутствовали целая свита генералов и князей в блестящих остроконечных касках и широко распространившиеся в печати слухи, что «всевысочайший» проверяет состояние своего небольшого капиталовложения в предприятие Круппа. Такие слухи, вполне естественно, раздражали Альфреда, который предпочел бы, чтобы досужая болтовня оказалась правдой, и вынуждали монарха давать в печать через своего министра финансов многократные опровержения. Единственной причиной визита кайзера был его неуемный интерес ко всем деталям военного производства. Его впечатления о неуклюже раскинувшемся на холме крупповском замке до нас не дошли, зато известно, что он был в восторге от подарка Круппа в виде двух отполированных до блеска пушек, предназначенных для императорской яхты «Гогенцоллерн». В свою очередь кайзер преподнес Альфреду свой портрет в натуральную величину в знак вечной благодарности за вклад «пушечного короля» в победу Пруссии семь лет назад.

Несмотря на отрицательное отношение Альфреда к живописи, вилла Хюгель исподволь загромождалась произведениями разных мастеров кисти.

Иностранные монархи не проявляли любопытства к финансовым делам Круппа; их гораздо больше интересовали данные о дальнобойности орудий и начальной скорости снаряда, и с момента поражения Франции каждый глава государства, отличавшийся воинственным духом, как правило, либо обменивался с Круппом подарками, либо выбивал медаль в его честь. Исключениями из общего правила были в Европе только английская королева Виктория и президент Франции Мак-Магон, которые поощряли свою военную промышленность, а на другом континенте — президенты США. Альфреду следовало бы найти какой-то способ выразить свою благодарность США, так как с помощью американских заказов он быстро погашал свой огромный долг. Он не видел Томаса Проссера с 1851 года, но корреспонденция между Нью-Йорком и Эссеном, связанная с заключенным ими в Лондоне контрактом, с каждым месяцем становилась все обширнее. Из первого рекламного объявления Проссера от имени Альфреда («Для всякого рода дорожных инструментов — таких, как стамеска, клещи, кернер и прочее, — джентльмены всегда предпочитают крупповскую сталь») вырос мощный трансатлантический бизнес. Теперь эту сталь рекламировали уже клиенты Проссера: железнодорожная компания «Канейдиен Пасифик рэйлуэй» заявляла своим пассажирам, что «в целях обеспечения вашей безопасности, на всех линиях компании «КПР» применяются бандажи колес только из крупповской тигельной стали».

Железные дороги «Нью-Хейвен», «Сентрал рэйлроуд оф Джорджиа», «Чикаго — Берлингтон — Куинси», «Эри — Луисвилл — Нашвилл», «Мичиган сентрал», «Чикаго — Норсвестерн», «Бостон — Мэйн», «Филадельфиа — Рединг» также снабжали свои вагоны цельнолитыми бандажами колес Альфреда. Почти все железные дороги США пользовались крупповскими рельсами. Спустя несколько лет после визита кайзера в Эссен молодой американский железнодорожный магнат некто Э. Г. Гарриман дал фирме «Крупп» заказ сразу на 25 тысяч тонн 80-фунтовых рельсов для компании «Саузерн Пасифик рэйлуэй», что составляло ее годовую потребность в этом виде изделий. В 1874 году, когда Альфред вел мучительные для него переговоры с прусскими банкирами, Эссен отгрузил 175 тысяч тонн рельсов из Гамбурга в порты восточного побережья США. Книги заказов Проссера в Нью-Джерси показывают, что телеграммы с заявками на рельсы и бандажи колес отправлялись в Рур почти ежедневно. Годовой объем этих заказов в денежном выражении достигал суммы в несколько миллионов долларов.

По указанию Альфреда торговой маркой концерна «Крупп» стали три сцепленных между собой кольца, символизирующих бандажи колес. В XX веке тысячи европейцев привыкли считать, что на торговой эмблеме Круппа изображены дула трех пушек, но 7 июня 1875 года, когда Лонгсдон впервые зарегистрировал марку фирмы в английском журнале торговых марок («Трейд марке мэгэзин»), ни у кого даже не возникло такой мысли. Хотя пушки Круппа составляли все возраставшую часть его экспозиций на больших международных выставках тех лет — в Сиднее, Мельбурне, Амстердаме, Берлине и Дюссельдорфе, — фирма «Крупп» продолжала славиться своей железнодорожной продукцией.

В течение десятилетия, последовавшего за вступлением кайзера Вильгельма I на престол, в Эссене занимались главным образом экспериментами в области технологии производства, организационными и административными делами, некоторыми внутриполитическими проблемами и, к огорчению Альфреда, вопросами финансирования нового металлургического процесса. В 1875 году в связи с изобретением Сидни Гилкриста Томаса произошел большой сдвиг в области сталелитейного производства. Изобретение Томаса, запатентованное два года спустя, известно теперь как «основной бессемеровский процесс». С помощью основной доломитовой футеровки бессемеровского конвертера и присадки извести новый процесс уничтожал «рокового врага» Генри Бессемера — фосфор, освобождая чугун от этой вредной для литья примеси и выбрасывая ее наружу в виде шлака. Вначале Крупп был встревожен появлением нового процесса. Он только что вложил большой капитал в Испании, чтобы приобрести там свободные от фосфора руды. Фактически оказалось, что его испанские руды действительно несколько обесценились, но «томасовский процесс» дал ему нечто гораздо более ценное — возможность использовать богатые залежи фосфоресцирующей руды в Эльзасе и Лотарингии, которые благодаря «железному канцлеру» принадлежали теперь Германии. Говоря словами одного из биографов Томаса, «за Эльзас-Лотарингию стоило драться».

Затруднения Круппа в области управления делами концерна отпали в 1879 году с назначением председателем совета фирмы Ганса Йенке — коренастого, крепко сколоченного человека с моржовыми усами. Альфреду он понравился потому, что хорошо ездил верхом. Йенке имел еще другую, более важную рекомендацию: он прибыл в Эссен из правительственных кругов и до этого занимал ответственный пост в казначействе рейха. В течение последующих двадцати трех лет Йенке руководил деятельностью фирмы на международных рынках, действуя как представитель главы концерна и консультируясь с ним только по жизненно важным для фирмы вопросам торговой политики. Его появление на предприятии Круппа положило начало регулярному обмену персоналом между правительством и фирмой «Крупп»; с этого момента предложения Круппа значительно легче получали благоприятное разрешение в Берлине. В то же время Альфред — самый крупный промышленник рейха — полностью поддерживал Бисмарка. Он делал бы это в любом случае в силу своих политических убеждений, но преданный кайзеру состав совета фирмы гарантировал ему вдобавок искреннюю поддержку со стороны его директоров.

Хотел ли этого «пушечный король» или нет, но он прочно увяз во внутренней политике рейха. За каждым шагом Альфреда внимательно следили в верхах, расценивая его по тому влиянию, которое он оказывал на избирателей.

С довоенного времени в империи сохранились три партии: консервативная, прогрессивная и партия национал-либералов. Теперь недовольная новыми порядками католическая партия (партия Центра) стала четвертой, а еще более оппозиционно настроенные социал-демократы — пятой партией Германской империи. Именно этой пятой партии было суждено отравить последние годы жизни «великого Круппа», как называли теперь Альфреда. «Великий Крупп» смотрел на социал-демократию вначале с пренебрежением. Но когда социал-демократическая партия призвала к забастовке всех шахтеров Германии и стачка охватила также шахты Круппа в Граф-Вейсте, социал-демократы внезапно перестали быть для него только забавными чудаками. Он тут же составил приказы, предупреждавшие рабочих, что «ни сейчас, ни когда-либо потом» бывший стачечник «не будет принят на наш завод, какую бы нехватку рабочей силы мы ни испытывали». Альфред хотел, чтобы все ясно поняли, что он имеет в виду «стачки во всех областях производства... Я намерен действовать беспощадно, так как вижу, что другого возможного пути нет... То, что не гнется, должно быть сломано».

Чтобы истребить «дьявольские плевелы», Альфред составил один из самых многозначительных документов за все четыре века существования династии Круппов. Он назвал свое произведение «Generalregulativ» — («Общие правила»), датировав их 9 сентября 1872 года. Выпущенные спустя три месяца после забастовки шахтеров, «Общие правила» состояли из семидесяти двух статей и были подписаны Альфредом как единоличным владельцем фирмы. Затем их вручили персонально каждому рабочему. Почти целое столетие «Общие правила» оставались основным законом фирмы «Крупп». С полным правом можно считать их также образцом для всей германской промышленности. В то время Альфред Крупп был занят больше всего вопросом борьбы с профсоюзами. В «Общих правилах» излагались права и обязанности каждого крупповца, причем главный упор делался на обязательства рабочего перед фирмой.

Начальнику цеха предоставлялось право требовать от каждого рабочего «полной и безраздельной энергии», и от всех рабочих фирма ожидала проявления «пунктуальности», «лояльности», любви к «установленному порядку» и отказа от «любых предвзятых мнений». На тот случай, если кто-то поймет неправильно последний пункт, имелось дополнительное уточнение, что «отказ от работы» или «подстрекательство к этому других» повлечет за собой то, что виновный «никогда не станет больше членом концерна». Более того, «никто из принимавших ранее участие в беспорядках такого рода где бы то ни было не может получить работу на предприятиях фирмы». Короче говоря, на заводах фирмы «Крупп» был гласно заведен «черный список».

Иностранцу может показаться странным, что «Общие правила» Альфреда считались в то время — да и до сих пор считаются в Эссене — либеральными. Возможно, это произошло потому, что в них впервые немецкая фирма излагала свои обязанности по отношению к сотрудникам. Крупповцы могли претендовать на «медицинское обслуживание, фонд пособий... пенсионное обеспечение, больницы и дома для престарелых», а также (хотя это будет введено в действие не раньше 1877 года) на крупповскую «систему страхования жизни». Конечно, человек, уволенный с работы, лишался всего, включая пенсию.

Несмотря на постоянные утверждения Альфреда, что как предприниматель он стоит «вне политики», «Общие правила» были политическим документом. Альфред послал кайзеру один экземпляр правил, который сохранился в семейных архивах Круппа; на титульном листе решительным, острым почерком Альфреда сделана надпись: «Предназначено в первую очередь для защиты интересов завода и его процветания. Кроме того, полезно для предотвращения социалистических заблуждений». Среди тех, кто понял смысл этой надписи, был канцлер Вильгельма. Параллель между «правилами» Альфреда и социальным законодательством Бисмарка 1883, 1884 и 1889 годов не вызывает сомнений. Выпустив в 1911 году Имперский кодекс страхования рабочих, германское правительство вынуждено было распространить на всех трудящихся права, которые «великий Крупп» дал своим рабочим почти четыре десятилетия назад, а на следующий год кайзер Вильгельм II заявил в Эссене, что «железного канцлера» подтолкнул к социальным мероприятиям Крупп. Отголоски «Общих правил» будут слышны и в «третьей империи».

Процесс закабаления рабочих во имя призрачных материальных благ протекал не так уж гладко. Социал-демократическая партия Германии продолжала быть жизненной, объединяющей трудовые массы силой. Рур с его огромным притоком людей из самых отдаленных концов империи, а также из-за границы был особенно уязвим для агитаторов, которые разъясняли рабочим, что «промышленный феодализм» не является «единственным способом покончить с их затруднениями», как утверждают капиталисты. Альфред, встревоженный (несмотря на принятые им предупредительные меры) создавшейся обстановкой, заявил совету фирмы, что он одобряет «проверку благонадежности». 24 февраля 1870 года он приказал установить «постоянное тайное наблюдение за настроениями наших рабочих, так чтобы мы не смогли упустить начальный момент какого-либо брожения где бы то ни было; я вынужден требовать, чтобы даже самый способный и умелый рабочий или мастер, намеревающийся возражать против чего-либо или принадлежащий к одному из этих профсоюзов, был уволен в наикратчайший срок независимо от того, можно ли обойтись без него или нет».

Первое донесение осведомителей фирмы потрясло Круппа. Гусштальфабрик стал «рассадником социал-демократов». С тех пор в комплексе страхов Альфреда все шире разрастался призрак красного движения.

Много позже, в письме к сыну от 16 января 1885 года, он выразил желание: «Хотелось бы, чтобы какой-то высокоталантливый человек начал контрреволюцию для избранной части немецкого народа — с летучими отрядами и трудовыми батальонами молодежи!»

Эти случайно сказанные Альфредом слова, отразившие его заветное желание, запомнились многим и были впоследствии подхвачены нацистами.

В последней четверти XIX века рурские промышленные бароны, убедившись, что они необходимы для военной мощи Второй империи, выдвинули свои собственные условия сосуществования с Берлином. Претензии Альфреда были огромны и все же удовлетворялись полностью. О точном размере его вклада в последовавшую затем кампанию гонений на Социал-демократическую партию Германии можно только догадываться. Очевидно, он высказывал Берлину определенные взгляды, затем проводилась соответствующая акция. Поскольку «всевысочайший» и его канцлер разделяли взгляды Круппа, какие-то меры против социалистов были бы приняты при любых условиях. Но несомненно, что размах репрессий во многом зависел от «великого Круппа». Он был самым влиятельным промышленником в империи, самым близким к «всевысочайшему» лицом и самым злобным противником социал-демократов.

Как мизантроп Крупп не доверял избирателям и хотел, чтобы всеобщее избирательное право для мужчин было урезано. «У людей, не имеющих собственности, нужно отнять избирательное право»,— говорил Альфред.

То, что Крупп по своим убеждениям превратился в законченного тирана,—бесспорный факт. Даже в юности он обращался с крупповцами как с личной собственностью. С возрастом Крупп становился все более беспощадным. При всей жестокости «исключительного закона против социалистов», введенного Бисмарком, он был только пародией на деспотизм, царивший на вилле Хюгель и на Гусштальфабрик. Альфред приближался уже к своему семидесятилетию. С наступающей старостью черты безрассудства в его характере ширились и углублялись. Теперь он на долгое время укрывался от общества, сносясь с нужными ему лицами только при помощи карандаша.

Рабочие и служащие Круппа испытывали на себе в полной мере его деспотические причуды. В одном из своих странных писем, начинавшихся обращением: «Дорогой завод!», Альфред предложил, чтобы все крупповцы носили форменную одежду со знаками различия по годам службы, с шевронами для мастеров и погонами для инженерного состава. К письму были приложены эскизы этой формы. Пять членов совета фирмы, изучая их, поняли, что будут выглядеть, как швейцары в «Эссенерхофе» — новой гостинице Альфреда для приезжих коммерсантов. Йенке дипломатично указал владельцу фирмы, что пропитанный сажей воздух завода делает золотые нашивки непрактичными, и Альфред (который, по всей вероятности, сам оделся бы в мундир фельдмаршала) отказался от своего проекта. Тем не менее он никогда не оставлял своих попыток диктовать другим, как надо одеваться. На дверях покоев для его гостей красовались объявления, указывавшие положенную форму одежды. Его вкусы всегда отставали от моды. Заметив, что горничные в Хюгеле носят черные чулки — а это был, несомненно, разумный выбор цвета, ибо заводской дым достигал холма, — Альфред резко отчитал их; в дни его молодости служанки всегда носили белые чулки, и у него в доме должны носить только белые.

На заводе он был одержим одной мыслью — как повысить дисциплину и производительность труда. Штрафы взыскивались за все: за медлительность, дерзость, за накопление долгов в потребительской лавке и за проступки, которые в других местах относились бы к юрисдикции городских властей. Крупповских охранников было больше, чем полицейских в Эссене. Лица, хотевшие покинуть свое рабочее место на несколько минут, даже по естественной надобности, должны были получить письменное разрешение от мастера. И все же Крупп не был вполне удовлетворен. Всю свою жизнь он мечтал о «порядке», но, как ему казалось, никогда не мог его достигнуть.

От каждого рабочего и служащего требовали принесения присяги на верность фирме, хотя Альфред мало верил в ее действенность. У него по-прежнему существовали «секретные цехи» (где людей в буквальном смысле слова запирали на все время смены), но и в этом случае он понимал, что любой рабочий на складе руды или сварщик, который возьмет расчет, может унести с собой самые важные технические секреты фирмы. Однажды мастер, работавший на одном из новых, усовершенствованных томасовских конвертеров, уволился с завода и поступил на работу в Дортмунде. Крупп преследовал его на новом месте и даже уговаривал местную полицию арестовать мастера.

Предоставляя своим работникам квартиры, школы, лечебницы и питание, Крупп считал себя вправе распоряжаться их нерабочим временем и вмешиваться в их частную жизнь. Всего удивительнее, что большинство из них соглашались с такой точкой зрения или, во всяком случае, не проявляли признаков недовольства. Нет, например, никаких данных, что Альфред вызвал негодование или насмешки своим приказом «Людям моего завода», который по любому критерию был самым поразительным из всех издававшихся им приказов. По зрелом размышлении, говорил в нем Крупп, он пришел к выводу, что к числу рабочих мест каждого преданного фирме работника относится также и его брачное ложе. Как он сам, будучи единоличным владельцем фирмы, приобретает источники сырья в таком количестве, чтобы их хватило для поддержания династии Круппов и фирмы на девяносто девять лет, так и всякий сознательный крупповец должен стараться полностью обеспечить государство верноподданными и дать своему заводу особый, нужный ему сорт людей.

* * *

Когда после бессмысленного покушения на жизнь кайзера, совершенного 11 мая 1878 года анархистом Эмилем Гёделем, Бисмарк распустил рейхстаг, надеясь обеспечить в новом его составе подавляющее большинство мест для консервативной (националистической) партии, Крупп согласился стать кандидатом в депутаты рейхстага от этой партии. С его стороны это был огромный просчет. С притоком поляков и южных немцев Эссен стал городом, где преобладало католическое население. Соперником Круппа на выборах оказался Герхард Штотцель — кандидат партии Центра. Добродушный, общительный по натуре человек, бывший слесарь-сборщик, а затем токарь на заводе Круппа, ставший позже редактором местной газеты «Эссенер блеттер», он пользовался большой популярностью. Если учесть, что против Круппа выступали сообща и социалисты, и центристы, то результаты голосования были для Альфреда на редкость хороши: когда к вечеру 28 июля подвели итоги, оказалось, что Штотцель получил большинство менее чем в тысячу голосов при общем количестве их 27 тысяч. Но Круппу возможность поражения даже не приходила в голову.

Директора завода пытались успокоить шефа, утверждая, что только что в беседе с рабочими выяснили истинную причину его неудачи: крупповцы, привыкнув видеть имя владельца фирмы напечатанным повсюду, не поняли, что появление его на избирательном бюллетене означает выдвижение кандидатуры Круппа в депутаты рейхстага; они приняли его за официальный штамп на бланке. Объяснение звучало наивно, но могло быть и правильным: Альфред ведь не вел никакой предвыборной кампании, всецело полагаясь на своих крупповцев. Однако он не рискнул подвергнуться повторному унижению и, когда консерваторы предложили ему снова попытать счастья на очередных выборах, сразу же отказался. Крупп сообщил местному руководству консервативной партии в лице редактора партийного органа Бедекера, что подобная возможность исключена. Альфред подчеркивал, что, будучи «очень благодарен за оказанную честь», он не имеет «ни навыка, ни сил, ни времени заниматься какими бы то ни было общественными делами».

Крупп говорил неправду. Старый властолюбец был весь поглощен политикой. Его силы и время были заняты самым близким его сердцу вопросом —- программой Бисмарка, связанной с планами перевооружения Германии. Канцлер оказывал давление на рейхстаг, требуя довести численность армии мирного времени до 400 тысяч человек. Рейхстаг с ним согласился. Затем Бисмарк предложил, чтобы сумма бюджетных ассигнований военному министерству не определялась, как это принято, ежегодно, а была утверждена раз и навсегда. Депутаты отказались пойти на это. Тогда Бисмарк предложил в виде компромисса семилетние ассигнования, и это предложение вызвало в стране острые политические разногласия.

Постепенно правительство убедилось, что списывать со счета Социал-демократическую партию Германии было преждевременно. Введенный в империи «исключительный закон против социалистов» не помешал потенциальным его жертвам быстро воссоздать подпольные силы, за которыми пошло 550 тысяч избирателей; и теперь их число приближалось уже к одному миллиону. Они хотели иметь рейхстаг, который сверг бы Бисмарка, и к ним присоединились члены партии Центра, которые не забыли и не простили Бисмарку его «Культур-кампфа» *.

К ужасу Круппа, большой ценитель пива и острой шутки, весельчак Штотцель на этот раз точно следовал программе католической партии. В прошлом он искусно лавировал по вопросу о «Силлабусе» папы Пия IX[23] [24]. Теперь же он выступал с речами по всему Эссену, разоблачая вооружение. Действовать подобным образом — все равно что нападать на судостроение в Гамбурге или на производство фарфора в Дрездене. Такого человека надо было убрать, и, чтобы покончить с ним, Альфред лично выбрал кандидата националистов. Конкурентом Штотцеля, как информировал Бедекера «великий Крупп», станет собственный сын Альфреда — Фриц.

На этот раз уже не будет путаницы со штампами на бланках. Имя Фридриха Альфреда Круппа не было напечатано ни на чем, кроме его свидетельства о рождении и протоколов фирмы. Более того, «пушечный король» решил развернуть мощную предвыборную кампанию в его пользу.

Были разработаны тщательные планы по уничтожению противника, включая самые грубые формы запугивания работников Гусштальфабрик. Не все из них оказались практически осуществимыми. Альфред потребовал, чтобы каждый мастер прислал ему список всех своих подчиненных, где против каждой фамилии были бы указаны политические взгляды рабочего. Большинство крупповцев хитроумно заявили, что не имеют твердых политических убеждений, и затея Круппа таким образом провалилась. Но он все же выяснил то, что хотел. Пользуясь тем, что муниципальный совет находился под его контролем, Альфред обеспечил нужную ему процедуру голосования. Самые преданные из числа его подчиненных были назначены помощниками контролера по выборам. Под предлогом «упрощения» процедуры они ввели, попросту говоря, меченые бюллетени, отпечатанные на бумаге разного цвета и формата. Эти бюллетени давали полную возможность проследить, за кого голосуют тепли иные избиратели. Однако что-то здесь не сработало. Возможно, людей оттолкнули угрозы Альфреда; может быть, их не сумел привлечь на свою сторону его сын Фриц, которому недоставало внушительных манер отца. Во всяком случае, в то время, как Бисмарк побеждал в масштабе всей страны, его приспешник в Эссене терпел поражение от наседавшего на него Штотцеля.

«Пушечный король» и на этот раз провалился. Вся эта избирательная канитель — мошенничество, объявил Крупп, дьявольский заговор, чтобы ошельмовать его фамилию! Прекрасно! Теперь, заявил он совету директоров, противник узнает, каков его характер. Йенке устало спросил, что он намерен сделать. «Взорвать завод!» — рявкнул Альфред. Председатель совета пробормотал, что это будет плохо выглядеть в годовом отчете. Как представитель банкиров, Мейер был вынужден протестовать. Раздался вопрос: «Как вы взорвете шахту?» Альфред на мгновение умолк. Затем снова заговорил: «Я все распродам! Я рассчитаюсь со всеми преданными мне работниками так, что они будут довольны; никто из них не потеряет ни пфеннига, если я уйду от дел!» Распродать все можно, согласился Йенке, но почему делать это именно сейчас, когда консерваторы обеспечили себе прекрасное, надежное большинство в Берлине? Бисмарк добьется своих семилетних ассигнований, и фирма получит огромные заказы. Альфред, не проронив ни слова, гордо проследовал к выходу, оставив поле боя за членами совета.

Но Крупп еще не покончил с Социал-демократической партией Германии. В номере берлинского отеля он набросал новый приказ для своего вконец задерганного совета фирмы. Он потребовал, чтобы все социал-демократы были уволены без предупреждения, а в цехах расклеены объявления, оповещающие об этом факте. «Следующий раз, проходя по заводу, — говорилось в приказе Круппа,— я хочу чувствовать себя там как дома; я предпочту увидеть завод пустым, чем найти там какого-нибудь субъекта с змеиным ядом в душе, каким является каждый социал-демократ». Дальше следовали подробные инструкции. Инспектора должны осматривать каждую мусорную корзину в цехах и каждое мусорное ведро в домах; всякий, кто читал литературу, критикующую администрацию завода или правительство, должен быть уволен. Никакие объяснения не должны приниматься и действительно не принимались в расчет. Был уволен пожилой вахтер, прослуживший на заводе тридцать три года, а также рабочий, которому хозяйка снимаемой им комнаты завернула завтрак в «запрещенную» газету. Воодушевленный такими успехами, Альфред приказал нанять еще одного инспектора для просмотра бумажного мусора и «использованной туалетной бумаги» — в поисках «подрывных» заметок.

В семейной хронике отмечается: «В это десятилетие великих перемен Крупп заметно постарел». О судьбе безвестного «инспектора туалетной бумаги» не говорится ни слова.

Глава VI. НОВЫЕ ОРУДИЯ СМЕРТИ

В течение шестнадцати лет, прошедших между падением Парижа и смертью Альфреда Круппа, в мире почти все время шли войны. Не считая восстаний, аннексий, государственных переворотов и политических кризисов, за это время произошло не менее пятнадцати прямых вооруженных столкновений. Германия была единственной великой державой, не принимавшей участия в военных действиях. В условиях мирного Рура Крупп мог изучать фронтовые сводки и извлекать оттуда полезные для своего предприятия уроки. Каждое залитое кровью поле битвы служило для него испытательным полигоном и лучше, чем что-либо иное, способствовало созданию широкой рекламы для его фирмы.

В прейскурант разнообразных крупповских изделий теперь входили полностью укомплектованные тяжелые пушки, легкая горная артиллерия, орудия береговой обороны и огромные гаубицы; все они могли быть снабжены снарядами, изготовленными в новом, предназначенном для этой цели токарном цехе с производственной мощностью тысяча снарядов в день. К середине 1880-х годов Альфред использовал труд уже двадцати тысяч крупповцев.

Владея флотилией судов в Нидерландах и железорудными копями в Испании, а также располагая собственной агентурой в столицах всех больших государств, концерн «Крупп» стал институтом международного значения. Главным образом из рекламных соображений Альфред твердо решил по-прежнему выпускать самые большие в мире слитки своей фирменной литой стали. В 1876 году на Международной выставке в Филадельфии, открытой в ознаменование столетия Соединенных Штатов Америки, Крупп показал гигантский вал для немецкого военного корабля и семь пушек, в том числе 60-тонное чудовище, выпускавшее снаряды весом в полтонны каждый через дуло диаметром 35,5 см. Прошло ровно четверть века с тех пор, как Крупп экспонировал в Лондоне свою маленькую шестифунтовую пушку калибром 6,5 см, что показывает, как стремительно шло развитие промышленной техники в Руре.

Теперь на Круппа работало нечто большее, чем его собственная изобретательность. В его распоряжении все в возрастающих масштабах оказывались ресурсы германского правительства. Каждый успех Круппа теперь расценивался как новый плюмаж в военном уборе Германской империи; каждая его неудача — как удар по тевтонскому престижу. Прошли те времена, когда пруссаки в ответ на пренебрежительное отношение к их национальному достоинству могли выражать свое возмущение лишь беспомощным пожиманием плеч. До 1870 года типичным представителем немецкой нации считался добродушный ученый. И только. Сокрушительная победа над императорской Францией придала прусским триумфаторам зловещую черту — заносчивость. Это были годы, когда кайзеровские солдафоны отвечали кулачными расправами на «дерзость» штатских в Эльзас-Лотарингии и когда даже свои немецкие дамы были обязаны уступать дорогу идущим навстречу им офицерам. В то время и престиж Круппа, способствовавшего своим оружием победе Пруссии, отождествлялся со священным отныне понятием армейской чести и поэтому был неприкосновенен.

В Берлине ожидалось прибытие румынского короля Кароля I. Румыны были недовольны своей артиллерией; вступив в русско-турецкую войну на стороне России, они сильно пострадали при осаде Плевны. Фриц Крупп находился тогда в Берлине, и отец поручил ему встретиться с Каролем. «...Хорошо было бы подготовить почву,— писал Альфред сыну 22 марта 1887 года, — не в отношении пушек, которые мы можем продать в любое время и которые, во всяком случае, будут рекомендованы «всевысочайшим» в Берлине (курсив мой. — У. М.), но если тебе подвернется случай, расскажи ему о наших успехах со стальной броней». Не только Вильгельм, но и Бисмарк, и почитатели Круппа в генеральном штабе с энтузиазмом расхваливали румынскому королю мастерство немецкого оружейника, и результатом этого был огромный заказ из Бухареста.

В 1883 году Германия послала военную миссию в Константинополь. Глава миссии блестящий сорокалетний генерал барон Кольмар фон дер Гольтц получил специальные инструкции «заставить турок покупать пушки у фирмы «Крупп»». Сам Альфред рассматривал немецких дипломатов в Турции как своих уполномоченных. Не известно, действовало ли германское посольство в Турции в интересах Круппа, но Гольтц действовал, причем с поразительным успехом. В июле 1885 года турки внесли большую сумму наличными за 926 гаубиц, полевых пушек и орудий береговой обороны. До тех пор пока долг не был выплачен полностью, весь доход от константинопольских таможен должен был поступать непосредственно в Эссен.

Когда 9 декабря 1880 года Альфред посылал своего сына в Санкт-Петербург с инструкцией повидать «его величество царя и царевича, а также великого князя Константина», он не считал нужным напомнить о событиях 1870—1871 годов; все правительства мира слышали эхо тех канонад, и его клиентура включала Швейцарию, Голландию, Португалию, Швецию, Данию, Италию, Россию, Бельгию, Аргентину, Турцию, Бразилию, Китай, Египет, Австро-Венгрию и все Балканские страны, за исключением Сербии. В общей сложности 24 576 крупповских пушек нацелились одна на другую, причем в это число входили и пушки Германии, о чем Альфред, конечно, умалчивал.

* * *

Альфреду Круппу пришлось еще дважды вступить в схватку с прусской военной кастой. Сначала он снова столкнулся лицом к лицу с армейскими рутинерами. Самый влиятельный союзник Альфреда в военной среде Константин фон Фойгтс-Ретц вышел уже в отставку. На посту начальника отдела военного министерства его сменил младший брат — Юлиус фон Фойгтс-Ретц. Как и другим высшим офицерам, ему была известна установка кайзера, что имперскому оружейнику позволено торговать с «дружественными государствами». Но чем больше Юлиус и его коллеги размышляли об этом, тем больше убеждались, что позиция Круппа уязвима. Питомцам военной академии в Лихтерфельде казалось логичным, что меч должен быть обоюдоострым; если Крупп может продавать свой товар за границу, рассуждали они, то почему они не могут покупать то, что им нравится, за границей?

Так старое пугало воскресло вновь. Узнав об этих опасных рассуждениях, Альфред сразу почуял, какую угрозу они представляют для фирмы. Он безгранично верил в свой товар, но на прошлом опыте убедился, что для питомцев Лихтерфельде наилучшее качество орудий — пустой звук. 11 января 1876 года Альфред написал Юлиусу длинное послание, изложив в нем историю своей борьбы с офицерами штаба начиная с первых отвергнутых ими в 1840-х годах стальных стволов и прося молодого человека следовать примеру своего старшего брата.

Не убежденный доводами Круппа, Юлиус предложил ему поставить девять неотшлифованных 15-см пушек и послал аналогичные заявки Армстронгу и Шнейдеру. Директора фирмы считали, что Альфред ведет слишком жесткую линию в отношении Берлина. «Только я имею право поставлять пушки нашему государству», — огрызнулся он. Крупп повторил свои старые угрозы распродать заводы или поймать русского царя на слове и перевести свое предприятие в Россию. Затем Крупп решил обратиться прямо к Вильгельму. 16 марта 1876 года он послал кайзеру копию меморандума, который он безрезультатно подавал Юлиусу, и одновременно направил ему откровенное письмо.

29 марта кайзер принял Альфреда. Аудиенция длилась полчаса. Некий доктор Пипер из числа придворных кайзера вел запись беседы.

Пипера поразил тот факт, что «все время герр Крупп настаивал на «ясности, точности и правдивости». По нашему мнению, гораздо удивительнее то, что беседу вел, в сущности, не кайзер, а его подданный, предъявляя свои требования, заявляя о своем желании навестить императрицу, настаивая на немедленном решении вопроса о вооружении, и получал в ответ от императора только: «Пожалуйста, пожалуйста». Если бы социал-демократ вздумал разговаривать с Вильгельмом таким тоном, он оказался бы в тюрьме; многие были упрятаны туда за значительно меньшие проступки. Императору предлагалось подчиниться требованиям Круппа. И он подчинился. Альфред был вознагражден за прежние обиды сообщением кайзера, что заказы, посланные Армстронгу и Шнейдеру, аннулированы.

5 октября 1876 года Альфред послал свой проект вооружения Германии члену кабинета министров графу фон Флеммингу в Карлсруэ, прося графа оказать ему любезность — «передать прилагаемый проект его величеству кайзеру. Я прибег к Вашему посредничеству, чтобы не привлекать внимания со стороны и не давать повода для досужей болтовни прямым обращением к его величеству». На другой день граф с обратной почтой ответил Круппу: «Его величество милостиво принял Ваше сообщение. Полагаю, что из некоторых слов, высказанных кайзером о Вас и о Вашей выдающейся деятельности, я могу сделать вывод, что Вы и впредь будете пользоваться в отношении Ваших новейших артиллерийских изобретений поддержкой, которую уже получали от кайзера в прошлом».

Все, казалось бы, стало на свои места, как вдруг возникли непредвиденные трудности там, где их никак нельзя было ожидать. Едва успела капитулировавшая армия вручить Круппу свою шпагу, как против него ополчились моряки. Альфред полагал, что всякого рода случайности теперь полностью исключены: концерн может свободно торговать с иностранными военными министерствами, а немецкие генералы и адмиралы вправе покупать оружие только у него. Но одна возможность не была учтена. А что, если проданный им товар окажется недоброкачественным? При скрупулезно требовательном Гроссе такой вариант казался невозможным. Тем не менее это случилось. Военные корабли кайзера находились на маневрах в Северном море, и вдруг — трах-тарарах! Паф! — из орудийных башен вырвались клубы дыма, и палуба вмиг была усеяна мертвыми и ранеными матросами. Из Киля пришла потрясающая весть: взорвались орудия из крупповской стали. Разъяренное морское министерство отказывалось принять хотя бы одну пушку Круппа, если товар не будет сопровождаться надлежащей гарантией. Комиссия в составе опытных инженеров, направленная из Эссена в Киль, вернулась с вытянутыми лицами. Сомнения быть не могло: пушки с дефектом. «Пушечный король» беспокойно ерзал на своем троне. Он тут же настрочил для расклейки в цехах грозные манифесты, в которых требовал самой тщательной проверки качества руды, стальных заготовок и готовых стволов. Присмиревший совет директоров уговаривал его согласиться на гарантии. Ведь достаточно уже того, говорили они, что у фирмы на руках кровь немцев. При таких условиях отказ дать гарантию добросовестной работы выглядели бы как ничем не оправданное зазнайство. Но Альфред всегда отличался чрезмерной заносчивостью. Подчиниться требованиям адмиралтейства, заявил он, невозможно. Это было бы «концом предприятия». Если пойти на уступку в данном случае, то каждый захудалый южноамериканский диктатор или азиатский раджа будет требовать такой же гарантии. Крупп окажется у них в лапах. Это недопустимо. Альфред решил: «Нет!»

И настоял на своем. Берлин приказал военно-морскому флоту смыть кровь с палубы, набрать новых артиллеристов и забыть весь эпизод. Могучая воля Круппа добилась полного торжества: после полувековой борьбы против прусских бюрократов Альфред Крупп из нескладного тощего подростка, перед которым были закрыты все двери, превратился в могущественного «пушечного короля», каждый ультиматум которого, даже самый наглый, покорно принимался. Однако сам Альфред не расценивал свою победу над морским ведомством с этой точки зрения. Уже тот факт, что ему пришлось выслушивать столь возмутительное предложение о гарантии, казался Круппу чудовищным, и он тогда же — 9 декабря 1880 года — писал своему сыну, находившемуся в Санкт-Петербурге, что они должны добиться такого положения, когда повторение столь оскорбительного выпада станет невозможным.

* * *

Как большинство промышленных магнатов XIX века, Альфред был одарен исключительной интуицией к рекламной шумихе. Теперь для задуманных им зрелищ надо было найти подходящую арену. Однако такому промышленнику, как Крупп с его дальнобойными пушками, найти подходящее место было не так-то просто. Альфред не мог демонстрировать свой товар иностранным покупателям на полигоне Тегель, куда военное министерство никого не пускало и где, кроме того, было слишком тесно для новой крупповской артиллерии. Альфреду фактически требовалась свободная территория в десять с половиной миль длиной, с дополнительным участком необитаемого леса в четыре с половиной мили на случай неожиданного перелета снарядов. Такую площадь невозможно было найти в перенаселенной Рейнской области. Странствуя верхом по стране, Альфред однажды натолкнулся на подходящее место в Меппене, близ Оснабрюка (провинция Ганновер). Имелась лишь одна трудность: земля там принадлежала ста двадцати мелким крестьянам.

Из всех помощников Круппа только Вильгельм Гросс разделял нетерпение своего шефа. Ему хотелось поскорее испытать новую пушку Круппа калибром 35,5 см. Достаньте эти участки, сказал Альфред Гроссу, а я достану заказы. И Гросс достал для Альфреда заветную землю в Меппене, подписав 120 отдельных договоров на долгосрочную аренду. Вслед за тем здесь появился Альфред с бригадами своих крупповцев, и вся территория полигона в три мили шириной была обнесена густой проволочной оградой. Расставленные повсюду знаки предупреждали посторонних: «Внимание! Опасная зона!» На полигоне инженеры и знатные посетители Круппа могли находиться в изысканно обставленных, надежно защищенных от снарядов блиндажах, прикрытых сверху броней, с организованными в них специальными буфетами, где подается шампанское потенциальным клиентам фирмы, пока они наблюдают через щели за стрельбой. Меппен не только отвечал всем запросам Круппа, но по своим размерам и оборудованию превосходил все полигоны мира, включая —что особенно бросалось в глаза — полигоны Германской империи. К вящему удовольствию Альфреда, к нему явились с остроконечными касками в руках офицеры Прусской артиллерийской испытательной комиссии и попросили разрешения пользоваться полигоном. Альфред ответил, что они смогут арендовать Меппен в свободное от стрельб время, если таковое будет.

Однако Крупп считал, что таких периодов не окажется. Теперь, когда он соорудил собственный бесподобный испытательный полигон, он горел нетерпением использовать его до предела. И первой мыслью, пришедшей ему на ум, было вызвать на дуэль Армстронга. Пусть английский и немецкий гиганты станут колесо к колесу и ведут беспрерывный огонь, радостно заявил Альфред Гроссу; приглашенные клиенты будут наблюдать за стрельбой, а затем выписывать свои чеки в миллионах марок. Гросс пришел в ужас. Выходит, что он попусту дурачил всех этих крестьян! Ведь суть плана заключалась именно в том, чтобы приобрести полигон, которого не хватало Армстронгу. Если же англичане станут пользоваться полигоном Круппа, то оба конкурента будут соревноваться в равных условиях. Кроме того, не исключена возможность, что противник одержит верх: благодаря морским контрактам Армстронга производство тяжелых пушек стало его специальностью. Однако на деле получилось так, что Армстронг вообще не заинтересовался предложением Круппа. Альфред послал приглашение через Лонгсдона. Оно было отклонено с благодарностью. Англичане явно заподозрили здесь ловушку. «Опасная зона» Круппа могла оказаться роковой для фабриканта пушек новой секретной конструкции. Альфред был разочарован; он приказал выпустить несколько снарядов из четырнадцатидюймовой пушки на расстояние десять тысяч метров для собственного развлечения и стал размышлять над вопросом, как лучше использовать свою новую игрушку.

Результатом этих размышлений явились его международные показательные стрельбы, военная сенсация конца семидесятых годов. Фактически состоялись две серии стрельб. Первые международные стрельбы происходили в 1878 году; и на них присутствовало 27 артиллерийских офицеров из двенадцати зарубежных стран. Альфред тщательно подготовил программу стрельб. Сначала все иностранные гости приглашались на завод, где их ожидал «большой показ» техники; после ленча в Гартенхаузе они могли освежиться в отеле «Эссенерхоф». Затем — в Меппен! Зажглась заря великого дня, бодрящая и яркая, но Альфред — увы! — не мог сопровождать своих гостей. Он слег в постель, сраженный таинственными желудочными спазмами; роль хозяина взял на себя его сын. Альфреду не следовало волноваться: международные стрельбы имели потрясающий успех. В уютных блиндажах, среди грохота огневых разрывов на полигоне, можно было различить шелест перелистываемых в книге заказов страниц. Очарованные гости увезли с собой столько приятных воспоминаний, что на следующий год, когда Крупп разослал новую пачку приглашений, на них откликнулся уже 81 артиллерийский эксперт из восемнадцати стран. Могло бы прибыть и больше, но Крупп умышленно обошел турок, так как в противном случае не смогли бы присутствовать русские офицеры (а Санкт-Петербург был более крупным заказчиком, чем Константинополь) , и не пригласил — из уважения к Берлину — французов.

Последний жест был единственной уступкой со стороны Альфреда питомцам Прусской военной академии. Делегация генерала Альбедилля[25] была неприятно удивлена, обнаружив численное превосходство английских офицеров (Альфред никогда не оставлял надежды стать поставщиком оружия для Великобритании), и была совсем обескуражена, убедившись, что немецкий язык в Меппене был единственным, на котором не говорили. И гости Круппа, и группы его служащих без умолку тараторили по-итальянски, по-английски и по-французски; пруссаки же вынуждены были стоять безмолвно в стороне в ожидании перевода на свой язык. Тем не менее они остались на полигоне. Для любого человека, обладающего профессиональным интересом к артиллерии, стрельбы 5-8 августа 1879 года были непреодолимым искушением. Крупп показал тогда новинку: 44-см орудие, стрелявшее снарядами весом 2200 фунтов. Оно было укреплено надетой поверх ствола оболочкой из закаленной стали, обмотано стальными прутьями и напоминало собой огромную черную бутылку в оплетке. Гости разной национальности, глядя сквозь щели роскошно обставленных блиндажей, с замиранием сердца следили, как снаряды весом больше тонны каждый проносились над ними в вышине, разрываясь затем вдали, и как при этом содрогалась земля. О точности попадания они могли судить по врученной им программе, в которой было указано, какая именно цель будет поражена во время того или иного вида стрельб. Артиллеристы Круппа работали безупречно. Итальянцы, покупавшие до этого свои тяжелые полевые орудия у Армстронга, забросали сопровождавшего их инженера фирмы вопросами. Тот, быстро отвечая им, попутно восхвалял мужество современных римских легионов. Очарованные приемом, гости из Рима заказали четыре 17-дюймовые пушки для обороны Специи и затем, вернувшись домой, узнали, что ни один мост в Швейцарии пе был достаточно прочен, чтобы выдержать тяжесть этих орудий. Альфред любезно отправил их морем.

Международные стрельбы были блестящим рекламным трюком и, как и предсказывал Гроссу Крупп, окупились с лихвой. Тем не менее Альфред остался недоволен: так любовно осуществленный им проект был отвергнут. Более двух лег он вынашивал свою идею создания «бронепушки». Артиллеристы должны быть ограждены тяжелым стальным щитом. Ствол с помощью шарового шарнирного соединения будет вмонтирован в щит. Первый образец своей бронепушки Альфред показал кайзеру во время посещения им Эссена в 1877 году. Но изобретение Круппа выглядело уж слишком замысловатым, и Вильгельм заколебался. А офицеры императорской свиты изощрялись в насмешках. Альфред с горечью писал 5 ноября 1877 года адвокату Гоозе: «Мольтке покачал головой, заявив, что невозможно будет наблюдать за противником. Юлиус Фойгтс-Ретц уверял, что ни одно живое существо не сможет находиться внутри бронированной камеры из-за страшного грохота при стрельбе», и штаб забраковал пушку как «бессмысленную затею».

Борьба за признание «неподвижного танка» — ибо бронепушка Круппа была, в сущности, прообразом танка — стала последним «крестовым походом» Альфреда. Эта борьба не имела успеха. Уже сама по себе новизна идеи предопределяла провал бронепушки у закоснелых в своем консерватизме штабных специалистов. Кроме того, осуществление идеи на практике во многом зависело от прочности щита, а отливка броневой плиты была единственной металлургической проблемой, которую Круппу так и не удалось разрешить до конца.

В декабре 1873 года Альфред уже мысленно представлял себе эту «броневую заготовку» — толстые болванки ковкого чугуна — и тем не менее заявил: «Я передаю свой замысел и всю кропотливую работу специалистам». Однако такая задача оказалась для них непосильной. Они пытались ее решить, но беспомощно подняли руки вверх. Их ошибка, поучал затем инженеров Альфред, заключалась в том, что плита была слишком тонка; «отливка должна быть такой толщины, чтобы не гнуться, и настолько вязкой, чтобы не ломаться».

Но инженеры Круппа разделяли общее мнение, что изобретатель процесса цементации стали Герман Грузон выпускает на своих верфях плиты гораздо более высокого качества. Хотя в Тегеле в 1868 году крупповские снаряды отскакивали от грузоновской брони, Альфред высмеивал орудийные башни из цементированной стали Грузона, которые были приняты к установке на судах германского военно-морского флота; он называл их «железными горшками» и жаловался кронпринцу, что его, Круппа, «затирают». «Бронепушка, — утверждал Альфред 16 января 1880 года в письме к наследнику престола Фридриху-Вильгельму,— это орудие будущего; наступит время, когда ею будут пользоваться для защиты побережья, устьев рек, крепостей и проливов от вражеского нападения». В конце письма Альфред с присущим ему лицемерием прикрывает свои корыстные мотивы высоконравственными рассуждениями: «Я хочу дать своим людям значительно больше работы — а значит, и хлеба — и мог бы найти у себя место еще трем тысячам человек; по этой именно причине я и добиваюсь признания своей идеи, а отнюдь не из честолюбия или желания получить прибыли».

Однако Крупп не объяснил, каким образом он мог бы использовать труд еще трех тысяч крупповцев, не получая при этом барышей.

Фактически бронированные щиты Альфреда были намного крепче, чем думали его критики. Альфред знал это и рассчитывал доказать свою правоту в Меппене. Существовал только один способ раз и навсегда решить этот вопрос: за бронированным щитом во время обстрела должен находиться человек. Сын Альфреда, члены совета фирмы и даже прусские генералы пришли в ужас. Альфред сухо заметил: «Уже высказывалась мысль, что во время стрельбы внутрь бронированной камеры следует посадить овец или коз. Если бы они могли заодно обслуживать орудия, я не имел бы возражений».

Крупп стал искать добровольцев. Неожиданно вызвался молодой майор граф фон Гельдерн, член Венской ассоциации военных наук. После обстрела майор вышел цел и невредим, но это ничего еще не доказало, так как артиллеристы, к возмущению Альфреда, умышленно стреляли мимо цели. Кроме того, сидя за броневым щитом, майор придумал новое возражение против бронепушки. Крупп ответил на прежнюю критику Мольтке тем, что проделал в щите смотровую щель, которая могла закрываться под огнем и открываться потом для наблюдения. Теперь майор заявил, что, по его мнению, противник будет выжидать удобного момента, чтобы стрелять, когда заслонка откроется.

Взбешенный Альфред нанес ответный удар, внеся предложение, которое должно было заткнуть рот всем его оппонентам. Сначала они в самом деле лишились дара речи. Если бы его план был осуществлен до конца, он тоже бы умолк — навеки. Альфред предложил, что он сам будет сидеть за броней, в то время как пушки все большего калибра будут бить по нему. В это время он ежеминутно будет делать записи, которые его переживут, и периодически будет смотреть через смотровую щель — пусть попробуют в него попасть! Чудесно! Обстрел Круппа! Когда пушки в своей яростной оркестровой музыке достигнут крещендо, он умрет смертью героя! На глазах у восьмидесяти с лишним офицеров! Включая всех этих англичан!

Члены совета фирмы осторожно отговорили Альфреда от публичного самоубийства. Все же он подвергся обстрелу. С развевающейся на ветру бородой Крупп твердым шагом проследовал по стрельбищу и исчез в камере бронепушки. В течение нескольких минут снаряды бушевали вокруг него; затем был дан отбой, и Альфред выбрался наружу со специфически «обстрелянным» видом.

В последний день стрельб несколько перепуганных крупповцев были заперты в бронированной камере и подвергнуты жестокому обстрелу. После эксперимента они вылезли, спотыкаясь, на свет божий, временно оглохшие, но в остальном целые и невредимые. Альфред достал карандаш. Иностранные офицеры молча таращили на него глаза. С негодованием он начертал в своей записной книжке: «Заказов нет!»

«Я теперь почти лишь кожа да кости, — писал Альфред Лонгсдону поздней ночью 7 января 1886 года, — остальное — газ. Может случиться, что в один прекрасный день газ благодаря своей легкости и количеству преодолеет вес жалких костей и, если они не удержат меня на земле, я внезапно воспарю ввысь, прямо в небо, в своем земном одеянии. Вероятно, я окажусь первым гостем с такой внешностью в тех краях с момента сотворения мира. Как приятно избавиться от грязного окольного пути через сырую могилу и избежать, огненного чистилища — какое утешение для того, кто верит в загробную жизнь!»

Жена Круппа верила в нее, и во время ее редких приездов домой кощунство Альфреда все сильнее действовало ей на нервы. Супругам становилось все труднее соблюдать внешние приличия, хотя это им и удавалось на глазах у приезжих именитых гостей.

В сущности, Альфред и его жена были в течение тридцати лет чужими друг другу; поэтому, пожалуй, было бы не совсем правильно сказать, что весной 1882 года Берта «его бросила», но все же в тот момент она рассталась с ним навсегда. А то обстоятельство, что она так долго создавала видимость мирной совместной жизни с мужем под одной кровлей, было просто данью социальным условностям XIX века. Каждая их встреча теперь закапчивалась ссорой. Приревновав ее однажды к красивому молодому кучеру, Альфред прогнал несчастного юношу и был неприятно поражен, когда возмущенная Берта тут же уехала. Они расходились во мнении по всем вопросам. Жена могла вынести его упреки, его неистовые вспышки, его ночные блуждания по дому, его нелепое восхищение запахом конского навоза, превращенным им в какой-то фетиш, даже его воинствующий атеизм. Но она не могла перенести его собственнического отношения к их сыну. Альфред отнимал у нее Фрица. Хуже того, сам молодой человек, казалось, чрезвычайно страдал из-за этого. Теперь ему шел уже двадцать восьмой год, он имел шанс стать счастливым, и мать твердо решила отстоять его право на это счастье. Сам Фриц не мог говорить в свою защиту. У него были свои странности, и, кроме того, этот апрель он проводил не дома, а под миндальными деревьями Малаги, поправляясь там после одной из своих частых болезней. Возвратившись с Ривьеры в Эссен, его мать вечером добралась до виллы Хюгель и отправилась прямо к мужу. Фриц хочет жениться, заявила она Альфреду.

Вряд ли можно было выбрать более неудачный момент для такого сообщения. Альфред только что проиграл одному из членов совета партию в домино. Ему страшно не везло, он всегда проигрывал и почти всегда обвинял своего партнера в жульничестве. Повернувшись к жене спиной, Крупп отказался обсуждать этот вопрос. Берта настаивала. Ах, ей нужен окончательный ответ, загремел муж, тогда, пожалуйста, вот он: «Нет!»

Берта, не сказав ни слова, покинула комнату, и не успел Альфред оглянуться, как уже слуга шепотом сообщал ему, что фрау Крупп укладывает не только свой гардероб, но и все то, что принадлежит ей в замке. Альфред быстро поднялся наверх. Действительно, Берта командовала горничными, приказывая им упаковывать чемоданы. Альфред сначала разразился бранью, затем стал упрашивать ее, снова приходил в ярость, угрожал. Она молчала и даже ни разу не взглянула на мужа. Когда последний чемодан был заполнен и унесен, Берта величественно проследовала мимо него к выходу. В отчаянии Альфред закричал в глубокий темный пролет каменной лестницы: «Не валяй дурака! Подумай, Берта, что ты делаешь!»

Это были последние слова, которые Крупп сказал своей жене.

Фриц, вернувшись из Испании, узнал от прислуги все подробности семейной драмы. Отец ничего ему не рассказывал. Он был молчалив, замкнут и погружен в какие-то мрачные размышления. Как всегда, самым неудачным способом Крупп попытался исправить то, что случилось, даже хмуро согласился на брак, дав при этом ясно понять, что, по его мнению, сын сделал самый плохой выбор из всех возможных. Но его согласие не вернуло Берту домой. Альфред злобно приказал превратить ее комнаты на вилле в склад вещей и никогда больше о ней не упоминал.

Ему суждено было прожить еще четыре года. Большую часть этого времени он провел на вилле Хюгель, лежа на спине, зажав в руке огрызок карандаша. Время от времени он совершал прогулки в Дюссельдорф, где безуспешно пытался завязать дружбу с деятелями искусств, включая Франца Листа, возраст которого почти совпадал с его собственным. Старый «пушечный король» был теперь очень одиноким человеком. Из своих сотрудников Крупп доверял только Лонгсдону, но тот находился по другую сторону Ла-Манша. С приездом невестки вилла Хюгель стала для Альфреда, пожалуй, еще более неприятной, чем раньше. Сознание того, что он сам виноват во всех неполадках в доме, служило ему слабым утешением.

В Эссене 20 тысяч крупповцев продолжали работать у печей. При взгляде с холма город напоминал один огромный сарай; эту иллюзию создавали сплошные кровли домов общей площадью почти миллион квадратных ярдов, прикрытые сверху пеленой гонимого ветром мутно-серого дыма. Социал-демократы по-прежнему водились в городе, но уже не причиняли Альфреду особых хлопот. Дела шли хорошо; об этом свидетельствовали доклады приезжавших к нему на виллу администраторов фирмы. Долг банкирам был выплачен. Время от времени Альфред разражался очередным взрывом возмущения: нельзя позволять рабочим устраивать фермы вокруг домов («люди будут работать дома и отдыхать на заводе»), или заводить коз («козы сделали Грецию голой — сглодали там всю зелень»), или делать какие-либо улучшения в своих домах («я не раз замечал маленькие решетчатые беседки... и считаю, что большинство их выглядит безобразно»)! Альфред обвинял администраторов завода в том, что они относятся слишком неуважительно к единоличному владельцу предприятия: их доклады «слишком кратки». Хотя капиталы Круппа оценивались теперь в восемь миллионов марок, в бухгалтерском отчете нельзя было упускать никаких, даже самых ничтожных деталей.

Но все это были пустяки. Основным занятием для Круппа в старости было бесконечное мрачное размышление о новых способах уничтожения людей. В своей деловой карьере в качестве «мирного» промышленника Альфред добился большого успеха и если бы следовал духу своей торговой марки, то и сам он и его потомки вошли бы в историю совсем в другом освещении. А между тем, уединившись в своей вилле, Крупп забыл про оси, рессоры, рельсы и цельнолитые колесные бандажи и обдумывал только перспективы всеобщей европейской войны. «Это было бы, — писал он Лонгсдону 13 апреля 1885 года, — печальным событием», но было бы гораздо печальнее, если бы Англия и Германия (которые, по его мнению, станут союзниками) не имели усовершенствованного оружия. Поэтому Альфред сосредоточил свое внимание на новых проектах в области вооружения. После прискорбной неудачи одной крупповской горной пушки во время испытаний на итальянском полигоне в Винадио Альфред снова обратился к морю. Германия нуждается, решил он, в первоклассном военно-морском флоте, а он как раз тот человек, который может спроектировать и построить такой флот. Некоторые из высказанных Круппом соображений предвосхищали последующие открытия в этой области. Он рекомендовал, например, применение дымовой завесы, «создаваемой быстроходным судном, которое может все время передвигаться с места на место, чтобы вводить в заблуждение врага», а его мысль о «вооруженной канонерке» предвосхитила идею торпедных катеров, появившихся почти на шестьдесят лет позже.

Альфред не желал расставаться со своими чертежами, хотя врачи советовали ему отложить карандаш в сторону; после целой жизни, проведенной в воображаемых болезнях, он теперь действительно начал сдавать. Осенью 1884 года Дюссельдорф готовился принять Бисмарка. Канцлер хотел остановиться в Эссене, но Крупп признался, что не способен встретить князя на вокзале или сопровождать его на заводе, так как чувствует себя плохо.

Крупп думал и о том, что ожидает его за гробом. Существует ли там что-нибудь? Крупп сомневался. Впрочем, можно ведь и ошибаться. Если так, он готов представить книги со своими отчетами «на ревизию господу богу» и, конечно, не собирается идти на компромисс в отношении своих принципов, «торгуясь с богом из-за какого-нибудь второстепенного места в раю». Это было бы «недостойно мужчины». Альфред все же предпочитал бить кувалдой по своей наковальне до самого конца. Поэтому, хотя он и отметил 1 марта 1887 года, что «мне запрещают работать», но не подчинился указаниям врача, оправдывая свое неповиновение тем, что «успех может принести мне только пользу». К его сожалению, новые успехи доставались теперь другим. Четыре недели спустя Альфред узнал, что американский инженер-электротехник по имени Хирам Максим изобрел пулемет, который использовал при стрельбе свою собственную отдачу, автоматически выбрасывая пустые гильзы и снова самозаряжаясь из специальной ленты.

13 июля 1887 года врач осмотрел своего исхудавшего пациента в одной из похожих на каменную пещеру спален верхнего этажа виллы Хюгель и нашел его состояние без изменений. Успокоенный Фриц отправился в деловую поездку. На следующий день у 75-летнего «пушечного короля» произошел сердечный приступ, и он упал на руки камердинера. Наступило внезапное удушье. В Париже, где в это время праздновался день взятия Бастилии, весть о смерти Круппа вызвала всеобщее ликование. Столичная пресса со злорадством сообщала, что Крупп украл процесс производства литой стали у Бессемера, что в последние годы жизни Альфреда все его пушки «выходили из строя и взрывались» и что он процветал только потому, что подлинными владельцами фирмы были Бисмарк и прусская королевская семья. Но парижские газеты были исключением. В большинстве других заграничных газет имя Круппа ставилось наравне с именами канцлера Бисмарка и императора Вильгельма; Альфреда Круппа называли одним из главных организаторов победы 1871 года и основателей германской империи.

Конечно, лишь очень немногие страны были вправе критиковать деятельность Альфреда, ведь он вооружал 46 государств. В Хюгеле хранились бриллиантовое кольцо — подарок русского великого князя Михаила Михайловича, массивная золотая табакерка, присланная австрийским императором Францем-Иосифом, и старинная, сделанная две тысячи лет назад ваза от Ли Хун-чжана. Альфред Крупп в большей степени, чем кто-либо другой, подготовил почву той страшной трагедии, которой суждено было разыграться в 1914 году. В знак благодарности за его «заслуги» правительства Германии и зарубежных стран наградили его сорока четырьмя военными медалями, звездами и крестами. Сюда входят многочисленные ордена Испании, Бельгии, Италии, Румынии, Австрии, России, Турции и Бразилии. Швеция наградила Круппа орденом Вазы; Япония — орденом Восходящего солнца, а Греция прислала ему командорский крест ордена Спасителя.

Крупп заранее подробно спланировал свои похороны, и Эссен выполнил все его указания до последних мелочей. В течение трех дней останки Круппа покоились в главном зале виллы Хюгель. Вечером на третий день его усохшее тело повезли в направлении завода длинной дорогой, по краям которой были развешаны большие черные флаги и стояли двенадцать тысяч крупповцев, высоко поднявших пылающие факелы. Погребальная процессия ненадолго остановилась у коттеджа, из которого когда-то было вынесено на кладбище тело его разорившегося отца. Восстановленный Штаммхауз выглядел почти таким же, каким был в утро похорон Фридриха Круппа шестьдесят лет назад, когда сам Альфред вышел из этого дома худым испуганным подростком. Затем пушечный лафет, на котором стоял гроб, двинулся на фамильный участок кладбища Кеттвиг Гате, расположенный у остатков средневековой городской стены. Там Йенке произнес панегирик Альфреду Круппу, назвав его образцом «пламенного патриота, готового на любую жертву для блага отечества».

Глава VII. ПРИНЦ КРОВИ

Итак, мы подошли к Фридриху Альфреду (или, как его чаще называли, Фрицу Альфреду, или просто Фрицу) — наиболее удачливому, изворотливому, обаятельному и одновременно самому отталкивающему из всех Круппов. На новом черном склепе Фрица в Бреденее[26]нет уже маленькой медной дощечки, которая ранее была прикреплена к его надгробию после того, как он, подобно своим отцу и деду, был вынесен из Штаммхауза на кладбище Кеттвиг-Гате. На дощечке значилось тогда: «Я прощаю всех моих врагов». Сомнительно, чтобы Фриц действительно сказал так; тем не менее эти слова в его духе. Он всегда был щедрым филантропом, неизменно любезным и мягким в обращении. Ему были по душе «просвещенные методы» руководства промышленностью, и он осуждал насилие, символом которого по иронии судьбы был у людей всех наций.

Однако факт остается фактом: число врагов Фрица, которые ставили ему палки в колеса при жизни и тайно злорадствовали после его смерти и которых он, по смыслу надгробной надписи, захотел простить, было исключительно велико. Ненависть к Фрицу укоренилась столь глубоко, что после похорон главы фирмы полиции пришлось круглые сутки охранять его могилу, отгоняя людей, пытавшихся ее осквернить. Такая враждебность была в какой-то мере следствием его драматического конца, отчасти же явилась знамением времени. В конце XIX века ни один «пушечный король» уже не мог избежать дурной славы. Но в основном лютая злоба, которую внушал к себе этот ловкий, проницательный и скрытный человек, перешла к нему по наследству. Крупп-отец посеял семена, а Круппу-сыну пришлось пожинать урожай. Он мог бы избежать людской неприязни только в том случае, если бы оказался заурядным человеком, каким отнюдь не был; он показал себя даже более одаренной и вместе с тем более сложной натурой, чем Альфред.

В молодости Фриц не выделялся своими способностями. В ту пору только очень зоркий, хорошо натренированный глаз мог бы разглядеть за невыразительной внешностью этого юноши недюжинный ум. Но его отцу явно не хватало проницательности; до самой смерти он сильно сомневался в способностях своего наследника. Альфред мечтал иметь свою точную копию — второго Альфреда, а между тем два «пушечных короля» оказались диаметрально противоположными натурами. Отец уже в четырнадцать лет был «господином Круппом», а Фридрих Альфред всю жизнь оставался «Фрицем». Альфред воображал, что он болен, но на самом деле его организм был крепок, как крупповская сталь. А Фриц, хотя и выглядел здоровяком, был фактически болезненным, страдая хронической гипертонией и астмой. Старший Крупп был худой, желчный, вспыльчивый. Его сын — близорукий, добродушный толстячок. С детства Фриц по-настоящему увлекался только естественными науками.

«Великий Крупп» был в отчаянии. Ему казалось, что династия Круппов обречена на гибель, что он произвел на свет слизняка. В течение некоторого времени Альфред серьезно подумывал о том, чтобы, купив молодому человеку поместье, где он мог бы жить как «благородный фермер», лишить его остального наследства. Однако с возрастом здоровье Фрица улучшилось, и Альфред принял другое решение. Он не станет отрекаться от своего наследника, а будет его воспитывать. Собирать коллекции Фрицу было запрещено. Было отвергнуто также и формальное образование; юноша только что распрощался с домашними наставниками и стал наслаждаться жизнью в качестве ученика эссенской гимназии, когда, к его огорчению, отец велел ему покинуть школу. Альфред решил, что он сам будет гимназическим учителем своего сына. Как единоличный владелец фирмы он может предоставить сыну неоценимую информацию, факты и мысли, которые нельзя найти ни в одной школьной программе.

Занятия по программе отца начались в Торки осенью, после окончания франко-прусской войны. Альфред дал сыну толстую тетрадь и целую пачку остро отточенных карандашей. Как только в мозгу у Альфреда возникала какая-нибудь интересная идея, он тут же ее высказывал, а Фриц должен был записывать. И октября 1871 года Крупп направил совету фирмы распоряжение хранить всю его корреспонденцию с тем, чтобы «мой сын мог потом ее изучить».

Семнадцатилетний юноша понимал, что перед ним ставится огромная задача: его отец был пишущей письма человеком-машиной. Но, по своему обыкновению, Фриц добродушно согласился с мнением Альфреда. Жизнь с отцом научила его быть гибким.

В этой «борьбе за существование» Фриц развил в себе исключительную способность изворачиваться, которая в последние годы жизни его отца приносила фирме «Крупп» немалую пользу. Как глава фирмы Альфред производил теперь на клиентов крайне невыгодное впечатление. А за границей его необузданная вспыльчивость могла иметь катастрофические для дела последствия. Поэтому именно Фриц посещал балканских монархов и царя всея Руси, а также представлял фирму на международных выставках. Его ловкость и изворотливость были одинаково полезны и в Эссене.

Альфред не дал сыну никакой специальной должности на заводе. Поэтому Фриц просто поставил себе письменный стол в Штаммхаузе и погрузился в изучение переписки между Альфредом и администрацией завода. Правда, основанный на этом изучении вклад Фрица в управление фирмой вряд ли признавался в то время полезным. Тем не менее Фриц многократно служил буфером между членами совета и старым Круппом. Дважды он убедил ценных для фирмы людей (Софуса Гоозе и Вильгельма Гросса) взять обратно свои заявления об уходе после ссоры с «пушечным королем».

Конечно, если бы Альфред обнаружил, что Фриц вмешивается в его распоряжения, гром отцовского гнева потряс бы весь Рур. Но он никогда этого не подозревал. Он хорошо вымуштровал Фрица, но не в том направлении, в каком ему хотелось. Альфред желал передать сыну свою волю, свои чувства, свою манеру поведения, а вместо этого создал свое зеркальное отражение. Старший Крупп действовал напрямик, молодой Крупп шел окольными путями. Владелец фирмы отличался мужеством, в натуре его наследника было много женственного. Альфред был груб, Фриц — ловок и хитроумен. Отец был весь как на ладони, характер сына распознать было трудно. Иначе и быть не могло: молодой Крупп был вынужден развивать в себе отличные от отцовских черты, потому что ему не хватало силы воли противостоять человеку, который в схватке, не задумываясь, рубил с плеча. Возможно, сын любил отца. Никто этого не знает. Но несомненно то, что оп смертельно его боялся. Он готов был пойти на все, лишь бы избежать открытого столкновения с отцом, и, так как был умен и находчив, дело до крайностей никогда не доходило.

До столкновения чуть не довела женитьба Фрица. В одиночку даже он, Фриц, не смог бы обойти своего «старого любящего отца» и стать у алтаря. В данном случае ему потребовались два мощных союзника — мать и невеста, которые обладали большей стойкостью, чем он сам. Вполне возможно даже, что именно Берта, а не Фриц, выбрала Маргариту фон Энде в качестве своей будущей невестки. Именно она с первого взгляда почувствовала расположение к Марге, познакомила ее со своим сыном, помогала им встречаться и задумала их союз, надеясь тем самым достигнуть цели, которая ускользнула от ее мужа: передать свои личные качества будущему поколению.

Бароны фон Энде были потомками разорившихся аристократов, доведенных до «благородной нищеты» Наполеоном I. Уже в течение двух веков их род постепенно приходил в упадок, и к 1870-м годам женщины из семьи фон Энде дошли до такого обнищания, что были вынуждены сами стирать белье и шить себе платья. И все же старый титул сохранял в какой-то мере магическую силу: барон Август фон Энде был избран в первый рейхстаг от Дюссельдорфа.

Несмотря на строгий запрет своей чопорной матери, Марга, воспользовавшись знанпем языков, решила зарабатывать себе на жизнь. Она поступила гувернанткой сначала к детям одного английского адмирала, а затем — к наследнице маленького немецкого княжества Дессау. Время от времени Марга навещала своих близких. Во избежание сплетен ее даже брали с собой в семейные поездки, благодаря чему ей удалось познакомиться с Круппами. Как-то у Августа было официальное дело к Альфреду. Он привез с собой жену и детей в Хюгель, чтобы они полюбовались диковинным замком. Берта отвела Маргу в сторону и, узнав, что та одного возраста с Фрицем, замыслила сочетать их браком.

В сущности, сомнительно, чтобы нашлась такая кандидатура в невестки, которая подошла бы мужу Берты.

Собственный опыт Альфреда с женщинами принес ему одни лишь разочарования и обиды; к тому же он слишком ревновал сына, и поэтому угодить ему было крайне трудно. Вынужденный иметь дело с бароном, Альфред считал его мелочным бюрократом. Как человек, сам проложивший себе дорогу в жизни, Крупп вообще питал отвращение к праздному прусскому дворянству, но, кроме того, имел и конкретные возражения против кандидатуры Марги. Она была своенравна, набожна и вдобавок ко всему, по мнению Альфреда, уродлива. Выступил ли сам Фриц в защиту своей любви, неизвестно. Скорее всего он остался в стороне: раз его мать включилась в борьбу, ему не было нужды беспокоиться. После того как Берта покинула виллу Хюгель, чтобы никогда больше не переступать ее мрачный порог, Альфред сказал Фрицу, что если ему уж так приспичило жениться, то он может это сделать. Фриц воспользовался моментом и на следующий же день послал письмо барону фон Энде, прося у него согласия на брак с его дочерью.

Согласие отца Марги последовало незамедлительно. Вероятно, барон с трудом мог поверить своему счастью. Г од назад все родственники семьи фон Энде считали Марту немногим лучше уличной девки. А теперь она выходит замуж за самого богатого наследника во всем фатерланде! Летом 1882 года все они нагрянули отпраздновать помолвку в Вёрлице и свадьбу в Блазевице.

Берта присутствовала на свадьбе, Альфред — нет. После свадебной церемонии он встретил молодых на ступеньках замка формальной, заранее написанной приветственной речью.

Новобрачные уехали проводить медовый месяц в Мадрид, где гостили у королевской семьи, презентовав в благодарность за гостеприимство дальнобойную пушку. Вернувшись в Хюгель, молодые Круппы узнали, что «старый господин», как всегда называла своего тестя Марга, решил поместить их в нелепо построенном «малом доме» виллы. Как только Марга там поселилась, Альфред стал письменно «обстреливать» ее из своей главной резиденции. В ехидных записках Маргу отчитывали за поведение приглашенных ею гостей. Если она и Фриц собирались куда-нибудь съездить, Альфред следил за ними в щелку между шторами и, как только они усаживались в карету, требовал Маргу к себе будто бы по важному делу, которое на поверку оказывалось сущим пустяком. Но Марга не поддавалась на провокации тестя. Она ежедневно приглашала его к себе на обед, внимательно выслушивала его длинные наставления и спрашивала у него советов по хозяйственным вопросам. Альфред при каждом удобном случае пытался всячески уязвить невестку.

Так продолжалось в течение пяти лет. Тем временем Фриц старался найти для себя на заводе конкретные обязанности. В период помолвки сына Альфред назначил его членом совета директоров. Одновременно Фрицу было дано право на получение двадцати процентов годового дохода фирмы или ста тысяч марок (в зависимости от того, что было ему выгоднее). При таких условиях он, казалось бы, должен был чувствовать себя легко и беззаботно. В действительности же Фриц вел огромную, напряженную работу. Ему пошел тридцать первый год, но он выглядел лет на пятнадцать старше: голова покрылась сединой, глаза смотрели устало сквозь золотые очки, и вся его фигура не по возрасту расплылась. Не имея определенных обязанностей, установленных отцом, Фриц сам находил себе работу и рьяно ею занимался. Прежде всего он решил изучить все технические тонкости сталелитейного производства. Затем сам себя назначил «министром иностранных дел» Круппа. Постепенно результаты его ловкой дипломатии начали сказываться в Пекине, Буэнос-Айресе, Рио-де-Жанейро, Сант-Яго и в столицах всех Балканских государств. Он стал знатоком по части методов Армстронга, Шнейдера и Мицуи. Теперь в его досье значились имена, биографии и прошлая деятельность всех коммивояжеров иностранных фирм, изготовляющих оружие, статистические данные о военном производстве, анализ военных расходов всех правительств, а также растущая переписка с германским исследователем Африки Густавом Нахтигалем. Фриц встретил его в Каире и, увлеченный рассказом об аннексиях африканских земель, пришел к мысли о необходимости создать мощный германский флот. Незаметно для остальных директоров Фриц стал самым эрудированным человеком в Эссене.

За флегматичной внешностью Фрица скрывался первоклассный ум, о чем наглядно мог бы свидетельствовать его дебют в роли хозяина виллы Хюгель. В Рур как-то прибыла проездом из Парижа миссия японских экономистов, инженеров и офицеров, разочарованная оказанным ей в столице Франции приемом. Занятый другими делами, Альфред поручил Фрицу принять гостей. Еще до отъезда миссии все ее симпатии и иены, предназначенные для Шнейдера, попали к Круппу — это был блестящий ход и прямое следствие упорных занятий и исследований молодого Круппа, хотя более опытные его коллеги и не сумели этого подметить.

Старый Крупп считал сына добродушным, мягким, старательным, но недостаточно рассудительным человеком. Подтверждение этому он видел в женитьбе Фрица на Марге. Альфред до конца жизни оставался непримиримым врагом своей невестки. Все, что бы она ни делала, по его мнению, было плохо, а самой грубой ее ошибкой было родить в марте 1886 года дочь. То, что девочку окрестили Бертой, не спасло положения. Альфред умер в твердом убеждении, что и новый ребенок, которого в 1887 году ждала Марга, окажется девочкой, и он не ошибся. Вторую дочь назвали Барбарой в честь святой-покровительницы артиллерии. Однако род Круппов по-прежнему не имел наследника по мужской линии.

Одно за другим сходили со сцены главные действующие лица старого периода крупповской истории. Альфред покоился на кладбище Кеттвиг Гате, а следующей зимой туда последовала и его жена. Ее смерть не могла привлечь к себе внимания, ибо взоры всех немцев были прикованы тогда к Берлину. Дважды за тот год в Германии сменились кайзеры. 9 марта 1888 года скончался первый кайзер Германии Вильгельм I, и на престол взошел кронпринц, став кайзером Фридрихом III. Он пробыл на троне только 99 дней и 15 июня того же 1888 года умер от рака горла. Бразды правления перешли от Фридриха к его двадцатидевятилетнему сыну. Сам Фридрих считал своего сына напыщенным и тщеславным; теперь всей Европе предстояло убедиться в этом. Первое обращение кайзера Вильгельма II было адресовано не народу, а армии. Сухим языком он подтверждал свою веру в «божественное право королей». «Воля монарха, — заявил он, — высший закон государства». Императорский трон занял теперь человек, который должен был стать самым влиятельным (не считая Адольфа Гитлера) патроном Круппов. Начался тот период германской истории, который в дальнейшем получил название вильгельмовской Германии.

* * *

Вильгельм I все еще правил Германией, а Барбара была во чреве своей матери, когда Фриц Крупп нанес первый визит в столицу в качестве единоличного владельца крупнейшего в мире промышленного предприятия. Новый глава семьи Круппов не походил на короля, но путешествовал, несомненно, как монарх. Его личный поезд отправился непосредственно из Хюгеля по специально сооруженной железнодорожной ветке, везя чемоданы, наполненные необходимыми для различных церемоний костюмами, и дары в виде пушек всевозможных калибров, установленных на красивых лафетах. Огромная свита Фрица возглавлялась Гансом Йенке, членом совета директоров Карлом Менсхаузеном, шурином Фрица Феликсом фон Энде и личным врачом рейхсканцлера Бисмарка и семьи Круппов доктором медицины Эрнстом Швенингером. Их лидер уже давно планировал эту поездку. Он назвал ее своим «королевским турне». Фактически Фриц просто посещал главных клиентов своей фирмы, но если принять во внимание, что все они были монархами, то казалось вполне естественным снабдить миссию пурпурным вымпелом. После дружеской, непринужденной беседы Фрица с его величеством кайзером Германии поезд кружил взад и вперед по Европе, останавливаясь, пока хозяин Эссена обменивался любезностями с бельгийским королем Леопольдом, саксонским королем Альбертом, румынским королем Каролем и турецким султаном Абдул Хамидом. Каждый из этих монархов был, по снисходительному выражению семьи Круппов, «старым другом нашего дома».

Вернувшись в Эссен, Фриц распорядился, что отныне следует «избегать писания ненужных бумаг и все, даже самые важные, вопросы будут решаться устно». Его целью было приостановить лавину внутрифирменных письменных распоряжений, которая прежде обрушивалась из Хюгеля на заводы. Это намерение было неправильно понято. Согласно неопубликованным мемуарам бывшего казначея Круппа Эрнста Хаукса, которые являются нашим самым ценным источником для данного периода истории Круппов, члены совета директоров «выглядели как гвардейские офицеры» и обращались с наследником Альфреда, как с зеленым новобранцем. Они думали, что Фриц предпочитает оставаться на заднем плане, где именно, по их понятиям, ему и следовало быть. Когда же они убедились, что он намерен сократить количество бумажных отчетов, так как будет лично председательствовать на совете, их возмущению не было границ. Мятеж возглавил Йенке. Старый хозяин хотел, чтобы фирмой управлял совет директоров, заявил он. Конечно, сын не пожелает оскорбить память отца. Фриц, продолжал он, должен избегать излишней нагрузки; ему следует помнить, что он не вполне здоровый человек. Как в свое время и сам Альфред, директора были обмануты вялой наружностью Фрица и его сфинксоподобной невозмутимостью. Они воображали, что имеют дело с тупицей. Но они имели дело с Круппом, и в своей по-змеиному хитрой манере он дал им это понять.

Прежде всего Фриц ликвидировал совет директоров, заменив его правлением фирмы. Затем состав правления пополнил более молодыми и преданными ему людьми. Наконец, он изменил «Общие правила» отца: все административные решения принимались отныне не директорами, а главой фирмы. Период регентства кончился: во главе предприятия опять стоял единоличный владелец. Затем Фриц принялся проводить программу расширения предприятия. Был перестроен плавильный цех Гусштальфабрик. Создана техническая школа для обучения крупповцев. Обмелевший Рур не мог пропускать гигантские баржи с рудой из Швеции; поэтому Фриц приказал выстроить второй сталелитейный завод на двухмильном лугу около Рейнхаузена, вдоль западного берега Рейна. Завод будет применять томасовский процесс, объявил Фриц, и называться «Фридрих-Альфред-Хютте». Скромность молодого Круппа была притворством. Под своей личиной он был так же тщеславен, как и его отец.

Представители первого поколения рурских баронов во главе с Альфредом были мастерами по обработке металла. Фриц, промышленник нового типа, никогда не прикасался к наковальне и даже редко видел ее. В сущности, он мало находился в Эссене и больше был в разъездах, преодолевая с присущей ему хитростью и ловкостью вновь возникающие трудности. На пятом году своего правления Фриц блестяще продемонстрировал умение сокрушить даже такого противника, который успешно бросал вызов его отцу. Герман Грузон впервые выступил против Альфреда в 1848 году, когда, работая мастером-механиком на железной дороге Берлин — Гамбург, послал образцы крупповских осей на экспертизу конкурирующей фирме. Почти сорок лет Крупп и Грузон были злейшими врагами.

Броня Альфреда никогда не могла сравниться по качеству с броней Германа, и, чтобы доказать это, Грузон создал собственный испытательный полигон в Тангерхютте. Там иностранные офицеры могли наблюдать, как снаряды отскакивают от его брони и пробивают крупповскую. Зная, что завод Грузона в саксонском городе Магдебурге занимает ведущее положение в этом виде продукции, Йенке посоветовал Фрицу забыть о производстве орудийных башен, так как они безнадежно отстают от грузоновских. Но Грузон совершил одну роковую ошибку, которой в свое время избежал Крупп: в период экономического кризиса 1873—1874 годов он передал свое личное предприятие в руки акционерной компании. Весной 1892 года акционеры фирмы «Грузон акциенгезелыпафт», собравшись на очередное заседание, были удивлены, увидев тут же Фридриха Альфреда Круппа. Пока Герман Грузон изумленно разглядывал Фрица через стол, сын его старого врага подсчитывал свои акции. В конце концов он вынул карандаш и подвел несложный итог. Оказывается, Фриц владел 51 процентом всех акций. Теперь фирма «Грузон> принадлежала Круппу. Потрясенный этим открытием, Герман отправился домой сводить счеты с жизнью, а к маю следующего года магдебургский завод был формально включен в состав Эссенской империи, крупповская броня стала для всей Европы синонимом высококачественных броневых плит.

К этому времени Фриц Крупп уже пользовался репутацией промышленника, выпускающего изделия отличного качества; такое мнение о нем все время подкреплялось новыми фактами, и если кто-то изобретал действительно ценную вещь, то прежде всего посещал виллу Хюгель. 10 апреля 1893 года здесь появился тридцатишестилетний немецкий инженер-механик с патентом номер 67207 на новый вид двигателя внутреннего сгорания, основанного на принципе самовоспламенения топлива. К нему был приложен объяснительный текст — «Теория и конструкция рационального теплового двигателя». Звали изобретателя Рудольф Дизель. В разговоре с Фрицем он особенно подчеркивал ту мысль, что «весь двигатель должен быть сделан из стали». Крупп кивал головой, листая одной рукой чертежи, а другой уже доставал бланк контракта. На вилле Хюгель появился также Хирам Максим с лицензией, разрешающей Круппу производство изобретенного им пулемета, а затем Альфред Бернгард Нобель, принесший Фрицу свою новинку — формулу бездымного пороха, баллистита. Применение баллистита гарантировало скрытность боевых позиций и исключало необходимость пользоваться дымовой завесой. Бездымный порох был, в частности, очень важен для скорострельного орудия Максима. И так как баллистит сгорал медленно, давая при этом снаряду максимальный толчок, то он изменил внешний вид и огневую мощь артиллерии.

Одаренность Альфреда Круппа не подлежит сомнению, но у него был талант первооткрывателя. Теперь же для процветания фирмы требовалась максимальная способность эксплуатировать открытия, сделанные другими, и по этой части никто не мог превзойти Фрица. К концу шестого года своего руководства фирмой он модернизировал каждый станок в своей «империи». Паровые молоты были заменены штамповочными прессами, устаревшие печи — мартеновскими конверторами, краны с приводными ремнями — электрическим оборудованием. В одном только Эссене у Фрица было пять заводов, оснащенных мартеновскими печами, и каждый из них превосходил по величине старый Гусштальфабрик, реконструированный под томасовский процесс. «Империя» Круппа быстро разрасталась по всем направлениям. За пределами Эссена Фрицу принадлежали три сталелитейных завода (причем любой из них мог бы создать ему славу солидного предпринимателя): Грузонверк, Рейнхаузен и новый завод в Аннене, в шести милях к юго-западу от Дортмунда, на восточной окраине Рурской области. В других землях Германии Фриц имел четыре чугунолитейных завода, три огромные угольные шахты, 547 рудных месторождений и полигон в Меппене, а за границей к своим испанским владениям он добавил еще скандинавские разработки.

Однако сердце всех его владений оставалось в Эссене. В самом городе он имел свыше пяти миллионов квадратных футов крытых помещений. Там были электростанция, котельная, коксовый завод с 281 батареей. Имелись там термические цехи; цехи, производящие рессоры, станки и паровые котлы, рельсы, броневые плиты и стальной прокат; сушильные цехи, литейные цехи и химические лаборатории. Каждый год все эссенские печи поглощали 1250 тысяч тонн руды и выдавали 320 тысяч тонн обработанной крупповской стали.

И все это были только производственные объекты. Но помимо того, что Фриц служил фатерланду в качестве промышленника, оружейника и дипломата, он имел еще один облик в Руре: это был феодальный сюзерен, владевший по особому статуту домами и бараками, в которых проживали 43 тысячи его вассалов. Среди руководителей сотни департаментов, над которыми стояли Фриц и его штаб, были начальники отделов, ведавших системой образования, полицейскими силами, пожарными бригадами и системой связи, обслуживаемой 196 телефонными станциями и двадцатью телеграфными отделениями и подключенной к имперской сети. Сверх того, для Эссена Фриц был и мясником, и булочником, и торговцем подсвечниками. Он владел девяноста двумя бакалейными лавками, бойней, мельницей, двумя гостиницами, четырьмя текстильными фабриками, фабриками обуви, часовым заводом, мебельной фабрикой и заводом по производству искусственного льда и даже школой ведения домашнего хозяйства, где молодые жены крупповцев могли научиться тому, как сделать счастливыми своих мужей. Фамилия Круппа встречалась буквально повсюду. Даже библии, церковные облачения и распятия в городских кирках имели на себе штамп: «Bewegliche habe Fried. Krupp» («Частная собственность Фридриха Круппа»). За семь лет капитал фирмы вырос на 68 миллионов марок, а личный доход Круппа утроился.

Стальная промышленность рейха росла в семь раз быстрее, чем промышленность Великобритании; немецкие сталелитейщики стояли на втором месте после заокеанского вундеркинда — США, и лицом, платившим самый высокий подоходный налог в империи, был Фридрих Альфред Крупп из Эссена: его доход был даже выше, чем доход самого кайзера.

Между тем Вильгельм II был вынужден выступать в защиту крупповской артиллерии против своего ближайшего окружения. С момента окончания франко-прусской войны прошло почти двадцать лет, а германские генералы все еще тосковали по бронзовому оружию, и их поддерживал даже новый военный министр Вильгельма генерал Юлиус фон Верди дю Вернуа. Защитники бронзы неизменно козыряли тем, что она не поддается разрыву. А теперь как на грех взорвались три бронзовые пушки.

Это было триумфом для Фрица, хотя оставалось неясным, что же делали в армии эти три бронзовые пушки до последнего времени. Его величеству не хватало терпения его деда: 1 октября 1890 года Верди был смещен со своего поста. Кайзер хотел расположить Фрица в свою пользу и пригласил его в Берлин, но отнюдь не для пустой светской болтовни, а для сердечной беседы на тему о вооружении.

Фриц охотно принял такое приглашение. Он давно уже пытался ликвидировать вражду между домом Круппов и генеральным штабом, длившуюся в течение полувека, но «воз был и ныне там». Все испробовал Фриц: и приглашения в Меппен, и предложение устроить специально для генштаба показ экспериментального оружия, и снижение продажных цен. Ни один из его вариантов не дал результата, и, когда кайзер спросил, есть ли у него какие-нибудь претензии к штабу, Крупп ответил, что у него их масса. Почему германская армия игнорирует его испытательные стрельбы? Почему военное руководство рейха всегда размещает заказы на пушки в последнюю минуту и притом настаивает на немедленной поставке? Почему военное министерство отказывается даже от встреч с инженерами Круппа? Вильгельм смотрел на Фрица с изумлением. «Неужели это правда?» — спросил он. Фриц выразил радость, что его величество задал такой вопрос, потому что у него, кстати, есть случайно в кармане чертежи — проект скорострельного полевого орудия с применением бездымного пороха Нобеля. Немецкие артиллеристы отказываются рассматривать этот проект; может быть, у их верховного главнокомандующего найдется немного времени взглянуть на него? У кайзера время нашлось. Чертежи сразу же произвели на него большое впечатление, и, бережно отложив их в сторону, Вильгельм начал стучать кулаком по столу, крича, что он хочет видеть свой генеральный штаб.

В свое время офицеры штаба получали немалое удовольствие, часами потешаясь над неудачами Круппа; теперь им предстояло пережить довольно неприятный момент. На следующий день, в «черную пятницу», как позже выражались штабные офицеры, их вызвали к кайзеру. Пока Фриц сидел молча, глядя задумчиво перед собой, Вильгельм обрушил свой гнев на штабистов. Разнося их на все корки, он потребовал, чтобы они приняли на вооружение новое скорострельное орудие Круппа, регулярно посылали миссии в Эссен и присутствовали на каждом испытании в Меппене. Для проверки исполнения его приказа он сам время от времени будет посещать полигон. Для него будет праздником, сказал кайзер, избавиться, хотя бы ненадолго, от покрытых плесенью тупоголовых бюрократов-юнкеров и поразвлечься немного стрельбой.

Глава VIII. КОНЕЦ «ДЕЛА КРУППА»

Посетив Меппен, кайзер пришел в восторг. Там все было ему по душе: рвались настоящие снаряды, поражались цели, земля под высокими сапогами Вильгельма содрогалась, как во время землетрясения. Стоило слегка пофантазировать (а у него фантазии хватало с избытком), и можно было вообразить, что идет настоящая война. Для кайзера такое зрелище было преисполнено неизъяснимого величия. При одной мысли о боевой схватке у него навертывались на глаза слезы — не от огорчения, конечно, а от гордости за свою армию, и Фриц Крупп позаботился о том, чтобы этот эффект был усилен музыкой: он приказал своему оркестру играть: «Славься, наш кайзер!»

Визиты в Меппен так захватили его величество, что кривая крупповских прибылей, которую выводил на диаграмме Эрнст Хауке, скакнула за ее пределы. Штабная верхушка, пережив унижение «черной пятницы», оказалась в еще более затруднительном положении, когда Крупп познакомил его величество с новым металлом, создававшимся на его предприятии. Еще в самом начале своей деятельности как главы фирмы Фриц отдал распоряжение производить опыты с никелевой сталью. Опыты блестяще удались: Крупп выпустил металл, твердый снаружи и упругий внутри. Так одним ударом были сведены на нет все прежние патенты на изготовление броневых плит. Новая броня оказалась пригодной не только для флота; стало абсолютно необходимым использовать ее и в полевой артиллерии. Новый бездымный порох Нобеля, с основой из пикриновой кислоты, был настолько мощным, что разрушал как бронзу, так и литую сталь. У Фрица возникла мысль, что пушки из никелевой стали смогут решить эту проблему, и в начале девяностых годов были готовы для испытаний его первые стволы. Он попросил военное министерство прислать комиссию.

Однако сын Альфреда натолкнулся на такое же отношение, какое встретил его отец, когда впервые предложил военному министерству стальные пушки: генералы ответили, что они довольны тем, что имеют. Тогда Фриц обратился за помощью к Вильгельму, и его величество появился в Меппене, буквально таща за шиворот офицеров штаба («члены комиссии присутствовали на испытаниях,— отмечает один хроникер, — бранясь и возмущаясь»). Штабисты опять потерпели поражение. Как показали испытания, новые полевые орудия могли выдержать самый мощный заряд, и его величество провозгласил, что нелегированная сталь теперь так же устарела, как бронза.

Никелевая сталь прочно скрепила союз между молодым Гогенцоллерном и молодым Круппом. Кайзер назначил Фрица тайным коммерции советником, дав ему право именоваться его превосходительством, и твердо решил не менее одного раза в год посещать апартаменты в Хюгеле, выстроенные для его деда. Принимать императора в качестве гостя представляло собой нелегкое испытание. Вильгельм был взбалмошным, напыщенным щеголем, часто действовавшим под влиянием минутного настроения. При этом он никогда не переставал играть в войну. Кайзер перестроил все вокруг себя на военный лад. Так, например, его канцелярия стала «главной штаб-квартирой», а каждый, даже самый мелкий служащий гражданских ведомств получил военный чин и соответствующую форму. Министр просвещения был произведен в майоры, министр финансов — в лейтенанты. Если министр справлялся со своим делом хорошо, его повышали в звании, если нет, то его предавали неофициальному военному суду, очень часто заседавшему за обеденным столом в Хюгеле.

Сам его величество Вильгельм II всегда гремел саблей — действительно гремел настоящей саблей, вложенной в настоящие ножны, потому что, как правило, приезжал на виллу в полной фельдмаршальской форме, включая шпоры. Хранение личного гардероба кайзера было сложной военно-хозяйственной проблемой; он состоял из двухсот мундиров и требовал неослабного внимания двенадцати камердинеров, или, как обычно называл их Вильгельм, «офицеров личного эскорта императора».

Благодаря покровительству кайзера его превосходительство господин Фридрих Крупп добился той абсолютной монополии, о которой мечтал «великий Крупп». Годовой доход Фрица возрос с 7 миллионов до 21 миллиона марок, а доля берлинских заказов увеличилась с 33 до 67 процентов всего крупповского производства. В то время суммы облагаемых налогом капиталов стали достоянием гласности, и любой человек мог подробно узнать о них из «Ежегодника прусских миллионеров». Вместе с тем, так как пурпурный штандарт его величества очень часто реял над виллой Хюгель, опять ожили старые слухи, будто кайзер получает какую-то долю крупповских прибылей. И хотя в крупповских архивах нет абсолютно никаких данных, подтверждающих выплату кайзеру во время его наездов в Хюгель даже самых мелких сумм, некоторые из приближенных Вильгельма не сомневались, что он набивал там себе карманы.

Единственная серьезная размолвка между Круппом и Вильгельмом произошла в связи с событиями в Китае. Кайзер был крайне взволнован и возмущен событиями в Пекине во время восстания ихэтуаней[27], в частности убийством германского посланника в июне 1900 года, и чрезвычайно обрадовался, узнав, что немецкая канонерка добилась там эффектной победы. Международный экспедиционный корпус, спешивший на выручку осажденным в Пекине европейцам и американцам, был обстрелян артиллерией из старых фортов крепости Дагу и отброшен на левый берег реки. Небольшая германская канонерка «Ильтис» под командой капитана Ланса поднялась вверх по реке и стала обстреливать форты. Орудийный огонь неприятеля быстро превратил судно в пылающий факел. Капитан Ланс был тяжело ранен, но все же сумел высадить на берег десант военных моряков. Они атаковали китайских артиллеристов с фланга и обезвредили орудия, обнаружив при этом на металлических пластинках, прикрепленных к казенной части пушек, надпись «Фридрих Крупп из Эссена». Вслед за тем из главной штаб-квартиры в Берлине сообщили, что его величество с восторгом отнесся к подвигу Ланса и наградил его высшим военным знаком отличия Пруссии — орденом «За военные заслуги». В ответ «всевысочайший» получил донесение отважного капитана, гласившее:

«В наш корабль попало 17 снарядов, причем большая часть их разрывалась на палубе, убивая и калеча моих смелых матросов. И какая ирония судьбы! Все вражеские пушки и снаряды прибыли сюда с нашей родины — это современные крупповские скорострельные орудия и боеприпасы».

Вне себя от ярости, кайзер направил Фрицу телеграмму:

«Сейчас, когда я посылаю своих солдат в бой против желтых бестий, недопустимы всякие попытки наживаться на столь серьезной ситуации».

Для Эссена сложилась действительно серьезная ситуация: Ланс стал национальным героем. Фриц терпеливо объяснял, что если храбрость капитана вне всяких подозрений, то имеется достаточно оснований сомневаться в точности его донесения. Конечно, это печальный факт, что китайские форты вооружены крупповскими пушками, но эти пушки не скорострельные, а устарелого образца. Его отец продал их Ли Хун-чжану несколько десятков лет назад, когда Фриц был еще совсем малышом. Как может кайзер винить в чем-то ребенка? И если на то пошло, как он может винить отца этого ребенка? Ведь во времена продажи Ли был большим другом Германии. В сущности, он и теперь по-прежнему ее друг и к тому же не Несет ответственности за восстание в Пекине. Ему сейчас семьдесят семь лет, и, как губернатор провинции, он с явным риском для самого себя выступал против «желтых бестий». Но императору все это, конечно, уже известно — он знает Ли Хун-чжана и был в числе монархов, которые назначили его комиссаром по восстановлению мира после того, как разгромили ихэтуаней.

Молчание Берлина угнетало Фрица. Но, конечно, Берлину трудно было признать, что офицер, награжденный орденом «За военные заслуги», мог что-то напутать; еще труднее было признать кайзеру, что ошибся и он сам. В течение месяца телеграфные провода между Берлином и Эссеном бездействовали. Затем Вильгельм, скучая по божественному грому Меппена, пригласил его превосходительство герра Круппа в Берлин. Они говорили о посторонних вещах. Император делал вид, что ничего не случилось. Фриц тем более не питал уже зла.

* * *

Фриц Крупп не только поддерживал славу своего отца в производстве предметов вооружения, но и всячески приумножал ее. Единственным военным конфликтом девяностых годов, в котором оружие Круппа потерпело поражение, была японо-китайская война 1894 года, когда клиенты Альфреда китайцы были обращены в бегство новыми покупателями Фрица японцами. Подобно своему отцу, Фриц был награжден многими орденами, носившими такие громкие названия, как командорский крест ордена «Румынской короны», большой крест «Белого сокола», командорский крест ордена «святого Генриха» и орден «Короны» 1-й степени с бриллиантами (последний орден был пожалован Фрицу кайзером Вильгельмом, на которого произвело впечатление хладнокровное поведение Фрица под огнем в Меппене).

Хитроумным коммерческим выдумкам Фрица, казалось, не было конца. Пожалуй, самой выгодной из них была та, которую забавлявшийся ими кайзер прозвал «Schutz-und Trutzwaffen Schaukeln» («качелями с оборонительно-наступательным оружием»). Суть ее заключалась в следующем. Усовершенствовав свою броню из никелевой стали, Фриц разрекламировал ее всем правительствам. Армии и флоты вложили в закупку брони определенные суммы. Тогда он раскрыл секрет своих снарядов из хромовой стали, которые были способны пробивать никелевую сталь. Армии и флоты снова израсходовали некоторые средства на покупку. Затем Фриц выступил с броневыми плитами из высокоуглеродистой стали (это было на Всемирной выставке в 1893 году в Чикаго, и прибыли от одной такой операции оказалось достаточно, чтобы оправдать затраты в размере 1,5 миллиона долларов на сооружение выставочного павильона). Но как раз в тот самый момент, когда все генералы и адмиралы полагали, что обеспечили свои вооруженные силы несокрушимыми щитами, Фриц опять появился на сцене. Есть хорошие новости для сторонников смелой наступательной тактики, сообщил он. Выяснилось, что даже усовершенствованную броню можно пробивать «капсюльными снарядами» с разрывными боеголовками, которые стоят дьявольски дорого. Правительства многих стран мира глубоко запустили руки в свои казначейства и снова стали выгребать оттуда нужный для закупок капитал. В целом Фриц поймал на эти «качели» 30 правительств.

Фриц показал цифры доходов от такой «игры» императору, который хихикал над ними. Вильгельм онемел бы от изумления, если бы знал истину до конца: он сам попался в один из вариантов «качелей». Берлин только что уплатил 140 миллионов марок за новейшие полевые орудия Круппа («образец 96»). Как и у любых пушек на протяжении всей военной истории, вплоть до этого момента, у них было жесткое сцепление ствола с лафетом, то есть отсутствовало противооткатное устройство[28]. При выстреле пушки откатывались целиком, и для следующего выстрела надо было снова наводить их на цель. Шнейдер из Крезо следил за делами Круппа. В тот день, когда Эссен поставил последнюю партию пушек в Тегель, Париж стал вооружаться шнейдеровскими полевыми орудиями 75-мм калибра, поглощавшими собственную отдачу. Генеральный штаб в Берлине пришел в замешательство. Тогда Фриц телеграфировал в столицу, чтобы там не волновались: он сам туда едет. Прибыв в Берлин, Крупп торжественно объявил, что его конструкторское бюро только что завершило работу над орудием с цилиндрическим противооткатным устройством. Оно действует точно так же, как французская 75-лш пушка. Все облегченно вздохнули, и никому не пришло в голову задать Фрицу вопрос, почему пушка была закончена именно теперь и во что она обойдется. А стоила она недешево: перевооружение немецкой армии раздуло крупповскую прибыль еще на 200 миллионов марок.

За последние четыре года XIX века Фриц умудрился выжать немало наличных денег даже из конкурирующих с ним промышленников. Для этой цели он использовал простейший трест в области вооружений. В 1897 году существовало два основных процесса производства цементированных броневых плит. Один — крупповский; другой — американца Хейуорда Огастеса Гарвея. Под маской фирмы «Гарвей юнайтед стал компани», которая существовала только на бумаге и председателем которой числился Альберт Виккерс, происходил обмен патентами. Все члены организации — Крупп, Виккерс, Армстронг, Шнейдер, Карнеги и компания «Бетлхем стал» — договорились собрать воедино информацию об усовершенствовании процесса закаливания стали, и Крупп получал отчисления со своего патента в размере 45 долларов с каждой тонны выпущенной судовой брони.

Броня является оборонительным видом вооружения, чего нельзя сказать о снарядах. Между тем в 1902 году Крупп и Виккерс заключили второе соглашение, о последствиях которого, казалось, никто из них пе задумывался. Инженеры Фрица создали взрыватели, которые были признаны лучшими в мире и так понравились Альберту Виккерсу, что тот захотел поставлять их своим заказчикам. Фриц послал в Шеффилд соответствующие чертежи и обещал сообщать о всяком дальнейшем усовершенствовании. Со своей стороны Виккерс обязался на каждом снаряде ставить штамп КПВ (крупповский патентованный взрыватель) и платить Эссену один шиллинг и три пенса за каждый израсходованный снаряд. В таком случае, если бы вспыхнула война между азиатскими и южноамериканскими клиентами обеих фирм, это условие выглядело бы относительно невинным. Но в случае войны между Англией и Германией возникла бы чрезвычайно некрасивая ситуация: Крупп получал бы прибыль прямо пропорционально числу убитых солдат Германии.

* * *

Возможность такого столкновения начинала угрожающе возрастать. Немецкие и английские студенты, встречаясь на континенте, открыто говорили о назревающем конфликте. Офицеры германского флота усвоили привычку провозглашать тосты за «день», то есть день объявления войны. Уже в начале 1891 года вновь созданный Пангерманский союз [29] разослал коммерсантам выставочные значки с надписью: «Мир принадлежит немцам». В своей главной штаб-квартире кайзер — эта реальная сила, подогревавшая воинственные настроения, — продолжал играть с огнем. Вильгельм считал, что франко-прусская война подняла мощную волну тевтонских побед, и опасался только одного: чтобы эта волна не спала.

На вилле Хюгель Фриц размышлял о способах оказать помощь своему другу. Одним из таких способов было добавить еще один ручей к потоку шовинистической литературы. В соответствии с этим он основал в 1893 году в столице ежедневную газету «Берлинер нейсте нахрихтен» и открыл телеграфное агентство. Политическая направленность газеты и агентства была ясна. Они поддерживали фирму «Крупп», «всевысочайшего», армию, военно-морской флот, немецкую промышленность и Пангерманский союз. Вильгельм по достоинству оценил услуги Круппа. Однако слова — это далеко не все, что требуется, с грустью вздохнул кайзер. А как насчет дел? Почему бы Фрицу не выставить свою кандидатуру в рейхстаг? Фриц поморщился. Однажды он уже пытался это сделать. Тогда попробуйте снова, настаивал Вильгельм. В рейхстаге слишком много депутатов-предателей! Кайзер просил их проголосовать за ассигнование 100 миллионов марок, чтобы он мог увеличить свою армию на 60 тысяч солдат. Но эти свиньи имели наглость ответить, что ему уже было отпущено 12 миллиардов марок, что численность армии со времени Седана утроилась и что этого более чем достаточно. В ответ на это нахальство пришлось распустить рейхстаг, и кайзер был бы очень благодарен Круппу, если бы тот выставил свою кандидатуру в новый рейхстаг.

Как лояльный немец, Фриц — правда, нехотя — согласился, а его мастера, как правоверные крупповцы, эскортировали рабочих к избирательным урнам и следили за их голосованием. Первый раунд не принес решающих результатов, дав 19 484 голоса Круппу, 19 447 — католическому кандидату и около 5000 голосов представителю Социал-демократической партии Германии. Однако в заключительном туре Фриц одержал победу ничтожным большинством голосов: социал-демократы на этот раз сочли неприемлемым блокироваться с католиками и тем более с Круппом. Провалившийся кандидат жаловался, что избирательная процедура на участках крупповского концерна была в корне неправильной, но официальные наблюдатели заявили, что ничего предосудительного не заметили. Торжествующие победители бесплатно угощали пивом всех эссенцев и организовали факельное шествие по городу. Хотя Фриц с 1893 по 1898 год был депутатом рейхстага от Эссена, он никогда не выступал на его заседаниях и, казалось, был очень удивлен необходимостью соблюдать строгую партийную дисциплину в парламенте, где сторонники императора имели лишь незначительное большинство.

Фриц проголосовал за принятие закона о военных ассигнованиях, и это было его предельным вкладом в партийную политику. Однажды он голосовал против своего партийного руководства, а проявленная им политическая бестактность дважды ставила правительство в весьма неловкое положение. В 1894 году Крупп заявил на одном банкете, что неудача в торговых переговорах с Россией повлечет за собой войну. Это ему известно, продолжал он, потому что так высказался Бисмарк в беседе со своим врачом, а тот передал его слова Фрицу. На следующий день сенсационное заявление Круппа было напечатано на первых полосах всех берлинских газет, за исключением его собственной. Отставной канцлер был вынужден сделать формальное опровержение. Здесь Бисмарка можно заподозрить в неискренности. По всей вероятности, подобные мысля приходили ему на ум: нужно было что-то сделать, чтобы обезвредить новый франко-русский военный союз.

Четыре года спустя, в разгар англо-французского кризиса по поводу Фашоды [30], Фриц беседовал в замке Го-генцоллернов. Тогда германский министр иностранных дел между прочим сказал, что если бы он был премьер-министром Великобритании, то немедленно объявил бы Франции войну, использовав Фашоду как предлог, так как для Англии это на редкость благоприятный момент: соотношение сил сложилось временно в ее пользу. Вернувшись к себе в отель, Фриц написал письмо одному другу в Лондон, прося его, чтобы точка зрения немецкого министра была сообщена британскому премьеру. Результат легко можно себе представить: сконфуженный Берлин был вынужден оправдываться.

Неудачнее всего Фриц действовал на открытой политической арене и успешнее всего — за ее кулисами. Он всегда понимал это, а теперь и кайзер должен был с ним согласиться. Идя своими, только ему одному ведомыми окольными путями, депутат из Эссена создавал будущее фатерланда такими средствами, какими не располагал ни один из членов рейхстага. Вильгельм мечтал о могучем германском флоте и в 1895 году на торжествах по случаю открытия Кильского канала, соединившего Северное море с Балтийским, попросил Круппа помочь ему в строительстве такого флота. Сложилась недопустимая ситуация, заявил кайзер: Германия заняла второе место в мире по объему торговли, а в то же время по мощи ее военно-морского флота находится на пятом месте. Даже Италия имеет больше боевых кораблей. За всю историю цивилизации ни одна развитая в торговом отношении держава не могла обойтись без поддержки военно-морских сил. Кроме того, теперь идет напряженная борьба за колонии. Если рейх намерен подобрать несколько оставшихся лакомых кусков, то ему абсолютно необходим мощный флот. Не присоединится ли Крупп к кайзеру в этом «крестовом походе»?

Крупп охотно согласился. Он усилил свою поддержку Пангерманскому союзу, который уже начал кампанию за создание мощного флота, и жертвовал большие суммы на нужды Военно-морского союза, наводнявшего страну с помощью ста тысяч своих членов, целой армии платных лекторов и журнала «Ди флотте» — милитаристской, шовинистической литературой. Однако Фриц мог сделать больше, чем просто содействовать созданию военно-морского флота. Он сам мог его построить. После бесед с вице-адмиралом Фридрихом Голльманом, возглавлявшим тогда имперское военно-морское ведомство, Крупп решил заново переоборудовать завод Грузона, чтобы наладить массовое производство брони из никелевой стали для военных судов и построить в Эссене девять новых бронированных кораблей.

На следующий, 1896 год начатая Вильгельмом кампания за создание мощного военно-морского флота сделала два огромных шага вперед: Голльман был заменен энергичным адмиралом Альфредом фон Тирпицем, а Крупп купил в Киле судостроительную верфь. Расположенный в глубине живописного фьорда и господствующий над одной из самых удобных естественных гаваней в Европе, Киль был известен главным образом как место стоянки личной яхты кайзера «Гогенцоллерн». Теперь Киль был переполнен крупповцами. Кильская верфь и заводы Фрица в Эссене, Аннене, Рейнхаузене и Магдебурге давали ему полную возможность создать весь флот целиком — от заклепок до снарядов. Он торжественно отметил свое новое достижение, добавив к своему гербу якорь.

Фриц построил для Тирпица девять линейных кораблей, пять легких крейсеров и 33 эсминца. Казалось бы, вся эта армада должна была удовлетворить адмирала, но он не был доволен. Брюзжа, Тирпиц требовал, чтобы военно-морское ведомство получило полностью все то, за что платит. А оно не получило всего: оно получило лишь половину. Крупп взял за корабельную броню 279 миллионов марок, и Тирпиц обнаружил, что прибыль Фрица составила в этом случае ровно сто процентов. Но и Крупп был недоволен вмешательством адмирала в его дела. Его берлинская газета начала яростную кампанию против военно-морского министерства, обвиняя его в том, что оно торгуется по поводу цен, когда безопасность отечества находится под угрозой. Новый председатель Военно-морской лиги князь Отто цу Зальм-Хорстмар обратился к Тирпицу с письмом, убеждая его не жалеть денег для ускорения строительства флота. Подвергшись резкому допросу со стороны адмирала, князь признался, что направил ему это письмо по просьбе «господ, связанных с немецкими промышленными интересами», в частности Круппа. Рассвирепевший Тирпиц решил поставить Фрица на место. Позволив репортерам назвать себя «хорошо информированным военным источником», адмирал выдвинул против Круппа обвинение в спекуляции и потребовал положить конец его «политике монопольных цен», но тотчас же вызвал на себя ответный огонь. Один «хорошо информированный промышленник» из Эссена назвал адмирала «насквозь изолгавшимся субъектом». Тогда Тирпиц стал требовать проверки бухгалтерских книг Круппа, и Фриц бросился за помощью к кайзеру.

«Всевысочайший» приказал Тирпицу оставить Круппа в покое. Кайзер считал себя обязанным защищать Круппа против всех обвинений, даже самых тяжких. Вильгельм нуждался в своем оружейнике. Теперь правление кайзера было навсегда связано с милитаризмом, а в бою крепкие мускулы крупповской стали, выпускаемой «государством в государстве», были необходимы: без дома Круппов дом Гогенцоллернов был бы карточным домиком. Надо помнить, что это были годы, когда под нажимом сторонников мира главы государств были вынуждены посылать элегантно одетых делегатов на заседания Гаагских конференций по разоружению. Конечно, император вообще ненавидел всякие такие заседания, а его обязательства по отношению к Эссену еще усугубляли эту неприязнь.

Между тем в Киле на крупповской верфи «Германия», так же как и в Эссене, производились опыты с новым удивительным видом оружия. Несмотря на явно выраженную оппозицию со стороны Тирпица, инженеры верфи пришли к выводу, что строительство подводных лодок практически осуществимо. Создание гирокомпаса сделало возможным вождение подводных кораблей, а изобретение дизельного мотора исключало необходимость пользоваться опасным и дымным газолином. Массовое производство подводных лодок могло начаться лишь через несколько лет, но уже был полностью закончен проект первого немецкого подводного корабля. Лишенные воображения инженеры окрестили его довольно прозаически — «Подводная лодка-1 (U—1)».

* * *

1 января 1900 года наступил новый век. Эссен приветствовал его начало должным образом — орудийной стрельбой и фейерверками. На холме Хюгель два отпрыска династии Круппов, которым предстояло дожить до мрачных последствий деяний фирмы, тайком смотрели из апартаментов кайзера на дождь фейерверков. Предполагалось, что они спят. Тринадцатилетняя Берта и двенадцатилетняя Барбара вели строгий и уединенный образ жизни. Правда, им разрешали иногда сопровождать своего отца во время его морских путешествий на борту одной из двух его яхт «Майя» и «Пуританин».

Никто из тех, кто близко знал Фрица, не высказывал удивления по поводу его увлечений. Все считали, что при всем богатстве семьи Круппов у Фрица была нелегкая жизнь: неудачно сложившееся детство, затем унижавший его достоинство период обучения и, наконец, огромная ответственность главы концерна. Социал-демократы, конечно, были настроены к нему враждебно. Их газета «Форвертс» вела яростную кампанию против Фрица.

С точки зрения марксистов, Фриц олицетворял собой в полной мере все зло капитализма. Он производил орудия смерти, был советником кайзера по вопросам мировой политики, богател на труде и поте пролетариата и растрачивал свое состояние на вакхические празднества. В подвластной ему империи находились три собственных его поместья: Хюгель, комфортабельно обставленный охотничий домик в Зайнекке на Рейне и поместье Мейнекк в Баден-Бадене, которое Марга получила в наследство от дальнего родственника. В Зайнекке и Мейнекке Фриц устраивал приемы для избранного общества рейха, а в своем эссенском замке был гостеприимным хозяином для коронованных особ — кайзера, португальского короля Карлоса, бельгийского короля Леопольда и австрийского императора Франца-Иосифа, а также для принца Уэльского перед его восшествием на престол под именем Эдуарда VII. Приемы Фрица в берлинском отеле «Бристоль», в нескольких шагах от перекрестка Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе, были крупными событиями в светской жизни столицы.

Неуемная страсть — это плод многих лет жизни, лишенной страстей. Фриц, несомненно, считал, что после своей безотрадной юности имеет законное право как-то развлечься и, по-видимому, помочь ему в этом смогут жизнерадостные итальянцы. Особенно его привлекал Неаполь, где проживал в то время немецкий естествоиспытатель Антон Дорн. Однако Дорн отнесся сначала холодно к любознательности эссенского туриста. Зоологическая станция ученого предназначалась для работы профессионалов, и Дорн не доверял дилетантам в области морской биологии. Но Фриц не был простым любителем. Прежде всего он мог позволить себе купить такое оборудование, которое было не по карману Дорну. В Киле у Фрица была яхта «Майя», перестроенная и приспособленная специально для экспедиций, отправляющихся на поиски океанской фауны. После первых же рейсов «Майи» Дорн и его коллеги сочли возможным признать, что Фриц Крупп вносит некоторый вклад в научные исследования. Затем Фриц приказал своей кильской судостроительной верфи спроектировать усовершенствованный аппарат для погружения в глубины моря и принял решение проводить каждую зиму и весну близ Италии. Его базой будет остров Капри. И начиная с 1898 года Фриц стал ежегодно проводить там несколько месяцев.

Однако Фриц не ограничивался исследованиями только примитивных форм жизни, а собирал также экземпляры «homo sapiens» («мыслящего человека»), и лишь горстка немцев знала об этом. Первым берлинцем, который заподозрил, что Крупп превратился в настоящего педераста, был Конрад Уль, владелец отеля «Бристоль», где Фриц проводил время в обществе итальянских юношей. Уль заявил о похождениях Фрица комиссару по уголовным делам берлинской полиции Гансу фон Трескову. Так возникло «дело Круппа». Характерно, что Тресков не был удивлен заявлением Уля. Как комиссар признался много лет спустя в своих мемуарах «О князьях и прочих смертных», он в то время был занят расследованием нескольких сот подобных дел, касавшихся видных деятелей вильгельмовской Германии. Конечно, берлинская полиция не собиралась арестовывать таких людей. Но «дело Круппа» было значительно более серьезным, чем полагал фон Тресков. Как выяснилось, самые дикие оргии Фрица происходили на острове Капри. Весной 1902 года, после расследования, проведенного итальянской полицией, правительство короля Виктора-Эммануила II предложило Фрицу покинуть территорию Италии и больше туда не возвращаться.

Если бы инцидент на этом закончился, то «пушечный король» отделался бы легким испугом. Он и так намеревался сократить в этом году свое пребывание в Италии: в Меппене ожидался приезд кайзера на стрельбы, а сам Крупп должен был открывать в Дюссельдорфе ярмарку рейнской и вестфальской промышленности, где предполагал показать гигантский, длиной 50 ярдов, стальной вал гребного винта. После Меппена Вильгельм посетил Эссен, чтобы отметить сотую годовщину присоединения города к Пруссии, и оба они — кайзер и Фриц — оказывали взаимно друг другу различные почести. Кроме того, Крупп присутствовал летом на регате в Киле как почетный гость императора. И к сентябрю, когда Фриц отправился в Лондон, чтобы продлить соглашение с Виккерсом относительно взрывателей, все выглядело так, словно он чист как стеклышко. Конечно, остров Капри был для него потерян. Но в конце концов имелись и другие острова. Соблюдая осторожность, он мог бы продолжать свои «оригинальные» развлечения и в ином месте.

♦ ♦ ♦

Однако Фриц забыл о существовании прессы. Теперь он стал лицом, находившимся под наблюдением полиции. Правда, ему не грозило судебное преследование, но ряд свидетелей уже был допрошен под присягой, в полицейских досье Италии находились компрометирующие его фотографии, а инспектора итальянской полиции не были озабочены, как их коллеги в Берлине, сохранением доброго имени Круппа. И нашлись предприимчивые репортеры, проверившие факты и опубликовавшие их в печати. Разоблачения получили широкую огласку, пока Фриц находился в Лондоне. Почти одновременно неаполитанская газета «Пропаганда» и римская «Аванти» дали подробную информацию о похождениях Круппа. В передовых статьях выражалось негодование до поводу развращения подростков.

В октябре 1902 года на вилле Хюгель были получены анонимные письма на имя Марги с вложенными в них вырезками из итальянских газет. Потрясенная Марга первым же поездом отправилась в Берлин и явилась прямо к кайзеру. Вильгельм выразил крайнее недовольство ее визитом, затем собрал у себя ближайших советников. Столичные друзья Фрица со своей стороны разработали такой план действий: они доложат его величеству, что Марга невменяема, что она подвержена галлюцинациям и срочно нуждается в длительном лечении в психоневрологическом заведении. Растерявшийся Фриц согласился с планом друзей и отдал приказ отправить жену в психиатрическую больницу в Йену. Некоторым работникам фирмы было сказано, что она уехала отдыхать в Баден-Баден, но большинство сотрудников знали правду: слишком много слуг Круппа видели, как ее насильно поволокли в поезд, ожидавший на территории виллы. Это случилось 2 ноября. Дальше события бурно нарастали. Шесть дней спустя католическая газета «Аугсбургер постцайтунг» поместила объемистую статью своего корреспондента в Риме. Хотя Фриц не был прямо назван, но прозрачные намеки в статье открывали путь к его полному разоблачению. Однако настоящий гром грянул 15 ноября. В этот день в газете Социал-демократической партии Германии «Форвертс» была опубликована пространная статья под заголовком «Крупп на Капри». Газета сообщала, что его превосходительство герр Крупп, «богатейший человек Германии, чей годовой доход в связи с поставками военно-морскому флоту возрос до двадцати пяти миллионов, если не больше, и который эксплуатирует на своих заводах свыше пятидесяти тысяч человек... предавался гомосексуализму с молодыми людьми на острове Капри».

К вечеру этот номер газеты стал раритетом. Имперская полиция конфисковала все обнаруженные ею экземпляры; был произведен обыск на дому поголовно у всех подписчиков газеты и даже в пюпитрах депутатов рейхстага. Однако рука «всевысочайшего» не могла проникнуть всюду. Вся империя уже знала о «деле Круппа». По просьбе Круппа имперская прокуратура начала уголовное преследование против ответственного редактора газеты «Форвертс», обвиняя его в «преступной клевете». Сообщения друзей Фрица из Берлина подтверждали, что машина подавления уже наготове. Требуется лишь команда императора, и она последует, если Крупп ее испросит. Защищая свои интересы, Фриц окажет огромную услугу рейху, так как кайзеру представится возможность нанести Социал-демократической партии Германии решительный удар. 21 ноября Фриц обратился с письмом к камергеру двора его величества, прося устроить ему аудиенцию у Вильгельма, но, отправив письмо, стал колебаться. Назавтра, 22 ноября, четыре врача должны были приехать в Хюгель, чтобы обсудить с Круппом дальнейшую судьбу его жены. Маргу можно было навсегда оставить в больнице для душевнобольных, и ее дочери выросли бы в полной уверенности, что их мать была умалишенной. Фриц не мог преступить эту грань и решил покончить с собой.

Как именно и в какой момент совершил он самоубийство — никогда не будет известно; несомненно только то, что официальные сообщения о его смерти изобиловали различными противоречиями (относительно времени смерти, последних слов покойного и т. п.) и представляли собой очевидный для всех набор наскоро состряпанной лжи. К вечеру 22 ноября немецкое телеграфное агентство разослало по всему изумленному этой новостью рейху следующую телеграмму-молнию: «Его превосходительство герр Крупп скончался сегодня на вилле Хюгель в три часа дня. Смерть вызвана кровоизлиянием в мозг, которое произошло в шесть часов утра». Что бы ни наблюдали врачи в спальне Круппа, они были последними, кто все видел и знал. Всего загадочнее то, что труп Фрица положили в наглухо запаянный гроб, который оставался закрытым для всех, включая родственников, друзей и членов правления фирмы. Официального вскрытия тела не проводилось.

Марга была освобождена из своего заключения, как только бюллетень телеграфного агентства достиг Йены, и прибыла в Хюгель в личном железнодорожном вагоне, по собственной железнодорожной колее как раз вовремя, чтобы принять участие в похоронах мужа 27 ноября. Но не она больше всех оплакивала Фрица. Эту привилегию оставил за собой кайзер. Он появился на похоронах в полной походной форме в сопровождении генерального штаба и руководителей военно-морского министерства.

После заупокойной службы на кладбище Кеттвиг-Гате император, подкручивая свои загнутые кверху усы, выразил желание обратиться на вокзале с речью к ведущим работникам Эссена. Там он заявил, что приехал в Рур, чтобы «поднять щит германского императора над домом и памятью Круппа». Социал-демократы виновны в «психологическом убийстве», и, поскольку для каждого лояльного немца очевидно, что они умертвили одного из самых доблестных лидеров Германской империи, «он, Вильгельм, не обезвредивший своевременно этих негодяев, разделяет моральную вину за содеянное ими зло».

По настоянию Вильгельма каждого крупповского сотрудника обязали подписать обращение, где выражалась благодарность императору за его кампанию против «психологического убийства» (два ветерана с завода Грузонверк, прослужившие вместе 38 лет, отказались поставить свою подпись и были уволены). 5 декабря император принял делегацию от подписавших обращение, глава которой доложил ему об их «глубокой, почтительной» признательности покойному шефу. В ответ император заверил их, что «крестовый поход» против социал-демократической партии будет продолжен.

И он действительно продолжался, но не под знаменем «дела Круппа», которое было предано забвению. Государственный прокурор доктор Изенбиль заявил, что для вдовы Круппа крайне желательно прекращение всякой дискуссии, связанной с судебным делом ее покойного мужа. Вскоре, однако, распространились слухи, будто Фриц вовсе не умер, а просто незаметно скрылся. Еще в течение нескольких лет в газетах время от времени появлялись интервью с путешественниками, которые сообщали, будто видели Фрица в Соединенных Штатах, в Южной Америке, в Иерусалиме или на Дальнем Востоке.

Заводы Круппа, столь же важные для бронированного кулака Вильгельма, как и любая отрасль военной службы, находились теперь в руках женщины, единственный раз обратившейся к императору за помощью и попавшей за это в сумасшедший дом; вдова Крупп откровенно говорила своим гостям, что она низкого мнения о «кайзере» и его «манерах». Глава концерна не оставил после себя наследника. У него была только наследница — долговязая девица Берта. Что будет дальше? Германия, решительно заявил Вильгельм, недаром зовется фатерландом, то есть страной, где у кормила власти стоят мужчины. Нельзя требовать от гордых германских офицеров, чтобы они расшаркивались перед девчонкой. В конце концов кайзер решил, что есть только один выход из крупповской проблемы: найти Берте жениха.

Глава IX. «ПУШЕЧНАЯ КОРОЛЕВА»

Поиски подходящего жениха требуют какого-то времени, да и подрастающая Берта, в сущности, еще не доросла до замужества. Поэтому ее вместе с младшей сестрой Барбарой поместили в пансион для благородных девиц в Баден-Бадене.

Хотя сестры и не чувствовали себя в Баден-Бадене очень состоятельными, но фактически они были богаты, и множество юристов корпели над вопросом, какие последствия материального порядка влечет для них внезапная смерть отца. С Барбарой дело обстояло просто. По завещанию Фрица ей было оставлено отдельное состояние в акциях и облигациях; определенная сумма предназначалась и его вдове. С Бертой получалось сложнее. Сохраняя, как всегда, верность заветам Альфреда, Фриц оговорил в своем завещании, что, поскольку его жена не смогла произвести на свет сына, фирма должна стать корпорацией. Фактически такой шаг был необходим в любом случае независимо от завещания, иначе Марга не могла бы быть опекуном Берты до ее совершеннолетия. Однако Фриц помнил также ненависть Альфреда к посторонним акционерам и распорядился, чтобы акции Круппа никогда не продавались ни на одной бирже.

1 июля 1903 года фирма «Фридрих Крупп из Эссена» была преобразована в фирму «Фридрих Крупп акциенгезельшафт» («Акционерное общество Ф. Круппа»), которая действовала как самостоятельная компания в Эссене и как «компания-держатель» для дочерних предприятий в Киле, Рейнхаузене, Аннене, Магдебурге и других местах. «Фрейлейн Берта Крупп» объявлялась «владелицей и главой фамильного предприятия». Этот титул должен был переходить к «старшему наследнику в последующих поколениях». Были соблюдены все формальные условия по созданию акционерной компании, но все они сразу же утратили смысл. Правление фирмы переименовали в «Vorstand», употребив термин, обозначающий совет директоров в акционерных компаниях, но это была чистая формалистика: в совете находились те же самые люди, что и раньше. Германский закон предусматривал, что акционерная компания должна выпустить акции и иметь по крайней мере пять держателей акций. В соответствии с этим фирма «Фридрих Крупп АГ» напечатала 160 тысяч акций. Одна из них была отдана брату Марги — Феликсу, три — другим членам совета, а остальные 159 996 акций — девочке-подростку, бравшей уроки игры на фортепиано. Берта владела 99,9975 процента с капитала концерна.

Марга стала известна теперь в Эссене под именем «вдовы Крупп» и осуществляла контроль за бухгалтерской отчетностью, цифры которой становились все более и более внушительными. В течение первого года своего руководства фирмой Марга получила прибыль в марках на сумму, равную 30 миллионам долларов, а в течение последующих трех лет прибыль с капитала, которым она распоряжалась в качестве опекуна, увеличилась с 6 процентов до 7,5 процента, а затем и до 10 процентов.

Вдова Крупп не была финансовым гением. Как сама Марга признавалась Хауксу, она была «слаба в цифрах», никогда не проверяла его отчетов и, если бы он положил перед ней смертный приговор ей самой, она подписала бы его не глядя. Но Хауке, конечно, не собирался обманывать Маргу, и она знала это. Допустив однажды ошибку в определении мужского характера, она никогда ее не повторяла. Марга была очень предусмотрительна в подборе своих административно-хозяйственных работников. Она понимала, что судьба фирмы «Фридрих Крупп АГ», так же как и ранее фирмы «Фридрих Крупп из Эссена», связана с троном. Она даже подавила в себе чувство гордости, пригласив Вильгельма в Хюгель, и, хотя в то время кайзер не захотел оказать ей высокую честь своим посещением, Марга упорно вербовала к себе в советники людей, которые пользовались расположением императора. Самоубийство Фрица сломило стойкого Ганса Йенке; после его похорон он подал в отставку. На смену ему Марга выбрала на должность председателя совета директоров фирмы Альфреда Гутенберга, вспыльчивого чиновника имперского казначейства, с моржовыми усами, который играл важную роль в германской политике в течение следующих трех десятилетий, включая роковой 1933 год. В состав совета также входили бывший министр кабинета, отставной офицер военно-морских сил, банкир из числа приближенных кайзера, семь видных чиновников из Берлина и девять инженеров, администраторов и адвокатов, лично известных его величеству.

В истории династии Круппов период времени между ноябрем 1902 года и августом 1906 года имел свои особенности. Деятельность обширной промышленной империи Круппов отличалась тогда небывалой активностью, и тем не менее светская жизнь на вилле Хюгель совсем замерла. Кайзер давно уже не появлялся здесь. Из боязни оскорбить Вильгельма Марга решила не принимать у себя никаких царственных гостей вообще. Иметь дела с европейскими монархами было поручено совету. Однако дом Круппов по-прежнему привлекал к себе за границей внимание как военных министров, так и противников гонки вооружений, что блестяще продемонстрировал Джордж Бернард Шоу в декабре 1905 года, когда поставил в Лондоне свою пьесу «Майор Барбара» — слегка завуалированную сатиру, созданную в основном на фактическом материале о деятельности Круппов.

Занавес на премьере пьесы Шоу опустился ровно за пять месяцев до объявления помолвки Берты.

Мысль о том, что Берта сама может вершить дела своей фирмы, ни у кого даже не возникала: все ее окружение знало, что кайзер никогда не даст на это согласия. Берта должна была выйти замуж, и только.

♦ ♦ ♦

В начале весны 1906 года, когда Берте исполнилось двадцать лет, кайзер решил, что для нее настало время пожертвовать своей девичьей свободой во имя империи. В это время сестры находились на пути в Неаполь к друзьям своего отца; девушки решили навестить ученых-биологов, чтобы подробно разузнать об исследованиях, проводившихся отцом в Средиземном море. В Риме их предусмотрительно задержали, и Берта встретилась там со своим будущим супругом (и надо же где!) в прусском королевском посольстве при Ватикане. Это был тонкогубый, плотно затянутый в корсет профессиональный дипломат в должности атташе, на шестнадцать лет старше и ниже ростом своей предполагаемой невесты. Звали будущего жениха Густав фон Болен унд Гальбах. Каким образом он стал нареченным Берты, точно не известно. Барбара была изумлена быстротой, с какой развертывались события. Сама Барбара незадолго до этого была обручена с отпрыском прусских аристократов — бароном Тило фон Вильмовски (внуком последнего советника Вильгельма I и сыном одного из министров Вильгельма II), который несколько лет назад гостил на вилле Хюгель. До этой поездки на юг в жизни Берты не было ни малейшего намека на какой-либо роман. И вдруг Берта приняла предложение этого ничем не выдающегося, невзрачного, чопорного, самодовольного фата! И так как ни Берта, ни Густав не принадлежали к числу людей, способных влюбиться с первого взгляда, то в Эссене не сомневались, что этот союз был задуман и осуществлен имперским купидоном в Берлине.

Немногие скептики окончательно убедились в правильности такой версии, наблюдая за поведением его величества. Марга объявила о помолвке в мае. В августе на вилле Хюгель появился кайзер; непринужденно расположившись в своих апартаментах, он принялся раздавать ордена. Два члена правления фирмы получили орден «Красного орла». Сама Марга стояла в положении «смирно», пока к ее платью прикалывался орден «Короны». Кайзер поинтересовался, когда будет свадьба. Оказывается, свадьбу наметили на 15 октября. Вильгельм обещал присутствовать лично, вместе с Тирпицем, генеральным штабом и рейхсканцлером Бюловом. Он точно сдержал слово. Такой свадебной церемонии еще никогда не бывало. Сам император, его брат принц Генрих, весь кабинет министров, командующие армией и военно-морским флотом — все выступали в роли посаженых отцов невесты. На состоявшемся затем банкете жених был в тени. Кайзер встал и обратился к новобрачной. «Дорогая моя Берта»,— начал он и, напомнив, что ее отец был его «бесценным и любимым другом», выразил пожелание: «Когда вы идете по заводу, пусть рабочие снимают перед вами шапки в знак благодарности и любви». Император подчеркнул, что это не заурядная свадьба, и в заключение предложил тост: «Да сопутствует вам, дорогая моя дочь, успех в поддержании вашего предприятия на том высоком уровне производства, которого оно уже достигло, а также в снабжении нашего германского фатерланда наступательным и оборонительным оружием такого качества и такого действия, какие недосягаемы для любого другого государства!»

Перед тем как покинуть зал, император приготовил сюрприз для новобрачных. По сложившемуся обычаю, громогласно объявил он, женщина, вступая в брак, принимает фамилию мужа. На этот раз, «чтобы обеспечить эссенской династии по крайней мере формальную преемственность», все будет наоборот. Отныне Густав будет носить фамилию Крупп фон Болен унд Гальбах[31]. Более того, император даровал молодым и их потомству право передавать фамилию «Крупп» и все наследство старшему сыну. Теперь, заключил сияющий кайзер, дело молодожена доказать, что он является «истинным Круппом».

По своей натуре Густав был человеком, который всегда придерживается установленного порядка, никогда не пропускает назначенной встречи и ни в чем не проявляет ни малейшей искры фантазии. Вряд ли он высказал хотя бы одну оригинальную идею за всю свою жизнь.

Зато Густав знал, как продвигаться вперед. В восемнадцать лет он добросовестно определился во 2-й Баденский драгунский полк и прослужил в Брухзале один год в чине обер-лейтенанта. Затем, аккуратно повесив свой военный мундир на вешалку, Густав стал постигать в соответствующих учебных заведениях — в Лозанне, Страсбурге и Гейдельберге — юриспруденцию. В конце концов он добился ученой степени доктора права и поступил на государственную гражданскую службу. Он трудился на дипломатическом поприще целых восемнадцать лет и заработал лишь мелкие ордена от Англии, Японии, Китая и Австрии. На его месте другой человек, возможно, расценивал бы их как пустую мишуру. Однако для Густава такие награды служили доказательством его респектабельности, а стать респектабельным лицом, в сущности, было пределом его мечтаний. Теперь он оказался в роли человека, обладающего огромной ответственностью. Но Густав уже вышел из того возраста, когда люди способны к смене вех. Он мог руководствоваться лишь теми принципами, которые помогли ему занять его нынешнее положение.

В стране, население которой всегда кичилось своей «немецкой» аккуратностью, привычка Густава к точности стала легендой. Гостей в Хюгеле с вечера оповещали, что завтрак подается в четверть восьмого. Если они спускались вниз на минуту позже, то натыкались на закрытые уже двери столовой. Густав завтракал ровно пятнадцать минут, затем выходил из дому наружу, где карета — или с 1908 года машина — начинала двигаться, как только его ноги отрывались от земли. В кармане он носил небольшую записную книжку с точно рассчитанным порядком каждого дня: столько-то минут на это, столько-то минут на то. Было выделено даже время для составления распорядка на следующий день, а в конце книжки был приведен типовой план распорядка дня.

Званые обеды в замке носили предельно деловой характер. Приезд гостей в собственных машинах не допускался: их шоферы могли оказаться недостаточно аккуратными. Вымуштрованные крупповские шоферы доставляли приглашенных к главному подъезду в 1.29 после полудня. В 1.30 гости входили уже в приемный зал, чтобы поболтать с Густавом и Бертой до 1.40, потом их вели в столовую. В тот момент, когда Крупп кончал есть очередное блюдо, слуги меняли на столе все тарелки; нерасторопные или словоохотливые гости оставались голодными. Еда заканчивалась в 2.15, кофе — в 2.29. Ровно в 2.30 гостей усаживали в ожидавшие их лимузины и развозили по домам. Все было заранее учтено, даже температура кофе, который мог бы нарушить все расписание, если бы оказался чересчур горячим.

На опыте своей дипломатической карьеры Густав убедился, что ничто так не импонирует людям, как широкая трата денег на бытовые нужды, и превратил виллу Хюгель в самое внушительное жилище в мире. Пристройки, рвы и башни добавлялись до тех пор, пока вилла не стала напоминать фантастический средневековый замок из диснеевской страны чудес. На кухне в подвальном этаже главного здания два шеф-повара командовали двадцатью помощниками. В Хюгеле была своя птицеферма, свои оранжереи, парники, мастерские, малярный цех и сто двадцать человек домашней прислуги, не считая садовников и конюхов, следивших за восемью верховыми лошадьми Круппа и четырьмя парами упряжек для экипажей. Верховая езда была единственной страстью Густава. Он не курил, не пил, не любил болтать и не поощрял никакой фамильярности со стороны своих домочадцев. Даже обзаведясь автомобилями, Густав продолжал совершать свои ежедневные прогулки верхом и при этом требовал, чтобы сыновья его сопровождали. Желая заказать портреты сыновей, Густав выбрал для этой цели самого известного в Германии живописца — специалиста по лошадям.

Глава X. «ИСТИННЫЙ» КРУПП ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ

Густав изучил все документы и всю переписку Альфреда даже более досконально, чем сам Фриц, и пришел к выводу, что одним из козырей старого Круппа было его умение разыгрывать драматические сцены. Если самому Густаву недоставало актерского мастерства, то он по крайней мере мог надлежащим образом оформить спектакль. Приближалось столетие со дня рождения «великого Круппа», и новый Крупп собирался придать этому юбилею грандиозный размах. Предстоящие торжества рекламировались как празднование столетнего юбилея фирмы, хотя это не соответствовало фактам: незадачливый прадед Берты основал фирму «Фридрих Крупп» в 1811 году. Однако Густав предпочел как юбилейную дату не 1911, а 1912 год — отчасти из-за своего преклонения перед Альфредом, но еще и потому, что такая отсрочка давала ему лишний год, чтобы упрочить свои позиции.

На бумаге его положение было вполне надежным. Имея в кармане акции Берты, Густав представлял собой как бы двуногое собрание акционеров. Благодаря кайзеру он даже носил семейную фамилию Крупп. Но каким-то образом наружу выплыло его детское ласкательное имя, и за спиной его стали называть Таффи. Его внешне изысканные, неестественно чопорные манеры составляли резкий контраст с развязно самоуверенным поведением его коллег — баронов фабричных труб Тиссена, Стиннеса, Клёкнера, Рейша, Киркдорфа.

Преимуществом Густава было его необычайное трудолюбие. Никто из наблюдавших за тем, как он работает, не мог бы сказать, что его должность в фирме просто синекура. По собственной инициативе он стал главным соглядатаем компании, всюду шныряя и вынюхивая, все ли сполна отрабатывают получаемые от Круппа деньги. В конце каждого дня Густав требовал полного отчета от своего шофера, камердинера и секретаря фрейлейн Крёне. Каждый из них должен был рассказать, как провел день. Кроме того, Густав хотел точно знать, сколько денег они истратили — безразлично, крупповских или своих — и что купили. Этим и ограничивался его разговор с ближайшими сотрудниками; Густав никогда не сказал им ни одного приветливого слова, никогда не поговорил о погоде, даже никогда не пожелал им «весело провести рождество».

В отличие от Альфреда Круппа Густав Крупп не мог воздействовать на рабочих и служащих фирмы непосредственно своим авторитетом: теперь их было слишком много. Оставаясь для большинства из них отвлеченной фигурой, Густав пользовался «кнутом и пряником» из «Общих правил». Крупповцы получили целый ряд дополнительных преимуществ, но одновременно повысились и требования к тем, кто пользовался этими льготами. 30 тысяч крупповцев, живших целыми колониями, располагали теперь самыми благоустроенными жилищами среди рабочих Рурской области. В обмен за построенные для них дома крупповцы шли на отказ от участия в профессиональных союзах и Социал-демократической партии Германии, а также подчинялись наблюдению инспекторов фирмы, которые имели право входить в их дома в любое время дня и ночи с целью убедиться, что установленные Круппом правила поведения и образа жизни строго соблюдаются.

Между 1906 годом, когда Густав был формально назначен председателем совета директоров фирмы, и 1909 годом, когда он фактически принял на себя руководство фирмой, Крупп, к своему удивлению, узнал, что, помимо всего прочего, фирма владела большой долей австралийской черной металлургии, имела концессии на разработку богатых месторождений монацитового песка в княжестве Траванкор в Индии и стала монопольной хозяйкой обширных никелевых разработок в Новой Каледонии через подставную французскую компанию «Сосьетэ дэ мин никелифер». Резервы фирмы «Фридрих Крупп» во всех промышленных странах росли с помощью картелей и джентльменских соглашений. Без ведома Берты финансовый совет фирмы вложил один миллион марок из ее капитала в акции английских фирм, производящих вооружение. Кроме того, и Берта и Шнейдеры владели не меньшим числом акций австро-венгерского завода Шкода, чем любой австрийский инвестор.

В одном только Эссене Круппу принадлежал огромный промышленный комплекс из восемнадцати окутанных дымом заводов. Впервые увидев их, Густав буквально оцепенел. Этот комплекс потреблял больше газа, чем окружающий его Эссен, больше электричества, чем весь Берлин, и представлял собой огромный город в городе, со своей полицией, пожарной охраной и регулировкой уличного движения. Но целые мили мрачных, закопченных зданий, расходящихся по всем направлениям от старого Гуспггальфабрик, затемняли более важную роль фирмы «Фридрих Крупп АГ» как компании-держателя. Эссен был только верхней, видимой частью айсберга. В Западной и Северной Германии компания-держатель контролировала восемь других гигантских сталелитейных предприятий (один лишь Рейнхаузен имел шесть высоченных доменных печей и 15 воздуходувных машин); судостроительная верфь «Германия» в Киле; литейные заводы, угольные шахты, рудники, глиноземные карьеры и известковые каменоломни в отдаленной Силезии, а также три испытательных полигона — в Меппене, Дюльмене и Тангерхютте, причем каждый из них превосходил любое государственное стрельбище в мире. Ежегодно владения Берты вне Эссена давали 2 миллиона тонн угля, 800 тысяч тонн кокса, 100 тысяч тонн железной руды и 800 тысяч тонн чугуна, а в первом годовом отчете Густава указывалось, что на полигонах было расстреляно в опытных целях 48 880 снарядов — количество, достаточное для ведения крупной балканской войны.

Мог ли Густав улучшить эти показатели? Мог ли оп успокоить седой призрак старого богохульника, создав нечто поистине достойное «великого Круппа»? Он мог и создал. Фирма «Крупп» уже была грандиозна, значит, она должна стать еще величественнее. Однако прежде всего ей нужен внешний декорум. Конечно, вилла Хюгель — прекрасная резиденция для династии Круппов, вернее, станет такой после того, как Густав заново украсит ее темными панелями и заполнит массивной вильгельмовской мебелью. Но разве сам Альфред не говорил, что его работа для пего священна? Размышляя так, Густав решил, что деловой центр фирмы должен быть устроен так же внушительно, как и вилла. И вот в течение трех лет, пока новый Крупп осваивался с обязанностями председателя совета директоров фирмы, оп спроектировал цитадель труда и лично контролировал ее возведение. «Hauptverwaltungsgebaude», то есть здание Главного управления, как его называют до сих пор, представляет собой второе наиболее знаменитое сооружение в крупповской империи и вместе с тем, пожалуй, самое уродливое административное здание во всей Европе.

Засев в этом кошмарном сооружении с его затхлыми запахами, Крупп издавал отсюда приказы о расширении фирмы. Трех стрельбищ было уже недостаточно, он хотел иметь четвертое. Рейнхаузену теперь нужно больше доменных печей. Изучая материалы о русско-японской войне, Густав заметил, что более интенсивный орудийный огонь привел к созданию оборонительных окопов, огражденных колючей проволокой. Со свойственной ему «безупречной» логикой Густав предугадал, что при любом будущем военном столкновении возникнет огромный спрос на колючую проволоку; поэтому в 1911 году он купил самый крупный в Германии проволочный завод Хамма в северо-восточном районе Рура.

Промышленники повсюду приобрели патентные лицензии на изобретение Рудольфа Дизеля. Если кильской верфи предстояло сооружать самую мощную в мире армаду подводных лодок, то Густаву следовало стать крупнейшим в мире фабрикантом дизельных моторов, и он этого добился. Очередным открытием была нержавеющая сталь. Густав счел необходимым иметь лицензию и на это изобретение и в 1912 году получил ее. Все эти мероприятия требовали огромных капиталовложений. Густав не колеблясь объявил подписку на заем в 50 миллионов марок, и публика охотно откликнулась на его инициативу. Дивиденды фирмы «Крупп» с каждым годом становились все выше. В 1911 году прибыль с капитала Берты составляла 10 процентов; в 1912 году — 12 процентов, а в 1913 году достигла 14 процентов, рекордных для Германии. «Ежегодник миллионеров» сообщал, что третьим из числа самых богатых лиц в стране был барон фон Гольдшмидт-Ротшильд, зять последнего в Германии потомка по мужской линии франкфуртского банкирского дома. Гольдшмидт-Ротшильд имел 163 миллиона марок. Князь Хенкель фон Доннерсмарк, имевший 254 миллиона марок, занимал второе место, а Берта Крупп с ее 283 миллионами марок стояла на первом. Ее годовой доход превышал шесть миллионов американских долларов. И вкладчиков в дело Круппа привлекала возможность играть на повышение: спрос на предметы вооружения беспрерывно возрастал.

* * *

Празднование столетия фирмы «Крупп» началось летом 1912 года.

Торжества в самом Эссене были рассчитаны на три дня. Вильгельм II прибыл из Берлина, разодетый в мундир «всевысочайшего военачальника», как он любил величать себя в те дни. Его сопровождали все прусские князья, канцлер фон Бетман-Гольвег, члены правительства и все генералы и адмиралы империи. В семейных хранилищах Круппов есть написанная маслом картина, где изображены все эти высокопоставленные лица, собравшиеся в Мраморном актовом зале Главного управления фирмы.

После нудной приветственной речи Густава выступил кайзер. «Всевысочайший» редко заставлял скучать аудиторию. Вторя шовинистическим передовицам газет, он начал свою витиеватую речь с напоминания о том, что Гусштальфабрик появился на свет одновременно с немецким национальным движением. С тех пор, продолжал он, «пушки Круппа гремели на полях сражений, где ковалось единство немецкой нации, и сегодня орудия Круппа вливают энергию в германскую армию и германский военно-морской флот. Корабли, построенные на верфях Круппа, несут германский флаг по всем морям...» В конце выступления, повысив свой гнусавый голос, кайзер призвал слушателей оставаться «верными традициям фирмы в знак уважения к имени Круппа, ради славы германской промышленности и на благо немецкого отечества». Затем, пригладив двумя взмахами здоровой правой руки завитые волосы, кайзер гаркнул во всю мочь: «Дому и фирме Крупп —ура, ура, ура!» Присутствующие вскочили с мест и закричали в ответ: «Да здравствует кайзер и рейх!»

По окончании торжественной части каждому из гостей был преподнесен экземпляр юбилейного издания «Крупп 1812—1912» — огромная книга, где прославлялись заслуги династии и фирмы «Крупп». Второй день был посвящен ознакомлению с выставками, показу техники и длительным банкетам во временном холле, сооруженном для данного случая в южной части усадьбы Хюгель на крутом берегу медленно текущего Рура. Густав решил завершить третий день рыцарским турниром в феодальном духе — не маскарадным представлением, а подлинным турниром. Участники турнира должны были действовать настоящими копьями, способными наносить настоящие раны. Весь предыдущий месяц дюссельдорфская костюмерная мастерская работала в несколько смен, чтобы одеть участников турнира. Сам Крупп имел сделанные по мерке портного, отшлифованные до блеска латы из высокоуглеродистой стали (никто из его противников не смог бы пробить эти доспехи). Берта должна была нарядиться средневековой дамой, администраторы Круппа — вассалами, а избранные крупповцы ландскнехтами.

В те времена не увлекались эстетикой, но все же безвкусица этого представления перешла все допустимые пределы. Казначей фирмы Эрнст Хауке, прочтя сценарий, в ужасе бросился к Круппу. Турниры — анахронизм для истории Круппов, доказывал он. Воины больше не сражаются в седле с копьями, алебардами и шпагами в руках. Если бы они продолжали так сражаться, концерн «Фридрих Крупп» вылетел бы в трубу. Густав стал колебаться, но перестраиваться было поздно: слухи о предстоящем зрелище уже дошли до «всевысочайшего».

Его величество направился в свои апартаменты и выбрал самый яркий мундир, самую блестящую каску, самую острую шашку и наиболее грозный с виду кинжал. На следующий день «всевысочайший» вошел в императорскую ложу вооруженный до зубов. Берта села между ним и рейхсканцлерем, императрица — рядом с Маргой.

В тот момент, когда бригада рабочих уже готова была водрузить Густава в латах на коня, появился запыхавшийся курьер с депешей. В течение двадцати лет инженеры предупреждали управляющих рурскими каменноугольными шахтами о необходимости бороться против угольной пыли, периодически поливая шахты водой. Процент заболевания силикозом — легочной болезнью, которой подвержены шахтеры, был угрожающе высок, и все время росла опасность взрыва рудничного газа. Теперь случилось неизбежное. В Лотрингенской шахте около Бохума произошел взрыв, погибло 110 шахтеров. На трибуне для зрителей возникло замешательство. При данных обстоятельствах, высказали свое мнение советники Вильгельма, веселье здесь могло бы быть неправильно понято подданными его величества. «Всевысочайший» согласился с их мнением и неохотно удалился в императорские покои, чтобы разоружиться и принять более мирный облик. Берта незаметно исчезла с трибуны; мастера-механики освободили Густава от турнирных доспехов, а пятилетний сын Альфрид был снят со своего пони.

Если бы трагический случай с шахтерами не расстроил праздничного турнира Альфрид, несомненно, не ударил бы лицом в грязь. Его обучали верховой езде, как обучают членов королевской семьи,— каждый день по сорок пять минут тренировки под руководством специального инструктора. С того момента, как Альфрид начал себя помнить (и задолго до этого), он был предметом особого внимания окружающих. Перед ним преклонялись в Руре больше, чем перед кронпринцем в Берлине. Крестины Альфрида были событием национального масштаба. На них присутствовали все сановники, которые были ранее на свадьбе Берты, и сам кайзер соизволил стать крестным отцом ребенка. С тех пор всякое, даже самое мелкое сообщение о нем в печати приобретало значение для всего рейха. Самому Альфриду по десять раз в день внушали, что он должен готовиться к такому будущему, какое недоступно для других. Его удел, как и его долг, быть одним из самых ответственных людей в мире.

* * *

Идея холодной войны — в те дни ее называли «сухой войной» — целиком захватила односторонне направленный ум Густава. За исключением вопроса о нержавеющей стали и опытов с твердой вольфрамо-углеродистой сталью, он почти не интересовался продукцией мирного назначения. Торговцы оружием во всех странах включились тогда в безудержную гонку, устремляясь к незаметной для них пока пропасти, и Густав Крупп вместе с другими оружейниками — Шнейдером, Шкодой, Мицуи, Виккерсом и Армстронгом, Путиловым, Терни и Апсальдо, Бетхлемом и Дюпоном быстро приближался к этому финишу. Между Круппом и остальными была только та разница, что Крупп вырвался вперед и вел за собой всю стаю хищников. И Берлин надеялся, что оп никому пе уступит первенства. В мае 1914 года лидер социал-демократической фракции в рейхстаге Карл Либкнехт подвел итог этой гонко: «Крупповское предприятие, — говорил он,— это матадор международной промышленности вооружений; он превосходит остальных участников состязания во всех отраслях военного производства». Конечно, раздавались отдельные голоса, осуждавшие гонку вооружений и клеймившие этот «кровавый интернационал торговцев смертью», как Либкнехт называл фабрикантов оружия.

Двадцать лет спустя, когда антимилитаристское движение значительно выросло, в широких кругах общественности привыкли упрощать вопрос о конкуренции между крупнейшими поставщиками оружия. Так, например, любой агрессивный шаг Франции приписывался Шнейдеру, каждое новое проявление милитаризма в «стране восходящего солнца» — Мицуи. На деле же соперничество между ними носило более сложный характер. Фактически все солидные оружейные фирмы, за исключением Круппа, продавали свои акции на мировых биржах, и в результате «перекрестного опыления» инвестиций, обмена патентами и объединения в картели их интересы часто совпадали. Агрессивное поведение кайзера во время марокканского кризиса 1911 года часто приписывалось влиянию Густава Круппа вследствие ошибочного предположения, будто французы и немцы не поладили друг с другом из-за столкновения своих торговых интересов в Марокко и Вильгельм по просьбе Круппа направил туда канонерскую лодку «Пантеру» для устрашения французов. За шесть лет до этого, когда германский кайзер высадился в Танжере и потребовал проведения политики «открытых дверей», он действительно подвергался нажиму со стороны директоров Марги Крупп, использовавших Марокко для демпингового сбыта устаревших пушек и обеспокоенных перспективой тарифных барьеров, которые благоприятствовали бы Шнейдеру.

Однако ко времени авантюрного рейда «Пантеры» в Агадир ситуация изменилась. Теперь Марокко привлекало к себе магнатов стали уже не по соображениям сбыта, а как источник сырья, и, пока Вильгельмштрассе и Кэ д’Орсэ[32] выясняли, кто из них вправе играть марокканскими марионетками, Крупп, Тиссен и Шнейдер объединились в подставной компании «Юнион дэ мин» и договорились разделить железную руду султана на троих. Меньше всего они были заинтересованы в дипломатических осложнениях между Францией и Германией. А эти осложнения возникли по вине ремшейдского промышленника Рейнгарда Маннесмана. Он выплатил марокканцам значительную сумму за концессии по добыче руды и, если бы Марокко стало французским протекторатом, понес бы большой убыток. Маннесман убедил нескольких депутатов рейхстага, что является жертвой, а бряцающий оружием Пангерманский союз доделал остальное. Канонерка отплыла в Агадир. Тогда Англия встала на сторону Франции, пыл Вильгельма остыл, и Марокко стало французским. Шнейдер, не нуждаясь больше в союзниках, вышел из картеля, а все трое немцев — Крупп, Тиссен и Маннесман — остались на бобах.

Однако такие сложные маневры бывали редко. В большинстве отсталых стран торговые агенты, хорошо освоившие старую испытанную тактику подкупа в сочетании с примитивными «силовыми приемами», продолжали добиваться поразительных успехов для своих фирм. Одной из самых больших побед в истории взаимного надувательства был бразильский контракт, выхваченный Круппом из-под (носа Шнейдера. Вначале положение немцев казалось совсем безнадежным. Их соперники имели значительно лучшую продукцию — французскую 75-мм пушку, и люди Круппа знали это. Когда Рио-де-Жанейро назначил первое испытание орудий, эссенские скорострельные пушки даже не прибыли еще в Бразилию, тогда как французские образцы находились уже под усиленной охраной в центре страны. Утром в день опытных стрельб агент Шнейдера получил истерическую депешу от начальника охраны: склад сгорел, стволы непригодны. Оказывается, толпа окружила французский склад и забросала крышу зажженными факелами. Вся батарея была испорчена.

После отчаянных телеграмм в Ле-Крезо оттуда была отправлена вторая партия орудий, но, когда корабль с грузом достиг бразильского порта, где пушки надо было перегружать на речные пароходы, выяснилось, что накануне кто-то щедро одарил деньгами местных капитанов и они отказались принять груз на том основании, что 75-мм снаряды взрываются и значит опасны. На следующий день одна из газет в Рио-де-Жанейро сообщила под огромными кричащими заголовками, что в бразильский штат Амазонка вторглись перуанские войска. Специальный корреспондент этой газеты, носивший удивительно не латиноамериканскую фамилию фон Рестсоф, утверждал, что войска Перу вооружены пушками Шнейдера. Рио, предупреждал он, должен немедленно приобрести современное оружие. Начавшиеся вечером враждебные демонстрации вокруг французского посольства помешали проводить какие-либо разумные переговоры, а на следующий день пришло сообщение из Рура, что целый артиллерийский парк Круппа уже отгружен и плывет в Бразилию. Его купили сразу же, заочно. Когда пушки прибыли на берег, оркестр заиграл «Германия превыше всего», капитан фон Рестсоф стал в положение «смирно», а возмущенный представитель Шнейдера удалился.

Как и все европейцы, Густав был озабочен событиями на Балканах, но по причинам особого свойства. Других тревожило беспрерывное состояние войны в Европе. Крупп не возражал против этого: он любил хорошую схватку. Но его беспокоил самый ход событий. Хотя каждая из сражавшихся армий вооружалась различным оружием, полученным из Шеффилда, Ле-Крезо и Эссена, однако для поставок тяжелых орудий имелись определенные сферы влияния. Например, греческие и болгарские пушки изготовлялись Шнейдером, а артиллерия Оттоманской империи отливалась Круппом. И надо же, чтобы эти болваны турки все время проигрывали сражения! Осенью 1912 года они, в сущности, свели на нет блестящую репутацию Круппа, созданную еще под Седаном. Отступая перед греками, сербами и болгарами, войска султана получили основательную встряску в ряде пунктов: Кирк-Килисе, Куманово, Люле-Бургасе и Монастире (Витола). Это обстоятельство компрометировало Густава, и когда в начале второй Балканской войны он узнал, что Румыния примкнула к Турции, то почувствовал огромное облегчение: румыны были хорошие солдаты и клиенты Круппа. После разгрома болгар румынскими войсками в Главном управлении фирмы возникло всеобщее ликование. Конечно, при всяком удачном попадании крупповских снарядов Эссен не упускал случая оповестить о своем успехе весь мир.

Постепенно европейцы начали ощущать силу древнего тевтонского духа и убеждаться в том, что легко доставшиеся немцам победы в войне 1870 года вскружили Берлину голову. Чем больше новое немецкое поколение думало о битвах тех дней, тем сильнее утверждалось в мысли, что германская кровь ценнее крови других народов, что немецкие солдаты непобедимы и что, если какой-либо соперник окажется несговорчивым, они повторят подвиги своих отцов. Эта воинственность немцев, олицетворяемая их императором, начала оказывать глубокое влияние на соседние страны. Ни одна из них не осталась вне ее воздействия; Англия была наименее легковерной, и все же в первом десятилетии XX века у англичан сложилось мнение, что рано или поздно им придется сражаться против немцев.

Для внешних наблюдателей Германская империя казалась монолитной, кайзер самоуверенным, его офицеры агрессивно настроенными, а единственной функцией Эссена было, по-видимому, служить арсеналом Германии. Особое положение фирмы «Крупп» как «национального института» было важно для нее, и, безусловно, руководство концерна старалось поддерживать это впечатление. Тем не менее оно было неверным. В 1911 году старый Гусштальфабрик продал свою пятидесятитысячную пушку. Из всех изготовленных на заводе орудий свыше половины было поставлено за пределы Германии пятидесяти двум правительствам в Европе, Южной Америке, Азии и Африке. Когда тесные связи с германским правительством были для нее выгодны, фирма, конечно, поддерживала их. Начиная с 1903 года крупповские коммивояжеры регулярно сообщали полученные ими разведывательные данные в ближайшее германское посольство. В ответ они, естественно, ожидали поддержки со стороны немецких дипломатов. Но в действительности фирма была международным институтом. Ее торговые представители, или, как Густав любил называть их, «полномочные послы фирмы «Крупп», были обычно гражданами тех государств, где они действовали, и почти всегда обладали там большими связями. «Полномочный посол» Круппа в Вене был другом Ротшильдов; нью-йоркский «посол» — родственником Джона Пирпойнта Моргана; копенгагенский «посол» — будущий датский военный министр; брюссельский — зять военного министра Бельгии; пекинский — племянник исполняющего обязанности главы государства Юань Ши-кая, а римский — Марио Креста — председатель итальянской торговой палаты.

Если вы ведете дела с пятьюдесятью двумя иностранными правительствами и одновременно продаете 24 тысячи полевых орудий вашей собственной стране, то совершенно очевидно, что вы увязли в политике так глубоко, как это только возможно для неофициального лица. Густав, подобно Альфреду, гонялся сразу за двумя зайцами. Он продолжал заключать одну за другой сделки, явно угрожающие безопасности Германии. Правда, открытие секрета снарядных взрывателей фирме «Виккерс» было не на его совести. Вряд ли можно было упрекнуть его и за передачу США патента на раздвижной хоботовый лафет для полевых орудий, хотя использование этого патента значительно увеличит маневренность американской армии под Сен-Мийелем и в Аргоннах[33], способствуя тем самым поражению кайзеровских войск. Круппу не могло даже в голову прийти, что Вашингтон и Берлин окажутся в состоянии войны, когда маленькому Альфриду не исполнится еще и десяти лет. С другой стороны, Густав имел все основания относиться подозрительно к Санкт-Петербургу. С 1907 года Россия, Франция и Англия объединились в Антанте. Противниками Антанты были три государства Тройственного союза: Австро-Венгрия, Италия и Германия. Тем не менее Крупп не жалел денег на взятки, делая все возможное, чтобы вытеснить конкурентов и стать главным целителем морального духа царской армии, удрученной недавними победами японцев. Каждый ствол, который он отгружал на Восток, увеличивал роковое окружение Германии, и тем не менее он посылал все, что русские соглашались купить. За их рубли он давал им доброкачественные товары; когда войска Гинденбурга захватили русские крепости в Польше, то обнаружили, что опи были вооружены самыми последними моделями гаубиц Круппа.

В 1906 году граф Фердинанд фон Цеппелин начал производить в Фридрихсхафене дирижабли для Германии. Три года спустя Крупп взбудоражил Международную выставку во Франкфурте-на-Майне, экспонировав там «антицеппелиновские» орудия, которые затем нарасхват раскупались тремя наиболее заинтересованными в них державами — Францией, Англией и Россией. В том же самом году первый лорд адмиралтейства Англии Реджиналд Маккена произвел еще большую сенсацию в палате общин. Уже четвертый год между Германией и Великобританией шло острое соперничество в деле пополнения военно-морского флота дредноутами, а теперь Маккена информировал парламент, что верфи Круппа в Киле готовы поставлять Англии ежегодно по восемь таких кораблей. Правда, сделка провалилась. Крупп хватил через край, и тут впервые Тирпиц, Армстронг и Виккерс оказались союзниками. Зато Круппу удалось сохранить два вида цен на судовую броню: с Берлина он брал почти вдвое дороже, чем с Вашингтона. Карл Либкнехт огласил эти цифры в рейхстаге. Тирпиц подтвердил их правильность. Пораженный кайзер спросил старшего директора совета фирмы Рётгера, почему так происходит, и получил лаконичный ответ, что Густав и его директора действуют как душеприказчики покойного Фрица Круппа. Ответ был дан ледяным тоном и никаких последствий не вызвал.

В 1912 году Крупп перешел в своих действиях ту границу, которая для любой другой компании в любой другой стране означала бы полный крах. Появились неопровержимые доказательства, что агенты Эссена похитили из папок военного министерства свыше тысячи документов. Несколько прусских юнкеров были пойманы с поличным — так сказать, «с вареньем Круппа на усах». В то же самое время было обнаружено, что крупповские деньги способствовали организации антигерманских выпадов во французской прессе с целью «подогреть» Берлин и создать новый выгодный бизнес в Германии.

Сведения обо всем этом попали прежде всего к депутату рейхстага Карлу Либкнехту (возможно, потому, что его враждебное отношение к оси Берлин — Хюгель было всем хорошо известно), они были присланы в простом конверте, без обратного адреса. Отправитель так и не был найден, а сообщение было передано Либкнехтом военному министру фон Херингену. По заданию министра полиция начала перлюстрацию входящей и исходящей почты дома номер 19 на Фоссштрассе, где находилось столичное представительство Круппа. Контроль обнаружил, что секретарь крупповской конторы Брандт систематически давал большие взятки людям в мундирах; восемь военно-морских офицеров получили 50 тысяч марок, а один артиллерийский офицер — 13 тысяч. Взамен Крупп имел поистине бесценную информацию: спецификации каждого вида германского оружия, секретные чертежи и проекты, рассматриваемые в министерстве, военные планы и переписку со всеми другими фирмами, производившими предметы вооружения. Располагая такой информацией, Крупп мог воздействовать на руководящих военных деятелей. Каждый шаг генералов и адмиралов был ему заранее известен. Передачей некоторых выборочно взятых сведений из этой информации можно было разжигать в Париже весьма выгодную для фирмы военную истерию, что как раз и практиковалось. Полиция арестовала одновременно тех, кто давал, и тех, кто получал взятки, и произвела обыск в доме № 19 на Фоссштрассе, где полицейские узнали, что 700 украденных документов находилось в эссенском сейфе одного бывшего служащего Круппа.

Власти имели в руках все: документы, признания обвиняемых, расписки в получении взяток, но в течение семи месяцев ничего не предпринимали. В прессе не появилось ни одного слова, и все арестованные, включая Брандта, были освобождены. Этого Либкнехт не мог уже перенести. 18 апреля 1913 года он вышел на трибуну рейхстага и сообщил депутатам, что «прославленная фирма «Крупп» систематически пользуется своим капиталом, чтобы толкать старших и младших прусских чиновников на разглашение военных секретов». Он сел на свое место в обстановке полного замешательства. Военный министр Херингер усилил общее смятение, признав, что Либкнехт правильно охарактеризовал методы Круппа, и заявил, что он, министр, хочет выразить со своей стороны «полное неодобрение такой политики». Правда, он тут же добавил: «Нет, однако, никаких доказательств, что совет директоров фирмы в Эссене принимал в этом участие».

Затем в дело вмешался кайзер. Десять лет назад он прикрыл своим именем похождения Фрица Круппа, а теперь дал понять, что намерен защищать Густава. В то время как над Берлином гремел гром взаимных упреков и оправданий, Вильгельм пригласил Круппа к себе в Потсдамский дворец и приколол ему на грудь прусский орден «Красного орла» с дубовыми листьями.

Но, конечно, теперь уже нельзя было замять скандал. Консервативная берлинская пресса — газеты «Германия», «Тагеблат», «Фоссише-цайтунг» и старая бисмарковская «Норд-дойче альгемайне цайтунг» — присоединились к социал-демократической газете «Форвертс», требуя наказать виновных. После этого кайзеру пришлось отступить и предоставить суду расправляться с вновь арестованными правонарушителями по своему усмотрению.

На суде сенсация продолжала расти. Альфред Гугенберг занял свидетельское место и заявил, что он не может предъявить протоколы заседаний правления фирмы «Крупп», так как никто их не вел. Присутствующие в зале суда, те, кто знал Густава, громко рассмеялись. В конце концов судья установил тот факт, что за период в шесть с половиной лет секретарь берлинской конторы Круппа Брандт получил путем подкупа полторы тысячи документов, половина которых была предъявлена суду обвинением как вещественные доказательства. В конце октября 1913 года был вынесен приговор. Все офицеры, получавшие взятки, были уволены из армии и подверглись тюремному заключению сроком на шесть месяцев. Брандт был осужден сроком на четыре месяца; директор военно-торгового отдела фирмы «Крупп» Эккиус был приговорен к штрафу в 1200 марок.

Как это ни удивительно, волнение, длившееся более года, не коснулось Круппа. Процесс не повредил ему, потому что главное командование армии нуждалось в нем для предстоящих западных операций — быстрого наступления через невысокие холмы и долины в северо-западный угол Европейского континента.

Граф Шлиффен, автор «Великого плана» Германской империи, внушал руководимым им офицерам генерального штаба в Берлине, что они должны образовать «дверь-турпикет», пройдя через которую северная и южная группировки немецких войск объединятся вокруг главного пункта и сокрушат французов. В плане Шлиффена было несколько основных положений, в частности вторжение в нейтральную Бельгию и развертывание мощного правого фланга. Даже на смертном одре в 1913 году фельдмаршал напоминал: «Правый фланг должен быть крепким...» Однако растущее значение Эссена как кузницы германского оружия изменило заветный план Шлиффена в двух отношениях. Первое изменение сводилось к усилению левого фланга за счет правого. Слишком сильный нажим на противника справа делал бы уязвимым немецкий левый фланг: «дверь-турникет» могла открыться не в ту сторону, в какую надо. Как в дальнейшем объяснил Людендорф в своей книге «Ведение войны и политика», в план пришлось внести кое-какие «технические поправки»; Герман фон Куль [34] откровенно заявлял, что «нельзя ни в коем случае позволить противнику дойти до Рейна; ибо тогда наш... промышленный район подвергнется явной угрозе...»

Второе изменение устраняло основной просчет плана. Рур заслуживал защиты, ибо без вклада Круппа план вторжения мог потерпеть неудачу. «Когда вы вступите во Францию, — говорил Шлиффен,— пусть крайний солдат справа касается Ла-Манша рукавом». Это указание предполагало, что немцы, бесспорно, достигнут Ла-Манша. А между тем на пути их в Бельгию стояла преграда — самая мощная крепость Европы — город Льеж. Расположенный на стратегически важной возвышенности над широкой рекой Маас, Льеж был опоясан в 1880-х годах тридцатимильным кольцом фортов, защищенных рвами, соединенных подземными переходами и вооруженных 8,4-дюймовыми (210-мм орудиями, которые в перерывах между стрельбой исчезали в непроницаемых башнях. Учитывая это препятствие, немцы сформировали особую маасскую армию — шесть бригад, вооруженных секретным оружием, которому предстояло посеять панику и ужас. Это была толстая тупоносая крупповская мортира, по своей мощности превосходившая любую пушку в мире, короче говоря 16,8-дюймовая (420-мм) «Толстая Берта». Каждая из «Берт» обслуживалась двумястами специально обученных артиллеристов и посылала свои сокрушающие любую броню снаряды замедленного действия («Хлопотуньи Берты») на расстояние девять миль. Начальная скорость ее снаряда в пять раз превышала скорость экспресса, весящего 250 тонн и двигающегося со скоростью 62 мили в час.

С момента назначения Густава председателем совета директоров фирмы в Эссене начали проводить эксперименты с «Толстой Бертой». Изготовить мортиру, способную прорвать оборону Льежа, было сравнительно легко; вся трудность заключалась в том, чтобы создать такую мортиру, которую можно было бы передвигать. Первый образец пришлось перевозить двумя частями, и каждую из них вез отдельный паровоз. Из-за колоссальной отдачи мортиры из нее нельзя было стрелять, не укрепив ее предварительно в цементе, а это означало, что передвигать ее можно было, только взорвав цемент. Для более оперативного использования артиллерии и ведения добавочного огня армия выбрала орудие меньшего калибра (хотя тоже огромное) — 350-мм мортиру Шкода. Между тем главный инженер Круппа по артиллерийской части Фриц Раузенбергер несколько лет подряд работал над расчленением своей чудовищной «Берты» на две секции, которые могли бы быть поставлены на колесные лафеты. В начале 1914 года Вильгельм наблюдал испытания этой новой, более подвижной модели и ушел сияющий.

К осени 1914 года ожидались дальнейшие усовершенствования, и на первое октября был назначен второй раунд стрелковых испытаний в Меппене. Однако испытания так и не были проведены, потому что летом этого года мир обезумел. Раздавшийся вслед за убийством австрийского эрцгерцога гром орудийной канонады прокатился по всему Европейскому континенту. Предоставив Австро-Венгрии полную свободу действий в отношении Сербии, его величество сообщил Густаву, что «объявит войну сразу же, как только Россия начнет мобилизацию». Крупп поддакивал «всевысочайшему», заверяя его, что артиллерия противника слаба по качеству и ассортименту, тогда как германская артиллерия «никогда не была в лучшем состоянии, чем теперь». В два часа дня 1 августа в Главное управление фирмы «Крупп» пришла официальная депеша из Берлина. Она содержала только две буквы: «Д. К.» — «Drohende Kriegsgefahr» («Непосредственная угроза войны»). В четыре часа дня была объявлена мобилизация, а в семь часов вечера Германия объявила войну России. В течение суток Германия и Австро-Венгрия начали наступление против своих соседей. Соседи быстро выступили им навстречу. Прежде чем был завершен раскол воюющих государств на две группировки — центральные державы и союзники, 57 стран объявили друг другу войну.

Густаву казалось бесспорным, что новая война будет во всем аналогична франко-прусской, и сам он как бы следовал по стопам «Альфреда великого». Подобно деду Берты, он имел наилучшие в мире пушки (новая партия из ста восьмидесяти полевых орудий, заказанных Бразилией, была спешно переадресована к бельгийской границе), а Вильгельм II, подобно Вильгельму I, командовал самыми отборными войсками Европы.

Два миллиона резервистов уже прибывали в намеченные для них призывные пункты, получая там винтовки Маузера, каски с серыми полотняными чехлами и новую форму защитного цвета, заменившую в 1910 году прусские синие мундиры. Поезда, мобилизационное расписание которых Густав лично прокорректировал и нашел безупречным, везли солдат на сборные пункты близ границы с минимальными задержками.

Сто социал-демократических депутатов, представлявших теперь самую сильную фракцию рейхстага, единодушно проголосовали в поддержку военных ассигнований. Отвечая на их «ура» в честь «кайзера, народа и страны», его величество радостно воскликнул: «Я не вижу больше партий, остались одни немцы!»

Небосклон Густава в отличие от горизонта Вильгельма не был вполне безоблачным. Трудности Круппа заключались в том, что даже на этой ранней предвоенной стадии, прежде чем прозвучал хотя бы один выстрел, его уже клеймили за границей как военного преступника. Накануне объявления Англией войны Германии Герберт Уэллс писал: «В основе всего этого зла, которое вылилось наконец в мировую катастрофу, лежит круппизм — эта мрачная гигантская торговля орудиями смерти».

В довершение всего один из директоров Круппа по имени Вильгельм Мюлон «спятил с ума». Способный молодой адвокат, Мюлон служил в фирме сначала как личный секретарь Густава, а затем, с 1911 года, как член совета директоров его фирмы. В тот момент, когда его величество объявил мобилизацию, Мюлон исчез из Эссена. К полному изумлению своего хозяина, он очутился в Швейцарии, где объявил о своем уходе из правления фирмы, разоблачил военные приготовления рейха и сообщил прессе, что «еще за шесть месяцев до августа (1914 года.— Ред.) Крупп получил из Берлина секретную информацию о предстоящей войне».

Глава XI. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА И ПОРАЖЕНИЕ

Густав Крупп аккуратно занес в свою черную записную книжечку звонкие слова военного лозунга своих заводов: «Чем сильнее враг, тем больше честь». И честь первой победы Германии в войне 1914 года по праву принадлежит ему — правда, Бельгию никак нельзя было считать сильным врагом, но тем не менее ее быстрое завоевание следует поставить прежде всего в заслугу оружейнику империи. Однако обычаи войны требуют, чтобы почести воздавались сначала тем, кто ведет сражение, а поэтому сине-бело-золотой крест прусского ордена «За военные заслуги» был повешен на бычью шею генерала Людендорфа, обер-квартирмейстера 2-й германской армии. Автомобиль Людендорфа оказался 7 августа 1914 года у цитадели Льежа. Генерал постучал в ворота рукояткой сабли. Бельгийцы их открыли и сдались.

Когда сообщение об этом достигло императорской ставки, Вильгельм пришел в такой восторг, что обнял начальника Большого генерального штаба Гельмута фон Мольтке, племянника прославленного фельдмаршала, и, по словам Мольтке, «горячо расцеловал его». Карьера безвестного покорителя Льежа была сделана.

Однако стремительный взлет Людендорфа был, в сущности, иронией судьбы, поскольку сообщения о капитуляции Льежа оказались сильно преувеличенными. Церемония сдачи 7 августа, собственно, ничего не означала. Кайзер совершенно зря облобызал Мольтке-младшего. Город сдался, но его мощные форты продолжали оказывать сопротивление. Их мужественные защитники задержали наступление 1-й немецкой армии на три дня. А поскольку жесткий план Шлиффена требовал согласованного и одновременного продвижения всех немецких частей в Бельгии, форты Льежа удерживали два миллиона солдат противника. Германским войскам требовались осадные орудия. И тут героическая сага сменяется прозаической повестью о находчивости инженеров, о грубой силе и о пыхтящих солдатах. Передвижение черных колоссальных «Толстых Берт» весом 98 тонн каждая оказалось даже еще более трудной задачей, чем думали немецкие инженеры.

В ночь на 10 августа огромные мортиры в Эссене с помощью кранов, лебедок, воротов, домкратов и ломов взгромоздили на товарные платформы и все составы на железной дороге до Бельгии были загнаны на запасные пути, чтобы дать зеленую улицу «Бертам». На следующую ночь они пересекли бельгийскую границу, но в двадцати милях за ней составы встали как вкопанные: бельгийцы взорвали железнодорожный туннель, который находился в двадцати милях от крепости. Восстановить его не было никакой возможности, и в полночь немцы приступили к выгрузке орудий. Здесь инженерам пришлось гораздо труднее, чем в Эссене, так как в их распоряжении пе было подходящих транспортных средств. Грузовики ломались. Пробовали запрячь кавалерийских лошадей, но упряжь рвалась.

Дальнобойность «Больших Берт» была равна девяти милям, а потому их нужно было провезти всего одиннадцать миль по хорошей дороге, и тем не менее этот адский труд продолжался всю ночь и весь следующий день — крупповские великанши продвигались вперед при помощи грузовиков, лошадей и солдат. К вечеру 12 августа одну из них собрали и установили на огневую позицию; жестокое черное жерло, зияя, смотрело в небо. Двести человек орудийной прислуги хлопотали вокруг, а потом, надев особую, подбитую ватой форму, которая надежно прикрывала все жизненно важные органы, они отошли на триста ярдов и припали к земле. В 18.30 раздалась команда: «Огонь!» Была нажата кнопка электрического выключателя. Бельгийцы в фортах почувствовали, как содрогнулась земля — удар был так силен, что некоторые были готовы поверить, будто разверзлась преисподняя. Из темной пасти мортиры вырвалась первая «Хлопотунья Берта», взвилась на милю вверх, целую минуту неслась по воздуху и поразила цель — форт Понтисс — в самый центр. На тысячу футов ввысь к небесам взметнулся спиральный смерч из бетона, стали, человеческих мышц и костей.

Новое осадное орудие Круппа было оружием массового уничтожения людей. До защитников Льежа в бетонированных казематах, которые, как их уверяли, были способны выдержать прямое попадание любого современного снаряда, доносился приближающийся визгливый вой «Хлопотуньи Берты», затем снаряд впивался в железобетон и взрыватель замедленного действия вызывал детонацию тонны взрывчатого вещества. Час за часом длился кошмар, и лабиринт подземных ходов, соединявших разбросанные по тридцатимильному фронту, форты, заполнялся газами, огнем и людьми, которые, по свидетельству одного очевидца, «впадали в истерику и даже сходили с ума от томительного ожидания очередного выстрела».

Через сорок восемь часов все мощные укрепления, оборонявшие Льеж с севера и востока, были превращены в пропитанные кровью руины. Прежде чем капитулировать, один форт вынес сорок пять попаданий — но теперь на поле боя воцарилась короткая пауза. Паутипа фортификационных поясов была разорвана в клочья. И наступило затишье. Затем раздался стук кованых сапог. Немецкая армия двинулась вперед.

16 августа пал последний форт — под грудой обрушившегося кирпича было найдено бездыханное тело генерала, руководившего обороной Льежа, — и дьяволы Круппа, громыхая, двинулись дальше, чтобы положить конец длившимся уже неделю, но уже не столь стратегически важным осадам Намюра, Антверпена и Мобежа. По мере того как в ставку Вильгельма одно за другим поступали подробные донесения о ходе военных действий, он и его союзники стали постепенно сознавать, какую огромную роль в успехах немецкой армии сыграл этот маленький напыщенный штатский из Эссена. Хотя грудь Густава довольно поздно украсилась военными орденами, теперь он уже почти догонял Альфреда и Фрица Круппов. Каждый месяц его коллекция наград пополнялась новой побрякушкой.

В довершение всего Боннский университет решил, что Крупп не просто военный герой. Ученые мужи пришли к выводу, что снаряды «Толстых Берт» способствовали прогрессу человечества, а посему они присвоили ему степень почетного доктора философии.

Когда адмирал Тирпиц в феврале 1915 года, через пять месяцев после Марны, инспектировал верфь «Германия», он иронически прищурился на строящиеся подводные лодки и сказал Круппу: «А знаете, к этой войне они опоздают». Возможно, адмирал хотел сказать, что судьба войны будет решаться во Франции; возможно, он полагал, что уже спущенных на воду подводных лодок окажется более чем достаточно. Но и в том и в другом случаях он ошибся, а если он все-таки имел в виду первое, то его ошибка была поистине колоссальной. Ибо немецким подводным лодкам было суждено сыграть в этой войне очень большую роль, причем такую, какой не предвидел никто.

В дни, когда Тирпиц посетил Киль, Берлин как раз решил противопоставить английской морской мощи ничем не ограниченные действия своих подводных лодок, и вот утром 1 мая того же года капитан-лейтенант Швейгер, рыскавший в крупповской «U-20» у берегов Ирландии, торпедировал лайнер «Лузитания». Утонуло более 1100 человек, в том числе 138 сугубо гражданских американцев. В тот более гуманный век, когда от войны еще ждали рыцарского благородства, преднамеренное потопление пассажирского судна казалось невероятным. Президент США Вудро Вильсон составил протест в таких сильных выражениях, что государственный секретарь Уильям Дженнингс Брайан отказался его подписать. Однако нота все же была отправлена на Вильгельмштрассе — фактически это был ультиматум. В люксембургской штаб-квартире кайзер угрюмо поразмыслил над ней и отозвал свои подлодки, но смысл происшедшего был ясен. Вильсон сделал предупреждение: если швейгеров вновь спустят с цепи, Америка вступит в войну.

* * *

В эти первые месяцы герой Рура, осыпанный звездами за Бельгию, был занят планами аннексий и изучением статистических материалов о запасах сырья. Он с восторгом поддержал программу «Пангерманского союза», разработанную Генрихом Классом [35], который писал, что «Россия должна снова обратить свое лицо к востоку и ее необходимо вернуть к границам эпохи Петра Великого».

В ноябре 1914 года Густав составил для министра иностранных дел Готлиба фон Ягова и «еще некоторых моих друзей в правительстве» памятную записку о целях войны. Убежденный, что «мир можно и должно врагу продиктовать», Крупп отвергал самую идею переговоров. Он твердо верил, что Германская империя представляет собой ось Европы. Вокруг этой оси он хотел консолидировать тевтонскую «Срединную Европу» («Mitteleuropa»), которая включала бы Австро-Венгрию, нейтральные государства Голландии и Швейцарии, а также Скандинавию. Но сначала надо было поставить на колени Францию. Французскую территорию надлежало аннексировать до линии Мозель-Маас. Этот ошеломляющий план подкреплялся доводами, которые имперской ставке казались весьма разумными: «Франция, лишенная значительных запасов железа и угля, перестанет быть экономически опасной на мировом рынке или политически опасной среди великих держав».

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши, как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и Германией — «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Центральной Африке («Mittelafrica»), окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал: «Если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавят прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но отделаться одним только пролитием благородной крови было нельзя. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха и, что еще важнее, владычество в Ла-Мапше должно было принадлежать только кораблям, спущенным с кильских стапелей.

Вопросы сырья, хотя и гораздо более скучные, требовали безотлагательного решения. Маги и волшебники «ИГ Фарбениндустри» творили чудеса с эрзацами, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались адские котлы Эссена. Густав предвидел эту проблему, и, в частности, именно поэтому он вкладывал такие большие капиталы в иностранные фирмы. Скандинавия верила в свободу предпринимательства, а потому Норвегия и Швеция были по-прежнему открыты для него, и оттуда непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали наилучшие качества серебристо-серым сплавам в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для пущей безопасности на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, установленной союзниками, без риска оскорбить чувствительность Вудро Вильсона. Это была грузовая подводная лодка с грузоподъемностью 800 тонн и радиусом действия, позволявшим ей пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что ее призванные на военную службу подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирм составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Эта цифра сразу выросла до 118 тысяч человек, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин —они в подавляющем большинстве выполняли деликатную операцию вставки взрывателей. Трудясь в две смены по двенадцать часов — собирая орудия, лафеты и снаряды, изготовляя корабельную броню,— рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года был закончен проект завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже выпускал снаряды.

Объем выпускаемой продукции, казалось, достиг невероятных размеров. В первый год войны Эссен поставил армии свыше 900 полевых пушек и 300 легких гаубиц. За второй год — новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг совсем уже ошеломляющих результатов: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий.

Восхищенный император слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения 1916 года он телеграфировал Круппу, что «нашим успехом мы были обязаны нашим превосходным орудиям и броне, но болев всего разрушительной силе наших снарядов. Посему эта битва — день торжества и заводов Круппа». Исход Ютландского сражения не был таким решающим, как полагал кайзер. Правда, немецкий флот потопил 14 военных кораблей англичан, которые пустили на дно 11 немецких судов и понесли вдвое большие потери в живой силе. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Во Франции английские снаряды, которые падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, несли на себе крохотный штампик «КР 96/04» — в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено, с тем чтобы Виккерс отчислял один шиллинг три пенса с каждого снаряда. Во время войны соглашение юридически сохраняло полную силу и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс — в счетах, помеченных «К», а Густав — под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал здоровых немецких женщин работать на военных заводах, в Германии все-таки не хватало рабочих рук. Осенью 1916 года германский военный губернатор Брюсселя получил приказ, обязывающий бельгийских граждан трудиться на рурских заводах.

Введение этой насильственной трудовой повинности в значительной мере было делом рук Круппа. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне союзников. На следующий день Гинденбург был назначен начальником Большого генерального штаба, а Людендорф — его генерал-квартирмейстером. Власть этих двух людей была практически безгранична. Возвращаясь через Бельгию после поездки на Западный фронт, Людендорф 8 сентября встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» — двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф так писал об этом свидании: «... я обсудил этот вопрос (военное производство. — У. М.) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Гальбах. По их мнению, наши запасы сырья позволят увеличить производство, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф решил ее с помощью вышеупомянутого приказа. В результате бароны фабричных труб смогли заверить правительство, что «ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать нашу доблестную армию и верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами». Этот бесцветный тевтонский бюрократический язык производит страшное впечатление. Ведь речь шла не о запасных частях для машин. Они распоряжались судьбами людей.

Смысл заявления рурских баронов сводился к тому, что война идет прекрасно, промышленность в отличном состоянии и так может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов. Таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же тоне они говорили и о собственных солдатах. Однако не следует думать, будто это бездушие было свойственно только кайзеровской Германии. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав.

* * *

Крупп построил 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года Вильгельму пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему двору, они не смогут вступить в войну с центральными державами. Англичане расшифровали телеграмму, которая затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. Большой генеральный штаб в Берлине настойчиво требовал действий, и Вильгельм послал за Густавом. Кайзер сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия». Через два месяца воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но, когда командиры немецких подводных лодок стали топить суда, возвращающиеся в Америку, он сдался и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Вначале казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре 1917 года подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло — призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда и покойникам, — но этого было недостаточно. Одно британское судно из четырех пускалось ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд-Джорджем,— организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало блистательные результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан осталось еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы так быстро, как этого требовала обстановка.

Почти одновременно с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года немцы приступили к артиллерийскому обстрелу Парижа. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился после «черного дня 8 августа», когда англичане, сосредоточив под Амьеном почти 500 танков, прорвали немецкие линии и продвинулись вперед на восемь миль. В течение этих 139 дней каждые 20 минут по французской столице выпускалось по снаряду.

Бомбардировка была бессмысленной и больше, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок, ассоциировалась с именем Круппа. Но вместе с тем это было выдающееся техническое достижение. Это орудие известно всему миру как «Большая Берта», однако между короткоствольной осадной мортирой, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «Парижской пушкой» с длинным сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении, не было ни малейшего сходства. «Берты» посылали снаряд весом в тонну на девять миль. Вес снаряда «Парижской пушки» был во много раз меньше — от 200 до 230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты»-мортиры. Исключительность «Парижской пушке» придавала ее дальнобойность. Вначале она конструировалась, как военно-морское орудие. Осенью 1914 года крупповский конструктор Раузенбергер, работая в Меппене с исходной моделью, усовершенствовал ствол, получив дальнобойность 35 миль. За 41 месяц экспериментов он довел это расстояние до 81 мили. И одновременно добился большей точности, так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался на площади Республики.

Орудие обслуживали 60 моряков под командованием адмирала. Все они прошли специальную подготовку, так как их 150-тонная чудо-пушка требовала особых забот. Разница в 30 фунтов между снарядами не была случайной. Моряки получили инструкции перед каждым выстрелом предварительно нагревать снаряд в подземной камере, а после каждой серии снимать ствол с цапф и «выпрямлять» его. Каждый выстрел слегка расширял канал ствола. Поэтому продолговатые снаряды были пронумерованы, и каждый следующий был чуть длиннее и толще предыдущего. Калибр не был постоянным. Хотя он официально значился как 8,3 дюйма, на практике он изменялся от 8,2 до 8,4 дюйма. После 65 выстрелов ствол выходил из строя и его надо было менять.

Казалось бы, назначать флаг-офицера к единственной пушке — нелепость, однако этому флаг-офицеру приходилось иметь дело с приборной доской, не уступавшей по величине приборной доске линкора. Каждому выстрелу предшествовали сложные экскурсы в высшую математику. Командир орудия и его штаб внимательно изучали самые последние сведения об атмосферном давлении, влажности, температуре и кривизне земной поверхности. Ни один артиллерийский наблюдатель не мог, конечно, увидеть, что происходит за 80 миль от него, и им приходилось узнавать о промахах и попаданиях из сообщений шпионов в Париже. После команды «огонь!» снаряд по дуге уходил в небо, достигая уже в ионосфере максимальной высоты 26 миль. Результаты попаданий были очень неодинаковы. За 20 недель обстрела французской столицы погибло более тысячи парижан, но выпадали дни, когда агенты сообщали только о нескольких поврежденных карнизах. Особенно внушительные цифры были получены 29 марта, когда снаряд пробил крышу церкви Сен-Жерве и взорвался во время богослужения, убив девяносто одного молящегося и ранив более ста. Но общие результаты вряд ли могли оправдать те 35 тысяч марок, в которые обходился каждый выстрел.

В конце августа 1918 года Людендорф вызвал к себе Круппа и других крупнейших предпринимателей — Дуй-сберга, Стиннеса и Баллина, подвел их к своей карте и показал им, насколько непоправимым стало положение. Он высказал пожелание, чтобы промышленники тут же отправились к кайзеру и открыли ему глаза на реальную ситуацию. Выйдя от Людендорфа, они все посмотрели на Густава, как на своего признанного вожака. Но Крупп не мог открыть глаза Вильгельму, потому что его собственные глаза были крепко зажмурены. Вместо этого он благосклонно выслушал императорских прихлебателей, которые, подойдя к четырем магнатам, объяснили им, что генерал Людендорф настроен неоправданно пессимистично, что на фронте вот-вот начнется перелом и что император никогда им не простит, если они явятся к нему пророчить поражение. Густав одобрительно кивнул, остальные пожали плечами, и депутация тут же потихоньку разошлась.

Безусловно, из здания Главного управления фирмы в Эссене открывался менее мрачный вид, чем из Большого генерального штаба Людендорфа в Берлине. Сюда непрерывно продолжали поступать заказы на военное снаряжение. Орудия и снаряды, как и прежде, безостановочно сходили с конвейеров. Верфь «Германия» приступила к массовому выпуску подводных лодок; несмотря на все меры, принимавшиеся английским флотом, в море еще никогда за время войны не выходило одновременно столько немецких подводных лодок. После «траурного дня» амьенского прорыва Берлин прислал срочный заказ на 85 танков. Армии требовались броневики и зенитные орудия — у конструкторов уже были готовы чертежи. Ежечасно Гусштальфабрик выпускал 4 тысячи снарядов и каждые 45 минут новенькую, с иголочки пушку, а восторженные сообщения из Меппена давали все основания полагать, что три новых орудия (тяжелая, но обладающая чрезвычайно большой подвижностью гаубица, а также четырех- и шестидюймовая полевые пушки) настолько превосходят все, чем располагают артиллерийские парки союзников, что с их помощью, несомненно, удастся прорвать Западный фронт.

Конечно, приятнее было думать об успехах, чем о неудачах, и Густав думал и тратил много времени на штудирование отчетов своего казначея Хаукса. О, это было упоительное чтение! С августа 1914 года его концерн расплатился за строительство всех новых предприятий и тем пе менее получил колоссальную общую прибыль в 432 миллиона марок, хотя впоследствии Крупп любил повторять, «что с первых дней войны главным принципом стало то, что владельцы предприятий пе хотели зарабатывать никаких денег на войне». Разумеется, эта прибыль (за исключением капитала, секвестрованного в Голландии, который был окружен такой глубокой тайной, что члены совета директоров не говорили о нем даже между собой) оставалась только на бумаге. А победа союзников превратила бы эту бумагу в бросовую. Более того, если Людендорф был прав, Круппу грозило пе только банкротство: дипломаты из нейтральных стран присылали все новые сообщения о заведенном союзниками официальном списке военных преступников, и, к негодованию Густава, он значился там одним из первых. И еще эта возмутительная статья во влиятельной «Литтелс ливинг эйдж» от 4 мая 1918 года. Она попала в Рур осенью того же года через Скандинавию, и один из директоров фирмы, владевший английским языком, пролистывая газету, наткнулся на редакционную статью, в которой говорилось, что эссенский пушечный король несет за войну не меньшую ответственность, чем сам император.

Конечно, все это была работа Мюлона. Он только что опубликовал свой дневник под невероятным заголовком: «Европейский вандал. Разоблачение внутреннего механизма германского стремления к мировому господству и его ведущие к варварству последствия». Автор — Вильгельм Мюлон, один из бывших директоров концерна «Крупп». Неслыханная гнусность! Но Густав знал англичан — они, конечно, слишком разумны, чтобы поверить такой слюнявой чепухе. С ними можно иметь дело. Несомненно, они возмущены и оскорблены не меньше его самого. И все-таки было страшновато читать в «Литтелс ливинг эйдж», что «судьбы страны и фирмы сплетены воедино и, если Германия падет, Крупп и его концерн падут вместе с ней».

♦ ♦ ♦

Тем временем неминуемая катастрофа с каждым днем надвигалась все ближе. Местные сражения одно за другим стирали с военных карт весенние достижения Людендорфа. Немцев теснили по всему фронту, и Фош разрабатывал «арпеджио» наступлений, на «линию Гинденбурга». «Все должны атаковать, когда могут, так сильно, как могут, и так долго, как могут», — сказал он. И еще «Здание начинает трещать. Все — в бой!»

В Германии все, кого слушал кайзер, уговаривали его кончать войну, пока еще возможно, приняв любые условия. На третий день решительного наступления союзников Гинденбург потребовал, чтобы переговоры о мире были начаты «немедленно». Но Вильгельм не мог или не хотел согласиться: он цеплялся за корону и за несбыточные надежды, а катастрофа быстро надвигалась.

27 октября 1918 года Людендорф ушел в отставку, и его преемником стал генерал Вильгельм фон Тренер. 3 ноября в Киле восстали моряки военного флота, отказавшиеся выполнить приказ выйти в море, чтобы сокрушить англичан или погибнуть. Четыре дня спустя началась революция в Мюнхене, и принц Макс Баденский, новый канцлер, сообщил Вильгельму, что монархию может еще спасти только его немедленное отречение от престола.

В Берлине была провозглашена республика. 10 ноября 1918 года Гинденбург и Тренер сообщили императору, что не могут больше гарантировать верность армии. Только это наконец подействовало на Вильгельма, и он бежал в Голландию...

На другой день в пять часов утра представители Германии подписали в Компьенском лесу условия перемирия, продиктованные Фошем. Огонь должен был быть прекращен шесть часов спустя. Генералы могут торговаться из-за формулировок, но солдаты знали, что это не просто перемирие. Это был конец войны — конец всех войн на земле, как им казалось, и, как повсюду многозначительно подчеркивали авторы газетных передовиц, он наступил в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца.

Однако на сей раз все же оказались правы генералы: перемирие было долгим, но миром ему так и не суждено было стать, об этом свидетельствовали многие признаки—их надо было только уметь верно истолковать. Кончилась целая эпоха. Дверь истории захлопнулась за принцами, монархами, раззолоченными маршалами и вымуштрованными маленькими регулярными армиями.

Настроение в Германии было разное. Уже начались поиски козлов отпущения, которые очень скоро завершились тем, что гражданские лица, подписавшие условия перемирия, были окрещены «ноябрьскими преступниками». Несколько месяцев спустя Людендорф и Гинденбург, армии которых были разгромлены во Франции, создали миф, проливший целительный бальзам на воспаленное воображение нации. Обедая как-то в Берлине с главой английской военной миссии, Людендорф пожаловался, что Большой генеральный штаб никогда не находил настоящей поддержки у штатских в тылу. «Вы хотите сказать, генерал, что вам нанесли удар в спину?» — весьма удачно спросил англичанин. Людендорф даже вздрогнул. «Нанесли удар в спину? Вот именно! — подтвердил он взволнованно. — Нам нанесли удар в спину!» Когда Гинденбургу передали этот разговор, он, забыв о том, как сам в панике требовал немедленного заключения мира, сообщил стране и глазом не моргнув, что, «по очень точному выражению английского генерала, немецкой армии был нанесен удар в спину».

Истинное отношение каждого немца к происходившему можно определить по его реакции на ноябрьскую катастрофу. Поведение Густава Круппа в те дни тоже говорит о многом. Вильгельм бежал, убедившись, что он больше не может быть кайзером, а Крупп впал в прострацию, едва Берлин аннулировал все контракты и прекратил все выплаты концерну. Этот крах произошел 8 ноября.

Густав решил закрыть заводы — рабочие, заступавшие на смену утром 9 ноября, остановились перед запертыми воротами. Прессы, маховики, приводные ремни, паровые молоты застыли в неподвижности. Впервые на памяти самых дряхлых старожилов Эссена на Гусштальфабрик наступило безмолвие.

Глава XII. В ОБХОД ВЕРСАЛЯ

15 января 1919 года был убит Карл Либкнехт, наиболее непримиримый критик Круппа. Пять месяцев спустя, когда был подписан Версальский договор, фрейкоры начали расправляться с левыми. В каждом городе были тайные склады винтовок и крупповских пулеметов; безжалостные убийцы ждали лишь повода, чтобы применить опыт, приобретенный ими на полях войны. А поскольку каждый из них затаил свои личные обиды, любой день в этой отравленной послевоенной атмосфере мог стать началом шабаша.

Потенциально Эссен представлял собой одно из наиболее огнеопасных мест разбитой империи, поскольку отсутствие заказов на вооружение неизбежно должно было повести к массовым увольнениям рабочих. Сообщения о беспорядках в районе вокзала были настолько тревожными, что на вилле Хюгель вооружили слуг, а швее было приказано сшить красный флаг, дабы было что вывесить на доме, если враждебная толпа ворвется в парк.

Крупп объявил о своем решении: все, кто работал на заводах 1 августа 1914 года, будут по-прежнему получать заработную плату, во что бы это ни обошлось фирме. Остальные же (в одном Эссене их было свыше 70 тысяч человек, и почти половину из них составляли поляки) будут уволены. Члены совета директоров были явно смущены, и Густав поспешил сказать, что да, конечно, он понимает, насколько эти люди опасны. А потому их надо как-то подтолкнуть, чтобы они покинули Рур добровольно. Было объявлено, что все, кто уедет до 18 ноября, получат двухнедельное выходное пособие и бесплатный железнодорожный билет в один конец.

Это принесло желаемые результаты. К назначенному сроку, согласно подсчетам крупповской полиции, по железной дороге уехали 52 тысячи бывших рабочих и еще 18 тысяч человек покинули Эссен пешком.

Оставалось заняться судьбой концерна. Густав спрятал под сукно свой военный лозунг — утверждение «чем сильнее враг, тем больше чести» было теперь более чем неуместно — и дважды за три недели после удаления из Эссена лишних рабочих рук заменял его новым девизом. На первый его натолкнуло сопротивление совета директоров, который предложил ликвидировать фирму. Густав и Берта перерыли все бумаги ее деда. Мандат Густава был бесспорен. Его потомкам надлежало управлять Гусштальфабрик во веки веков. А потому первым заклинанием стало: «Империя Круппа будет существовать вечно!» Это был звучный девиз, — как, впрочем, и предыдущий. За ним последовал другой: «Больше войны не будет». Но требовалось, однако, что-то практичное, и 6 декабря 1918 года Густав придумал наиболее подходящий лозунг: с помощью заводских афиш, каталогов и газетных рекламных объявлений Крупп оповестил немцев: «Мы делаем все!» Это было почти правдой. В тот же день он открыл на первом этаже здания Главного управления выставку образчиков мирной продукции своей фирмы. Заводы, подарившие Европе стотонные чудовища, которые разнесли вдребезги форты Льежа и убивали парижан с расстояния 80 миль, теперь готовились выпускать моторные лодки, кассовые аппараты, арифмометры, кинокамеры, пишущие машинки, столовые приборы, разбрызгиватели, а также оптические и медицинские инструменты.

В июне 1919 года Густав сделал гигантский шаг вперед, добившись того, чего так и не удалось добиться Альфреду,— он заключил соглашение с Государственным управлением железных дорог. За четыре года войны подвижной состав немецких железных дорог понес заметный ущерб. В декабре Крупп выпустил первый из двух тысяч локомотивов. Сборка товарных вагонов уже началась. Однако должны были пройти годы, прежде чем их производство окупилось бы. Тем временем старые испытанные работники один за другим покидали Круппа — Раузенбергер удалился на покой, потому что он больше не мог делать пушки, а Гугенберг ушел, чтобы основать Немецкую национальную народную партию,— и на Эссен надвигалась первая волна беспорядков.

Густав, как дипломат, верил в необходимость сохранять внешнюю благопристойность, и чем более дезорганизованной становилась Германия, с тем большим упорством он делал вид, будто все идет нормально. В тот момент это требовало больших усилий. Во-первых, в Версале его официально заклеймили как военного преступника. Согласно ст. 231 Версальского договора, кайзер, баварский кронпринц Рупрехт, адмиралы Тирпиц и Шеер, Густав Крупп фон Болен унд Гальбах, а также генералы Гинденбург и Людендорф, Макензен и Клук входили в число тех, чьи беззаконные действия до основания потрясли Европу [36]. Крупп не сомневался, что отказ Германии сотрудничать сведет эту статью на нет, и он не ошибся, однако другие неприятные вещи игнорировать было труднее. Востание в Руре [37] оказалось отнюдь не мелочью — оно стало крупнейшим международным событием, и, пока его не удалось подавить, в кабинете Круппа дежурили вооруженные солдаты. И наконец, самой большой неприятностью было демонтирование его заводов.

29 мая 1924 года Союзная контрольная комиссия поселилась номинально в отеле «Эссенерхоф», а практически — в здании Главного управления фирмы. Возглавлявший ее английский полковник Леверетт называл свою задачу чисто наблюдательной. Разрушение крупповских заводов должны были производить немецкие рабочие, оплачиваемые самим Круппом. Леверетт выразил надежду, что они поторопятся, так как дел предстоит много. До своего отъезда он должен убедиться, что Гусшталь-фабрик стал вдвое меньше — эссенская часть его программы предусматривала уничтожение почти одного миллиона Инструментов и 9300 станков общим весом 6 тысяч тонн, а также разрушение 100 тысяч кубических ярдов построек. Затем Леверетту предстояло отправиться в Киль, где, «как кажется», у Круппа есть верфь. Там имелись «какие-то военные суда». Их следовало «пустить на дно, а строящиеся — уничтожить».

Однако полковнику пришлось задержаться. Прежде чем демонтировать завод, сказал он, ему надлежит выполнить требования ст. 168 Версальского договора. Вся готовая военная продукция должна быть передана ему. Он совершенно точно знал, сколько чего имеется в наличии, так как глава союзной миссии в Берлине генерал Нолле передал ему подробный список почти на миллион наименований, составленный французской разведкой и начинавшийся со 159 экспериментальных полевых орудий. Крупповские директора изучили этот список и объяснили Леверетту, что французы преувеличили размеры немецких артиллерийских парков и количество боеприпасов — во всей стране не набралось бы столько орудий и снарядов. Полковник задумался и нашел, как ему показалось, блестящий выход из положения. Приказ есть приказ, заявил он. Уж немцы-то способны это понять! А потому он распорядился, чтобы заводы перед сносом возобновили выпуск оружия на полную мощность. И вновь заработали военные заводы в Эссене, выпуская вооружение — Леверетт отправлял новую продукцию Нолле, который затем ее уничтожал. После этого заводы были закрыты, и началось демонтирование.

Однако, как показали дальнейшие события, это ритуальное сокрушение кирпича и стали не нанесло никакого ущерба промышленному потенциалу фирмы «Крупп». Версальская попытка уничтожить крупповскую угрозу потерпела неудачу не потому, что она осуществлялась слишком жестоко, а потому, что самый подход к задаче был неверен. Промышленная мощь Рура осталась прежней, и не прошло и пяти лет, как добыча угля и выплавка стали достигли уровня июля 1914 года. Более того, уничтожение устаревшего оборудования в конечном счете принесло Круппу только пользу. В отличие от оружейников держав-победительниц Густав вступил в кризисные тридцатые годы, оснастив свои заводы новейшей техникой.

И тем не менее операция, произведенная полковником Левереттом, была унизительна. Крупп отказался присутствовать при этом и увез Берту с детьми в свой замок Блюнбах в австрийских Альпах.

Он был теперь отцом большого семейства: Альфриду исполнилось тринадцать лет, Клаусу — десять, Ирмгард — восемь, Бертольду — шесть, Гаральду — четыре года, а Вальдтраут — несколько месяцев. Два года спустя родился Экберт, завершив новое поколение Круппов. Все они, естественно, были лишены нормального детства — чуть ли не с пеленок им внушалось, что они занимают в Германии особое положение.

Однако Альфрид воспитывался так, словно он был единственным сыном. Его обучали специально нанятые наставники, ему разрешалось обедать с родителями, для него устраивались экскурсии в шахты, и каждую неделю, когда они жили в Руре, его возили в Главное управление знакомиться с ведением дела. Хотя он смотрел, как его брат Клаус делает модели «фоккеров», и ходил кататься на коньках с юным Фрицем фон Бюловом, остальным детям ни на минуту не разрешалось забывать, что они находятся в обществе будущего Круппа. Таким образом, младшее поколение Круппов прекрасно сознавало иерархические различия, существовавшие не только между взрослыми, но и между ними самими.

Круппы и теперь продолжали жить так же, как и в довоенные годы, и все внешние признаки, казалось, свидетельствовали о том, что им чудесным образом удалось избежать последствий войны. Число рабочих на заводах росло с каждым месяцем, и к 1 июля 1921 года на Гусштальфабрик было занято больше людей, чем в начале 1914 года. Зпмой 1920/21 года Густав купил 500 акров под новый завод в Мерзебурге, вблизи наиболее богатых залежей бурого угля в Германии, приобретя заодно и ряд шахт, которые обеспечили фирме резерв угля в 10 миллионов тонн. Это расширение носит довольно таинственный характер. Откуда на него взялись средства? Во всяком случае, не от продажи: производство новой продукции только-только начинало себя оправдывать, а кроме того, хотя паровозы Круппа пользовались спросом, Густав настойчиво добивался безупречного качества, и в результате в год их выпускалось только триста штук, так что приходилось отклонять некоторые заказы. Кое-какую свободную наличность дали закрытие завода в Аннене и ликвидация «Байерише гешютцверке», небольшого мюнхенского филиала, но ее вряд ли могло хватить даже на продолжение работы в Эссене, не говоря уж о Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме и Киле. Секрет заключался в том, что процветание Круппа было в основном декорацией. В течение трех лет после перемирия Густав тратил больше, чем получал. Почти любую другую компанию в любой другой стране это обрекло бы на разорение.

Вальтер Ратенау подписал Рапалльский договор — один из наиболее острых политических документов того десятилетия. Этот договор не только включал широкие торговые соглашения, но и являлся первым важным признанием Советской России де-юре, а также аннулировал все военные претензии между этими двумя государствами. Тридцать четыре другие страны — кредиторы России — встревожились, усмотрев во взаимных обязательствах Москвы и Берлина зловещее предзнаменование, а влиятельное крыло правых в Германии пришло в ярость. 24 июня Ратенау был убит выстрелом на улице.

Между Круппом и Советской Россией было заключено соглашение. Россия оказалась единственной иностранной державой, получавшей паровозы из Эссена. В прошлом крупповская фирма всегда обращалась на Восток, если Запад показывал когти.

Судьба династии Крупп была тесно сплетена с судьбой Германии. Фирма могла процветать, только если страна, а главное, ее армия находились бы на подъеме. Было бы сильное агрессивное правительство, а остальное приложится само собой. Некоторые элементы в правительстве Германии питали честолюбивые замыслы, и, сотрудничая с ними, Крупп мог твердо рассчитывать, что они не допустят краха его фирмы. А если их руки твердо сожмут штурвал государства, вместе с ними и эссенская династия вознесется к славе и блеску.

♦ ♦ ♦

В 1923 году Германия задыхалась в тисках стремительно нарастающей инфляции. В июне стоимость марки упала до 100 тысяч за доллар, в июне—до 200 тысяч, а в августе — до 5 миллионов. 23 октября, в день, когда крах достиг наивысшей точки, за один бумажный доллар в банке платили 40 миллиардов марок, а на черном рынке — и все 60 миллиардов. Рабочие Круппа получали заработную плату через день, и для того, чтобы купить булку, рабочему требовалась полная тачка бумажных денег. 10 июня с разрешения правительства начался выпуск «крупповских марок» — купюр достоинством от 100 до 200 тысяч марок. Вид у этих денег был более внушительный, чем у правительственных, и в крупповских лавках их покупательная способность была выше. Они выпускались еще 10 июля, 14 августа, 5 сентября и 31 декабря. К этому времени они остались в Руре единственными денежными знаками, хоть что-то еще стоившими,— это было удобно для тех крупповских рабочих, которые жили ото дня ко дню, но губительно для тех, чья будущая обеспеченность была связана с пенсионными планами фирмы, так как они к этому времени потерпели полное банкротство.

Самый тяжелый удар был нанесен горстке лояльных рабочих, ставших акционерами фирмы. За год до этого Густав в поисках наличности предложил своим служащим 100 тысяч акций из пакета Берты. Около тридцати человек отдали за эти акции свои сбережения. Когда марка полетела вниз, Густав выкупил проданные акции, платя деньгами, утратившими всякую покупательную способность.

В ноябре Людендорф, который изнывал от безделья в Мюнхене, присоединился к новой национал-социалистской немецкой рабочей партии (НСДАП), когда она попыталась в Мюнхене устроить путч. Хотя эта попытка провалилась, благодаря ей имя Адольфа Гитлера впервые получило известность за пределами Баварии, а название его партии стало так часто фигурировать в газетных заголовках, что быстро сократилось в наци.

В эту зиму 1923/24 года началось послевоенное возрождение фирмы, хотя в то время никто из непосвященных об этом даже не догадывался. Положение в Эссене было из рук вон скверным. После оккупации Рура в 1923 году французская армия, уходя, забрала 21 новый паровоз и 123 товарных вагона и оставила после себя полнейшую дезорганизацию. Когда Густав вышел из тюрьмы, где пробыл 7 месяцев по приговору французского суда за «подстрекательство к бунту», он, поехав в первый раз в свое Главное управление, увидел, как из крупповских лавок выходили грабители, прижимая к груди свою добычу. Ходить по улицам было небезопасно и в дневное время. В центре города разгуливали вооруженные бандиты; грабители проникали даже в здание управления. Зал заседаний был окружен охраной, и в нем, уныло поникнув в кресла, сидели члены совета директоров. Они снова рекомендовали, чтобы Берта продала все свои акции, и снова Густав и слышать об этом не захотел. Он напомнил им, что крупповские резервы включают большие пакеты акций иностранных предприятий. В случае необходимости у них будет на что опереться. А пока он намерен навести порядок в хаосе, возникшем из-за инфляции. При настоящем положении не было никакой возможности узнать, насколько фирма платежеспособна, а потому Густав поручил Хауксу перевести весь бухгалтерский учет на золотой стандарт.

Теперь Крупп начал осуществлять ряд новых проектов. Его лаборатории создали новую сталь, тверже всего, что было известно в истории металлургии. Они истолкли в порошок кобальт и карбид вольфрама, прессовали его при температуре 1600° и хонинговали алмазами. Сталь эта, названная «видна» (от wie Diamant — «как алмаз»), впервые демонстрировалась на Лейпцигской промышленной ярмарке в 1926 году. К 1928 году фирма набрала еще 30 тысяч рабочих, а в следующем мае Густав открыл новый доменный цех в Борбеке, пригороде Эссена. На следующий год инженеры американской компании «Крейслер» пришли к выводу, что крупповская сталь «эндьюро» — лучшая нержавеющая сталь в мире, и рекомендовали ее для покрытия шпиля крейслеровского небоскреба в Нью-Йорке, где она сверкает и по сей день. Другие крупповские инженеры разработали новый метод превращения низкокачественной железной руды в высококачественную сталь. Они назвали этот метод «ренновским процессом» и ввели его на Грузонверк. Это компенсировало фирме послевоенную утрату рудников в Лотарингии и Испании.

В Скандинавии и на Ньюфаундленде были приобретены концессии на рудные разработки. Они обошлись дешево, ибо никакой другой сталепромышленник не мог использовать эти руды, а Круппу они помогли вернуть довоенное первенство.

Составители Версальского договора ничего подобного не предвидели. Французский промышленник Шнейдер считал, что возвращение Лотарингии обеспечит главенство Франции. Но после оккупации Рура 1923 года Париж утратил воинственность и только пожимал плечами в ответ на предупреждения, что наковальня Германии начинает все более и более грозно походить на кузницу оружия, которое уже дважды за последние полвека опустошало Францию. С другой стороны, Веймарская республика поддерживала Густава и других баронов фабричных труб в их сложной стратегии, которая опиралась на правительственные субсидии, на более передовую крупповскую технологию и на прямое нарушение взятых на себя обязательств.

Занявшись новыми рудами, немцы создали производство дорогих сталей, которое поглощало весь уголь Рурского бассейна. Лишившись этого угля, французские заводы начали отставать. В надежде восстановить равновесие они предложили организовать картель. Учрежденный в 1926 году в Люксембурге Международный стальной концерн на бумаге выглядел безупречно. На практике же он закрепил французское отставание. Каждая из стран-членов (Франция, Англия, Бельгия, Люксембург, Австрия, Чехословакия и Германия) соглашалась положить конец «губительной конкуренции, строго придерживаясь ежегодной квоты». Немцы, подписав договор, бдительно следили, чтобы остальные партнеры тщательно соблюдали все условия, а затем сами стали их нарушать. Это было прямое мошенничество. Соглашение предусматривало штраф за такие нарушения. Сначала бароны фабричных труб платили без возражений. Затем они начали грозить, что выйдут из картеля, если им не снизят штрафы и не повысят квоты. К этому времени других участников уже поразил тот своеобразный паралич, который в тридцатых годах был типичен для всех жертв тевтонской наглости. И они только наблюдали сложа руки, как грохочущий Рур превышает свою квоту на четыре миллиона тонн стали в год. Тех, кто вслух задавал недоуменные вопросы, для чего, собственно, предназначается такое количество стали, упрекали в разжигании военных настроений.

Крупп поднимал большую шумиху вокруг «видиа», «эндьюро» и своих бесспорно отличных паровозов. Однако значительную часть времени он посвящал совсем другим делам, и именно они дают ответ на загадку, каким образом ему удалось удержаться на ногах, несмотря на жестокие условия Версальского договора. Лишившись главного источника своих доходов, Густав взялся за финансовые операции. Одно время он занимался только голландским гульденом; используя в качестве обеспечения часть капитала, припрятанного в голландских банках, он получил из этой страны сумму, эквивалентную 100 миллионам марок. Затем, в 1925 году, в жилы его предприятий была влита большая доза свежей крови из США. Это был заем в 10 миллионов долларов, однако Крупп не выразил по его поводу особого восторга. Скорее наоборот. По немецким законам на заводах Круппа должны были быть расклеены объявления, что они считаются заложенными, пока заем не будет выплачен. Густав созвал собрание всех своих служащих и заявил им: «Надеюсь, каждый из вас приложит все усилия, чтобы эти проклятые бумажонки были сорваны как можно скорее!»

Объявления были сняты уже через два года, хотя усилия мелких крупповских служащих были тут ни при чем. Зимой 1926/27 года Густав добился двух важных побед. Во-первых, был улажен его спор с Виккерсом. В июле 1921 года он предъявил Виккерсу иск, требуя 260 тысяч фунтов стерлингов за использование крупповских патентов во время войны. При сложившихся обстоятельствах это представлялось ему вполне разумным. В переводе на язык войны это означало, что англичане выпустили по немцам 4160 тысяч снарядов, из которых каждый второй убил одного немецкого солдата. Виккерс не пожелал платить. Тогда Крупп передал дело в смешанный англо-германский арбитражный суд, рассмотревший его в 1924 году. Вполне понятно, что архивы Круппа не содержат почти никаких упоминаний об этом деликатном деле, но в документах Виккерса мы находим следующее: «После нескольких переносов окончательное слушание дела было отложено без указания срока. Затем в августе 1926 года был достигнут компромисс и Виккерс выплатил Круппу 40 тысяч фунтов стерлингов, после чего в октябре того же года арбитражный суд прекратил дело».

Ничего не скажешь — это действительно был компромисс! Виккерс утверждал, что англичане выпустили по немцам только 640 тысяч снарядов. В переводе на язык войны столь небольшой расход снарядов означал четырех убитых на каждый выстрел. Цифра нелепая, но побежденным выбирать не приходится, а в двадцатых годах 40 тысяч английских фунтов стерлингов весьма и весьма устраивали фирму Круппа.

Но приятнее всего был заем в 60 миллионов золотых марок, предоставленный немецкими банками,— именно благодаря ему казначей фирмы Хауке смог расплатиться с «проклятыми янки». И в довершение Крупп безвозмездно получил от Берлина 7 миллионов марок в возмещение убытков, причиненных ему французами — впрочем, тут мы вторгаемся в несколько иную область. Определить точно, сколько именно денег передал Берлин Эссену за 15 лет, прошедшие между падением монархии и возникновением «третьей империи», вообще невозможно, так как и дающие и получатель вели параллельно несколько серий бухгалтерских книг. Например, согласно свободному балансу Хаукса за 1924/25 финансовый год, фирма «Крупп» понесла убытки в 59 миллионов марок. Дефицит за год варьировался от примерно одного миллиона марок в Репнхаузене до 17 миллионов марок в Киле. Однако эти цифры отнюдь не отражают истинного положения, так как в них не включены прибыли от некоторых незаконных операций за границей и непрерывный приток средств из фондов правительства, которое пополняло их за счет налогоплательщиков. Эти субсидии Круппу по общей оценке составляют сумму, во всяком случае превышающую 300 миллионов, и, возможно, намного. Только огромные суммы могли в течение такого срока поддерживать существование его бездействующих военных заводов.

Однако сохранившиеся документы содержат о них лишь отрывочные сведения. Например, два высказывания бывших рейхсканцлеров: запись в дневнике Штреземана от 6 июня 1925 года «... кроме того, мы должны изыскать 50 миллионов марок для Круппа», и письмо Карла Иосифа Вирта Круппу от 9 августа 1940 года. Вирт писал Густаву, вспоминая «с большим удовлетворением 1920—1923 годы, когда нам совместно с (крупповским. — У. М.) директором доктором Видфельдтом удалось заложить новый фундамент для технического развития немецкого оружия при помощи Вашей великой фирмы. Г-н рейхспрезидент фон Гинденбург... был об этом осведомлен. Оп также отнесся к этому весьма положительно, хотя широкая публика по-прежнему пребывает в неведении. Эти строки я оставлю в моем архиве, где храню... письмо доктора Видфельдта от 1921 года, в котором говорится, что Ваша глубокоуважаемая фирма но моей инициативе как рейхсканцлера и министра финансов может в течение» десяти лет рассчитывать на поддержку правительства, намеренного ассигновать значительные суммы для сохранения технического превосходства немецкого оружия».

Вирт предупреждал, что он пишет обо всем этом «частным образом и конфиденциально», поскольку правительство «третьего рейха» дало указание «ничего не опубликовывать о проведенных ранее приготовлениях для возрождения национальной свободы». Тем не менее он добавляет: «События тех дней живы в наших сердцах». В сердце Густава они, несомненно, были живы. И он не видел никаких оснований умалчивать об этом. В то лето, когда Крупп получил письмо Вирта, он уже твердо верил, что Германия добьется реванша за ноябрьскую катастрофу 1918 года, вызванную «преступным предательством», и ему суждено доживать свои дни в Европе, подчиненной «новому порядку» Гитлера. Вот почему Густав самодовольно хранил изложение фактов о тайном перевооружении Германии, которое оп проводил после перемирия 1918 года. Его бумаги, захваченные американскими войсками в апреле 1945 года, свидетельствуют о незаурядном таланте ведения международных интриг.

Хотя он не указал сумм веймарских субсидий, но обо всем остальном он писал очень откровенно, не опуская и таких подробностей, какие в двадцатых годах вызвали бы большую тревогу у правительств различных стран. Вместе с некоторыми военными документами, также попавшими в руки американцев, эти бумаги Круппа показывают, до какой степени он предвосхитил политику Гитлера. Творцы Версальского договора считали, что они лишили Германию средств агрессии. Это были пустые иллюзии. А пока они предавались им. Густав «ковал новый немецкий меч».

Глава XIII. ПРОМЫШЛЕННИКИ НАНИМАЮТ ГИТЛЕРА

В 1941 году Густав писал, что концерн «Крупп» должен готовиться к тому дню, когда Германия возродится и сбросит оковы Версаля.

Оглядываясь с вершины 1941 года на мрачные 1919-1920 годы, Крупп считал, что с честью выполнил возложенный на него долг, который заключался в том, чтобы «годами вести тайную научную и организационную подготовку» и быть готовым, «когда придет назначенный час, вновь работать для германских вооруженных сил, не потеряв ни минуты времени, ни йоты опыта». Позже он уверовал, что высшим достижением его жизни было следующее: «После того как Адольф Гитлер был облечен властью, я имел честь доложить фюреру, что фирма «Крупп» готова почти безотлагательно начать перевооружение немецкого парода без каких-либо пробелов в опыте».

В эти первые годы на Гусштальфабрик побывало много иностранных корреспондентов, так как за границей зловещая фамилия «Крупп» вызывала большое любопытство. Их всех до одного удалось «провести», как злорадно выразился Густав. Корреспондент «Крисчен сайенс монитор» дивился, с какой легкостью фабриканты пушек перестраивались на производство паровозов. «Мирное время сводит счеты с Круппом, — писала «Манчестер гардиан». — Посетив заводы Круппа, можно с уверенностью сказать, что из них изгнано все, что имело хоть малейшее отношение к производству оружия». «Ревью оф ревьюз» с восторгом обнаружил, что «теперь лишь один до нелепости маленький цех в дальнем уголке гигантского завода мог бы быть приспособлен для военных целей». «Литтлс ливинг эйдж» отмечала, что «сводный баланс Круппа за 1919/20 год содержит следующие достопамятные слова: «В течение отчетного года впервые за два поколения заводы Круппа, согласно условиям Версальского договора, не производили никакого оружия». А журнал «Сайентифик амэрикен», по требованию Густава, принес публичное извинение за то, что создал у своих читателей впечатление, будто из Эссена в Бразилию незаконным образом, тайно отправляются орудийные лафеты. Некоторые корреспонденты впадали в лирический тон. Так, корреспондент «Литерери дайджест» услаждал своих читателей рассказом о том, как его встретил симпатичный старый сторож, «куривший рейнскую трубку и улыбавшийся грустной улыбкой».

Тот же корреспондент сообщал, что он осматривал Гусштальфабрик в сопровождении Георга Карла Фридриха «Бруно» Баура, одного из крупповских директоров. «Здесь погребено прошлое Германии, — процитировал он в заключение слова Баура, но в этих старых печах таится и будущее Германии». «Таится» было очень подходящим словом. Если бы корреспонденты обменялись впечатлениями, они могли бы заметить странное совпадение: все те, кто приходил на заводы с фотоаппаратами, неизменно с огорчением обнаруживали, что ни единого снимка не получилось. Почему-то каждая пленка оказывалась передержанной. Если бы они сравнили подробности своих визитов, то вспомнили бы, что, перед тем как покинуть завод, они получали приглашение откушать в столовой Главного управления легкий завтрак, который оплачивал Крупп. Пока они ели, в объектив их аппарата направлялся инфракрасный луч. Делалось это не потому, что, как утверждает эссенская легенда, Крупп якобы выпускал разборные детские колясочки, которые можно было собрать в виде пулемета. Крупп был гораздо хитрее. Да, в это время он вел запрещенные работы, но никакой запрещенной продукции не выпускал. Она оставалась на чертежных досках, однако Крупп опасался, что какая-нибудь фотография может случайно запечатлеть чертеж, который позже попадется на глаза опытному военному инженеру.

Беспомощность Союзной контрольной комиссии на протяжении всех шести лет ее пребывания в Эссене кажется непонятной. Разумеется, о каждом ее действии Главное управление узнавало заблаговременно, и припрятать компрометирующие документы было, конечно, нетрудно; еще когда французы оккупировали Рур, Густав вызвал к себе артиллерийских инженеров и, поручив их вместе с их чертежами заботам молодого энергичного администратора, отослал в берлинский пригород Шпандау, где они и продолжали свою работу.

Можно не сомневаться, что непрошеных гостей водили за нос с помощью не только «мирной продукции», но и наглой лжи, которую в Берлине периодически Поддерживал юридический департамент веймарского министерства обороны, твердивший, что «Версальский мирный договор является, кроме того, германским законом, а посему обязателен для всех немецких граждан. Эти обязательства стоят даже выше статей конституции Германии». Ст. 168 Версальского договора предусматривала, что «изготовление оружия, снаряжения и всякого рода военного материала может производиться лишь на тех заводах или фабриках, местонахождение которых будет доведено до сведения и представлено на одобрение Правительств Главных Союзных и Объединившихся Держав и число которых эти последние оставляют за собой право ограничить».

А согласно ст. 170 этого договора, «Ввоз в Германию оружия, снаряжения и военного материала, какого бы то ни было рода, будет строго воспрещен».

Эти убаюкивающие слова были в последний раз произнесены в январе 1927 года. В свете того, что известно теперь, не приходится сомневаться, что генералы и старшие офицеры, носившие веймарские мундиры, выслушивали их с циничной улыбкой. Офицеры знали, что министерство обороны утверждает все это отнюдь не всерьез. Гражданские псы рейхсвера вовсе не собирались помогать врагу и закрывали глаза на лихорадочные приготовления к схватке-реваншу с державами-победительницами 1918 года.

В кайзеровской Германии можно было скрывать военные планы от канцлера. Теперь дело обстояло по-другому. Министр обороны, политик, был полновластным главой только своего очень маленького штата. Величественный титул главнокомандующего был упразднен. Теперь имелось просто два «командующих» двух родов войск: Сект возглавлял армию, а адмирал Пауль Бенке — военно-морской флот. Пехотный отдел командования армией на самом деле функционировал как генеральный штаб, хотя вслух об этом не говорилось, потому что Версальский договор запретил существование немецкого генерального штаба. Штатские руководители Веймарской республики были в этом отношении столь же молчаливы, как и люди в военных мундирах, теоретически им подчинявшиеся.

Уже 20 мая 1921 года, менее чем через четырнадцать месяцев после того, как Густав сделал решительный шаг и принялся тайно ковать «новый немецкий меч», командование армии Соединенных Штатов закончило проверку новых патентов Круппа. «Эта проверка,— говорилось в докладе,— выявила довольно странное обстоятельство, если учитывать условия, которые Германия должна была бы соблюдать касательно разоружения и изготовления военных материалов согласно своим договорным обязательствам». Офицеры американской разведки обнаружили, что в число последних эссенских патентов входили 26 патентов на артиллерийские контрольные приборы, 18 — на электрическую аппаратуру для корректировки орудийного огня, 9 — на взрыватели и снаряды, 17 — на полевые орудия и 14 — на тяжелые орудия, могущие передвигаться только по рельсам. Военный министр Джон Уикс сообщил эти подробности прессе, которая, однако, оставила их без внимания. Бывшие союзники уже вступили в роковой период неумеренных компенсаций, который в конце концов привел к Мюнхену.

В жаркое ленивое утро 1 июля 1925 года на Потсдамской площади в Берлине остановился фургон, и рабочие принялись таскать на верхний, десятый этаж письменные столы, картотечные шкафы и чертежные доски. В тот же день 19 ничем не примечательных людей в приличных костюмах заняли это помещение и снабдили его дверь новым замком. Внизу на маленькой медной дощечке можно было прочитать, что это фирма «Кох и Кинцле (Е), Примус-Паласт, Потсдамерплатц, 4».

«Кох и Кинцле» звучит как псевдоним двух клоунов, но буква «Е» означала «Entwicklung» («развитие»). Здесь, в нескольких шагах от сектовской Инспекции оружия и военного снаряжения (ИВГ), группа наиболее талантливых военных конструкторов втихомолку разрабатывала оружие, которое должно было изменить карту Европы. Среди них был Фриц Туббезинг, в те времена пухлый молодой человек, который три года спустя стал главой артиллерийского конструкторского бюро и в настоящее время еще подвизается в Главном управлении крупповского концерна. Туббезинг вспоминает: «Нас никто не замечал, никто не беспокоил, никто ни разу даже пе постучался в нашу дверь. Мы в буквальном смысле слова находились над рейхстагом, а его депутаты об этом и не знали». Но если рейхстаг об этом не знал, то рейхсвер знал. Хранившиеся под замком архивы ИВГ содержали книгу крупповского кода; с ее помощью офицеры могли дешифровать условные названия, которыми пользовались «Кох и Кинцле (Е)».

Первый танк, например, назывался «сельскохозяйственным трактором». Позже появились «легкие», «средние» и «тяжелые» тракторы. Иногда офицеры на Потсдамской площади допускали промашки. Однажды они прислали Круппу чертежи тяжелого трактора, снабженного 75-мм пушкой. Другой недосмотр сводился к пометке на полях, указывавшей, что «характеристики мощных тракторов (т. е. самоходных орудий.— У. М.) должны отвечать требованиям перевозки на открытых железнодорожных платформах в условиях Бельгии и Франции». Однако в то время эти промахи остались незамеченными. ИВГ только хвалила офицеров за проектную работу, а в одной из своих записок Крупп называет ее «важным шагом на пути к свободе». Засиживаясь допоздна, конструкторы на десятом этаже разработали восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубиц и легких полевых пушек, новую подвижную 210-мм мортиру и целую семью танков.

В 1926 году генерал Сект ушел в отставку. Он был вполне доволен. «Есть только один способ, с помощью которого мы сможем обеспечить вооружение больших армий,— писал он после перемирия.— А именно: договорившись с крупнейшими промышленниками». Он установил взаимопонимание только с одним промышленником, но один Крупп стоил больше, чем все остальные, вместе взятые. На службу перевооружения Германии Густав поставил все.

♦ ♦ ♦

Крупп, генерал Сект и адмирал Бенке, командующий военно-морским флотом, мечтали возродить мощную империю дней их молодости. В записках Круппа указывается, что, хотя «официальное согласие между ними было невозможно по политическим причинам», они тем не менее собрались 25 января 1922 года и после совещания достигли «джентльменского соглашения». Далее говорится: «Это важнейшее соглашение представляет собой первый шаг, предпринятый совместно военным министерством и Круппом для того, чтобы обойти, а потом и аннулировать условия Версальского договора, которые душат военную свободу Германии».

16 марта 1926 года Союзная контрольная комиссия покинула Эссен, и, хотя, по выражению Густава, «это не означало конца шпионажа», единственными агентами, оставшимися там, были дилетанты из Социал-демократической партии Германии. Теперь фирма вступила в период, который получил наименование периода «черной продукции». Ускорились работы над самоходными орудиями, танками, резервуарами сжатого воздуха для торпед, корабельными винтами, перископами, коленчатыми валами для авиамоторов, броней, приборами дистанционного управления судовой артиллерией и над ракетами, находившимися тогда в весьма и весьма примитивном состоянии. В 1918 году Раузенбергер работал над скорострельным 88-мм морским орудием. Оно было переделано в зенитное орудие, и, по мнению конструкторов, его можно было приспособить и для танков. В более поздней записке Круппа, написанной во время второй мировой войны, указывалось, что «наиболее важные из орудий, которые использовались в 1939—1941 годах, были уже полностью разработаны в 1933 году». Некоторые работы были завершены гораздо раньше. «За исключением гидравлического аварийного выключателя, основные принципы вооружения и конструкции танковых башен были разработаны уже в 1926 году». И в 1928 году Грузонверк начал в ограниченном количестве изготовлять танки.

Крупп ничему не научился и ничего не забыл. В статье «Цели немецкой политики», опубликованной в ноябре 1932 года в английском журнале «Ревью оф ревьюз», Крупп протестовал против того, что с немцами обходятся, как со второразрядными гражданами мира. Он писал: «...их лишают права на национальную оборону, которым пользуются все остальные народы. Поэтому целью каждого немецкого правительства должно стать не увеличение вооружений, но равенство в вооружении. Нас в Германии вовсе не интересует какое-либо увеличение вооружения во всем мире...

Во всех странах живет легенда, будто военная промышленность желает общего увеличения вооружения... Как промышленник я придерживаюсь мнения, что нашей общей целью должно быть международное разоружение».

Эти излияния производят угнетающее впечатление. Пока Крупп запечатлевал на бумаге эти благолепные слова, один из его помощников с гордостью собирал сведения, чтобы составить список всех подарков, приготовленных его шефом новому могучему рейху. Список включал новые образцы оружия, начиная от 37-мм орудия для броневиков до 210-мм мортиры длиной 18 калибров. В заключение указывалось, что все это оказалось возможным, поскольку «фирма, действуя по собственной инициативе и веря в возрождение Германии, с 1918 года сохранила за собственный счет своих служащих, накопленный практический опыт и заводы для изготовления вооружения». И действительно, через месяц после печатного вопля Густава о праве Германии на оборону он получил новогоднее послание от некоего полковника Цвенгауэра, главы одного из отделов Инспекции оружия и военного снаряжения,— послание, которое дает определенное представление о прочности уз, связывавших Круппа и военные учреждения Веймарской республики. 28 декабря Цвенгауэр писал: «Наш отдел убежден, что благодаря Вашему активному сотрудничеству и ценным советам развитие нашего вооружения в 1932 году показало значительный прогресс, имеющий большое значение для наших планов полного перевооружения».

Круппу требовался человек в седле. Но который? В стране их было много. Приподнимаясь на стременах, они обменивались злобными взглядами. До последнего времени Густав щедро жертвовал средства в кассу Немецкой национальной народной партии Альфреда Гугенберга, который верил в возрождение кайзеровской Германии, и до последнего времени казалось, что Гутенберг может стать новым национальным лидером. Однако во время кризиса его популярность резко сошла на нет, и теперь он заигрывал с более влиятельной нацистской партией, завоевавшей симпатии многих молодых немцев, к числу которых принадлежал и Альфрид.

Как крупнейший промышленник Германии Крупп не мог откладывать решения надолго. Его жена считала вождя этой партии уличным хулиганом и сохранила о нем это мнение и впоследствии. Берта не желала называть его по имени и пренебрежительно именовала «этот господин». Однако Густав должен был признать, что «этот господин» далеко ушел со времени своего шумного посещения Главного управления фирмы накануне промышленной депрессии 1932 года.

Посетитель пожелал осмотреть Гусштальфабрик, и, как ни смешно, его не допустили в цехи, потому что он был темной личностью и не внушал доверия. Крупп опасался, как бы он пе увидел работы по перевооружению и не донес кому следует, и, чтобы предотвратить это, непрошеного гостя повели осматривать выставку, посвященную истории фирмы. Но даже там он не удержался от театрального эффекта. Отлично понимая политическую ценность любого общения с Круппом, он размашисто расписался в книге для посетителей и подчеркнул свою подпись, словно знал, что вскоре судьба Круппа окажется неразрывно связанной с его собственной. Это имя сохранилось в книге для посетителей, пересекая страницу зазубренной строчкой: «Адольф Гитлер».

На выборах в рейхстаг 14 сентября 1930 года нацисты получили 107 мест, уступив только социал-демократам. Теперь к ним приходилось относиться серьезно. Они пользовались широкой поддержкой разных слоев населения и всех антикоммунистических подонков в стране. Во время весенних избирательных кампаний 1932 года, когда Гитлер пытался сменить Гинденбурга на посту президента, его штурмовики громили витрины магазинов, принадлежащих евреям, и без разбора избивали на улицах коммунистов и социал-демократов. В последующие месяцы новые выборы в рейхстаг дали нацистам 230 депутатских мест — недостаточно для большинства, но больше, чем любой другой партии. Между Гитлером п креслом канцлера стояло теперь только его собственное упрямство. Он отказывался принять этот пост с какими-либо ограничениями, отказывался вступить в коалицию, отказывался от поста вице-канцлера.

Круппа все это очень сбивало с толку. Почтение к главам государств въелось в его душу так глубоко, что он продолжал слать верноподданнические письма экскайзеру в голландскую деревню в Дорн, где он жил, и, хотя он соглашался со своими собратьями промышленниками, что Веймарская республика — только временный режим, он негодующе покинул совещание, когда один из них назвал бывшего президента Эберта «шорником». Густав жаждал подчиняться. Он просил только об одном: чтобы ему дали твердое руководство. А в отсутствие такого руководства, тоскуя по возвращению к порядку, он сделал вывод, что должны наступить «большие перемены». Его положение и имя, которое он носил, означали, что без его активной поддержки любой новый руководитель столкнется со многими, почти непреодолимыми трудностями. Сознавая свою ответственность, Густав все еще продолжал отмеривать, когда другие уже отрезали. Еще в 1925 году Карл Дуйсберг из «Эльберфельдер фарбен-фабрикен» мечтал о «сильном человеке», в котором «мы, немцы, всегда нуждаемся»; теперь Дуйсберг отыскал такого человека и был от него без ума. Крупнейший промышленник Фриц Тиссен вступил в нацистскую партию в декабре 1931 года и внес в ее фонд сто миллионов марок, и даже Сект, воспитанный в традициях полного отделения армии от государства, рекомендовал своей сестре голосовать за Гитлера.

Сдержанность Круппа отчасти объяснялась снобизмом. Как и Берта, он видел в Гитлере выскочку. И он и его супруга, вероятно, отнеслись бы к бывшему ефрейтору с большей симпатией, если бы он был бывшим офицером и звался бы фон Гитлер. Кроме того, необузданность никогда не внушала Густаву доверия. По его мнению, главе государства приличествовали величавость, корректность, рассудительность. Идол же нацистов не обладал ни одним из этих качеств. Иногда он даже как будто нарочно оскорблял промышленников, разрешал Йозефу Геббельсу поносить Имперский союз германской промышленности «как либеральную, зараженную еврейством, капиталистическую и реакционную» организацию, и даже внес в программу нацистов под номером двенадцатым следующий пункт: «Мы требуем полной конфискации всех военных прибылей». Правда, эту дощечку своей платформы он вскоре втихомолку отбросил, а Гутенберг заверил Круппа, что, если им удастся протащить Гитлера в правительство, «Папен и я с ним сладим». Тем не менее Крупп продолжал медлить, распределяя свои взносы на избирательные кампании между всеми правыми партиями, включая и национал-социалистскую, но никак ее пе выделяя.

Обращение Круппа в нацистскую веру произошло поздно, и точно установить, когда именно это случалось, теперь невозможно, так как некоторые документы уничтожены. Постепенно свастика начала ему нравиться все больше и больше. По настоянию Тиссена нацисты отказались от своего плана национализации промышленности и обещали полную поддержку немецким промышленникам. Густав теперь уже находил значительное сходство между принципом фюрерства, который проповедовал бывший ефрейтор, и заявлениями Альфреда Круппа, что работодатель должен быть хозяином в своем доме. В Эссене это было евангельской истиной, и ее апостол Густав выделялся среди европейских промышленников, как особенно ярый противник профсоюзов. В 1928 году он возглавил объявленный рурскими промышленниками локаут, в результате которого на улицу было выброшено 250 тысяч рабочих, а потом убедил правительство провести «чрезвычайное» снижение заработной платы на 15 процентов. Теперь Гитлер сообщил ему (через Тиссена и Гугенберга), что он разделяет его взгляды на профсоюзы. И Крупп сделал шаг ему навстречу. Он чувствовал, что обязан его сделать. Ведь теперь он был не просто крупнейшим предпринимателем Германии—в сентябре 1931 года он сменил Дуйсберга на посту председателя Имперского союза германской промышленности, а раз фюрер намеревался сделать каждого промышленника фюрером его предприятия, он заслуживал поддержки немецкого большого бизнеса.

Судя по всему, поворотным пунктом для Густава явились выборы 6 ноября 1932 года. Рейхстаг был распущен, потому что Гитлер отказался формировать правительство вместе с Папеном. Он требовал все или ничего, и, когда стали известны результаты голосования, казалось, что он сделал решающую ставку и проиграл. Бесконечные избирательные кампании истощили терпение тех, кто финансировал нацистскую партию. «Очень трудно доставать деньги, — записал 15 октября в своем дневнике Геббельс.— Все образованные и состоятельные господа поддерживают правительство».

Нацисты потеряли два миллиона голосов и 35 мест в рейхстаге, а коммунисты собрали на три четверти миллиона голосов больше и получили еще 11 мандатов. Тиссен заявил, что он больше не в состоянии делать взносы в фонд национал-социалистской партии, и Геббельс оказался перед перспективой пустой кассы и необходимостью платить партийным функционерам, типографиям и штурмовикам — одни только эти наемные убийцы обходились ему больше чем в два миллиона марок в неделю. Щуплый «доктор» был угнетен. «В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе, — писал он 8 декабря. — ...Мы все пали духом, особенно теперь, так как партия может развалиться и все наши груды пропадут зря. Мы стоим перед решительным испытанием». Три дня спустя он заносит в дневник: «Финансовое положение берлинской организации безнадежно. Одни долги да обязательства». А в последнюю неделю 1932 года Геббельс окончательно отчаялся. Он записал: «1932 год явился для нас сплошной цепью неудач... Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и малообещающим; все планы и надежды окончились крахом».

Но Геббельсу недолго оставалось ждать спасения. Всю осень 1932 года германские промышленники старались найти взаимопонимание с Гитлером. Восемь дней спустя после роспуска рейхстага Август Генрихсбауэр, угольный барон, исполнявший роль посредника, сообщил Грегору Штрассеру, в то время второму человеку в нацистской партии, что некие неназванные промышленные магнаты намерены посоветовать «решающим инстанциям в Берлине», чтобы Гитлер «был назначен рейхсканцлером». Успехи коммунистов на выборах в рейхстаг напугали Густава. 16 января 1933 года Геббельс записал, что финансовая ситуация «решительным образом улучшилась за одни сутки». Какие суммы были получены из Эссена, остается неизвестным. Но без сомнения, часть новых средств нацисты получили от Круппа, хотя наиболее солидный взнос Густава на нацистский переворот был еще впереди.

30 января 1933 года Гинденбург назначил канцлером человека, которого презрительно называл «этот австрийский ефрейтор». Гугенберг стал министром экономики и сельского хозяйства, а Папен — вице-канцлером. 4 января Папен совещался с Гитлером и решил, что достиг с ним взаимопонимания. После этого он радостно заявил Гугенбергу: «Мы наняли Гитлера!» Бесспорно, имей он дело с обыкновенным политиканом, у того было бы весьма мало шансов удержаться у власти. В рейхстаге нацисты были в значительном меньшинстве, однако, хотя все ключевые посты в правительстве нового канцлера, казалось, были заняты противниками нацистов, они допустили серьезный просчет — Герман Геринг стал министром без портфеля. Имелось в виду поручить ему военную авиацию, когда Германия ею обзаведется. А тем временем он тихой сапой возглавил прусскую полицию. Больше ничего этому зловещему приспешнику Гитлера не требовалось. До новых выборов в рейхстаг, которые были намечены на 5 марта, он намеревался спустить с цепи своих штурмовиков и устроить два сюрприза: организовать поджог рейхстага, обвинив в этом коммунистов, и собрать у немецких капиталистов достаточно средств, чтобы развернуть самую дорогостоящую избирательную кампанию в истории.

Геринг был не только министром без портфеля, но и президентом рейхстага. Этот пост давал ему право на официальную резиденцию. В ее подвале начинался подземный ход, ведущий в рейхстаг, и, по общему мнению историков, этому тоннелю было суждено сыграть решающую роль в консолидации власти в руках нацистов — вечером 27 февраля по нему в рейхстаг предстояло пробраться поджигателям из штурмовых отрядов. За неделю до этого резиденция президента рейхстага был использована для более благопристойного, по не менее необходимого сбора контрибуции с промышленников — хозяин дворца разослал двадцати пяти самым богатым людям страны пригласительные телеграммы. Телеграмма, полученная Густавом, гласила:

«Крупп Болен почтительно приглашается на совещание в доме президента рейхстага на Фридрихсберст в понедельник 20 февраля в шесть вечера, на каковом рейхсканцлер изложит свою политику. Подпись: президент рейхстага Геринг, рейхсмипистр».

Крупп, естественно, не пренебрег этим приглашением. Он воспринял его не как темный маневр честолюбивого политикана, а как приказ, отданный от имени главы государства. Назначив Гитлера рейхсканцлером, Гинденбург сообщил ему святость занимаемого им поста, которому была отдана верность главы крупнейшей немецкой фирмы.

Гости расселись в тщательно расставленных креслах. Крупп из уважения к его богатству и как председатель Имперского союза германской промышленности был посажен прямо перед невысокой трибуной; позади него сидели четыре директора «ИГ Фарбениндустри» и Альберт Фоглер, глава влиятельной фирмы «Ферейнигте дойче штальверке». Первым выступил Геринг, представивший фюрера тем, кто, подобно Круппу, видел его во плоти в первый раз. Затем встал канцлер. «В ближайшее время мы проводим последние выборы»,— сказал он и умолк, чтобы подтекст его слов вернее дошел до сознания слушателей. Разумеется, переход к национал-социализму пройдет более гладко, если его партия твердо возьмет власть в свои руки. Поэтому он просит их о поддержке — помогая установить диктатуру, они помогут сами себе. Частное предпринимательство несовместимо с демократией. Чтобы сделать свою мысль предельно ясной, он добавил, что к зловещим формам, которые способна принять демократия, относятся и профсоюзы; Германия же, если оставить ее на милость подобных институтов, «неминуемо падет». Благороднейшая задача, стоящая перед руководителями страны, заключается в том, чтобы найти идеалы, которые сплотили бы немецкий народ — и он нашел эти идеалы в национализме и в силе «власти их личности».

Канцлер заверил их в том, что он не только уничтожит коммунистическую угрозу, но и восстановит вооруженные силы в их прежнем блеске. Как и во всех своих речах, Гитлер постоянно сбивался на другие темы, однако присутствующие прекрасно поняли, к чему он клонит. Он намеревался покончить с Веймарской республикой, и ему были нужны деньги. «Независимо от результатов» голосования «отступления» не будет. Если он проиграет на выборах, он останется канцлером «с помощью других средств... другого оружия».

Гитлер сел, и поднялся Крупп. В краткой записи, датированной двумя днями позже и подшитой в папке его «Личной переписки за 1933—1934 годы», Густав просто отмечает: «20 сего месяца я выразил рейхсканцлеру Гитлеру благодарность примерно двадцати пяти присутствовавших промышленников за то, что он с такой ясностью изложил нам сущность своих идей». На Нюрнбергском процессе Яльмар Шахт показал, что, «после того как Гитлер закончил свою речь, старый Крупп встал и выразил Гитлеру единодушную поддержку всех промышленников».

Затем Геринг напомнил им, зачем их, собственно, собрали. Повторяя Гитлера, он сказал: «Просимую жертву будет принести намного легче, если промышленники поймут, что выборы 5 марта наверняка будут последними на ближайшие десять лет, если не на все сто». Шахт выразился более прямолинейно. Он крикнул: «А теперь, господа, раскошеливайтесь!» Сидящие в креслах начали перешептываться. Снова, как старший, поднялся Крупп. Он подал пример своим собратьям, обещав миллион марок, а с остальных Шахт собрал еще два миллиона.

«Финансируя выборы 1933 года, которые прошли под знаком террора,— писал двадцать пять лет спустя американский историк профессор Артур Швейцер, — виднейшие промышленники внесли солидный вклад в новый режим и тем самым стали полноправными партнерами третьей империи». К счастью для Гитлера, этот вклад был достаточно велик, чтобы поддержать его партию и после выборов, которые, как ни удивительно, не дали решающих результатов. На Гитлера работало все: деньги, государственная машина, хитроумная геббельсовская пропаганда, престиж и поддержка имени Круппа и подписанный президентом Гинденбургом на другой день после организованного Герингом поджога рейхстага декрет, который, в частности, ограничивал свободу печати, право собраний и даже неприкосновенность личной переписки. Штурмовики проламывали головы врагам. Эта избирательная кампания представляла собой оргию разнузданного насилия. И все-таки нацисты получили только 44 процента голосов.

Объединив свои 288 мандатов с 52 мандатами Гугепберга, они получили большинство в 16 голосов — оно было достаточно для того, чтобы управлять, но далеко пе достигало тех двух третей, в которых нуждался Гитлер, чтобы «узаконить» свою диктатуру. Однако благодаря новым фондам его депутаты на первое время получили возможность «давать в лапу». Утвержденный 23 марта нацистский закон «Gesetz zur Behebung der Not vom Volk und Reich» («О преодолении бедствий народа и империи») был вопреки своему названию законодательным актом, устанавливающим тоталитарный режим[38]. Он прошел 441 голосом против 84, поддержанный всеми партиями, кроме социал-демократов. «Третья империя», «тысячелетняя империя», как выражались нацисты, стала реальностью. Ликуя, нацистские депутаты в коричневой форме вскочпли на ноги и затянули песню «Хорст Весель».

Глава XVI. «ФЮРЕР ВСЕГДА ПРАВ!»

Спустя сутки Крупп сообщил канцлеру, что он и его собратья промышленники убеждены, что Германия получила теперь «основу для стабильного правительства. Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены». Одобрение его собратьев было фальшивкой — президиум Имперского союза германской промышленности собраться не успел, — но нацисты ничего против этого не имели. Такого рода язык они понимали лучше всего. Довольный Гитлер принял Густава в рейхсканцелярии в субботу 1 апреля 1933 года. Через три дня Крупп пишет ему:

«Ваше превосходительство господин рейхсканцлер!

Я хотел бы выразить Вам свою благодарность за аудиенцию, которой Вы удостоили меня в субботу, несмотря на Вашу чрезвычайную занятость. Я тем более счастлив, что теперь мне стали ясны новые и важные проблемы, которые, как Вы понимаете, я был бы способен разрешить в моем положении Председателя Имперского союза германской промышленности, если бы я только мог быть уверен в доверии правительства империи, и особенно в Вашем доверии ко мне...»

Эти туманные намеки на гигантские надвигающиеся перемены прояснились 25 апреля, когда Густав написал Гитлеру о своем «желании координировать производство в интересах всей нации... основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». Реорганизация Имперского союза германской промышленности будет проведена «в соответствии с пожеланиями и планами, которые я лелеял и выдвигал с того времени, как возглавил немецкую промышленность». Его целью была «координация экономических фактов нашей жизни с политическими потребностями и, далее, приведение новой организации в полное соответствие с политическими целями правительства рейха».

Короче говоря, заводы, как и страна, нуждались в диктаторе. И им явно должен был стать Крупп.

Встретившись снова 28 апреля, Гитлер и Крупп уточнили детали соглашения, и 4 мая в газетах появилось официальное сообщение о том, что отныне Густав Крупп фон Болен унд Гальбах — «фюрер немецкой промышленности». Густав начал с того, что изгнал всех евреев из Имперского союза германской промышленности, который затем был преобразован в полуофициальную «Рейхсгруппе индустри». 22 мая он приказал членам Имперского союза подать в отставку и запретил какие бы то ни было дальнейшие совещания между ними, как официальные, так и частные. Помогая положить конец политическим выборам, они, как стало теперь ясно, сами того не подозревая, ликвидировали собственную независимость.

Однако никто пе жаловался — они выжидали, чтобы канцлер выполнил обещание, данное 20 февраля. Это было единственное обещание, которое Гитлер сдержал. 2 мая штурмовики ворвались в помещения профсоюзов по всей стране, захватили их кассы, а руководителей отправили в концентрационные лагеря.

Гитлер запретил коллективные договоры, а затем и социал-демократическую партию (как, впрочем, и все партии, кроме его собственной). Глава национал-социалистского Германского трудового фронта Роберт Лей объявил, что новое правительство намерено «восстановить абсолютное главенство естественного руководителя завода, то есть владельца... Только владелец имеет право решать. Многие предприниматели в течение многих лет вынуждены были тщетно мечтать о «хозяине в доме». Теперь они вновь станут «хозяевами в своем доме».

Густав тем временем превратился в главного сборщика средств на нужды нацистов — он уговаривал других рурских баронов делать взносы, настойчиво повторяя: «Кто помогает быстро — помогает вдвойне!» Через восемь дней после того, как отряды коричневорубашечников разгромили немецкие профсоюзы, Крупп изобрел систему, с помощью которой «промышленность могла отчуждать средства в партийный фонд». Так возник Фонд Гитлера. Крупп писал Шахту, что это «знак благодарности вождю нации». На деле же назначение этого фонда, как явствовало из директивы Рудольфа Гесса, было двояким. Во-первых, он предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, «гитлерюгенд», политических организаций...» А во-вторых, благодаря ему дельцы ограждались от назойливости коричневорубашечников. Если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, писал Гесс, «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью». Другими словами, гитлеровский фонд был деньгами, которыми откупаются от бандитов.

Год за годом, пока он не уступил места своему старшему сыну, Густав добровольно возглавлял это орудие систематического шантажа. Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов. Крупп вложил в него свыше шести миллионов рейхсмарок плюс еще шесть миллионов на другие нужды национал-социализма, и чем больше он давал, тем лучше себя чувствовал. Пролив особенно щедрый золотой дождь (100 тысяч рейхсмарок), он писал:

«Вилла Хюгель Эссен-Хюгель, 2 января 1936 г.

Фюреру и рейхсканцлеру г-ну Адольфу Гитлеру Берлин, 8, Вильгельмштрассе, 78

Мой фюрер!

Касательно моего письма от 1 ноября прошлого года: я выражаю полную готовность и далее возглавлять правление Фонда Адольфа Гитлера немецкой промышленности на четвертом году его существования в соответствии с желанием, выраженным в Вашем письме от 31 декабря прошлого года.

Прошу Вашего разрешения, мой фюрер, воспользоваться этим случаем, дабы выразить Вам мои искренние пожелания, чтобы в наступившем 1936 году по-прежнему продолжалась подготовка к претворению в жизнь Ваших далеко идущих планов, а также уверенность, что этот четвертый год воплощения первой части Вашей программы приблизит ее к осуществлению намного больше, чем можно было надеяться и рассчитывать три года назад. То, что в течение этого времени я мог послужить Вам моими скромными силами, остается для меня источником глубочайшего удовлетворения.

С немецким приветом Ваш покорный слуга подписано: д-р Крупп фон Болен унд Гальбах».

Переписка Круппа с Гитлером — интересное свидетельство распада человеческой личности. В начале 1933 года Густав был ответственным членом правящей верхушки Германии. За пять лет он превратился в холопа. В апреле он приказал своим служащим вступить в нацистскую партию. В августе нацистское приветствие становится на его заводах обязательным, и рабочие, не вздернувшие руку, увольняются.

Порядок в стране сменился «новым порядком». Густав принял «новый порядок» всем сердцем и всей душой — он отказывался выслушивать хотя бы слово в его порицание. В течение многих лет он был членом неофициальной группы, называвшейся «Рурдаде» и включавшей все сливки баронов фабричных труб. Как-то вечером Карл Бош из «ИГ Фарбениндустри» заговорил о коррупции нового правительства. Крупп встал, обвинил Боша в оскорблении фюрера, объявил, что ноги его больше не будет на заседаниях «Рурладе» и вышел из комнаты. В Эссене огромные портреты фюрера были повешены на вилле Хюгель, в отеле Эссенерхоф и во всех кабинетах Главного управления. Даже в дни расцвета Альфреда Круппа Эссен и то пользовался большей свободой слова. Главное управление было связано прямым телефоном со штаб-квартирой гестапо, находившейся на Кортештрассе, и все известные социал-демократы, все служащие и рабочие, позволившие себе какую-нибудь насмешку над новым режимом, немедленно отправлялись туда.

К счастью, к членам своей семьи Густав все же относился снисходительнее. По словам Тило фон Вильмовски, «в семейном кругу можно было иногда высказать свое искреннее мнение, но только не в присутствии Густава. Как-то на вилле Хюгель я позволил себе сделать безобидное замечание в адрес окружения Гитлера. Густав попросил меня «никогда больше не говорить под его кровом ничего подобного». Берте глава семьи не мог пригрозить, что он ее выгонит, поскольку и вилла и фирма принадлежали ей. Однако, если опа держалась недостаточно лояльно, он мог лишить ее своего общества — и лишал. Когда Густав приказал спустить с флагштоков виллы Хюгель флаги кайзеровской Германии и поднять вместо них нацистские, Берта некоторое время глядела на происходящее с непроницаемым лицом, потом резко повернулась и ушла в дом. Своей горничной Ахенбах она с горечью сказала: «Пойдите в парк, посмотрите, как мы низко пали». Муж, который вошел следом за ней, тотчас направился к двери кабинета. Величественно входя, он кинул через плечо: «Фюрер всегда нрав!»

* * *

Через три года после того, как в Берлине, в доме номер 9 по Маргаретенштрассе. открылось Центральное бюро по перевооружению Германии, число безработных немцев сократилось с шести миллионов до миллиона и менее. Только на Гусштальфабрик в результате телеграфных распоряжений с Маргаретенштрассе в Эссен число рабочих возросло с 35 тысяч до 112 тысяч. Здание Главного управления называли «хлопотливым муравейником». Фирма расширила два своих полигона и вложила 40 миллионов рейхсмарок в новое оборудование. Теперь Густав поставил управляющих своими заводами в известность, что производство мирной продукции было камуфляжем. Ее единственное назначение, сказал он, заключалось в том, чтобы «чем-то занять наш персонал и наши заводы». С этих пор им хватит дела с поставками на армию и флот. И дела им хватило. «Темп был немыслимым», — вспоминал позже один из крупповцев, доживший до наших дней.

Перевооружению нацисты отдавали абсолютный приоритет перед другими своими программами. Бюджетные расходы на вооружение составляли 21 миллиард рейхсмарок. Три средоточия власти желали превратить прошлый разгром в торжество — нацистская партия, армия и крупные промышленники. Однако инициатива исходила от Круппа, который уже был готов производить новейшее оружие. Еще в марте 1933 года Густав, якобы выступая от имени Имперского союза промышленности, отверг «всякий международный контроль над вооружением». В октябре того же года он и его помощники из «Рейхсгруппе индустри» во всеуслышание приветствовали уход фюрера с европейской конференции по разоружению и из Лиги Наций. Весной рейхсканцлер дал генеральному штабу и командованию военно-морского флота право самим составлять свой бюджет. А правительство обязывалось изыскивать для них деньги. 4 сентября правительство предоставило фабрикантам оружия первоочередное право на любое сырье, поступающее из-за границы. Импорт железной руды подскочил на 170 процентов, а производство стали на крупповских заводах Гусштальфабрик и Рейнхаузен увеличилось с полутора миллионов тонн до четырех миллионов тонн в год.

Контрактов Крупп не получал, все ограничивалось устной договоренностью. Как сказал полковник Вильгельм Кейтель одному офицеру в Центральном бюро по перевооружению 22 мая 1933 года: «Устную договоренность нельзя доказать. Ее можно отрицать». Тринадцать месяцев спустя правительство все еще соблюдало осторожность. Адмирал Эрих Редер заносит в свою записную книжку: «Инструкции фюрера: фюрер требует, чтобы постройка подводных лодок была окружена полной тайной».

Густав понимал необходимость секретности; он знал, что его действия одобряются фюрером. Рейхсканцлер совершенно ясно изложил свои желания на том первом вечернем совещании в резиденции Геринга, и на следующее же утро Крупп отдал соответствующие распоряжения совету директоров: подготовить заводы к массовому производству. Директора начали действовать необычайно энергично. К концу апреля импорт Круппа за первые три месяца 1933 года превысил общий тоннаж за 1932 год. Запасы сырья стремительно увеличивались: количество железного лома с 10 тысяч тонн поднялось до 83 тысяч тонн, железной руды — с 35 тысяч тонн до 208 тысяч тонн, меди — с 8 тысяч тонн до 15 тысяч тонн, и впервые с 1914 года фирма начала получать из Бразилии богатую циркониевую руду, применяющуюся только для производства орудийной стали. Тем временем, отмечал Густав, только шесть процентов немецкого железа экспортировалось во «вражеские страны» вроде Англии, Франции, Бельгии, России и Чехословакии.

Прибыли Круппа росли, не дожидаясь, когда будут заключены формальные соглашения. В наши дни наследники Густава утверждают, что он только выполнял приказы и «делал хорошую мину при плохой игре». Но дела фирмы «Крупп» шли великолепно, как никогда еще за всю ее историю. Перевооружение оказалось подарком для всех германских промышленников — в среднем их прибыли поднялись с 2 процентов удачного для них 1926 года до 6,5 процента. Такая цифра не могла не согревать баронские сердца.

Но вернемся к Круппу. С того момента, когда Адольф Гитлер стал диктатором, финансовым затруднениям концерна сразу пришел конец. Прибыли фирмы поднялись до 443 процентов. Строго юридически они принадлежали «фрейлейн Берте Крупп», но, разумеется, она предоставляла Густаву все деньги, какие ему требовались. Ее личный доход возрос в десять раз и продолжал увеличиваться из года в год. Одна шестая, а позже и одна пятая часть национального дохода Германии расходовалась на вооружение. В 1939 году Гитлер сможет заявить, указывая на Гусштальфабрик: «Более шести лет я работаю над укреплением германского вермахта. За это время более 90 миллиардов марок было истрачено на создание нашей армии. И сейчас это лучшая армия в мире, во всех отношениях превосходящая немецкую армию 1914 года». Финансовые отчеты, подготовленные преемником Хаукса, который в возрасте семидесяти лет удалился на покой, показывают, что принесло это Эссену. В 1935 году чистая прибыль Берты, за вычетом налогов, даров и резервов, составила 57 миллионов марок, через три года она составила 97 миллионов, а еще два года спустя — 111 миллионов марок.

Тем временем муж Берты в Главном управлении день за днем увеличивал ее основной капитал. Во время каждой большой войны рядом с правящим Круппом оказывался талантливый конструктор. В 1870 году это был Вильгельм Гросс, в 1914 году — Раузенбергер, а теперь Густав нанял в качестве главы конструкторского артиллерийского отдела белокурого сорокалетнего берлинца, бывшего штурмовика, которого звали Эрих Мюллер. Однако его настоящее имя было быстро забыто: Круппы, крупповцы и восхищенный фюрер знали его как Мюллера Пушку, первого инженера рейха. Вместе с Густавом и профессором Удремоном он планировал, как именно следует использовать новое богатство Берты.

Скупались предприятия в Бохуме, Хагене и Дюссельдорфе. В Хамме и Рейнхаузене воздвигались новые здания. В Эссене кроненбергская рабочая колония была сровнена с землей и разросшийся Гусштальфабрик утроил выпуск продукции. Фюрер объявил Круппу, что к марту 1934 года он желает получить сто новых танков, а через год — 650. Служащие тихо скончавшейся фирмы «Кох и Кинцле (Е)» вытащили свои чертежи. Затем фюрер потребовал, чтобы было построено шесть подводных лодок и подготовлена программа, позволяющая спускать со стапелей по лодке ежемесячно.

В Меппене Мюллер Пушка испытывал скорострельные гаубицы на мототяге; под сенью кабинета Густава крупповцы начали вытачивать на токарных станках корпуса снарядов, превращать стальные болванки в орудийные стволы и строить новые прокатные станы, способные выпускать тяжелую броню.

В субботу 16 марта 1936 года фанфары и барабаны по всей Германии оглушительно грянули в ответ на приказ фюрера, вводивший воинскую повинность и создававший армию из 12 корпусов и 36 дивизий. Это был конец Версальского договора.

Теперь верфь «Германия» и Грузонверк выпускали броню и морские орудия для «Дойчланда», «Тирпица», «Адмирала графа Шпее», «Адмирала Шеера» и «Бисмарка» — самого большого в мире линейного корабля (45 тыс. тонн). Кроме того, в Киле строился авианосец и еще эскадры крейсеров, эсминцев, минных тральщиков, а из Эссена, Борбека и Рейнхаузена нескончаемым потоком поступали танки, танковые башни, лафеты, гаубицы, мортиры, осадные и полевые орудия. Густав обнаружил, что потенциал фирмы был больше, чем он рассчитывал. Крупп мог не столько вооружать вермахт, но и вернуться на международный рынок военного снаряжения. Воинственное заявление Гитлера вызвало слабый протест в Париже, робкое выражение надежды в Лондоне, что англо-германские отношения от этого не пострадают,— и поток заказов для Круппа.

Однако нельзя проводить параллель между торговлей, которую Крупп вел при Вильгельме II, и производством оружия в системе «нового порядка». В довоенную эпоху фирма торговала как самостоятельный конкурент на свободном и широком рынке. Теперь все ее действия, включая и получение лицензий на экспорт, проходили тщательную проверку в Берлине. Отсюда вовсе не следует, как позже утверждал Альфрид на скамье подсудимых в Нюрнберге, будто фирма была игрушкой «системы, которую не мы создали, которую мы знали далеко не полностью и которую во многих отношениях мы не одобряли». Правда, Альфрид был вынужден признать, что его отец «был единственным промышленником, единственным частным лицом в кругу высших лиц политического и военного руководства Германии». Точнее всего было бы сказать, что Густав, внеся значительный вклад в создание нацистской системы, теперь усердно следовал предначертаниям нацистской партии, членом которой он стал.

И следовал он им с большой охотой, как и его сын Альфрид, будущий глава концерна. По мере того как развивались события тридцатых годов, оба Круппа с величайшим удовольствием поддерживали каждый шаг фюрера, который вел к мировой бойне. В речах, произнесенных 7 и 8 апреля 1938 года, они одобрили аншлюс Австрии; 13 октября 1938 года они рукоплескали оккупации Судетской области Чехословакии; 4 сентября 1939 года они приветствовали вторжение в Польшу; 6 мая 1941 года они с большим восторгом говорили о захвате Бельгии, Голландии, Люксембурга и Франции за год до этого. Им уже не приходилось искать заказов в балканских столицах или в банановых республиках Южной Америки. Размах гитлеровского военного бума и их особое положение в Руре гарантировали им настоящее благосостояние, а также — насколько они могли судить — и будущее. Когда «третья империя» достигла вершины своей мощи, им предстояло стать самой привилегированной фирмой во всей истории коммерции, но и задолго до этого они добились таких преимуществ, что Шнейдеру и Армстронгу — Виккерсу оставалось только рот разевать от зависти.

Например, Альфред Крупп смог построить свой полигон только после капитуляции Франции в 1870 году, когда он приобрел 50 квадратных миль в Меппене, но даже и тогда его помощнику Гроссу пришлось подписать 150 договоров на аренду участков. Гитлер же предоставил Густаву для испытаний целую страну — Испанию. В ночь на 22 июля 1936 года Франко обратился к фюреру с настойчивой просьбой о помощи. Кроме эскадрильи «Кондор», входившей в люфтваффе, Гитлер послал каудильо солдат, большое количество военного снаряжения. Общие затраты Берлина в этом отношении составили полмиллиарда марок. Гражданские инженеры из Эссена отправились в Испанию изучать эффективность массовых бомбардировок, мореходность «Дойчланда», который крейсировал в водах Сеуты, а также боевые качества своих танков и орудий в полевых условиях. Наиболее приятным сюрпризом для Круппа явилась поразительная широта использования, которую показали шесть батарей 88-мм орудий, посланных им армии Франко. Отзывы были настолько хвалебными, что генерал-майор Гуго Шперле переслал их Гитлеру. В разгар наступления франкистов под Теруэлем наследный принц фирмы Альфрид был назначен членом совета директоров фирмы, отвечающим за отделы военного сырья и артиллерийский. Первой важной задачей, порученной старшему сыну Берты, было усовершенствование 88-мм орудий, о которых он с восторгом говорил, что они «прошли испытания в настоящей боевой обстановке!».

♦ ♦ ♦

Границы Германии, установленные Версальским договором, Гитлер впервые начал разрывать на рассвете 7 марта 1936 года, когда три батальона немецкой пехоты церемониальным маршем перешли рейнские мосты, направились к Ахену, Триру и Саарбрюккену и вновь заняли демилитаризованную Рейнскую область. Очень показательно, как к этому отнесся Густав. Напряжение следующих двух дней было почти невыносимым. Обычно неподвижные лица генштабистов подергивались от тревоги. В распоряжение командующего вооруженными силами Германии фельдмаршала Бломберга было только четыре бригады, находившиеся в боевой готовности; если бы протрубил хоть один французский горн, ударил бы хоть один французский барабан, Бломберг был готов скомандовать «кру-у-угом марш!» и церемониальным шагом удалиться через мосты назад. Тогда последовал бы конец «тысячелетнего рейха», и Гитлер прекрасно отдавал себе в этом отчет. Если бы французы нанесли ответный удар, заявил впоследствии фюрер, «нам пришлось бы уйти, поджав хвост, так как мы не располагали военными ресурсами даже для слабого сопротивления». Наиболее грозным оружием Германии в тот момент были новые подводные лодки Круппа.

Через двадцать дней после этого кризиса, когда стало ясно, что Париж пребывал в еще большем ужасе, чем Берлин, фюрер приехал в Эссен поблагодарить Круппа за плодовитость кильских верфей. Крупп составил программу приема с тем пристальным вниманием к каждой мелочи, которое некогда тратилось только на кайзера. Свыше десяти тысяч крупповцев было согнано в паровозное депо Гусштальфабрик на Холененштрассе. Сейчас этот колоссальный сарай называется «Машиненфабрикен», а в те дни был известен как Гинденбурговский зал. Это было самое большое помещение в Эссене, длиной с футбольное поле и почти такое же широкое. В одном его конце была воздвигнута небольшая эстрада. Пока оркестр играл «Славим, Гитлер, тебя» (бывшее «Славим, кайзер, тебя»), фюрер, Рудольф Гесс и Карл Отто Заур сидели на жестких стульях с прямыми спинками. Затем Крупп представил собравшимся фюрера. После того как Гитлер прорычал одну из самых злобных своих речей, Густав, взглянув на часы, сообщил, что до четырех часов остается несколько секунд. А в четыре он приказал включить все гудки и хотел бы, чтобы все присутствующие встали под их звуки и в молчании «внутренне приобщились» к фюреру. Он хотел, чтобы весь мир знал, «как он почитает нашего великого фюрера Адольфа Гитлера, служению которому он посвятил себя».

Этому служению Густав посвятил состояние жены и собственную драгоценную честь. Будучи столь занятым человеком, он уделял необыкновенно много времени дальнейшему укреплению своих связей с нацистами. Его деятельность нередко была для них жизненно важной. Как и остальные промышленники, Густав позаботился, чтобы его рабочие все до единого вступили в Германский трудовой фронт, и вычитал из их еженедельной платы членские взносы. Как председатель Фонда Гитлера он должен был вести постоянную переписку с Мартином Борманом, личным секретарем фюрера, и, когда промышленники заявили, что не сумеют перевести свои предприятия на военные рельсы, не сократив взносы в фонд, Крупп передал им предостережение Бормана: фонд должен быть немедленно пополнен четырьмя миллионами рейхсмарок «в принудительном порядке, если они не будут внесены добровольно». Не скупился Крупп и на жесты в добрых старых традициях фирмы. Подобно «великому Круппу», Густав с восторгом снабжал главу государства тщательно отполированным парадным оружием. Он разработал особый церемониал торжественного осмотра Гусштальфабрик виднейшими нацистами и руководителями вермахта, а также правителями дружественных Германии держав, в частности Муссолини, которого сам Гитлер в сентябре 1937 года водил по крупповскому заводу.

Все это было отголоском былых традиций фирмы. Но в личном отношении Густав в своем стремлении заслужить милость Берлина заходил гораздо дальше своих предшественников. Стремясь стать членом нацистского клуба, он добивался своей цели, пе пренебрегая ничем. Он, например, пожертвовал 20 тысяч марок на пропаганду, которую Розенберг вел в других странах, и поставил своих представителей за границей на службу германской разведке. Связным между ними и Берлином был Макс Ин, член нацистской партии и глава одного из крупповских отделов. Начиная с октября 1935 года всем иностранным фирмам, бравшим лицензии на крупповские патенты, предлагалось сообщить Ину подробные сведения о количестве выпускаемой ими продукции. Подчиненные Ину инженеры с помощью этих данных определяли промышленный потенциал возможных противников, включая США, и пересылали свои оценки в Берлин. Нацисты не остались в долгу перед Круппом. Фюрер, любивший придумывать новые звания, назначил Густава и Альфрида «фюрерами военной экономики», обязанными обеспечить четкую работу промышленности после начала войны. А свояк Густава барон фон Вильмовски стал директором-управляющим Национальной компании шоссейных дорог, учрежденной для разрешения проблем, которые должны были возникнуть в связи с мобилизацией.

Дни рождений всех своих фашистская элита всегда праздновала с большой помпой. Так, в день рождения Густава Гитлер наградил его золотым партийным значком, так что по наградам он занял в «третьем рейхе» первое место. Чтобы достойно ответить на подобную милость, Круппы усердно работали по вечерам, придумывая подарок к пятидесятилетию фюрера. Плодом их труда явился весьма интересный предмет меблировки — стол, который Густав и Альфрид торжественно преподнесли своему фюреру 20 апреля 1935 года в Берхтесгадене. Газета «Крупп пахрихтен» в номере от 15 мая 1935 года содержит восхищенное описание этого стола. Он был из темного дуба, инкрустирован свастиками и железными крестами из крупповской стали «эндьюро КА-2», а крышку украшали цитаты из «Майн кампф». Если нажать на двух львов из нержавеющей стали, крышка поднималась, открывая отполированный до ослепительного блеска металлический барельеф, изображавший «Гастгоф цум поммер» — убогую гостиницу в австрийском городке Браунау-ам-Инн, где появился на свет сын Алоиса Гитлера, урожденный Шикльгрубер. Хотя, как правило, фюрер не любил никаких напоминаний о годах своей юности, столик явно привел его в восторг.

♦ ♦ ♦

Величайший грабеж Круппа во время первых фашистских захватов 30-х годов был совершен после вторжения в Австрию, и человек, осуществивший его, был не кто иной, как Тило фоп Вильмовски, «благовоспитанный» свояк Густава. Он всегда очень интересовался историей семьи своей жены. Проглядывая старые документы и расшифровывая прихотливый готический почерк Альфреда Круппа, он, к своему приятному удивлению, обнаружил, что «Берндорфер металлваренфабрик», нынешнпй крупнейший металлургический завод Австрии, был в свое время, в 1843 году, основан братом Альфреда Германом. Барону показалось странным, что между Берндорфером и Эссеном пет никаких связей.

Сын Германа Артур был бездетен и в двадцатых годах написал завещание, назначив своим наследником второго сына Берты Клауса. К несчастью для Клауса, его троюродный дядя при всем желании не смог оставить ему ничего существенного: в 1927 году он обанкротился, завод перешел в другие руки, и его бывшая фирма была теперь законной собственностью анонимных австрийских акционеров. Хотя Клаус специально изучал инженерное дело на крупповском Грузонверк, готовясь к блистательному будущему, занимался оп этим, по-видимому, напрасно. Это блистательное будущее находилось под серьезной угрозой, и спасти его могло только чудо.

Вот это чудо и совершил Тило фон Вильмовски с помощью вермахта. Солдаты фюрера вошли в Австрию, и Тило вежливо напомнил Берлину, что как один из победителей Крупп имеет право на часть добычи. 2 апреля 1938 года Тило получил ответ от рейхскомиссара Австрии Кепплера, сообщавшего, что он «говорил с фельдмаршалом Герингом, и тот не возражает, чтобы ваша фирма приобрела пакет акций вышеупомянутой фирмы». Переговоры длились до конца июня. Заводами интересовались три другие немецкие фирмы, и от них надо было отбиться. В Эссене берндорферская папка (КА-14) распухала от вторых экземпляров едкой перебранки между нацистскими чиновниками. К концу лета принудительная продажа была наконец оформлена и Крупп заплатил 8,5 миллиона марок за собственность, которая, согласно эссенским же бухгалтерским книгам, стоила 27 миллионов.

По сравнению с грабежами, учинявшимися Альфридом в дальнейшем, это была мелкая кража. Тем не менее она явилась достаточно зловещим предзнаменованием и достаточно ясно показывает, какой была мораль привилегированных классов Германии тех лет.

Воспитанный в традициях прусского кодекса «чести», Тило фон Вильмовски не усмотрел ничего дурного в этой бесцеремонной конфискации австрийской собственности.

Густав приобретал новое имущество во всех концах расширяющейся империи фюрера. Экономисты того времени называли гигантское крупповское предприятие «осьминогом». Перестроенный Гусштальфабрик — конгломерат из 81 завода — продолжал оставаться сердцем чудовища. Вместе с примыкающими к нему заводами в Борбеке Гусштальфабрик образовывал на карте Рура продолговатое пятно. От него во всех направлениях тянулись невидимые щупальца. Не считая полностью принадлежавших ему филиалов в Рейнхаузене, Магдебурге, Хамме, Аннене, Киле, Крупп сосредоточил в своих руках контрольные пакеты 110 фирм, включая заводы Шкода. Кроме того, значительные капиталовложения в 142 других немецких корпорациях нередко позволяли ему диктовать им свою политику.

За пределами Германии фабричные трубы Берты коптили небо почти над всеми странами Европейского континента —от Бельгии до Болгарии, от Норвегии до Италии; полученные от производства вооружения прибыли были вложены в контрольные пакеты 41 предприятия за границей и в значительное число акций еще 25 предприятий. Имелись тысячи рудников и угольных шахт Круппа, и некоторые из них углублялись в земную кору больше чем на километр. Любой металлургический завод, если он приносил доходы и был немецким, почти наверняка принадлежал «фрейлейн Крупп». Кроме того, ей принадлежало множество отелей, группа банков, цементный завод и десяток поместий, дававших достаточно зерна, мяса и молока, чтобы прокормить владельцев на протяжении века. Поэтому Густав мог с чистой совестью заверить жену, что, какая бы судьба ни постигла гитлеровскую империю, ее потомства она не коснется.

Глава XV. АЛЬФРИД КРУПП И СС

Последний из Круппов достиг совершеннолетия 13 августа 1928 года — через два года после того, как «Кох и Кинцле (Е)» усовершенствовали новые немецкие танки. Это важно иметь в виду. Когда Альфрида судили в Нюрнберге, защитник фирмы сообщил иностранным корреспондентам, что во время второй мировой войны Альфрид был заблуждающимся молодым человеком, и это объяснение было принято очень многими. Верховный комиссар США Джон Макклой, выпуская его из тюрьмы, объявил, что существуют «большие сомнения относительно того, действительно ли он был ответствен за политику фирмы «Крупп», в которой он занимал положение подчиненного». На самом же деле он был на год старше генерала Телфорда Тэйлора, который выступал против него обвинителем на Нюрнбергском процессе. Он принадлежал к поколению Бормана, Гиммлера и Гейдриха. Бальдур фон Ширах родился в один год с Альфридом, Эйхман — на год раньше.

Альфрид пришел к нацистам очень рано. Когда Густав еще только начинал взвешивать, какую выгоду может извлечь его фирма, поддерживая Гитлера, его сын уже делал взносы в фонды нацистской партии из своих личных средств. Кроме того, он вступил в одну из самых зловещих ее организаций. За год до того, как Эйхман надел черную рубашку эсэсовца, Альфрид вступил в «Фердернде митглидшафт» («Содружество действия») — привилегированное общество, входившее в СС. Он был тогда студентом Ахенского технологического института. В обмен на ежемесячные взносы и на клятву верности СС он получил подписку на эсэсовский журнал, номерную повязку со свастикой и надписью по периметру: «Благодарность СС за преданную помощь в дни битвы». И еще — членскую книжечку со стихотворением Гиммлера, главы чернорубашечников, первая строка которого гласила: «Быть эсэсовцем — большая честь».

Номер билета, который получил Альфрид как член нацистской партии — 6989627, — был очень большим. Он вступил в партию только в 1938 году, когда фюрер укрепил свою власть. Однако его преданная помощь СС в 1931 году совершенно ясно показывает, что он находился в первых рядах нацистского движения. Не менее ясно и то, что он гордился своим статусом старого бойца. Он продолжал делать ежемесячные взносы в организацию Гиммлера до тех пор, пока после начала войны «Фердернде митглидшафт» не прекратила своего существования. Тем временем он вступил и в другие нацистские организации, включая Нацистский воздушный корпус. Альфрид избрал партийную эскадрилью. Служил он весьма успешно: за шесть лет из младшего лейтенанта стал полковником.

Однако его небеса не были столь ясными, какими казались. Пока главой семьи оставался его отец, их всегда омрачали облачка, пусть небольшие, но очень неприятные. Угодить такому родителю было чрезвычайно трудно. Летом 1938 года семья отдыхала в Шлезвиг-Гольштейне, и Густав обнаружил, что яхт-школу в Глюксбурге только что передали в ведение морской пехоты СА. Густав считал, что все его сыновья должны пройти военное обучение. Альфрид, Клаус и Бертольд были немедленно записаны в эту школу и каждый день подвергались муштре.

Клаус ничего не имел против. Второй сын Густава вполне соответствовал арийскому идеалу. Он был красивой «белокурой бестией», мечтал о воинской славе. Никто в семье не помнил ни одного серьезного столкновения между Клаусом и его отцом. Через шесть месяцев после аншлюса Австрии Клаус женился на венке. Густав и Берта были в восторге. Такой союз укреплял династию, а к тому же это был второй брак в семье за этот год. К удивлению и восторгу родителей, их дочь Ирмгардт завоевала сердце аристократа — 6 апреля она стала баронессой фон Френц. В честь свадьбы на вилле Хюгель был устроен пышный прием — последний перед похоронами Клауса, который разбился в 1940 году, испытывая новый тип кислородной маски для высотных полетов. Уж если некрасивая Ирмгардт сделала хорошую партию, то за остальных можно было не беспокоиться, и Густав, доживавший свой седьмой десяток, мог бы, казалось, рассчитывать на тихую безмятежную старость.

Вот только Альфрид, к несчастью, не радовал отца. Конфликт между Густавом и его старшим сыном, таким же упрямым и властным, был неизбежен. В политике и в делах фирмы они были единодушны. Но Густав не одобрял жизни, которую вел Альфрид. Он называл его шалопаем. Лето и осень 1935 года Альфрид провел, носясь в гоночном автомобиле по курортам Южной Европы. А потом в Берлине он влюбился в Аннелизе Бар, скромную белокурую дочь гамбургского торговца, и решил жениться на ней. На этот раз ему пришлось противопоставить свою волю воле матери. Когда Берта узнала, что Аннелизе уже была замужем, она наотрез отказалась дать свое согласие на брак. А Густав тем временем осторожно навел справки, и выяснилось одно крайне неприятное обстоятельство: сестра Аннелизе вышла замуж за еврея и уехала с ним в Латинскую Америку. Неужели Альфрид хочет породниться с подобными людьми? Да, Альфрид хочет именно этого. Юридически родители не могли воспрепятствовать его намерениям: во имя чистоты расы эсэсовцам не дозволялось вступать в брак без разрешения Гиммлера, но обладателей номерных повязок со свастикой это правило не касалось, и 11 ноября 1937 года, согласно семейным архивам, Альфрид женился на Аннелизе в берлинском пригороде Визенбурге. Его родители упрямо считали этот брак морганатическим.

24 января 1938 года, согласно биографической справке, подписанной его адвокатом в Нюрнберге, новобрачная родила в Берлине (в Шарлоттенбурге) сына. Что по этому поводу сказала новоявленная бабушка, не известно. Мальчик получил имя Арндт Фридрих Альфрид фон Болен упд Гальбах: в честь, во-первых, своего отца, во-вторых, первого Круппа и, в-третьих, отца свекрови Аннелизе. Но Берту это но смягчило. Молодоженов и их младенца поместили в «малом доме». По общим отзывам, они были очень счастливы. Но одной любви еще мало. Обитатели «большого дома» были непреклонны, а в замкнутом мирке рурских промышленников тон задавала вилла Хюгель. Альфрид и Аннелизе оказались в невозможном положении. Если бы новую фрау фон Болен принимали в «большом доме», ее принимали бы и повсюду. Но так ее не принимали нигде. Ее репутацию безжалостно чернили. Будущее выглядело безнадежным, и возникала угроза, что Альфрид может лишиться своего наследства, а оно, несомненно, значило для него очень много. И в результате через четыре года Альфрид и Аннелизе капитулировали. После развода она переехала в Баварию и там воспитывала маленького Арндта.

♦ ♦ ♦

Нет никаких прямых свидетельств того, что Круппы читали пресловутую оценку положения, которую Бломберг дал 24 июня 1937 года, нацеливая вооруженные силы на «военное использование политически благоприятных ситуаций». Но это и неудивительно, так как она существовала всего в четырех экземплярах. Однако ввиду своих тесных связей с Верховным командованием вермахта (ОКБ) совет директоров фирмы, возможно, о ней слышал. И уж конечно, руководители фирмы пе могли пе знать о четырехчасовой речи, которую Гитлер в эту осень произнес перед своими генералами и адмиралами на Вильгельмштрассе. Согласно стенографической записи его молодого адъютанта полковника Фридриха Госсбаха, он заявил, что проблему Германии можно решить только силой. Выступление вермахта было теперь только вопросом времени, и Госсбах записывает далее, что фюрер: «если он будет жив... твердо намерен разрешить проблему немецкого жизненного пространства не позже 1943—1945 годов». В следующем году Гитлер перенес эту дату наболев близкий срок, и Эссену это было известно. С 18 марта 1939 года Мюллер Пушка регулярно являлся к фюреру, информируя его о достижениях фирмы, а 17 мая, за целую неделю до того, как Гитлер собрал в рейхсканцелярии нацистскую верхушку и сообщил о своем намерении напасть на Польшу, он рекомендовал Круппу прекратить поставки оружия Варшаве. Альфрид не замедлил воспользоваться этой рекомендацией.

ОКВ было серьезно озабочено безопасностью эссенских заводов. Позже, на Нюрнбергском процессе, бывший начальник генерального штаба сухопутных сил Германии Гальдер, назвав Рур «решающим фактором в осуществлении германских военных планов», заявил, что, если бы у французов хватило мужества прекратить «сидячую войну», вылезти из бетонированных казематов, которые построил для них Андре Мажино, и захватить сердце крупповских предприятий, пока вермахт был связан на Висле, Гитлеру пришлось бы просить о мире. Фюрер отдавал себе отчет в этой опасности. Когда он повернул на запад, в его военных инструкциях указывалось, что это наступление необходимо для того, чтобы обеспечить Руру «защитную зону».

Напряжение, царившее в Эссене, не поддается описанию. Вторжение вражеских войск в Эссен принесло бы беды, несравнимые с бедами 1923 года, но на вилле Хюгель никто не решался говорить о нем вслух, — все члены семьи прятали томивший их страх. А что, если Германия потерпит поражение?

Один раз это уже случилось, и мысль о втором 1918 годе была невыносимой. Капитуляция Чемберлена в Мюнхене привела Густава в восторг, но затем Фриц фон Бюлов, в то время его личный секретарь, передал ему тревожное известие, полученное от Шахта: к удивлению всех присутствующих, Гитлер вовсе не обрадовался. Наоборот, он был бешено зол на Чемберлена. «Этот дурень,— сказал он в присутствии Шахта,— испортил мой въезд в Прагу!» Фюрер во что бы то ни стало хотел войны. Он был убежден, что его армия за неделю разгромит Чехословакию. Густав не разделял этой уверенности: прежние служащие «Коха и Кипцле (Е)» с большим профессиональным уважением отзывались о продукций заводов Шкода, которой были вооружены 35 чехословацких дивизий. В растерянности Густав, заикаясь, сказал фон Бюлову: «Я... я не понимаю фюрера! Он только что подписал прекрасное соглашение. Так чего же он бурчит?»

Секретарь ушел потрясенный: до сих пор в этом кабинете о Гитлере говорилось только с почтительным благоговением — и вдруг это «бурчит»!

Весной следующего года еще одну такую же непонятную непоследовательность заметил Альфрид. Приказ прекратить поставки вооружения Польше младшее поколение встретило с энтузиазмом, но у Густава начался тик и его походка утратила былую бодрую упругость. При упоминании о войне Густав пришел в большое волнение. Как позже вспоминал Тило фон Вильмовски, «он довольно возбужденно ответил — я прекрасно помню его слова,— что о войне не может быть и речи, так как она была бы безумием». Но к началу августа, когда крупповцы лихорадочно завершали линию Зигфрида, Густав опамятовался.

Рано утром 1 сентября 1939 года, когда на хмуром, затянутом тучами небе забрезжил первый зеленоватый свет, серые стальные джаггернауты Гитлера с ревом пересекли германо-польскую границу и двинулись прямо на Варшаву. В Эссен к Альфриду прибыло свыше двух тысяч лучших немецких специалистов по баллистике; они торопливо изучали 1800 тысяч крупповских орудийных чертежей и слушали сводки Германского информационного бюро (ДНБ), надеясь услышать сообщение, что французские солдаты остаются в своих укреплениях, а изделия заводов Круппа показывают себя на Восточном фронте с самой лучшей стороны. Их надежды оправдались и в том и в другом отношении. Ни один из оружейников за всю историю фирмы, включая Вильгельма Гроссе в 1870 году, не добивался ничего хотя бы отдаленно похожего на достижения Альфрида и Мюллера Пушки в 1939 году. Даже если учесть их предварительный опыт в Испании, результаты все равно ошеломляют. Естественно, Геббельс не мог сообщить в последних известиях секретные подробности, но отзывы специалистов, ложившиеся на письменный стол Альфрида, были один восторженнее другого. Особенно восхвалялись танки.

Свой первый ежегодный отчет по всему концерну от 1 октября 1939 года Альфрид писал в ликующем тоне, настолько, насколько он вообще был способен ликовать.

Прибыль за последний финансовый год, сообщал он, составила 12 059 тысяч марок[39]. Продукция фирмы получила наилучшую из всевозможных реклам, впереди предстоял новый год процветания, и в предвкушении его Альфрид объявил о премиях всем служащим и рабочим фирмы.

* * *

В первые два года войны число жертв Круппа возрастало в геометрической прогрессии. Разумеется, нелепо возлагать ответственность за все ужасы тех месяцев только на Главное управление, но, во всяком случае, деятельность фирмы далеко не исчерпывалась ролью кузницы оружия. Сеть ее агентов за границей не оставляла желать ничего лучшего. Менее чем через месяц после того, как сын Густава Клаус «имел счастье отдать жизнь за своего фюрера», и за два месяца до вторжения в Данию копенгагенский агент Круппа посылал ОКВ зашифрованные сообщения о датских оборонительных сооружениях.

Крупповский агент работал с лихорадочным напряжением. Официальный приказ Гитлера о захвате Скандинавских стран был отдан три недели спустя, и, когда в 5 часов 15 минут утра 9 апреля 1940 года немецкий флот взял курс на север, представитель Круппа в Норвегии попал впросак. В пятнадцати милях к югу от Осло, там, где пятидесятимильный Осло-фьорд заметно сужается, расположен построенный в середине прошлого века форт Оскарборг. Агенту Эссена в норвежской столице было приказано раздобыть для ОКВ сведения о всех ее оборонительных укреплениях, но в спешке он упустил из виду то обстоятельство, что Оскарборг был вооружен старыми 280-мм крупповскими пушками. Несмотря на свой возраст, они были в отличном состоянии. Их смертоносные залпы повредили тяжелый крейсер «Лютцов» и утопили второй — «Блюхер»; немецкий флот потерял 1600 моряков и несколько высокопоставленных гестаповцев, которые плыли в Норвегию, чтобы провозгласить Видкупа Квислинга ее диктатором. Оскар Кумметц, адмирал, командовавший эскадрой, был вынужден добираться до берега вплавь. Остальным его кораблям пришлось на сутки отойти от норвежских берегов.

Зато в Голландии, Бельгии и Люксембурге Крупп не ударил лицом в грязь. Там сведения о возможных будущих врагах были собраны заранее. В 11 часов утра 10 октября 1939 года Гитлер издал свой военный приказ № 6, распорядившись провести подготовку «для наступательной операции... через Люксембург, Бельгию и Голландию». Шесть дней спустя Альфрид получил запрос из Голландии, касавшийся обещанной партии гаубиц и зенитных орудий; запрос был отложен с пометкой «не отвечать». Получилась неловкость. Оккупация Дании и Норвегии задержала бросок на Запад, и Амстердам начал выражать резкое недовольство проволочками с выдачей виз голландским офицерам, командированным в Эссен для проверки материалов по 105-мм полевой гаубице. Увертки и проволочки продолжались еще два месяца, а потом вопрос о визах утратил злободневность, так как немецкие армии вторглись в Голландию.

То же самое повторилось и на Балканах. В начале следующего года Главное управление фирмы «Крупп», извещенное о скором вторжении вермахта в Грецию и Югославию и твердо решившее не допустить повторения оскарборгского промаха, прислало ОКБ список всех крупповских пушек, когда-либо отправлявшихся в Белград и Афины, начиная еще со времен Альфреда. Югославия особенно интересовала молодого «пушечного короля», потому что она располагала бесценными запасами хромовой руды. Хром был необходим для производства высококачественных орудий из стали; импорт хрома из неевропейских стран с 1939 года прекратился, и уже следующей весной Альфрид устремил алчный взгляд на балканские рудники. В мае 1940 года крупповский горный инженер Георг Уфер получил распоряжение служить с этих пор трем господам: фирме, компании «Герман Геринг» и фюреру. Уфер приехал в Югославию в качестве директора несуществующего акционерного общества и начал там геологические изыскания, сообщая о результатах ближайшему немецкому консулу.

Начавшееся через год вторжение в Советский Союз завершило первый период войны. В сентябре пришло сообщение, что муж Ирмгардт ефрейтор Ханно Райтц фон Френц «пал в бою». Дочь Густава надела траур, а лакеи убрали черным крепом комнаты виллы Хюгель в знак скорби по ее погибшему супругу, замужем за которым она пробыла только три года.

Становилось ясно, что до победы не так близко, как это предполагалось сначала. Некоторые члены совета директоров уже с тоской вспоминали первый год войны, когда все шло как по маслу, когда страхи Густава казались неосновательными и даже он сам о них забыл.

В час торжества нацистский режим не обошел вниманием своего оружейника. Три наиболее видных нациста — Гесс, Тодт и сам Гитлер — отдали дань благодарности вкладу Гусштальфабрик в военные усилия рейха, тайной подготовке к перевооружению, которая велась там до 1933 года, и самому Густаву. Первым это сделал Гесс. В 11 часов утра 1 мая 1940 года он появился на эстраде Гинденбургского зала с колоссальным флагом — нацистским «золотым знаменем», дававшим фирме право на звание «образцового национал-социалистского предприятия». Рядом с Гессом стоял Лей, рядом с Густавом — Альфрид.

После того как смолкли оглушительные «зиг хайль», Густав вдруг подумал, что он уже предпринимал необходимые шаги для полного низвержения «еврейско-плутократическо-демократического» мира, когда Гесс еще только учился на экономическом факультете Мюнхенского университета и в свободное время занимался распространением антисемитских брошюр. У старого Круппа уже впадающего в старческий маразм, бывали периоды полной ясности мысли, и в один из них он решил, что пора бы уж рейху начать расплачиваться с ним за его помощь в те годы. Он попросил Тодта посетить Гусштальфабрик. Согласно записи Альфрида от 25 июля 1940 года, его отец «весьма внушительно рассказал о деятельности фирмы после 1918 года» и поведал о том, «как он тогда подробно обсудил с рейхсканцлером (Виртом.— У. М.), следует ли ему, преобразовывая заводы, иметь в виду будущее восстановление военной мощи Германии, хотя Версальский договор запрещал фирме производство вооружения, сделав исключение лишь для мизерного количества». Густав чувствовал, что настало время воздать ему должное. Тодт любезно согласился и «заверил фирму «Крупп», что она вполне может положиться на нынешнее правительство».

Две недели спустя Густав праздновал свое семидесятилетие. Период просветления уже кончился, и мысли его мешались, возможно в какой-то мере от счастья — он узнал, что Гитлер решил самолично приехать в Эссен, как некогда делал это кайзер, везя в дар яркие ленты и блестящие медали. Как всегда, лимузин Круппа остановился перед зданием Главного управления за десять секунд до девяти часов, но на этот раз рядом с ним сидела Берта, а сзади в автомобиле поменьше следовали Альфрид, Ирмгардт и Вальдтраут. Затем все они выстроились в Мраморном зале и, окруженные директорами и управляющими, ждали, пока не прибыл фюрер.

Расцеловав Альфрида, Гитлер объявил: «От имени немецкого народа я вручаю его превосходительству доктору Густаву Круппу фон Болен унд Гальбах «Орлиный щит» Германской империи с надписью „Фюрер германской экономики"». Этот «Орлиный щит», распорядился Гитлер, должен быть повешен в центральном зале северного крыла Главного управления и оставаться там до конца «тысячелетнего рейха». Кроме того, он присвоил Густаву звание «Пионер труда» и вручил ему крест «За военные заслуги». Этот крест имел две степени — обычную и командорскую. Гитлер вручил Густаву кресты обеих степеней. Стоя перед своим золотым знаменем, блистая своей золотой свастикой в сиянии своих званий семидесятилетний Густав мог бы потягаться блеском своих наград даже с Герингом.

Глава XVI. НА ПОТОК И РАЗГРАБЛЕНИЕ

На рассвете 10 мая 1940 года вермахт вторгся в Бельгию, Голландию и Люксембург (в три маленькие страны, чей нейтралитет Гитлер обещал уважать) и ринулся на запад и на юг. Огромная дуга серых полевых мундиров и похожих на совки для угля касок развернулась на 175 миль, от Фризских островов в Северном море до казематов линии Мажино. Это была армия крупповских танков. На пятый день французская оборона была прорвана. Две немецкие танковые дивизии переправились под Седаном через Маас по понтонному мосту; к вечеру их плацдарм на западном берегу уже имел в ширину тридцать миль, а в глубину — пятнадцать.

Днем 18 мая баварский искусствовед и торговец картинами Артур Рюман завтракал в фешенебельном дюссельдорфском клубе с тремя рурскими промышленниками. Никто тогда не знал, что свободно катившаяся волна фронта начинает застывать. Когда масштабы успеха стали явными, генерал Йодль наспех нацарапал в своем дневнике: «Фюрер вне себя от радости». Рюман тоже вел дневник, и в некоторых отношениях его дневник не менее ценен для истории, чем генеральский. Как и Йодль, Рюман в этот день чувствовал себя бодро, хотя и совсем по другой причине — в прошлом он не скрывал своего критического отношения к режиму и ему становилось все труднее зарабатывать на жизнь, но тут ему как будто представился выгодный заказ. Его пригласил позавтракать управляющий завода «Хейнкель» Любс, муж старинной знакомой семьи Рюмана. Любс был коллекционером, а Рюман представлял владельца ценной картины. Посредник очень нуждался в комиссионных и рассчитывал получить их. Он потерпел неудачу — ее причиной был прорыв немецких армий под Седаном.

Во время завтрака в их отдельном кабинете зазвонил телефон. «Сюда собирается прийти молодой Крупп»,— сказал Любс, вешая трубку. И вскоре в кабинет вошел Альфрид. Ему представили Рюмана, но времени для разговоров не было, так как все желали послушать последние известия. Они перешли в соседнюю комнату и столпились около приемника, стоявшего на курительном столике. Кто-то принес карту. Ее расстелили на столике, и все принялись отыскивать на ней названия, которые перечислял диктор, рассказывая о прорыве вермахта. В коммюнике пока еще не упоминалась Франция, но «в Голландии,— записал Рюман,— положение настолько консолидировалось, что влиятельные члены промышленных кругов уже могли подумать о поездке туда. Оживление этих господ возрастало прямо на глазах; приемник выключили, и все четверо принялись тыкать пальцами в какие-то районы Голландии». Они возбужденно переговаривались: «Вот городок... Там Мюллер — он ваш». «Вот тут г-н Шмидт или Гюбер... у пего два завода, мы его арестуем». Альфрид сказал кому-то: «Это фабрика — ваша».

Короче говоря, они словно услышали средневековый клич «На поток и разграбление!», клич тевтонских разбойничьих орд XIV века. Рюман, державшийся в стороне, даже вздрогнул.

«Они напомнили мне стервятников, слетевшихся на падаль, и поверьте, это не могло не потрясти человека вроде меня, историка искусства, который посвятил свою жизнь пропаганде культуры»,— рассказывал позднее Рюман.

Полный отвращения, он тронул своего хозяина за плечо и сказал: «Г-н Любс, разрешите мне откланяться. Я тут, кажется, лишний». Он понимал, что лишается комиссионных, «которые были мне необходимы, но в ту минуту я о них не думал». Любс торопливо звонил в управление своего завода о выдаче специальных паспортов ему и остальным, а те все еще разглядывали карту. Рюман тихо вышел и в следующий раз встретился с Альфридом только в Нюрнберге как свидетель на его процессе.

Еще до вторжения в Польшу фюрер предложил немецким промышленным магнатам составить списки их собственности, потерянной в 1918 году, и Густав попросил о возвращении ему его имущества в Лотарингии. Веймарская республика уже выплатила ему компенсацию за эту потерю, однако его просьба выглядит вполне пристойно по сравнению с тем, что произошло на самом деле. Когда сопротивление союзных войск было сломлено, условия кардинально изменились. Уже не требовалось никаких юридических прав на вражескую собственность. Достаточно было первым явиться туда и заручиться содействием военных властей. Разумеется, это был чистейший грабеж. Формально мародерство прикрывалось фиговым листком «сдачи в аренду», но, подобно большинству фашистских фиговых листков, и этот был совершенно прозрачен и никого пе вводил в заблуждение. Когда разбитая французская армия отступала на юг, Геринг через оперативный отдел вооруженных сил послал Круппу секретные инструкции с указанием, что «одной из целей руководства немецкой экономики является усиление немецкого влияния в иностранных предприятиях. Пока еще пе ясно, как отразится заключение мира — и отразится ли оно вообще — на передаче акций и т. п., однако уже теперь совершенно необходимо использовать каждый удобный случай для проникновения немецкой экономики за границу даже во время войны». Главное управление фирмы Круппа в ответ известило всех ее представителей, разъезжавших по оккупированным странам, о том, что «крупповские интересы при каждой возможности должны всемерно расширяться» и что «сведения необходимо собирать заблаговременно», а «сообщения о подходящих предприятиях следует отправлять в Эссен немедленно».

Большую роль сыграло и то обстоятельство, что Альфрид состоял в двух официальных организациях, учрежденных для планомерного прибирания к рукам военной добычи — в Имперском объединении по железу (РФЕ) и в Имперском угольном объединении (РФК).

Как заместитель председателя РФК Альфрид занимал выгоднейшую стратегическую позицию, однако его роль в РФЕ была даже еще более значительной. Созданная на третий год войны, эта ассоциация представляла собой одну из тех полуавтономных клик, которые именем фюрера присваивали себе абсолютную власть. В связи с этим своим назначением Альфрид отправил отцу ликующее послание:

«Эссен, 29 мая 1942,

Гусштальфабрик

Милый папа!..

Доктор Мюллер и я были вчера у рейхсминистра Шпеера, который... сообщил мне, что он совместно с рейхсминистром экономики предложил мою кандидатуру на пост вице-председателя Имперского объединения по железу, которое сейчас организуется. Я дал свое согласие главным образом потому, что, по моему глубокому убеждению, фирма «Крупп» должна играть ведущую роль в этой новой организации.

Г-н Шпеер обещал снова побывать в Эссене, но пока еще он не может точно назвать дату.

С тысячью приветов Вам и маме Альфрид».

Позже Альберт Шпеер заявлял, что он привык считать вице-председателя РФЕ одним из ее «трех мудрецов». Согласно архивам РФЕ, 22 июля 1942 года «...Альфрид Крупп, представляя РФЕ, присутствовал вместе со Шпеером... и другими на заседании Совета центрального планирования, на котором было решено использовать 45 тысяч русских гражданских лиц на сталелитейных заводах, 120 тысяч военнопленных и 6 тысяч русских гражданских лиц на угольных шахтах, а также установить при отборе военнопленных для работы на шахтах более низкие медицинские требования, чем предъявляются при найме на угольные шахты немецких граждан».

Более замаскированной была деятельность Альфрида, проводимая через голландское «Рийксбюро фоорийзер ен стааль» — немецкое управление, которое систематически принуждало голландские фирмы доставлять на его склады в порядке конфискации партии железа, стали и сплавов. Тут Альфриду весьма и пригодились долгие годы изучения инженерного дела. Он прекрасно знал, чем располагают голландцы, что требуется фирме Крупп и как отличить бедные руды от богатых.

Хладнокровный методический подход победителей к захвату добычи, соединенный с безжалостным применением силы, подготовил почву будущего краха Германии. Из одной только Франции Берлин извлекал ежегодно контрибуций на семь с лишним миллионов долларов, то есть в четыре раза больше тех репараций, которые Веймарская республика выплачивала по плану Дауэса и Юнга. И все же Альфрид непрерывно изыскивал новые способы увеличить эту цифру. Обратив алчный взгляд на европейскую собственность американских граждан, он написал одному из директоров фирмы, осведомляясь о том, какие шаги были «предприняты для того, чтобы обеспечить за ними управление предприятиями, представляющими для нас интерес, в случае, если американская собственность будет конфискована». Во втором письме он прямо называет подлежащую захвату американскую фирму: «Насколько мне известно, «Зингеровские швейные машины» являются американской собственностью. В ближайшее время следует ожидать назначения опеки в качестве контрмеры на действия американцев. Возможно, управляющим удастся сделать кого-нибудь из служащих Круппа».

♦ ♦ ♦

В оккупированном Париже победители расселялись в районе Триумфальной арки: на отгороженной колючей проволокой авепю Клебер, на авеню Фош (где находилась штаб-квартира гестапо) и в элегантных особняках французских миллионеров. Контора Альфрида помещалась в доме № 141 по бульвару Осман, в девяти кварталах от арки. Это здание — светло-коричневый четырехэтажный кирпичный особняк — украшено по фасаду пышпой лепкой и сверкает начищенной медью балконных решеток. В руки Круппа оно попало в результате довольно любопытной истории. До падения Франции этот дом принадлежал еврейской фирме «Сосьете Вакри фрер». Парижский агент Круппа Вальтер Штейн приглядывался к нему еще во времена мюнхенского кризиса. Когда в Париж прибыл нацистский комиссар по еврейскому вопросу, Штейн убедил его конфисковать дом № 141 и передать его только что организованному крупповскому «Сосьете аноним франсэ». Управляющим нового общества стал крупповский служащий Леон Шмпдт, который был в прекрасных отношениях с Ришаром Сандром, временным управляющим ротшильдовской собственностью.

Сам Альфрид бывал в Париже редко. В этот период он почти непрерывно разъезжал по оккупированным странам в своей новой роли одного из триумвиров, управляющих фирмой «Крупп». После того как фюрер проглотил Францию, Густав объявил, что в дальнейшем решения будут приниматься членами совета директоров его фирмы по «техническим вопросам — Геренсом, по коммерческим и административным — Лезером, а по вопросам сырья и производства вооружения — его сыном Альфридом». Приобретение новой собственности за границей входило в сферу деятельности Альфрида, а поскольку в поисках заводов, оборудования и сырья ему пришлось бы ездить по Бельгии, Голландии, Франции, а позже и Югославии, было решено, что заодно он сможет разрешать там и другие вопросы по мере их возникновения.

Один такой вопрос был связан с Робертом Ротшильдом, который формально был гражданином Югославии. В последнюю предвоенную весну он за четыре миллиона скупил 91 процент акций тракторного завода «Сосьете аноним остин» в Лианкуре на Уазе. За шесть дней до вступления немецких войск в Париж по совету французских властей Ротшильд переехал в Лион.

Осенью 1940 года брат его жены югослав Милош Челап поехал в Лпанкур и узнал, что завод его зятя занят немецкими солдатами. Их командир, лейтенант Бреклер, заявил, что о возвращении завода Ротшильду пе может быть и речи, но если он передаст свои акции арийцу — по мнению Бреклера, Челап был арийцем, — к пуску завода не будет никаких препятствий. Ограбленный владелец в Лионе сначала пришел в отчаяние, но потом смирился. Собственность была переведена на имя его шурина, и в Лианкуре Бреклер принял Челапа как владельца. Солдаты были выведены с завода, и рабочие вернулись к станкам. Производство тракторов было возобновлено. Но через два с половиной месяца в Лианкур пожаловал француз-вишист и заявил, что берет управление заводом на себя в качестве «временного управляющего». Он объяснил, что передача акций была незаконной — все сделки с евреями после 23 мая 1940 года считаются недействительными. В результате положение осталось прежним, то есть владельцем фабрики юридически все еще был Ротшильд.

На захваченный завод претендовали десять германских фирм, и ОКВ вместе с Отделом заграничной торговли нацистской партии отдали его Круппу. В официальном заявлении, датированном 27 августа 1942 года, Альфрид переименовал завод — теперь он назывался «Крупп сосьете аноним индустриэль э коммерсиаль Пари».

Однако немцы — большие любители аккуратности, а досадный факт оставался фактом: собственником лианкурского завода был не ариец Крупп, но еврей Ротшильд. И Ротшильд не уступал, хотя он знал, что Крупп не остановится ни перед чем. Убедившись, что для Петена его югославское гражданство значит не больше, чем для фюрера, он в сентябре 1942 года попытался бежать через Испанию в Португалию и уже перешел испанскую границу, когда его схватили бросившиеся в погоню французские полицейские. Тогда Ротшильд поселился на вилле в Клеон д’Адран. Эта деревушка находилась в итальянской зоне, и он считал, что будет там в безопасности. Он ошибся. В ночь на 21 февраля 1943 года шайка вищистских антисемитов из «Парти попюлер франсэ» ворвалась на виллу, похитила Ротшильда и доставила его в лионскую тюрьму Монтлюк. В конце февраля Ротшильд был отправлен в нацистский концентрационный лагерь в Драней, к северо-востоку от Парижа, а затем в Освенцим. Там у огромных ворот с надписью «Труд освобождает» измученные люди покорно ждали, пока производивший отбор эсэсовец — которому нередко давал советы представитель Круппа — выкрикивал «налево!» или «направо!». Ротшильду было приказано идти налево. Как позже было указано в приговоре Нюрнбергского трибунала, Ротшильд был отправлен в газовую камеру, чтобы обогатить Круппа.

♦ ♦ ♦

Присваивая отданную на поток и разграбление чужую собственность, Крупп, как правило, церемонился гораздо меньше, чем с лианкурским заводом, — в этом последнем случае дело касалось всемирно известной фирмы, и желательно было соблюсти хотя бы видимость законности. Ведь жертва обладала гербом, не менее внушительным, чем герб тех, кто с ней разделался. Вот почему Крупп требовал в этом деле полной аккуратности. Ни в каком другом случае жертве не предоставлялось возможности упрямиться три года. Гораздо чаще владельца просто выгоняли или, если его собственность оказывалась более полезной в Руре, ее вывозили туда, не спрашивая его согласия.

Например, как-то в апреле 1942 года Роберт Кох, технический директор «Альстом сосьете» в Бельфоре, наблюдая за клепкой парового котла, взглянул в окно цеха и увидел, что офицер в форме немецкого военного флота и несколько неизвестных ему людей в штатском осматривают самую ценную машину фирмы — гибочную машину, стоившую почти 700 тысяч франков. Он поспешил туда, но они уже повесили на машину плакатик со словом «конфисковано». Когда Кох начал протестовать, указывая, что без этой машины завод будет вынужден прекратить изготовление котлов и труб, выдерживающих высокое давление, один из людей в штатском объяснил, что он — Эйсфельт, крупповский инженер, а машина им требуется для нужд Германии. Три дня спустя машину демонтировали и отправили в товарных вагонах в Рейнхаузен. Позже Кох узнал, что Крупп использовал его машину для программы массового производства подводных лодок.

«Альстом» был филиалом значительно более крупной и известной компании «Эльзасская машиностроительная корпорация» (САКМ) или, как называли ее немцы — «Эльзесишемашиненбау» (ЭЛМАГ). САКМ — ЭЛМАГ производила оборудование для текстильных фабрик в Мюлузе с 1916 года и пользовалась международной репутацией. Почти три года после капитуляции Франции в 1940 году большой завод не привлекал к себе ничьего внимания. Затем английская авиация начала наносить по Эссену все более чувствительные удары. В свое время, 9 августа 1939 года, Геринг, хвастая непобедимостью люфтваффе, обещал баронам фабричных труб: «На Рур не упадет ни одна бомба. Если хоть один бомбардировщик достигнет Рура, мое имя не Герман Геринг. Зовите меня тогда Мейером!» Крупп ему не поверил. Триумвират Альфрид—Лезер—Герене полагал, что налетов не избежать. Но они не ожидали, что целые цехи и заводы будут превращены в развалины, и, когда за две ночи были вдребезги разнесены сборочные цехи «Крава», они снова принялись изучать карту. Предъявлять претензии осрамившемуся рейхсмаршалу не имело смысла: Герман Мейер укрылся от неприятной действительности в Карин-холле — своем загородном замке. Надежды на воздушные силы рейха тоже возлагать не приходилось, и утром 16 марта 1943 года Альфрид решил вывезти из Рура то, что уцелело от «Кравы». Местом эвакуации могли стать либо заводы «Татра» в Чехословакии, либо ЭЛМАГ. Рассмотрев обе возможности, Альфрид выбрал ЭЛМАГ.

Как всегда, владельцев даже не сочли нужным поставить в известность об этом решении; 31 марта 1943 года Альфрид начал переговоры с военными властями Эльзаса о передаче ему заводов. Продавец заявил покупателю, что «ЭЛМАГ, как эльзасское предприятие с преобладающей долей вражеского капитала, подпадает под правила, регулирующие статус вражеской собственности». До сих пор фирма находилась под надзором «временного управления». Теперь она передавалась Круппу. Акционеры САКМ могли возражать против этой перемены, но, когда они узнали о ней, крупповцы уже наводнили заводы. Альфрид не собирался выпускать эти заводы из своих рук. Записка от 27 марта, найденная в его архиве, снабжена пометкой: «Касательно предложения министериаль-советника (Карла Отто.— У. М.) Заура о приобретении ЭЛМАГ фирмой «Крупп»; об этом можно начать переговоры, но они не должны задерживать эвакуацию». Никакой задержки не произошло. К этому времени Крупп приобрел редкостную сноровку в присваивании чужой собственности и приспособлении ее к производству вооружения. Цехи САКМ—ЭЛМАГ в самое короткое время были переоборудованы для производства брони, военных тягачей и 88-мм орудий. Специальные поисковые команды обшаривали Францию, конфискуя дополнительное оборудование.

После высадки союзников в Нормандии эльзасские рабочие начали исчезать с заводов и уходить в горы во все возрастающем числе, но Эссен был к этому готов — 5 июля телетайп известил крупповскую администрацию в Мюлузе, что Ораниенбургский концентрационный лагерь, расположенный к северу-западу от Берлина, высылает «максимум 1250 рабочих — заключенных этого лагеря». О том, как обходились с этими рабочими, говорит хотя бы следующий факт: после войны начальник лагеря Эрнст Вирц был приговорен к восьми годам каторжных работ. В Нюрнберге об этом было сказано следующее:

«На элмагские заводы прибыла первая партия заключенных, численностью 30—60 человек, для того, чтобы построить там концентрационный лагерь на тысячу человек... Местные эльзасские рабочие были настолько возмущены условиями их жизни, что они открыто протестовали и грозили объявить забаставку, если с заключенными и дальше будут обращаться подобным образом».

Это ничего не изменило. Крупп был готов к любым трудностям, включая захват Эльзаса союзниками. С приближением американских войск в августе 1944 года, согласно еще одной записке, найденной в архивах Альфрида, «из соображений безопасности первый контингент выделенных нам заключенных был... убран с завода. Использование заключенных было прекращено». После этого Крупп просто демонтировал заводы ЭЛМАГ — их было три — и эвакуировал их в Баварию.

Когда грабеж достиг наибольшего размаха, Альфрид носился по Европе на военном истребителе с особыми опознавательными знаками.

Паутина присвоений и конфискаций все разрасталась, а крупповские директора в личной конторе Альфрида на Лльтендорфштрассе в Эссене заносили новые приобретения в книги основного предприятия, предусмотрительно оценивая каждое в одну марку. Точно определить их истинную стоимость невозможно, но гитлеровские завоевания, бесспорно, сделали Круппа самым богатым и могущественным промышленным магнатом за всю историю. В тот момент, когда успехи нацистов пошли на убыль, Альфрид управлял экономическим колоссом, раскинувшимся через 12 стран от Атлантического океана до Украины, от Северного моря до Средиземного. Он владел заводами повсюду, комплексом верфей в Бельгии и Голландии, рудниками в Греции, России, Франции, Судетах, Норвегии и Югославии. До высадки в Нормандии и начала «акции в помощь Руру», когда с предприятий в захваченных странах вывозилось все оборудование до последнего станка, так что их бывшим владельцам оставались только голые стены, крупповский управляющий в одной Голландии отвечал за предприятия в Роттердаме, Хилверсюме, Дордрехте и Горинхеме. Если бы кто-нибудь в Главном управлении предсказал, что Круппы скоро лишатся всего этого, его уволили бы, как полоумного. Но таких смельчаков не нашлось. Даже когда началась «акция в помощь Руру», Альфрид и его окружение проявляли непоколебимое спокойствие. Они верили в победу.

Наивные люди в захваченных странах — а таких находилось немало — ждали от победителей великодушия. Напрасные ожидания! В течение этих лет все самые отвратительные черты и фирмы «Крупп», и нацистской Германии расцвели пышным цветом. Их практические дела характеризовались зверской жестокостью, воспоминание о которой еще живо в странах, где побывал вермахт. Нацисты хвалились тем, что приходят «как завоеватели, а не как освободители». Позднее они начнут ссылаться на «безумную политику Гитлера», но в то время они ее не считали такой. Те, кто, подобно Альфриду, давали полную волю своим пиратским наклонностям, грабили, пока пе удовлетворяли своей алчности.

Но алчность Альфрида была ненасытна. С каждым годом войны он все более неприкрыто пускал в ход грубую силу. Сначала он прибегал к маскировке. В сентябре 1940 года он заключил секретное соглашение с немецким генеральным консулом в Белграде Нейгаузеном. Семь месяцев спустя вермахт вторгся в Югославию и эта договоренность принесла плоды — все акции югославской горнорудной компании «Хромасео» были отняты у ее собственника Моисея Ассео и поделены поровну между Круппом и Герингом, а военным администратором был назначен молодой крупповский управляющий. В записке совету директоров Крупп с гордостью отмечает, что «еще ни одна (фирма.— У. М.) не эксплуатировала столь интенсивно югославскую хромовую руду». Впрочем, в Белграде хотя бы формально была соблюдена законность. Геринг настоял, чтобы собственнику была выплачена символическая компенсация в 40 тысяч динаров. Альфрид, правда, и это считал лишним. В последующие два года он снял бархатные перчатки. После Пирл-Харбора Крупп основал «Крупп—Брюссель сосьете аноним» для демонтирования бельгийских заводов и перевозки их оборудования в Рур.

Под маской Имперского объединения по железу и Имперского угольного объединения Альфрид захватил вольфрамовые рудники Монбелло на севере Франции — «без предупреждения», как позже заявил судья в Нюрнберге, «и без ордера на реквизицию». Это произошло в августе 1942 года. К тому времени спектакли «купли» и «аренды» заводов в оккупированных странах уже прекратились. В своем приговоре Нюрнбергский трибунал отмечал: «Мы пришли к заключению, на основании достоверных свидетельских показаний, что начиная с 1942 года и далее в Нидерландах совершались противозаконные акты присвоения и грабежа как непосредственно фирмой «Крупп», так и ею же через подставных лиц, и что, в частности, с сентября 1944 года до весны 1945 года определенные промышленные предприятия в Нидерландах использовались самым бесцеремонным образом для военных целей Германии без учета интересов местной экономики, с преднамеренным расчетом и ради проведения определенной политики». Даже по мнению своих соотечественников, крупповцы иногда заходили слишком далеко. В декабре 1944 года они явились в голландский город Дордрехт, в двенадцати милях от Роттердама, чтобы конфисковать имущество фирмы «Липе». Два представителя немецких оккупационных властей, прибывшие на место в самый разгар акции, назвали крупповских служащих разбойниками.

А ведь Голландия была нейтральной страной, на которую Гитлер напал главным образом потому, что она лежала на пути вермахта во Францию. С Советским Союзом дело обстояло совсем иначе; по нацистским представлениям, «план Барбаросса», как обозначил фюрер войну на Востоке, представлял собой «крестовый поход» против злейшего врага национал-социализма. «Когда начнется «Барбаросса»,— заявил Гитлер своим генералам утром 3 февраля 1941 года, — мир затаит дыхание и не найдет слов». И действительно, даже сейчас для этого трудно найти слова. Размах наступления, полная неразборчивость в средствах его вдохновителей и преднамеренность всего совершавшегося были и остаются единственными в своем роде.

Еще в январе 1941 года торговый атташе американского посольства в Берлине узнал о «Барбароссе» и о разрабатывавшихся планах экономической эксплуатации Советского Союза после победы. Планы эти были подробными и устрашающими, так как в начале марта фюрер объявил, что «война против России будет войной, которую нельзя вести рыцарскими методами. Это будет борьба идеологий и расовых различий, а потому ее надо будет вести с еще неслыханной, безжалостной и непреклонной суровостью». Война на Западе никогда не достигала той свирепости, какая отличала ее на Восточном фронте, потому что нигде больше зверства не чинились столь продуманно и организованно. Грабеж входил в общий стратегический план. Вся советская промышленность, богатства недр и т. д. были объявлены «собственностью, служащей целям национальной экономики», и кустарный дележ добычи, которым занимались Альфрид и три его друга в тот майский день в Дюссельдорфе, сменился официальным распределением первоочередности.

В промышленности первоочередность принадлежала Круппу. Из всех заманчивых объектов на карте России наиболее соблазнительной была огромная, колоссально богатая Украина, «самый драгоценный из всех золотых фазанов», как называл ее Заукель, главный уполномоченный по использованию рабочей силы в Германии. Украина была житницей Советского Союза, а благодаря запасам угля и железа и металлургическим заводам — и ее Руром. После победы, заверял промышленников Германии в мае 1941 года Розенберг, ее 40 миллионов жителей станут подданными «самостоятельного государства, подчиненного Германии», — короче говоря, предполагалось обобрать Украину дочиста с помощью полуофициальных учреждений. Украинская промышленность поступала под опеку Горнорудной и сталелитейной восточной компании (БХО), членом административного совета которой стал Альфрид. Благодаря этой ключевой позиции ему удалось нажиться.

♦ ♦ ♦

Нацисты твердо знали, какое будущее они предназначают Украине. Они намеревались осуществить тут свою давнюю мечту о «жизненном пространстве», заселив ее «расой господ». Славяне же — «унтерменшен» («недочеловеки»), и им не место на этих солнечных просторах. В разговорах между собой немцы были еще более откровенны: Геринг предложил «перебить всех украинцев... а затем послать туда эсэсовских жеребцов». Рейхскомиссаром Украины был назначен протеже Геринга — Эрих Кох, низкорослый, всегда насупленный служака, обычно расхаживавший с хлыстом. Созвав свое первое совещание, этот проконсул фюрера тут же сообщил, что он уже затребовал у Гиммлера «эйнзацкоммандос» («истребительные отряды»). Альфрид сухо осведомился, кто же будет работать на его заводах, а Фриц Заукель протестующе заявил: «Не имеющее себе равных напряжение войны вынуждает нас именем фюрера мобилизовать многие миллионы иностранцев для поддержания германской экономики периода тотальной войны, а также заставлять их работать с максимальной производительностью...» Вот так в марте 1942 года нацисты создали Особый отдел распределения рабочей силы.

Уклонение от трудовой повинности вскоре превратилось в серьезнейшую проблему, и оккупационные власти пустили в ход меры принуждения. Отчет Верховного командования вермахта от 13 июля 1943 года упоминает об «усилении контрмер, в том числе конфискации зерна и имущества, сжигания жилищ... связывания и избиения завербованных, искусственных абортов». Неведомый летописец бесстрастно сообщает, что эти меры оказывались неэффективными: «Население особенно сильно реагирует на насильственное разлучение матерей и грудных детей, а также детей школьного возраста и их родителей». Все это обостряло проблему рабочей силы, с которой приходилось сталкиваться крупповским управляющим на Украине. Одного из них нашли повешенным на шнуре лампы в его кабинете, другой был отравлен цианистым калием, а третьему подложили в постель большую грелку, которая на самом деле была замаскированной миной. Горняки на захваченных Альфридом шахтах Донбасса все снижали и снижали производительность, так что ему, к величайшей его досаде, приходилось возить уголь для украинских заводов из Рура и Силезии.

Одновременно Альфрид, хотя и невольно, вносил свою лепту в трудности, с которыми сталкивался фюрер. Нацизм, в частности, характеризовало весьма вредное для него самого устремление в прошлое. Мечтая превзойти триумфы Седана и Льежа, фюрер еще в 1936 году, при посещении Эссена после ремилитаризации Рейнской зоны, предложил Круппу сконструировать новую пушку-чудовище. Французы, указал он, вполне могут опустошить Рейнскую область с помощью батарей своей линии Мажино. Так нельзя ли изготовить контрорудие, снаряды которого будут свободно пробивать 11 ярдов земляной насыпи, 10 футов бетона или пять футов стальной брони? Мюллер Пушка пообещал попробовать, и Крупп выделил 10 миллионов марок на новое орудие. К 1939 году оно еще пе было готово, но, впрочем, оно и не понадобилось — французы не открыли огня по Рейнской области.

Чудо-пушка была закончена в 1940 году. Ее зияющее жерло имело в диаметре почти ярд. Дальнобойность ее равнялась 25 милям. Весила она 1465 тонн, и перевозить ее можно было только по двойной железнодорожной колее — настолько широкой была ее платформа. Альфрид провел испытания нового орудия в Хиллерлебене — проверялась его бетоно- и бронебойная способность; наследующую весну он пригласил Гитлера и Шпеера в Хюгенвальд, играя на официальных испытаниях роль хозяина, как когда-то его дед и отец, принимавшие Вильгельма I и Вильгельма II. Замеренные воронки имели в диаметре более десяти ярдов и в глубину десять ярдов. А еще через год этого бронтозавра поволокли на фронт, и товарные платформы стонали под его тяжестью. Крупповцы назвали чудовище «Большим Густавом», но артиллеристы, которые по непонятным причинам предпочитают для своих орудий женские имена, окрестили его «Дорой». 2 июля 1942 года после 250-дневной осады был взят Севастополь, и Густав отправил Гитлеру следующее письмо:

«Вилла Хюгель, 24 июля 1942 года

Мой фюрер!

Большое орудие, которое было создано по Вашему личному распоряжению, доказало теперь свою эффективность. Оно вписывает славную страницу в историю заводов Круппа, и создание его оказалось возможным благодаря тесному сотрудничеству конструкторов и строителей. Фирма «Крупп» с благодарностью сознает, что доверие к ней, проявленное всеми учреждениями и особенно Вами, мой фюрер, облегчило решение задачи, которую пришлось решать в основном в дни войны.

Следуя примеру, показанному Альфредом Круппом в 1870 году, моя жена и я просим как об одолжении, чтобы заводам Круппа было разрешено не брать оплаты за этот первый экземпляр. Исполняя приятный долг, моя жена и я благодарим Вас, мой фюрер, за доверие к нашим заводам, а также и к нам лично, выразившееся в том, что Вы дали нам подобное поручение.

Зиг хайль!

Густав фон Болен унд Гальбах Альфриду: Вручить лично».

Это был пустой жест. За каждого последующего «Большого Густава» Крупп брал по семь миллионов марок, еще больше обогащая семейную казну. Но, с другой стороны, письмо Густава далеко не соответствовало истинному положению вещей: эти пушки были столь же бесполезны, как огромные «парижские» пушки Фрица Раузенбергера в 1918 году. Альфрид и Мюллер Пушка лично следили за их использованием во время осады Севастополя, и сотрудники младшего Круппа сообщали, что первое орудие дало по укреплениям «в общей сложности 53 выстрела, иногда с чрезвычайно успешными результатами». После того как были изучены меткость и эффективность попаданий, оказалось, что цель поражал только один снаряд из пяти. «Большой Густав», он же «Дора», не сыграл никакой роли во взятии Севастополя. Последнее из гигантских орудий Круппа отнюдь не «доказало свою эффективность». Наоборот, выяснилось, что это был чистейшей воды обман.

Как бы восторженно ни писал Густав фюреру, немцы на Восточном фронте терпели одно кошмарное поражение за другим, и в какой-то мере Эссен этому способствовал. Не говоря уж о том, что к 1943 году армия Советского Союза благодаря поистине героическим усилиям всей страны имела превосходство в артиллерии, в момент решительного перелома и советские танки оказались более эффективными, чем крупповские. Советские инженеры придерживались двух основных типов танков, тем самым упростив проблему запасных частей. А Мюллер Пушка и его изобретательные сотрудники предложили генералам танковых войск целую семью самых разнообразных танков. Но это не дало ожидаемых результатов. Мюллера Пушку рьяно поддерживали два инженера — доктор Фердинанд Порше и его сын Ферри. Отец и сын Порше породили разнообразные подвиды 45-тонных «пантер», бесполезные, ненадежные «леопарды» для разведки и, наконец, «тигры» и «др.». Это и «др.» Ферри Порше включало нелепейший супертанк, весивший 180 тонн (втрое больше «тигра»), а также «сухопутный броненосец» (к счастью, так и не увидевший поля боя) весом в одну тысячу тонн! Фюрер все это одобрял, а Крупп радовался.

Отставание в технике было немцам в новинку, и они так и не пожелали признать этот факт. Если им не удавалось разрешить какую-нибудь техническую проблему, большинство из них утешалось мыслью, что она вообще неразрешима. В первую военную весну в России, поглядев, как крупповские танки вязнут в липкой украинской глине, они просто махнули рукой и дали этому времени года название «грязевого периода». Но советские широкогусеничные «Т-34» прекрасно передвигались в этих же условиях. Вермахт и раньше получал доказательства технического превосходства противника — еще в ноябре 1941 года группа немецких специалистов, объезжавшая фронты, высказала предположение, что в Германии следовало бы построить «Т-34», используя захваченные образцы этих машин. Альфрида, как обычно, на месте не было — он руководил грабежами в Бельгии, а Мюллер Пушка, глубоко обидевшись, наотрез отказался последовать этому совету, столь оскорбительному для «крупповского духа». И в следующем году основными танками вермахта по-прежнему оставались PZKW III и IV. Они великолепно проявили себя в боях с польской кавалерией и французскими войсками. Но русские оказались гораздо более изобретательными и превзошли все самые высокие достижения Круппа. Пытаясь на ходу найти выход из затруднения, генерал Гудериан заказал самоходное противотанковое орудие («ягдпанцер») и пушку пехотной поддержки («штурмгешютце»). Оба эти орудия были созданы, чтобы возместить полное бессилие 37-лис и 50-лис пушек против «Т-34».

Но и тут фирму вновь подвела ее традиционная страсть к гигантизму: уже стареющая блистательная молодежь «Коха и Кинцле (Е)» совместно с доктором Порше создала колоссальный «ягдпанцер». Солдаты на фронте прозвали его «слоном». Вооруженный 100-мм пушкой на неподвижном лафете, «слон» обладал рядом недостатков, в число которых входили малый угол обстрела, слишком тесное помещение для команды и отсутствие дополнительного вооружения. В то же время из-за толстой брони дна он стоил ничуть не меньше обычных танков.

В разгар лета 1943 года Гитлеру во что бы то ни стало требовалась победа на Восточном фронте. Его североафриканский фронт трещал по всем швам, и вторжение в Италию ожидалось еще до наступления осени. За зиму фюрер потерял в России почти 700 тысяч солдат. Объявив, что он намерен вернуть то, что «было потеряно зимой», Гитлер ткнул пальцем в карту. Курский плацдарм, которым русские овладели 8 февраля, через шесть дней после капитуляции сталинградской группировки немцев, и который они намеревались использовать для освобождения Украины, представлял собой заманчивый объект. Верховное командование вермахта дало этой операции кодовое наименование «Цитадель». В руках фельдмаршала Манштейна, нового командующего группой армий «Юг», было сосредоточено 37 танковых дивизий, 2 мотодивизии и 18 пехотных дивизий — с их помощью ему предстояло завладеть всей территорией между Орлом на севере и Белгородом на юге. Гитлер питал неколебимое доверие к крупповским «пантерам», «слонам» и «тиграм». Своему окружению он предсказывал, что эта новая немецкая победа «воспламенит воображение мира».

Это была величайшая танковая битва в истории. Три тысячи танков с каждой стороны мчались навстречу друг другу под аккомпанемент тяжелых орудий и «катюш». Вечером 5 июля, первого дня сражения, Совинформбюро сообщало, что, «по предварительным данным, нашими войсками на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбито и уничтожено 586 немецких танков...» «Ягдпанцеры» были разгромлены в первой же атаке. «Слоны» тоже были обречены. Крупп выпустил их 90 штук. Все они были отправлены в бой в первое же утро Курской битвы. Все были подбиты, а русские отпраздновали следующий рассвет, введя в бой потрясающие колоссы со 122-мм пушкой и инфракрасным прицелом. Мощный натиск Гитлера уже начинал захлебываться. В последующие дни на русском счету появилось соответственно 433 эссенских танка, затем 520, затем еще 304. «,,Тигры“ горят!» — так начиналось одно из советских сообщений с фронта. Приводились слова немецких военнопленных: «Такого разгрома наших войск мы еще никогда не видели». К 22 июля, когда сражение на Курской дуге закончилось, фюрер потерял 70 тысяч солдат убитыми и 2900 танков. Миф о непобедимости нацистских летних наступлений развеялся в прах. Перейдя в контрнаступление, русские продвинулись вперед на 15—30 миль.

Английский журналист Александр Верт, осмотревший недавнее поле боя, писал, что «район к северу от Белгорода и Харькова превратился в мрачную пустыню — даже все деревья и кусты были сметены артиллерийским огнем. Поле боя все еще было усеяно сотнями сгоревших немецких танков и разбитых самолетов, и даже за несколько километров отсюда в воздухе стоял смрад от тысяч трупов, едва присыпанных землей».

Гитлеровская операция «Цитадель» обернулась для немцев катастрофой. От Орла до Белгорода сожженная земля была усыпана обломками лучшей стали с заводов Альфрида. Теперь советские армии перешли в контрнаступление и превратились в молот, дробящий оружие Крупна на наковальне степей.

Весной 1943 года управляющие крупповских заводов в Харькове сообщили в Эссен: «Мы планируем добавить к существующему предприятию еще проволочный завод, гвоздильный завод и электродную фабрику. Некоторые машины для этих целей уже закуплены...» По просьбе Альфрида Мюллер Пушка составил подробный план предполагаемого расширения. Но прежде чем производить новые капиталовложения, Крупп пожелал получить более точные сведения о положении на фронтах. Его украинские представители заверили его, что раз Краматорск все еще остается в руках вермахта, то «можно с уверенностью считать, что заводы и дальше останутся за нами».

И расширение было начато исходя из предположения, что Манштейн овладеет Курском. Но поражение немцев на Курской дуге полностью изменило ситуацию. 23 августа войска Степного фронта при активном содействии войск Воронежского и Юго-Западного фронтов овладели Харьковом, а дивизии генерала Рокоссовского углубились в Северную Украину. 10 сентября войска Юго-Западного фронта под командованием генерала Малиновского и войска Южного фронта под командованием генерала Толбухина, поддержанные морской пехотой, которая высадилась к западу от Мариуполя, освободили этот город. В том же месяце советские части заняли Краматорск, а 25 октября стремительной атакой войска Малиновского овладели Днепропетровском.

Альфрид лишился всех своих русских заводов — впрочем, точнее говоря, он лишился только стен и крыш. Оборудование спешно демонтировалось и было готово к вывозу по первому сигналу. Прежде чем войска Малиновского и Толбухина завершили наступление с суши и с Азовского моря, крупповцы полностью вывезли оборудование мариупольского электроплавильного завода в Силезию, на Бертаверк. Они сумели также перевезти гигантскую турбину, бесчисленное множество станков, 10 тысяч тонн сплавов и 8 тысяч тонн хромистой стали. Для эвакуации оборудования с предприятий Краматорска управляющие Круппа потребовали 280 товарных вагонов. Армия могла выделить им только сто вагонов, но и их хватило для того, чтобы увезти сердце завода.

К этому моменту Германия уже безнадежно проиграла войну. Однако в то время даже союзникам это было далеко не ясно, а тем, чьим единственным источником информации были геббельсовские газеты, геббельсовские фильмы и геббельсовские радиопередачи, конечная победа фюрера все еще представлялась неизбежной. Под властью нацистской Германии находилась территория, далеко превосходившая Священную Римскую империю германской нации в эпоху ее расцвета. К американской военной мощи нацисты относились с презрением, а коалиция коммунистической России и капиталистических демократий казалась им чрезвычайно непрочной.

Глава XVII. АЛЬФРИД СКРЫВАЕТСЯ В БУНКЕРЕ

В 1941 году Густав перенес первый удар. Об этом знали только Берта, их дочь Валъдраут и семейный врач доктор Герхард Виле. Альфрид разъезжал по завоеванным странам, его братья находились в армии, а сам Густав не желал признавать свои болезни. Но когда с пим случился второй удар, стало ясно, что настало время Альфриду возглавить фирму.

Если не считать налета английской авиации в тот день, когда Германия вторглась в Бельгию и Голландию в 1940 году, — налета, носившего более символический характер, война в первые годы практически не коснулась Эссепа: и архивы Круппа и американское управление по изучению стратегических бомбардировок согласны в том, что первый налет союзной авиации на Эссен, имевший сколько-нибудь серьезные последствия, был произведен только в ночь на 7 января 1943 года. Но даже тогда повреждены были лишь две литейные, которые быстро восстановили. Одна случайная бомба взорвалась в парке виллы Хюгель, не причинив никакого ущерба.

Выкуривая одну за другой свои любимые сигареты «Кэмел», Альфрид неутомимо трудился, занимаясь делами фирмы «Крупп», Имперского объединения по железу и Имперского угольного объединения, Национального совета по вооружению, Рейн-Вестфальского угольного синдиката и Северо-западной металлургической группы, в которой он был заместителем председателя.

По мере того как росла его власть, росли и его партийные обязанности. Он заменил отца на всех важных постах. В то время как Густав машинально пролистывал доклады и донесения, которые он был уже не в состоянии понимать, его наследник, сидя под портретом Гитлера и красным лозунгом на черном фоне «С нашим фюрером — к победе!», расшифровывал запутанные цифровые данные и рассылал приказы на Украину, в Данию, Югославию, Нидерланды и Францию. Берлин наблюдал за ним с некоторым беспокойством. Геббельс записал в дневнике: «Я побывал на заводах Круппа... Меня принял молодой Болен, который теперь управляет фирмой вместо отца... Только время покажет, по силам ли ему справиться с этим гигантским предприятием, на котором, включая филиалы и смежные заводы, занято почти 200 тысяч рабочих». Поразмыслив, Геббельс пришел к выводу, что молодой Крупп произвел на него благоприятное впечатление, и в ту же весну Альфрид был торжественно награжден крестом «За военные заслуги». Долг «фюрера промышленности» был куда менее ясен, чем долг обер-лейтенанта. В отличие от своих братьев-офицеров Альфрид стоял перед сложным выбором. Здесь мы можем провести границу. А проведя ее и изучив архивы Альфрида за эти годы, мы получаем возможность установить, когда именно он перешел эту границу, отделяющую дозволенное от самых гнусных преступлений. И роль, которую играл в Освенциме Крупп, невозможно защитить ни с каких цивилизованных позиций. Впоследствии Альфрид не мог по примеру персонала концлагеря ссылаться на то, что он должен был либо подчиняться приказу вышестоящих офицеров, либо обречь себя на смерть.

Протесты тех, кто заявлял, что насильственный труд военнопленных противоречит нормам морали и международного права, отклонялись или не выслушивались. Еще в 1941 году появление огромных масс военнопленных на заводах Круппа смущало приверженцев консервативных юнкерских традиций. Среди сомневающихся был и Альберт Шредтер, старый крупповский служащий. В течение пятнадцати лет Шредтер управлял огромной верфью «Германия» в Киле. В 1941 году к нему начали присылать толпы голландских, бельгийских и французских солдат, одетых в полосатые тюремные куртки. Вспомнив, что «использование военнопленных для непосредственного производства вооружения является противозаконным», он отправился со своими сомнениями в Эссен. Альфрид объяснил ему, что военнопленные работают уже на Густаль-фабрик, и в доказательство сам провел его по цехам. «Законность использования иностранных рабочих на военном производстве, — предостерег его Альфрид,— обсуждению не подлежит».

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель писал, имея в виду Восточный фронт: «Подобные возражения возникают из представления о рыцарском ведении войны. Эта (война) ведется (для) уничтожения идеологии. Поэтому я одобряю и поддерживаю данные меры». В таком виде все это выглядит как теоретический спор. Практическое же проведение «данных мер» обернулось неслыханными ужасами. Кейтель, который был повешен, в частности, и за поддержку этих «мер», сам никакой выгоды из использования военнопленных на военных заводах не извлекал и не видел, как это происходило. Альфрид же, который благополучно вышел из тюрьмы, извлекал прямую выгоду из нацистской «трудовой программы», видел ее реальное воплощение на своих заводах и постоянно получал сведения об ужасах, творившихся в крупповских лагерях, от находившихся у него на службе врачей.

15 декабря 1942 года доктор Виле, его собственный семейный врач, прислал подробный отчет, в котором, в частности, описывалось вскрытие трупа военнопленного, в буквальном смысле слова умершего от голода: «Никаких заболеваний обнаружено не было, хотя установлено состояние предельного истощения. Организм полностью лишен жировой ткани, имеется картина так называемой «серозной атрофии». Печень уменьшена и полностью лишена жира и гликогена; мышечная ткань почти полностью атрофирована». Доктор Вильгельм Егер, старший крупповский врач, инспектировал обнесенные колючей проволокой бараки и пришел к следующему заключению:

«Условия во всех лагерях для иностранных рабочих чрезвычайно плохи. Они содержатся в большой тесноте. Питание совершенно недостаточное... Оно включает только никуда не годное мясо, как, например, конину или мясо, забракованное ветеринарами ввиду его зараженности туберкулезными бациллами. Одежда также совершенно не отвечает необходимым требованиям. Иностранцы из восточных областей работают и спят в той же одежде, в которой их привезли. В холодную и сырую погоду все они вынуждены пользоваться одеялами как куртками. Многие вынуждены работать босиком даже зимой. Особенно часты заболевания туберкулезом. Процент туберкулезных больных в четыре раза превышает нормальный. Это результат скверных жилищных условий, недостаточного и недоброкачественного питания, а также чрезмерно большой физической нагрузки».

На суде Альфрид в отличие от многих других обвиняемых редко ссылался на то, что он забыл подробности пли вообще ничего не помнит. Наоборот, он вспоминал имена, даты, цифры, Максимилиану Кесслеру — одному из тех, кто его допрашивал,— он рассказал особенно поразительный случай, который показывает, насколько широко и без разбора велась «охота за людьми» под руководством Заукеля. Как-то днем Альфрид заметил в серой толпе проходящих мимо концлагерных рабочих знакомое лицо. Этот человек оказался Воссом вам Стеенвиком, мужем его троюродной сестры. Ван Стеенвик был схвачен в своем поместье в Ноордвийке, лечебном курорте в двадцати милях севернее Гааги. И немецкие солдаты только хохотали, когда он заявил, что он родственник Круппа. Альфрид узнал его, а позже признался, что пе имеет ни малейшего представления о дальнейшей судьбе ван Стеенвика. С фирмой было связано столько народу! Он признал и следующее: «Я знаю, что около 50 процентов рабочих на крупповских угольных шахтах были иностранцами и что примерно четыре пятых этих рабочих были вывезены с Востока».

♦ ♦ ♦

Альфрид, уже фактический глава фирмы, готовился стать и ее юридическим владельцем. Однако с того времени, когда состояние Альфреда Круппа перешло к его внучке, был введен налог на наследство. Фирма находилась на вершине благосостояния, какого не достигала за все 356 лет своей истории, и налог, исчисленный из ее теперешней стоимости, нанес бы ей чувствительный ущерб. Необходимо было принять какие-то меры. На первый взгляд все, казалось, обстояло очень просто. Гитлер был не просто другом семьи — его судьба была теснейшим образом связана с судьбой фирмы. А фюрер мог творить в Германии все, что ему заблагорассудится. Например, 26 апреля рейхстаг — марионетка в его руках — дал ему право приговаривать к смерти любого человека. Однако даже гитлеровский режим проявлял осторожность, когда дело касалось опасных прецедентов, а другие рурские бароны внимательно следили за попытками Круппа сэкономить на наследстве.

В 1941 году, через месяц после развода Альфрида, Густав принялся искать выход из положения. В минуты просветления он набросал закон о «промышленном наследстве», применимый только к «имуществу фирм со всемирной репутацией, которые приобрели бы особое положение вследствие своих услуг государству и традиций». Читай имуществу фирмы «Крупп». Владельцу такой фирмы присваивается право самому назначать своего преемника, который будет платить рейху минимальный ежегодный налог. Это был хитроумный план, и, несомненно, Альфрид помогал отцу в его разработке, так как именно будущий Крупп представил девять месяцев спустя этот законопроект в гитлеровскую ставку «волчье логово» в Растенбурге в Восточной Пруссии. Визиту наследника предшествовала длительная переписка дряхлеющего владыки Эссена с Борманом. Тем не менее поездка Альфрида не принесла немедленных результатов — у Волка хватало других забот. Первоначально Густав наметил свое официальное отречение на 31 марта 1943 года. Потом он отсрочил его на три месяца, но из Восточной Пруссии по-прежнему не было никаких известий.

Мысли Волка были заняты сражениями под Харьковом, Таганрогом, Брянском, Смоленском и Киевом, которые все до единого были проиграны вермахтом, а также потерей Северной Африки и Сицилии, вторжением союзников в Италию и свержением Муссолини, которое породило в «логове» большое уныние. В конце концов 12 ноября 1943 года, уверовав, что русских удалось остановить и что союзники застряли в Салерно, Гитлер выбрал время заняться внутренними делами и поставил свою подпись на документах, решавших судьбу фирмы «Крупп». Перечислив исключительные заслуги крупповской династии и ее вклад в три агрессивные войны, развязанные Германией, фюрер в числе прочего постановлял, что «Владелец семейного состояния Круппов получает право использовать это состояние в семейном предприятии, для наследования которого устанавливается особый порядок» и что «Владелец означенного предприятия будет ставить фамилию Крупп перед собственной фамилией».

На следующий день «асфальтовый солдатик» — элегантный эсэсовец — доставил исторический указ на виллу Хюгель, а два дня спустя, в хмурый ноябрьский день, на холм поднялась длинная вереница лимузинов «мерседес». Нацистские гаулейтеры, высокопоставленные гестаповцы, руководители ОС, генералы, адмиралы и, что самое важное, юристы фирмы были встречены Густавом, Бертой и Альфридом в большом зале. Кресло старого Круппа поставили в нескольких шагах от ватерклозета, и с двух сторон вытянулись лакеи, внимательно следя, не понадобится ли их помощь. Вставать принцу-консорту не понадобилось — собственно говоря, даже его присутствие было необязательно, так как юридически фирма принадлежала не ему, а Верте.

Обязательным было присутствие только двух лиц: «пушечной королевы» и будущего «пушечного короля». Первой поднялась Берта. В свои пятьдесят семь лет она все еще была энергичной, полной сил женщиной, и, глядя в документ, составленный ее поверенным в делах, она твердым голосом произнесла: «Я отказываюсь от владения семейным предприятием[40] в пользу моего сына Альфрида, который таким образом, согласно статуту, основанному на указе фюрера, становится владельцем семейного предприятия». Одной фразой лишив наследства своих детей — Бертольда, Гаральда, Экберта, Ирм-гард, Вальдтраут, вдову Клауса и его сына Арнольда, Берта продолжала: «В соответствии с указом фюрера с того момента, когда мой сын станет владельцем фирмы, он будет носить имя Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах». Улыбнувшись своему первенцу сияющей улыбкой, она села. Альфрид встал. «Я полностью согласен с заявлением моей матери,— сказал он спокойно,— и вступаю во владение семейным предприятием». Наступила долгая внушительная пауза. Альфрид обводил взглядом свидетелей, но тут Густав испортил торжественность минуты. Когда взгляд Альфрида Круппа остановился на Густаве, руки старика нервно задергались. Два лакея мгновенно подхватили его под локти и увлекли в ватерклозет.

Lex Krupp («Закон о Круппе») был опубликован в «Рейхсгезетцблатт» — в бюллетене законов Германии — 20 ноября 1943 года. Три недели спустя члены совета директоров фирмы ратифицировали его, что, конечно, было пустой формальностью. Затем фюрер официально утвердил этот акт передачи фирмы, и на рождественской неделе Густав с помощью Берты кое-как накропал последнее в своей жизни связное письмо. Адресовано оно было, разумеется, Адольфу Гитлеру.

«29 декабря 1943 года

Мой фюрер!

Указом от 12 ноября 1943 года Вы дали свое согласие на присвоение предприятию семьи Крупп особого принципа наследования и 21 декабря 1943 года утвердили статут семейного предприятия, учрежденного здесь 15 декабря 1943 года.

Этим Вы осуществили заветное желание, которое моя жена и я лелеяли долгие годы, и тем самым успокоили наши сердца относительно будущего заводов Круппа. Сохранение заводов Круппа в руках одного владельца и тем самым возложение полноты ответственности на одного члена семьи было желанием деда моей жены Альфреда Круппа...»

Затем Густав со своей обычной нудной педантичностью сделал обзор немецкого корпоративного права, немецкого обычного права и вкладов, которые семья Крупп внесла в «славные победы», одержанные немецким оружием. Он назвал Седан, первый обстрел Парижа, Льеж, Ютландское сражение, Верден, Танненберг, блицкриг 1941 года, осаду Севастополя и действия немецких подводных лодок в двух войнах. Больше всего он хотел бы, писал он, чтобы ось Берлин Эссен укреплялась и впредь, гарантируя будущим поколениям немецких мужчин твердую уверенность, что и они, подобно своим предкам, получат возможность испытать упоение тевтонских побед.

«Благодаря Вашему указу, мой фюрер, эта цель теперь достигнута. Моя жена и я, как и вся наша семья, испытываем глубочайшую благодарность к Вам за этот знак вашего доверия, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь нашему сыну Альфриду, нынешнему владельцу семейного предприятия, поддержать, а если возможно, то и увеличить производительность заводов Круппа как в дни мира, так и в дни войны, во имя Ваших идей и на благо нашему народу.

Ваши благодарные

Берта Крупп фон Болен унд Галъбах, Густав Крупп фон Болен унд Галъбах».

Вторая подпись была теперь, разумеется, неправомочной. Ибо с этого времени и титул и власть принадлежали Альфриду. Он вступил во владение исключительным наследством, и 300 тысяч акций ни в коей мере не отражали его действительной величины, поскольку проставленная в бухгалтерских книгах фирмы их цена — 500 марок каждая — уже давно устарела. Со времени захвата Гитлером власти в 1933 году стоимость собственности концерна поднялась с 72 962 тысяч марок до 237 316093 марок. Кроме того, эта оценка не включала компании, конфискованные в оккупированных странах. Несмотря на войну, дела еще никогда пе шли так хорошо. В 1943 году сбыт достиг рекордной цифры, превзойдя даже показатели 1939 года. Кроме того, фирма получила щедрую долю оккупационных обложений, введенных Гитлером во Франции. Альфрид стал королем самого большого индустриального комплекса Европейского континента. Кроме фюрера, которому он был обязан всем этим, никто в Европе пе был для пего опасен; он занимал несколько высоких постов в правительстве и в нацистской партии, каждый из которых обеспечивал бы ему немедленный доступ к Гитлеру, даже если бы его фамилия была не Крупп.

В то же самое утро, когда его родители отправили благодарственное письмо в «волчье логово», новый владелец подписал первый документ своего царствования:

«Заводам, конторам и филиалам.

Касательно преобразования акционерного общества в частную фирму «Фрид. Крупп».

По решению общего собрания 15 декабря 1943 года акционерное общество «Фрид. Крупп» было преобразовано в частновладельческую фирму «Фрид. Крупп» с Главным управлением в Эссене. В тот же самый день, одновременно с утверждением устава «Фрид. Крупп», фирма была передана в единоличное владение г-ну Альфриду фон Болен унд Гальбаху. После ухода в отставку соответствующих должностных лиц семейное предприятие, таким образом учрежденное, будет носить в дальнейшем наименование «Фрид. Крупп»...

Г-н Альфрид фон Болен унд Гальбах будет в дальнейшем именоваться «г-н Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах».

Владелец семейного предприятия несет ответственность за руководство всем предприятием. В помощь себе он назначает совет директоров...»

На самом деле, иронически пояснил Альфрид, состав нового совета директоров ничем не будет отличаться от прежнего, «за исключением ушедшего в отставку г-на Лезера». Как и большинство его соотечественников, Альфрид с наслаждением занимался всякими формальными мелочами — заказал новые штампы, новую фирменную почтовую бумагу и другие бланки и извлекал большое удовольствие из того факта, что 15 декабря по распоряжению Адольфа Гитлера взял на себя обязанности своего отца как нацистского «фюрера промышленности». Впрочем, его озабоченность формами обращения и приветствий была не целью, а средством: он обладал теперь абсолютной властью и хотел, чтобы четверть миллиона крупповцев это хорошенько себе уяснили. Первый приказ был выпущен от его имени членами совета директоров Теренсом и Янсеном, а теперь настало время действовать ему самому. 11 января в связи с одиннадцатой годовщиной установления фашистского режима он издал приказ, определяющий обязанности совета директоров и объясняющий его собственную роль в двух четких и недвусмысленных фразах:

«Владелец семейного предприятий один Песет Всю ответственность за фирму и является ее главой... Все серьезные вопросы должны передаваться для решения мне, так же как и членам совета директоров».

Теперь эти восторги по поводу решения фюрера могут показаться просто нелепыми — ведь «третьей империи» оставалось существовать меньше трех лет. Но если не оглядываться на прошлое, то может пройти незамеченным самый поразительный факт, относящийся уже к нашим дням. Факт этот теснейшим образом связан с датой 15 декабря 1943 года. Крупповские публикации и западногерманские школьные учебники указывают, что в этот день Альфрид стал единоличным владельцем фирмы. Знаменательность этой даты заключается в том, что в эту студеную среду четверть века назад совет директоров фирмы, повинуясь указу Гитлера, самораспустился и покорно склонился перед новым хозяином. Именно в этот день «Закон о Круппе» действительно вступил в силу.

В Западной Германии как-то не обратили внимания на последствия этого факта. О них не осведомлена даже Социал-демократическая партия, которая более ста лет вела борьбу против крупповской династии и прекрасно знает, что многие нацистские законы сохраняют силу и по сей день. Однако в беседе со мной двадцать лет спустя после того, как Альфрид издал свой первый приказ по концерну, его адвокаты подтвердили, что «особое соглашение 1943 года между правительством и Круппом» послужило юридическим основанием для того, чтобы Альфрид и после войны продолжал управлять семейным уделом; они были убеждены, что «Закон о Круппе», дающий такое несравненное налоговое преимущество, остается в силе и в том случае, если сын Альфрида пожелает получить собственность своих предков. Если отбросить юридические тонкости и ученые умолчания, то все это сводится к следующему: Альфрид Крупп, самый богатый и самый влиятельный деятель Общего рынка начала шестидесятых годов, сохранял свое положение до самой смерти по особому распоряжению Адольфа Гитлера. Волк был уничтожен, его логово разрушено, но один хищник из старой волчьей стаи сохранил клыки и когти.

Бежав из «волчьего логова», Гитлер вернулся в Берлин, к себе в рейхсканцелярию. Но она с каждым днем становилась все менее надежным убежищем. Налеты союзной авиации превращали ее в выпотрошенный каркас. Однако на глубине пятидесяти футов под садом старой канцелярии таилось бомбоубежище. Это помещение, куда можно было спуститься из канцелярии по лестнице, начинавшейся в кладовой, состояло из двенадцати комнат размерами с небольшой чулан, оттуда винтовая лестница вела в нижнее (и такое же тесное) второе помещение. Это был бункер фюрера.

По примеру Гитлера в землю зарылся и новый Крупп. Став единовластным правителем семейной империи, он поспешил выпустить прямо-таки королевскую прокламацию, в которой хвалился «славной историей крупповской кузницы оружия», «с гордостью» указывал, что его рабочие — «активные сторонники национал-социалистической идеологии», и обещал «возмездие союзникам»; но, как и его фюрер, он пе желал пасть жертвой случайного осколка. Вызвав бригаду отборных шахтеров и инженеров, он приказал им вырыть бункер под виллой Хюгель. За время, прошедшее между 10 августа 1942 года, когда он ездил в Восточную Пруссию с первым проектом указа, который должен был обеспечить ему единовластие, и днем опубликования этого указа в «Рейхсгезетцблатт», английские «ланкастеры» сбросили на Эссен 6926 тонн бомб. Берта и Густав оставались в австрийском замке Блюнбахе, но пост Альфрида был здесь, в Эссене, и, естественно, ему вовсе не хотелось на нем погибнуть.

Хотя Альфрид развелся с женой и жил отдельно от родных, пожалуй, в этот период он, как никогда, был окружен друзьями. За это он должен был благодарить английских летчиков. Победы первых лет войны, видимо, убедили крупповских директоров, что Геринг сказал правду и люфтваффе не пропустит в Рур ни единого бомбардировщика. Во всяком случае, они почти не строили бомбоубежищ. Альфрид мог построить себе бункер в последнюю минуту, потому что его фамилия была Крупп, но ни у кого другого не было для этого ни людей, ни материалов. Когда в первые месяцы 1943 года начались массированные налеты, крупповцы в Эссене оказались беззащитными в буквальном смысле слова. Директора, у которых были родственники в сельских местностях, отсылали к ним жен и детей вопреки воле фюрера, запретившего кому-либо покидать Рур.

Но и такая эвакуация была привилегией Начальства, а рабочим получить разрешение на выезд было просто невозможно.

Узнав, что многие видные служащие концерна вынуждены вести жизнь бездомных холостяков, Берта предложила им перебраться на виллу Хюгель. И если бы здание Главного управления разнесло вдребезги, империей Круппа можно было бы управлять из виллы Хюгель.

Штаб английских военно-воздушных сил был все еще загипнотизирован легендой Гусштальфабрик — Лондон буквально не мог оторвать взгляд от Эссена и поискать фабричные трубы Альфрида где-нибудь еще. Конечно, «кузница оружия» по-прежнему оставалась сердцем концерна, производя каждый год свыше 20 миллионов тонн снарядов, 128-мм зенитные орудия, гаубицы, танковые корпуса и башни, а также особые (380-мм) и тяжелые (от 240-мм до 280-мм) орудия. И тем пе менее это была только столица крупповской империи, в которой имелись и другие заманчивые объекты. Заводы Грузонверк в Магдебурге, например, были неистощимым поставщиком танков, пушек, частей для подводных лодок, а также 105-мм и 88-мм орудий; каждый месяц они давали вермахту почти 19 тысяч 77-мм снарядов. При каждом налете на Рур «ланкастеры» проходили прямо над альфридовским сталелитейным заводом в Борбеке — наиболее модернизированным военным предприятием в Германии. Под крышами Борбека находилось 75 тысяч тонн новейших машин и станков, тысяча квадратных миль бесценных чертежей и 60 тысяч крупповцев, которые превращали скандинавскую руду в «тигров». И наконец, пылающие печи могучего Фридрих-Альфредхютте в Рейнхаузене, на том берегу Рейна, были гораздо важнее для военной экономики фюрера, чем даже Гуспттальфабрик, Грузонверк или Борбек.

Если бы командование военно-воздушных сил в Лондоне оценивало обстановку беспристрастно, все вышеперечисленное как-то отразилось бы на числе и мощи английских налетов. Ничего подобного пе произошло. «Ланкастеры» сбросили на Магдебург 1465 тонн бомб, чаще всего падавших мимо цели. Ущерб был незначительным. Только один из всех налетов на Борбек, по-видимому, нанес ущерб заводу. И — что самое удивительное — менее ста тонн бомб было предназначено для 1500 акров домн, мартенов, конверторов и прокатных станов Рейнхаузена. Тем временем на старый эссенский завод было сброшено 16 152 тонны смертоносных бомб.

Величайший удар самоуверенности командования английских военно-воздушных сил нанесли те офицеры союзных разведок, которые позже разыскали данные об объеме продукции, выпускавшейся Руром в годы войны. У этих налетов было одно следствие, которого поклонники стратегических бомбардировок никак не предвидели и не могли потом объяснить, а именно — в промышленных центрах, подвергшихся массированным налетам, выпуск продукции увеличился. После войны Вилли Шликер — третий человек в министерстве по производству вооружения и военных материалов после Шпеера и Карла Отто Заура — заявил: «Насколько увеличивались бомбардировки, настолько же увеличивалось и немецкое производство, так что в самый момент поражения, когда Германия рухнула изнутри, Рур давал продукции больше, чем когда-либо прежде». Шликер вспоминает, что Гитлер сказал Шпееру: «Дайте мне 600 танков в месяц, и мы уничтожим всех наших врагов во всем мире». «Генеральный штаб, — продолжает Шликер, — повторял вслед за фюрером: «600 танков в месяц!» «600» было магической цифрой. К концу 1943 года Германия производила тысячу танков в месяц... К ноябрю 1944 года, когда союзники уже вступили на немецкую землю, Германия производила 1800 танков в месяц... Производство стремительно росло... К середине 1944 года производство самолетов достигло рекордной цифры — 3750 разного типа самолетов в месяц».

Несмотря на трудности с сырьем, Рур бил рекорды даже в те моменты, когда среди звезд кружили «патфайндеры» и открывались тяжелые люки бомбардировщиков. В 1944 году бароны фабричных труб поставили в три раза больше танков, чем в 1943 году, утроили резерв новых истребителей люфтваффе и выпустили в восемь раз больше ночных бомбардировщиков. Не только 1944 год дал намного больше продукции, чем 1942 год, но и многие цифры производства последней четверти 1944 года оказались выше, чем в первые его Месяцы. Фельдмаршал Вальтер Модель мог бы и по сей день удерживать Рур, если бы не катастрофа с транспортом. Всякий подвоз прекратился, потому что железнодорожная сеть превратилась в безнадежное месиво. Шликер заявил, что Рур «в конечном счете пал не из-за бомбежек заводов, фабрик и шахт, а потому, что ведущие к нему железные дороги были до такой степени парализованы в результате разрушения путей и настолько защиты сгоревшими паровозами, что не было никакой возможности вывозить 30 тысяч тонн готовой продукции, которую ежедневно давали его заводы. В конце концов в январе и феврале 1945 года Рур был задушен собственной продукцией».

В дни поражения, как раньше в дни победы, Альфрид сохранял невозмутимость. Вывести его из равновесия было невозможно. На вилле Хюгель, почти не пострадавшей, сохранялся прежний, бессмысленный распорядок, поддерживаемый безрассудной верой, что вопреки очевидности фюрер все-таки знает, что делает. Директора и управляющие, размещенные в комнатах для гостей и в «малом доме», не могли вообразить никакого другого исхода, а потому убеждали себя, что счастье вот-вот улыбнется Германии.

Как-то в декабре эскадрилья «Ланкастеров» воспользовалась ранними сумерками и появилась над Эссеном, когда на вилле подавали коктейли. Альфрид не пожелал выйти в парк. Возможно, ему надоели небесные «рождественские елки», а к тому же снаружи было холодно. Суп подали с запозданием. Затем дворецкий совершил кощунство — он подал к мясу мозельвейн! Альфрид посмотрел на золотистое содержимое своей рюмки и осведомился, что случилось с красными винами. Дворецкий объяснил, что на половине слуг едва не начался пожар. Брови Круппа поднялись — какое отношение имеет пожар к вину? Дворецкий, запинаясь, объяснил, что бомба повредила водопровод — на вилле нет воды. Лоб владельца обезвоженной виллы все еще был наморщен. «Чем, — спросил он,— потушили пожар?» «Шатонеф дю пап» [41], — пробормотал несчастный дворецкий. Альфрид недоверчиво посмотрел на него и сказал: «Вот как! Не может быть. Это уж чересчур». Он повертел в пальцах вилку из литого золота, повертел в пальцах ложку из литого золота, а потом торжественно пригубил белое вино. «Ах, так! Ну будем пить это», — сказал он спокойно. Обед продолжался без дальнейших происшествий и завершился партией в скат — Альфрид, по обыкновению, выиграл.

Глава XVIII. РАБЫ КРУППА

Освобожденный от всех своих обязанностей, Густав фон Болен тихонько убрался в Австрию — весной 1944 года они с Бертой окончательно поселились в снежном покое Блюнбаха. В свой последний вечер на эссенской вилле он обедал с ней и своим преемником. Как всегда, старик был окружен лакеями. Есть с ним за одним столом стало теперь тяжелым испытанием, и нельзя было предвидеть заранее, что может произойти. В довершение всего Густав теперь начал страдать галлюцинациями, и в этот последний вечер, как вспоминал один из слуг, напутал Берту и Альфрида неожиданной выходкой. Сжав в руке салфетку, он с трудом поднялся со стула, указал дрожащим пальцем в полусумрак в глубине большой комнаты и прошептал:

— Кто все эти люди?

Берта заверила его, что там никого нет, и уговорила сесть. Однако он мог оказаться более наблюдательным, чем она полагала. Конечно, в нишах под панно дяди Феликса [42] не было никого, но в то время, как крупповские директора отправляли свои семьи в относительно безопасную сельскую местность, в город прибывали десятки тысяч людей, и состав его населения трагически менялся. Если Тило однажды заметил, как иностранцы обгрызали кору с деревьев, то и Густав во время своих прогулок мог запомнить новые фигуры.

Любой же нормальный человек не мог не обратить внимания на перемены в Эссене. Внешний вид и одежда ввезенных рабочих резко отличали их от крупповцев.

Иностранцев водили из обнесенных колючей проволокой бараков на заводы, где они трудились под надзором вооруженных охранников, — либо в черных рубашкйх эсэсовской полиции с черепом на нарукавных повязках, либо в щегольских синих мундирах собственной полиции Альфрида, в повязках со свастикой и с надписью «Крупп» на франтовских фуражках. Страшная худоба иностранных рабочих, их подавленный трагический вид заставляли вспомнить дикие планы расправы с социал-демократами, которые лелеял дед Берты.

Кем были все эти люди? Ответ краток: все они были рабами. В послевоенных заявлениях и в некоторых документах военного времени фирма «Крупп» прибегала ко всевозможным эвфемизмам, чтобы избежать этого слова. Люди, прежде сражавшиеся под другими знаменами, назывались «военнопленными», хотя теперь они были прикованы к станкам. Рабочие, вывезенные из-за границы, именовались просто иностранными рабочими — безликий, удобный термин, пе несущий в себе никакой идеи принуждения. Эта отвлеченность нашла отражение даже в документации концентрационных лагерей. Параграф 14 соглашения между фирмой «Крупп» и Освенцимским лагерем бесстрастно указывает, что СС обязуется «поставлять необходимую рабочую силу из числа обитателей концентрационного лагеря».

«Там пребывает сердечный покой», — сообщали вербовщики, расписывая блага Эссена. Это был жестокий обман, хотя вначале <оп оказывался скорее невольным. В первые месяцы войны крупповский садизм еще пе проявился, и патерналистская политика фирмы пока оставалась в силе.

Почти два с половиной года иностранные рабочие были редкостью, и даже в январе 1942 года в списках Гусштальфабрик среди иностранцев числится еще очень мало русских и поляков. Однако летом в списки вносится почти 7 тысяч славян, а Крупп затребовал еще 9 тысяч. Эти люди были обречены уже в силу своей национальности. На протяжении десятилетия фюрер проповедовал, что к востоку от границ Германии обитают низшие расы. И теперь плакаты, развешанные по крупиовским цехам, гласили: «Славяне — это рабы». Гнусное слово было произнесено официально, и с ним родился новый жаргон. Все чаще во внутрифирменных меморандумах упоминаются «рабский труд», «рабство», «рынок рабов». И «рабовладелец» — то есть Альфрид. Как только начали прибывать поезда Адольфа Эйхмана, к этим обозначениям Прибавились новые — подчиненным Альфрида было сообщено, что к конвейеру будет поставлен «еврейский скот». По-немецки, когда ест человек, это называется «эссен», о скотине же говорят «фрессен»; именно это слово употреблялось по отношению к рабам. Часто первые слова, которые они читали, покидая товарные вагоны, были: «Кайне арбайте — каин фрессен» — «Без работы нет жратвы».

Первый известный случай физической расправы произошел также на вокзале. И жертвы — многозначительный факт — прибыли с Востока. Железнодорожный рабочий Адам Шмидт свидетельствует: «В середине 1941 года прибыли первые рабочие из Польши и с Украины. Их привезли в битком набитых товарных вагонах. Крупповские мастера гнали рабочих из вагонов ударами и пинками... Я своими глазами видел, как людей, еле державшихся на ногах, волокли работать».

Если рабочие, которых привозили с Запада в первые годы войны, получали трехразовое питание, безупречно чистое белье и даже могли завязывать романы с хорошенькими арийками, то теперь с этим было покопчено. Первоначально причины были идеологического характера. В нацистском представлении о порядке каждой этнической, расовой и национальной группе было отведено свое место. После того как новоприбывшие получали деревянные башмаки, одеяла со штемпелем, изображающим три крупповских кольца, и фирменную тюремную одежду (синюю в широкую желтую полоску), Управление лагерей для иностранных рабочих передавало их заводской полиции, заводской охране или вспомогательной заводской полиции. А затем производилась сегрегация. Евреи, стоявшие на самой низшей ступени, обязаны были носить желтые нашивки, и при первой возможности головы еврейских девушек выбривались. Однако такая возможность представлялась не всегда, поскольку это правило вступало в противоречие с другим принципом расовой ненависти: заставлять крупповских парикмахеров касаться еврейских голов значило покушаться на их арийские привилегии — вещь недопустимая. Поэтому «фасонная стрижка» поручалась парикмахерам-иностранцам, а они не всегда имелись под рукой.

Русские носили на спинах белые буквы «SR» («Советская Россия»), а поляки — большое «Р». Другим рабочим из восточных областей предписывался синий прямоугольник с надписью «Ост», нашитый на правой стороне груди, а все остальные получали белые, синие, красные или зелено-белые повязки. Пользоваться именами было запрещено — имя заменял номер, вышитый белыми нитками на одежде. Обесчеловечивание и обезличивание было полным. Так традиционное утверждение династии Круппов, будто каждый рабочий ее заводов — это член единой большой семьи, столкнулось с нацистской догмой. И догма победила — тем легче, что она уже отчасти содержалась в заветах Альфреда великого.

Разбивка насильственно завербованных рабочих на этнические группы угождала вкусам идеологов нацизма, но для простых исполнителей она была слишком сложна; они предпочитали не вдаваться в тонкости, и на практике многие крупповские и эсэсовские стражники в 138 альфридовских лагерях не имели никакого представления, стерегут ли они насильственно привезенных сюда украинцев, поляков и евреев или же французских, голландских и бельгийских рабочих, которые приехали в Рур по доброй воле и были упрятаны за колючую проволоку уже после того, как их контракты насильственно продлили. Старые крупповцы в повязках не разбирались. После того как первое любопытство угасло, крупповцы — в частности мастера, которым был поручен надзор за рабами, — просто этим не интересовались. Их дело было заставлять работать. А все прочее разрешалось пожатием плеч или — если помеха становилась серьезной — сокрушительным пинком.

К перронам вокзала один за другим прибывали составы ржаво-красных битком набитых товарных вагонов, и Управление лагерями захлебывалось в этом непрерывном человеческом потоке. Иностранцев было слишком много. Немецким они владели отвратительно. Они стояли, не зная, чего от них хотят. Из Главного управления последовал приказ: «Заставьте их пошевеливаться!» В ход были пущены кулаки, потом пинки и, наконец, дубинки и хлысты из крупповской стали.

По мере расширения войны проблема рабочей силы становилась критической и на письменном столе министра по производству вооружения и военных материалов Шпеера начали накапливаться тревожные запросы из Рура. Нужны рабочие руки — чьи угодно. Пусть они будут неквалифицированными, пусть даже не желающими трудиться на благо Германии — лишь бы они были в наличии. И вот пришлось прибегнуть к единственному источнику рабочей силы — к насильственной вербовке иностранцев. Пока Шпеер не передал заботы о ее поставке Заукелю, генеральному уполномоченному по использованию рабочей силы, охота на людей проводилась несистематически и некоординированно. Новый вербовщик рабочей силы начал ревностно сотрудничать с промышленниками, которые это только приветствовали. Однако Заукель вскоре обнаружил, что вести дело с Эссеном можно было лишь запасшись бесконечным терпением, так как фирма «Крупп» была самым требовательным и настойчивым из его клиентов.

На Нюрнбергском процессе адвокаты Круппа продолжали утверждать, что он не имел никакого отношения к насильственной вербовке гражданских лиц. Все значительные облавы, утверждали они, являлись официальным актом правительства. Теоретически это было так. В действительности же инициатива обычно принадлежала рурским баронам, и, когда вермахт похищал женщин и детей, промышленников приглашали получить причитающуюся им партию рабов. Многие отказывались. Но нет никаких свидетельств хотя бы об одном отказе Круппа, а вот наборы рабов, отрывавшие бесчисленные тысячи людей от их родины и швырявшие их в работающий на войну Рур, как правило, разрабатывались директорами Круппа.

Архивы Альфрида полны доказательств этого. В начале третьего года войны в Главное управление стали поступать сообщения, что иностранные рабочие попадают на заводы только через два, а то и через три месяца после того, как их завербуют. Немедленно трем директорам было поручено отправить официальный протест вермахту, гестапо и СС. Затем Альфрид назначил Генриха Лемана посредником для сношений с Германским трудовым фронтом и начальником нового отдела своей фирмы по вербовке и доставке рабочей силы («Арбайтсэйнзатц»). Если ему не удавалось раздобыть «скота» покрепче в одной столице, он отправлялся в другую, всегда пользуясь услугами местных оккупационных властен. Из Франции он вывозил рабочих с целых фабрик, из Голландии он отправил на верфь «Германия» 30 тысяч металлургов и судостоителей, а когда вольнонаемные иностранные рабочие пе изъявляли желания ехать в Германию, их отправляли туда в наручниках. В результате в Голландии концерн «Крупп» называли «чумной фирмой».

Да, конечно, в книгах фирмы французы, голландцы и бельгийцы значились как «добровольно завербовавшиеся», однако это была пустая фраза. Но если Крупп все-таки предпочитал сохранять хотя бы видимость того, что рабочие из западных стран приезжали в Рур по собственному желанию, с рабочими из восточных областей можно было вовсе не стесняться. «Славяне — рабы!», и фамилия любого крупповского служащего, который попробовал бы не согласиться с этим, немедленно сообщалась по прямому телефону в местное отделение гестапо на Кортештрассе. Крупп рассматривал поставку рабочих из Советского Союза, как поставку очередных партий сырья, иногда он одобрял его качество, иногда не одобрял.

В Берлине любая жалоба Главного управления находила немедленный отклик. 8 июля 1942 года напутанный чиновник министерства вооружения и боеприпасов представил Шпееру подробный доклад, полностью отрицая, будто Альфрид получает славян «худшего качества». Славяне доставлялись в Эссен и в мае и в июне. Чиновник решительно утверждал, что «требования фирмы «Фрид. Крупп», касающиеся замещения немецких рабочих, призванных в армию, выполнялись по мере поступления и без задержек», а затем продолжал с возмущением: «Жалобы фирмы «Крупп» на якобы недостаточную поставку ей рабочей силы безосновательны... Я вновь просил Заукеля послать Круппу три-четыре тысячи рабочих, направив ему все партии русских гражданских лиц, поступающих в настоящее время в распоряжение шестого управления и министерства».

♦ ♦ ♦

В Берлине были разногласия из-за евреев. Еще 18 октября 1940 года начальник генерального штаба сухопутных сил генерал Гальдер рассуждал в своем дневнике о том, что польские евреи могли бы оказаться «дешевыми рабами». Однако влиятельные личности в СС воспротивились этой идее. С их точки зрения, речь шла о принципе: нацисты обязались уничтожить всех евреев. В 1941 году «для окончательного разрешения еврейского вопроса в германской сфере влияния в Европе», как писал Геринг Гейдриху, были пущены в ход конвейеры уничтожения. К огорчению немецких промышленников, в те первые месяцы эсэсовцы выполняли все приказы буквально. Для них «окончательное разрешение» означало окончательное разрешение, такое, которое не может быть изменено. А рабский труд не нес в себе ничего окончательного. Это была временная мера, она ничего не разрешала. Если евреев будут кормить, держать под крышей и водить к машинам, значит, они не будут убиты, а в этом случае, какие тщательные меры ни принимай, всегда останется риск, что может появиться потомство, а тогда цель, поставленная фюрером, достигнута не будет и вопрос придется разрешать следующему поколению немцев.

И до 1944 года, пока положение с рабочей силой пе стало критическим, пуристы из СС поступали по-своему. Но и их начинали одолевать сомнения. Окончательное разрешение шло своим чередом, но расходы на патроны для этой цели были до возмутительности велики. Весной 1942 года Гиммлер приказал разработать газовые фургоны. От этих передвижных душегубок в свою очередь пришлось отказаться (из-за ограниченной производительности и большого потребления горючего) и создать лагеря смерти, из которых наибольшую известность вскоре приобрел Освенцим. Тем временем «идеалисты» и «практики» продолжали свои препирательства. Позиция Эссена была ясна. В меморандуме Главного управления от 25 апреля 1942 года отмечалось, что «для выпуска 80-мм тяжелых минометов» необходимо «новое расширение производства»; и Альфрид рекомендовал фирме наладить их выпуск «в концентрационном лагере в Судетах».

Не известно, кто именно придумал формулу «истребление работой», но спустя месяц после меморандума Крупп ознакомил с ней фюрера. Он заявил, что, конечно, каждый нацист является сторонником ликвидации «евреев, иностранных саботажников, немцев — противников нацизма, цыган, преступников и прочих антиобщественных элементов», но что он не видит причин, почему бы им перед уничтожением не послужить Германии. При правильной постановке дела из каждого заключенного можно за несколько месяцев выжать работу десятка лет, а уж потом покончить с ним. Гитлер колебался. Гиммлер продолжал упираться, но отнюдь не из верности принципу «окончательного разрешения». Просто он уже сам начал использовать заключенных в собственных целях. Нужно было убедить его, что сотрудничество с баронами фабричных труб принесет ему прямую выгоду. Для этого оказалось достаточно перевести вопрос в экономическую плоскость, — то есть, проще говоря, прибегнуть к взятке. Крупп предложил платить СС четыре марки в день за каждого заключенного за вычетом семи десятых марки на его питание. Кроме того, «СС будет получать комиссионные с продажи оружия в качестве компенсации за невозможность использовать собственных заключенных».

На следующий же день все возражения были забыты. В сентябре 1942 года Гитлер одобрил эту новую политику и приказал произвести проверку всех заключенных для установления их годности. Годными оказались 25 процентов, из которых 40 процентов могли работать на военных заводах. Альфрид предвосхитил указания фюрера — 18 сентября телетайп в берлинском кабинете Заукеля на Моргенштрассе 65 выстукал: «Касательно использования евреев. Вместо того чтобы связываться с отдельными комитетами по рабочей силе, мы просим Вас заметить, что фирма «Крупп» готова принять 1050— 1100 рабочих-евреев». Далее в заявке перечислялись фрезеровщики, механики, сверловщики, токари, шлифовщики и строгальщики. Завершалась она предостережением: «Желательно, чтобы люди прошли проверку их возможностей и навыков до того, как они будут отобраны».

У Круппа была непосредственная цель — производство взрывателей. Судетский лагерь был слишком мал для массового производства, и потому он сосредоточил внимание на Освенциме, а когда выяснилось, рабочих каких специальностей можно там найти, он добавил к своим планам и выпуск деталей огнестрельного оружия. Через полтора месяца его директора собрались в зале заседаний Главного управления. Повестка дня исчерпывалась одним пунктом: «Постройка завода для производства деталей автоматического оружия в Аушвице» [43]. Получив заверения, что «лагерь Аушвиц обеспечит необходимую рабочую силу», совет директоров выделил на этот проект два миллиона марок, после чего на планах завода появилась пометка: «Одобрено советом директоров 31 октября 1942 года».

Это было совершенно в духе крупповских традиций — энергично, деловито, целеустремленно. К несчастью, «третья империя» кишела людьми, которым был чужд высокий идеализм сторонников «окончательного разрешения», а другие концерны тоже подбирались к тем же самым рабочим. Несмотря на повторные заверения СС о готовности сотрудничать, за зиму дело не сдвинулось ни на йоту. В конце марта Альфрид послал в Освенцим своего представителя, получившего инструкции выяснить причину проволочек. К изумлению посланца, кто-то из лагерных офицеров выразил мнение, что «для организации этого производства нужны немецкие рабочие, иначе ничего не получится». Документы фирмы, предъявленные на Нюрнбергском процессе, свидетельствуют, что Крупп возражал против предложения использовать на заводе в Освенциме немецких рабочих. Когда вермахт хотел передать контракт на снарядные взрыватели другой фирме, утверждая, что Крупп не в состоянии выполнять производственные задания, Крупп решительно возражал, делая особый упор на тесную связь фирмы с Освенцимским концентрационным лагерем.

5 апреля 1943 года Альфрид письменно изложил свою точку зрения:

«Главная цель перебазирования производства в Аушвиц заключалась в использовании имеющихся там людей... Основная причина, из-за которой было решено не считаться с необычайными трудностями, которыми чреват Аушвиц — то есть избыток рабочих рук, — утрачивает силу, так как в любом случае лучших рабочих рук там уже не останется».

Однако наиболее желательные объекты все еще оставались там, и Альфрид это знал. Сто лет ведя дела с островерхими касками, а потом с касками, напоминающими совок для угля, фирма была искушена во всех тонкостях закулисных сделок. Нужным человеком, который был уже найден после усердного изучения партийных архивов, оказался оберштурмфюрер Зоммер, эсэсовский офицер, прикомандированный к «особому комитету М3» министерства Шпеера в Берлине. Крупповский агент несколько месяцев назад прозондировал его, и Зоммер дал согласие вести учет всех квалифицированных рабочих-евреев, арестованных в столице и отправленных на Восток. 16 марта он передал список своему связному. Теперь Крупп располагал точным списком 500 ценных рабочих и мог потребовать немедленных мер. И он добился своего. Рудольф Гесс, который единовластно правил Освенцимом в качестве его коменданта, наконец сдался. Позже в Нюрнберге Гесс заявил, что оп руководил уничтожением трех миллионов людей. «Остальные, — заявил он, — прошли отбор и были использованы для рабского труда на промышленных предприятиях лагеря».

Отбор начался 22 апреля 1943 года. Поразмыслив над картой своего лагеря, Гесс отвел Круппу сектор № 6. Там немедленно водворились крупповцы. Работая круглые сутки, они к 28 мая построили железнодорожную станцию и огромный двойной цех с примыкающей умывальней. Рядом вырастал второй цех, а бараки были арендованы у эсэсовцев. И эти и последующие постройки были после войны обнаружены на подробной карте коменданта. С июня, когда первых еврейских заключенных загнали в законченный цех, в книгах Круппа появляются записи, касающиеся его финансовых отношений с СС. Запись за один месяц выглядит так:

«По подтверждении ордеров 1/43 и 2/43 от 3 июля 1943 года фирма «Крупп» выплатила СС сумму 28973 рейхсмарки за работу, выполненную заключенными за период с 3 июля по 3 августа 1943 года. Ежедневная выплата за одного рабочего составляла 4 марки, а за подсобного — 3 марки».

На суде ни Гесс, ни Крупп ничего не сказали об условиях, в которых работал «скот». Но это сделали два крупповца. Эрих Лутат, высококвалифицированный рабочий, наблюдательный и любопытный, был одним из тех двадцати пяти немцев, которые приехали из Эссена в Освенцим в июле и оставались там пять месяцев, обучая заключенных. Так как его подопечные уже немного говорили по-немецки, Лутат быстро разобрался в особенностях жизни лагеря, о которых пять лет спустя поведал Нюрнбергскому трибуналу. Он смотрел, как из труб крематория непрерывно валил дым, он научился распознавать запах горящего человеческого мяса, он видел, что люди, которых он обучал, лишены необходимого минимума питания, одежды, крова. Вопреки строжайшему запрещению и Лутат и Пауль Ортман, его приятель, тоже крупповец, делились собственным хлебом, картофелем и сигаретами со своими учениками. Ортман был потрясен избиениями, которым постоянно подвергались заключенные. Лутат показывал: «Заключенных приводили в цех под конвоем эсэсовцев в шесть часов утра, а позже — в семь. Там они оставались под надзором заводских охранников... Среди рабочих были поляки, голландцы, чехи, французы и много евреев... Физическое состояние многих заключенных было ужасающим».

Ортмапу и Лутату даже в голову не приходило, что они наблюдают весьма скромную репетицию того спектакля, которому предстояло достигнуть кульминации на улицах и полях их родного Рура. Альфриду не повезло с Освенцимом. Он надеялся полностью развернуть производство в лагере к октябрю 1943 года — это был бы приятный сюрприз для фюрера и других высокопоставленных нацистов, которые в следующем месяце должны были прибыть на виллу Хюгель, чтобы присутствовать при том торжественном моменте, когда он примет от своего отца скипетр и державу. Его надежды разлетелись вдребезги. Наступление Советской Армии на Украине набирало силу, и приходилось бросать завод за заводом. В горьком разочаровании он и его эссенские специалисты вывезли оборудование в два силезских концентрационных лагеря.

Освенцим — название, известное всем, но это был лишь один лагерь из многих. До разгрома 1945 года Крупп пользовался принудительным трудом почти на сотне предприятий, разбросанных по всей Германии, в Польше, Австрии, Франции и Чехословакии. Это приблизительная цифра, так как все документы концерна, содержавшие упоминания об иностранных рабочих, военнопленных или заключенных концентрационных лагерей, имели гриф «совершенно секретно» и целые тюки их были сожжены. По той же причине невозможно точно сказать, сколько именно концентрационных лагерей было построено Круппом и СС или сколько людей содержалось в них. Однако существует довольно обоснованная оценка, сделанная Гансом Шаде — статистиком, услугами которого американцы пользовались в Нюрнберге и который сделал свои заключения, тщательно изучив все сохранившиеся документы.

Таблицы Шаде показывают, что с расширением войны и увеличением власти Альфрида рост численности крупповских рабов заметно ускоряется. Еще в августе 1943 года его «наборы» были относительно невелики. Приток из Франции составлял тоненькую струйку, а буквально все голландцы направлялись в Киль; на 81 предприятии комплекса Гусштальфабрик в Эссене работало 11 557 вольнонаемных иностранцев, 2414 военнопленных и ни одного заключенного. До своей коронации новый Крупп все равно уже был влиятельной силой в Германии. Как вице-президент Имперского объединения по железу он присутствовал на заседании Центрального совета по планированию 22 июля 1942 года, когда вместе со Шпеером, Заукелем, генералом Мильхом и Кернером, председателем правления «Герман-Геринг-верке», он принял решение насильственно завербовать 45 тысяч русских чернорабочих для немецких сталелитейных заводов, а еще 126 тысяч человек, включая несколько тысяч военнопленных, послать в шахты. Однако Альфрид обрел полновесное влияние на других нацистских бонз. Только в конце этого года, когда он стал единовластным владельцем фирмы, он получил возможность вести переговоры непосредственно с правительством, арендовать рабов по четыре марки за голову и даже настаивать на праве фирмы возвращать некондиционный товар:

«Как бы то ни было, существует договоренность, что совершенно непригодные люди подлежат обмену».

Поскольку рабочие руки из концентрационных лагерей нередко достигали Эссена в сильно изношенном состоянии, эта оговорка знаменовала серьезное поражение Гиммлера, рейхсфюрера СС, руководителя внутреннего фронта и командующего всеми войсками вермахта, расквартированными внутри довоенных границ Германии. Но и Альфрид был в состоянии действовать с позиции силы. Как почитаемый друг и давний сторонник Гитлера, как единоличный владелец фирмы «Фрид. Крупп», как один из «трех мудрецов» Имперского угольного объединения, как член правления Объединения промышленников-металлургов, как «фюрер промышленности» этот владелец концерна располагал почти неограниченной возможностью черпать из быстро растущего «фонда» насильственно завербованных иностранных рабочих.

Цифры Шаде показывают, что Крупп широко пользовался этой возможностью. Недатированный документ, подобранный американским солдатом в Эссене после капитуляции Германии, свидетельствует, что в тот день, когда он был подшит, только на Гусштальфабрик было занято примерно 75 тысяч рабов. В первые месяцы после того, как Альфрид получил верховную власть, списки рабов подвергались постоянным изменениям — бароны фабричных труб, точно бабы на базаре, вырывали друг у друга выгодный товар, — но к концу лета списки стабилизировались, и 30 сентября, когда Альфрид был нанимателем 277 966 рабочих и служащих, он, кроме того, как указывалось в обвинении, предъявленном ему в Нюрнберге, был лично ответствен за «примерно 100 тысяч человек, которые эксплуатировались Круппом как рабы в Германии, в чужих для них странах и в концентрационных лагерях».

Его вице-королем в этих необычных владениях стал Фриц фон Бюлов, которому тогда было уже за пятьдесят. Невысокий, розовый, со слегка выпученными глазами, Бюлов предпочел бы кейфовать в своей прекрасной библиотеке под фамильным гербом, восходящим к XII веку, в любимой охотничьей куртке, почитывая какой-нибудь изящный французский роман. Он был утончен и впечатлителен — в этом заключалась его беда. На бумаге он вполне подходил для роли железного человека. Берлин назначил его «главным военным и политическим агентом контрразведки в частной промышленности»; он был награжден крестом «За военные заслуги» второй степени и возглавлял заводскую полицию Круппа. Но все эти почести и награды сыпались на него потому, что он долгие годы состоял доверенным помощником Густава Круппа, который в свою очередь остановил на нем свой выбор из-за его отца, верно послужившего крупповской династии. На самом же деле главный надсмотрщик за рабами Круппа был мягкотел и не умел совладать с бешеной яростью, нараставшей в терпящей поражение стране. В критические минуты он либо отворачивался, когда его менее брезгливые подчиненные творили неслыханные зверства, либо перегибал палку и старался превзойти их всех.

Бюлов был единственным слабым звеном в управленческом аппарате Альфрида. В остальном система функционировала гладко. Крупповское управление рабочей силой во многом копировало гитлеровское. Ставленник фюрера Заукель ввозил насильственно завербованную рабочую силу, а Шпеер распределял ее. Уполномоченные отдела по вербовке и доставке рабочей силы разъезжали за границей, охотясь за иностранцами, а служащие смежного отдела через Управление лагерями распределяли поступающий «скот» по заводам фирмы.

Как сказал один сторонний наблюдатель, «деятельность Круппа на невольничьем рынке принесла быстрые и обильные плоды».

* * *

К осени 1943 года Альфрид прекратил свои освенцимские операции. Эссен был набит растерянными, оборванными, истощенными иностранцами, которых свезли туда отовсюду — поляками, французами, бельгийцами, датчанами, голландцами, люксембуржцами, чехами, венграми, словаками, русскими, украинцами, сербами, хорватами, словенами, греками, итальянцами, захваченными после капитуляции их правительства, евреями, алжирцами и даже китайцами. Молодые священники, крестьяне и военнопленные могли конечно, работать, но значительный процент составляли дряхлые старики, беременные женщины и маленькие дети. Конечно, младенцы — сомнительная рабочая сила, однако минимальный рабочий возраст на заводах и в шахтах стремительно понижался из года в год. Сначала пределом было семнадцать лет. Затем, как упоминает в своих письменных показаниях Макс Ин, «использовались подростки... начиная с четырнадцати лет». Нюрнбергский трибунал установил, что двенадцатилетних мальчиков принуждали работать не как учеников, а как взрослых и что «в 1944 году на работу ставили детей даже шестилетнего возраста». Изможденные личики этих малолетних рабов глядят на нас с пожелтевших фотографий старых рабочих анкет.

Если бы летом 1944 года какому-нибудь стороннему наблюдателю было позволено подняться на вертолете над личной конторой Альфрида на Альтендорфштрассе в Эссене, он увидел бы поразительное зрелище. Под ним всего в нескольких кварталах от здания Главного управления в радиусе двух-пяти миль лежали 55 крупповских концентрационных лагерей.

Единого типа помещений для рабов не было. Они жили в крепких домах, в полуразрушенных лачугах, под навесами, в развалинах, а многие спали прямо на земле, ничем не защищенные от дождя. И все-таки любой из этих лагерей можно было бы опознать сразу.

Поднявшись высоко над Главным управлением и ориентируясь по компасу, наблюдатель сначала увидел бы в трех милях к северу лагерь Зейманншрассе, где 3 тысячи русских и западных рабочих и немецких преступников были скучены за гармоникой из колючей проволоки и сторожевых вышек с прожекторами и пулеметами. Затем взгляд наблюдателя скользнул бы к югу по густо населенным районам восточного Эссена и остановился бы на Шлагетершуле (160 заключенных), расположенном как раз напротив виллы Хюгель на том берегу Рура. Здесь, как и в большинстве других лагерей, пулеметов не было — охранники расхаживали с допотопными манлихеровскими винтовками, сохранившимися еще со времен франко-прусской войны. Переводя взгляд по дуге на запад, наш наблюдатель увидел бы в двадцати кварталах от своего воздушного насеста Кремерплатц (2 тысячи славян и французов), Раумерштрассе (1500 русских военнопленных) и прямо на западе — лагерь Дехешпуле, комендантом которого был Фриц Фюрер, откуда весной 1944 г. было вывезено 300 восточных рабов, чтобы освободить место для западных рабочих.

К северо-западу под этим вымышленным вертолетом располагались три лагеря: Гафештрассе III (1 тысяча чехов), Негерратштрассе (1100 французских военнопленных) и Шпенлештрассе (2500 русских). Все три лагеря неоднократно получали самую отрицательную оценку в докладах, которые посылали в Главное управление видные крупповские служащие. Лагерь Негерратштрассе особенно возмутил доктора Вильгельма Егера, главного врача крупповских лагерей, который с поистине героическим упорством неоднократно и тщетно настаивал, чтобы с невольниками фирмы обращались более человечно. В конфиденциальном докладе от 2 сентября 1944 года он писал, что французы там «уже почти полгода ютятся в собачьих конурах, общественных уборных и старых пекарнях». Конуры имели «в высоту три фута, в длину — девять и в ширину — шесть». В каждой спало по пять человек, и заключенным приходилось «заползать в эти конуры на четвереньках». «В лагере нет воды», — указывал он.

Самое густое скопление лагерей — свыше двадцати — было к северо-западу от Главного управления. Там среди прочих можно назвать лагерь Фринтоперштрассе (1 тысяча славян), Рабенхорст (1 тысяча восточных рабочих), Боттроперштрассе (2200 итальянцев и французов). И в каждом лагере, а их было 138, творилось то же самое, что и в соседних. Крупповские врачи, опасаясь инфекции, в конце концов вообще наотрез отказались заходить в эти загоны для скота, куда запирали людей. Вильгельм Егер доложил Альфриду, что положение в лагерях очень серьезно и существует угроза, как бы эпидемии, свирепствующие среди рабов, не распространились и на немцев. Уцелевшие документы ничего не говорят о том, что эта ситуация как-то беспокоила Альфрида. Его типичная записка от 6 июля 1944 года касалась множества частностей (включая перечисление 500 рабов, которых «просил» Альфрид у Йоэля, прокурора округа Хамма), но в ней нет ни слова относительно улучшения условий внутри лагерей. Один из абзацев гласит: «Г-н Пфистер установил, что бывший лагерь для интернированных итальянских военнослужащих... вполне подходит для этой цели. Он может вместить 2 тысячи заключенных, хотя это потребует трехъярусных нар вместо прежних двухъярусных. На каждом из четырех углов из соображений безопасности должна быть построена сторожевая вышка простейшей формы... Ввиду этого потребуется перетянуть ограду из колючей проволоки. Других переделок в лагере не потребуется». Причина, почему лагерь не требовал переделок, заключалась в том, что фирма заглядывала в будущее, а селить немецких рабочих в подобные помещения она все-таки не решалась, о чем свидетельствует финансовый отчет от 24 марта:

«Бараки, поскольку в настоящее время они используются под жилье для евреев и заключенных концлагерей, следует считать непригодными для целей мирного времени, так как селить служащих в подобных помещениях невозможно».

Как убежденный нацист, Альфрид в теории продолжал соблюдать требуемое нацистской доктриной различие в обращении с восточными рабочими и с западными рабочими. Рабочие из Франции, Бельгии и Голландии приезжали в Рур добровольно — по крайней мере на бумаге, и, если верить приказу, спущенному на заводы Круппа через три месяца после того, как Альфрид стал единоличным владельцем фирмы, их следовало, «как и прежде, рассчитывать по истечении срока их контрактов». Наоборот, «восточные рабочие — поляки» были «обязаны работать без какого-либо ограничения срока». Недатированная инструкция полицейским фирмы требовала, чтобы русских «строжайшим образом отделяли от немецкого населения, от других иностранных рабочих и от всех военнопленных. Их надлежит содержать в изолированных лагерях, которые они будут покидать, только уходя на работу под вооруженным конвоем». Но на практике всякое различие давно исчезло. Едва работавшие по найму пытались воспользоваться своими правами, как они их тут же лишались. «Годовые контракты значительного числа французских, бельгийских и голландских рабочих на Гусштальфабрик истекают в ближайшие два месяца, — указывал Крупп в письме, адресованном отделу найма. — Поскольку они не собираются возобновлять свои контракты, мы намерены оставить их как отбывающих трудовую повинность».

Теория разного подхода рухнула через несколько недель, и скоро уже невозможно было отличить насильственно завербованного западного рабочего от восточного. Все обитатели лагерей обязаны были снимать шапки перед эсэсовцами и полицейскими. Те, кто в знак протеста выбрасывал их, подвергались унизительной процедуре — на их головах выбривались кресты. Когда Герман Бромбах, крупповский агент в Голландии, сообщил, что «все больше» голландских рабочих задерживается в отпуске «без уважительных причин», и о том же сообщили из Брюсселя и Парижа, Фриц Бюлов в октябре 1943 года составил проект создания штрафного лагеря при Гусштальфабрик. С этих пор западноевропейские рабочие стали подвергаться таким ясе издевательствам, как славяне и евреи.

Дехеншуле был первым таким штрафным лагерем. В показаниях, данных после войны под присягой, Бюлов объяснил, что он часто бывал вынужден «сообщать об иностранных рабочих в гестапо... так как они не возвращались на работу», и что, когда советник по уголовным делам Петер Нолес, глава местного отделения гестапо, поставил его в известность, что тюрьмы переполнены, ему пришло в голову создать отдельный лагерь, из которого рабочие «ходили бы на работу под охраной крупповской заводской полиции». В свое время он сформулировал это иначе. Согласно стенограмме заседания совета директоров фирмы, состоявшегося в январе 1944 года, Бюлов официально заявил Альфриду, что «с иностранцами надо обходиться более строго и требовательно. Для них особенно желательны наказания вне завода. Дехеншуле будет преобразован в штрафной лагерь... под наблюдением гестапо... Офицерам предложено перечислить особенно трудные и неприятные работы, для которых можно использовать этих иностранцев группами по 50—60 человек».

Во время процесса Круппа гестаповец Нолес покончил с собой в нюрнбергской тюрьме. Но до самоубийства он дал показания, занявшие 71 страницу. Смысл их сводился к тому, что его роль в Дехеншуле была чисто формальной. Конечно, мало находилось немцев, которые добровольно признавали себя участниками военных преступлений, однако это заявление Нолеса подтверждается как показаниями уцелевших заключенных и крупповских охранников, так и документами фирмы. Да, конечно, заводская полиция именовала Дехеншуле «дисциплинарным трудовым лагерем, управляемым гестапо и охраняемым заводской полицией». Однако не существует никаких данных о том, что гестапо осуществляло такое управление на практике. С другой стороны, обитатели лагеря видели, что на значках, повязках и фуражках охранников, которые избивали их ребристыми кожаными дубинками, красовалось имя «Крупп». Фриц Фюрер, комендант этого лагеря, состоял на жалованье у Альфрида, и позже Фюрер показал, что распоряжение Бюлова относительно «трудных и неприятных работ» тщательно выполнялось. В документах гестапо, захваченных на Кортенштрассе в 1945 году, имелся адрес лагеря (Дехенштрассе, 22) и его телефонный номер (Эссен, 25-97), но Нолес был слишком занят, чтобы звонить по этому телефону, не говоря уж о том, чтобы лично осматривать лагерь.

Без сомнения, он одобрил бы меры, принятые для охраны заключенных. К ним было бы трудно что-либо прибавить. Окна были снабжены толстыми железными прутьями, помещение окружала двойная изгородь из колючей проволоки, а охранникам было приказано «при малейшем признаке неповиновения и непокорности пускать в ход самые радикальные средства: для подавления сопротивления широко пользоваться огнестрельным оружием; в пытающихся бежать заключенных стрелять немедленно с твердым намерением попасть в них». Заключенные работали по 12 часов в день, все семь дней в неделю, без выходных, и, разумеется, не получали никакой платы. Бюлов так гордился этим лагерем, что 15 марта, предвидя арест «еще многих бельгийцев и французов», настаивал, чтобы фирма «открыла еще один особый лагерь на улице Капитен-Леман». Но этот лагерь так и не был построен. А Дехеншуле был уничтожен во время налета союзников, и заключенных пришлось перевести в наспех построенный лагерь в Оберхаузене.

Глава XIX. САДИЗМ И ЗВЕРСТВА

Видный вашингтонский юрист Дрексел Шпрехер, который следил за всеми Нюрнбергскими процессами, а кроме того, изучил кипы неиспользованных свидетельств и вещественных доказательств, заявил, что дело Альфрида Круппа потрясло его, как ни одно другое. Шпрехер пришел к заключению, что «в использовании рабского труда Крупп превзошел всех других промышленников, включая „ИГ Фарбен индустри"». Нигде садизм, бессмысленное зверство и обращение с людьми, как с неодушевленным сырьем, не достигало такой возмутительной степени». Причина, по его мнению, заключалась в единовластии Альфрида. «Его власть была абсолютной, а потому абсолютно разлагающей».

13 марта 1942 года по всему Эссену были развешаны приказы Главного управления фирмы «Крупп». В них заявлялось, что, «несмотря на повторные указания и предупреждения, многие служащие фирмы продолжают нарушать правила, касающиеся отношения к военнопленным...» Эссенцы «должны понять, что все военнопленные, включая французов, принадлежат к враждебным нациям. С русскими гражданскими рабочими следует во всех отношения обходиться как с военнопленными. Любое сочувствие представляет собой ложную жалость, которую суды не будут принимать во внимание».

Заключенные — во всяком случае, на бумаге — находились под постоянным надзором. «Особенно добросовестным» иностранным рабочим разрешалось только «совершать прогулки под наблюдением вооруженного немецкого охранника» каждое «второе воскресенье». Их жизнь регулировалась предрассветным воплем полицейского: «Живей поднимайтесь!» и вечерним окриком: «Заткнуть глотки!»

За каждым рабом велось неусыпное наблюдение на случай, если он задумает бежать. Это резко противоречит утверждению Круппа, будто «все мужчины и женщины были жертвами системы принудительного труда», которую навязывают предпринимателям государство. На Нюрнбергском процессе бывший министр вооружения и боеприпасов Шпеер доказывал, что частные фирмы не имели контроля над лагерями, а потому «глава фирмы, естественно, не мог знать условий, существовавших в подобных лагерях». Отчасти это верно. Альфрид не мог лично посетить каждый лагерь. Однако он нес ответственность за общую политику, определявшую положение в лагерях. Эссенские директивы, безусловно, исходили от главы фирмы, и фирма стерегла своих рабов с неусыпным рвением. В записке от 12 января 1944 года Альфрид указывал, что «просьбы итальянских гражданских рабочих об отпуске следует рассматривать как необоснованные», выражал неудовольствие, что «французы отказываются продлевать свои контракты», и заявлял, что «Берлин... должен снова быть поставлен в известность о необходимости принятия более строгих мер для возвращения из отпуска (французских. — У. М.) рабочих». Далее он жаловался, что, несмотря на вмешательство Заукеля. «добиться возвращения отпускников нелегко, особенно из Франции, где полиция не ведет их регистрации».

Отпускники уклонялись от возвращения не только потому, что им надоела немецкая дисциплина, или потому, что они были сыты по горло жизнью в ветхих пекарнях, конурах и общественных уборных. К этому времени Эссен стал гибельным местом. Крупп обнаружил, что «время, когда Гусштальфабрик оставляли в покое, подходило к концу». 5 марта 1943 года Эссен и крупповские заводы в первый раз стали объектом массированного налета. Два года спустя, 11 марта 1945 года, бомбы обрушились на них в последний раз. В промежутке бомбардировщики совершали регулярные налеты. Однообразие этой войны выработало у людей привычку к ужасам. Бомбы не разбирали правых и неправых, они не щадили невинных, но редко поражали виновных.

Собственно говоря, бомбы практически ни разу не поразили виновных. Крупповский бункер остался цел и невредим, и дома директоров пострадали мало, а вот военнопленные, иностранные рабочие и заключенные концентрационных лагерей в отчаянии прижимались к земле в самом центре поражаемых объектов. Технический директор альфридовского жилищного управления Юген Лауфер вынужден был признать в своих показаниях в Нюрнберге, что «все без исключения лагеря находились в наиболее опасных районах». После одного налета раненые более суток оставались без медицинской помощи, а к умирающим католикам не допустили священника для последнего причастия. В целом, согласно недатированному докладу, присланному Альфриду в самом конце войны, три лагеря были «частично уничтожены», 32 — «целиком уничтожены», а 22 — «дважды уничтожены». Ни один не оказался пощаженным. Только за одну ночь с 23 на 24 октября 1944 года городской инженер Эссена зарегистрировал 820 убитых и 643 раненых.

Отчасти эти трагедии были результатом того, что бомбардировки велись без разбора. Но и здесь Крупп проводил определенную политику: неправые страдали меньше правых, а некоторые невиновные — больше других невиновных. На одной улице были расположены рядом два концентрационных лагеря. Когда раздавалась тревога, еврейские девушки прятались в остатках развороченного погреба, за колючей проволокой их лагеря, а поляки — в канаве внутри своего лагеря. Во время небольшого налета случайная бомба угодила прямо в канаву. Было убито более ста поляков, и вслед за этим последовало распоряжение: в будущем еврейкам предстояло укрываться в мелкой канаве, а полякам — в несколько более надежном погребе. Нацисты даже в смерти сохраняли иерархический порядок. У еврея было меньше шансов уцелеть, чем у восточного рабочего, шансы этого последнего уступали шансам вольнонаемных рабочих, которые в свою очередь подвергались большей опасности, чем «высшая раса».

Конечно, опасность угрожала всем (кроме избранных, прятавшихся в бункере виллы Хюгель). Но для крупповцев были устроены хоть какие-то убежища. Рабам они не полагались вовсе. В лучшем случае им разрешалось рыть для себя узкие щели, которые представляли собой самые примитивные укрытия. И все же они были лучше, чем ничего, и по мере того, как налеты усиливались, рабы выкапывали эти ямы голыми руками. Заводская полиция и СС не препятствовали им, но и не оказывала никакого содействия. Охранники Дехеншуле построили для себя прочное бомбоубежище. Там хватило бы места и для их подопечных, но заключенные туда не допускались и вынуждены были довольствоваться узкой щелью, которую они выкопали в пределах лагеря. Такое же положение существовало и на прокатном заводе № 2. Герхарт Марквардт, ветеран-крупповец, проработавший на заводе с 1920 года, рассказывал, что рабочие-немцы превратили гимнастический зал в убежище, укрепив потолок и стены железобетоном. Но когда раздавалась сирена, военнопленные французы, работавшие бок о бок с ними, в убежище не допускались и должны были укрываться в ямах, вырытых в кучах шлака во дворе.

Неумение нацистских бюрократов смотреть на вещи реалистично то злило, то смешило Главное управление, окрестившее Вильгельмштрассе «домом идиотов». Слепой критиковал кривого. С точки зрения Берлина поведение Эссена, бессмысленно бросавшегося жизнью своих рабов, было верхом слабоумия. Самый свирепый работорговец древности знал цену своего живого товара. Он мог унижать своих рабов, оскорблять, скверно с ними обращаться, но при этом он заботился о том, чтобы они сохраняли какие-то силы. Иначе он нее тяжелые убытки. Поэтому пренебрежение, с каким Крупп относился к полезным ему жизням, не поддается объяснению. И то, что он никак не оберегал их от бомбежек, представляет собой только одно из многочисленных проявлении этого пренебрежения. «Против глупости даже боги бессильны», — писал Шиллер в «Орлеанской деве».

Крупп осуществлял самую жестокую программу рабского труда. Иностранные рабочие на его 81 основном предприятии постоянно недоедали и болели, производительность их труда была очень низка. Но Альфрид ничего другого от них и не ожидал. «Естественно, — заявлял он в показаниях, данных 3 июля 1947 года в Нюрнберге, — мы не могли добиться от них производительности нормального немецкого рабочего». Естественно! О, еще бы! Куда было недочеловекам тягаться с расой господ! Ну, правда, он передергивал. Еще 20 марта 1942 года, когда немецкие склады ломились от запасов продовольствия — самых больших за всю историю страны в результате конфискации урожая в оккупированных странах, — очень откровенная внутрифирменная записка сообщала, что на совещании в комендатуре лагеря для русских военнопленных Раумерштрассе, касавшемся вопросов питания, «г-н Хассель из заводской полиции, присутствовавший там, вмешался и сказал... что речь идет о большевиках, а их надо кормить побоями». Альфрид позже признал, что ему и в то время было известно, что его рабы голодают: «Я хорошо помню... частые жалобы на то, что иностранные рабочие получают недостаточное питание».

14 марта начальник инструментального цеха пожаловался, что «работающих здесь русских кормят так скверно, что они слабеют с каждым днем. Обследование, например, показало, что у некоторых русских не хватает сил, чтобы как следует закрепить обрабатываемую деталь. Точно такие же условия существуют повсюду, где работают русские. Если не будут приняты меры для улучшения питания настолько, чтобы от этих людей можно было ожидать нормальной производительности, тогда их использование и все связанные с ним расходы окажутся напрасными и не имеющими смысла».

Действительно, условия на всех предприятиях ком-Дёрна были одинаковы. Четыре дня спустя один крупповский мастер в письме к другому мастеру рассказывал, как лагерные повара раздавали обед: «Что они называют дневным рационом, для меня полнейшая загадка. Да и еда —тоже загадка, потому что они зачерпывали одну жижу и без того уже жидкого супа. Собственно говоря, это была вода, в которой плавали кусочки турнепса. И больше всего она походила на помои... Эти люди обязаны работать на нас — отлично, но следует позаботиться, чтобы они получали хотя бы минимум необходимого. Мне приходилось видеть кое-кого в лагере, и у меня буквально мурашки по коже бегали... А ведь сейчас требуют «повышать производительность». Что-то надо предпринять, чтобы поддержать их трудоспособность».

Но ничего сделано не было. Восемь дней спустя начальник котельного цеха докладывал о работе присланных к нему русских солдат и гражданских лиц. Он отметил, что с момента их прибытия прошло шесть недель, и все они «физически очень ослабели... Ежедневно по болезни не выходит на работу от 10 до 12 из 36 русских... Причина, по-моему, заключается в том, что пища, которую они получают, не обеспечивает им возможности работать так, как следовало бы. Их дневной рацион, например, часто сводится к миске жидкого супа из капустных листьев с кусочками турнепса». Это был знаменитый крупповский «бункерный суп», содержавший примерно 350 калорий. Иногда к нему добавлялся ужин — тоненький ломтик хлеба, смазанный джемом. Однако в памяти тех, кто остался жив, ярче всего запечатлелись сумерки, когда они возвращались из цехов в лагерь и, подергиваясь от голодных судорог, становились в очередь, чтобы получить жестяную миску этих помоев.

Показания одного крупповца в Нюрнберге позволяют ясно представить, каким отчаянным было положение этих заключенных:

«Горячая еда состояла из супа, холодная — из куска хлеба с джемом или маргарином. Многие немецкие рабочие не прикасались к «бункерному супу», которым кормили у Круппа. Однако после налетов в октябре 1944 года даже и его перестали выдавать. Ночные смены никогда не получали никакого дополнительного питания. На питание заключенных Крупп получал по 0,7 рейхсмарки на человека в день».

В отношении еды, как и в отношении всего другого, Крупп пытался выдерживать двойной стандарт — невольники с Запада были «недочеловеками», но рабы с востока были «недонедочеловеками». Конечно, по мере того как сгущался туман войны, это различие тоже сходило на нет. И автору данной книги приходилось слышать от чудом выживших рабов Круппа, которые возвращались из Эссена к себе во Францию, Голландию или Бельгию, что двери родных домов в буквальном смысле слова захлопывались перед ними — их жены и матери просто не могли их узнать. В среднем, однако, невольники с Востока все получали в меньшем количестве — кроме побоев. «С ними обращались хуже, чем со всеми остальными военнопленными», — установил Нюрнбергский трибунал, и это заключение поддерживается показаниями, документами и вещественными доказательствами, общий вес которых превышает 500 фунтов. Решение создавать для них немыслимые условия было принято на самом высоком уровне. В записке управляющего паровозным заводом фирмы «Крупп» указывается, что руководитель отдела по вербовке и доставке рабочей силы Леман, получавший распоряжения непосредственно от Альфрида, приказал ему выдавать русским «между четырьмя и пятью часами утра по 300 граммов хлеба». Управляющий добавляет: «Я заметил, что продержаться на таком хлебном пайке до 18 часов просто невозможно, на что Леман ответил, что русских военнопленных не следует приучать к западноевропейскому питанию».

Среди обвиняемых, которые вместе с Альфридом предстали в Нюрнберге перед трибуналом, был и Макс Ин, назначенный членом совета директоров фирмы в марте 1941 года. В своих показаниях Ин признал: «Пищевой рацион русских рабочих был таким скудным, что... было почти невозможно заставить их работать». Он во всем обвинял правительство и утверждал, будто рацион «наконец постепенно увеличили». На самом же деле имело место обратное явление. Рацион стал настолько скудным, что повара иногда вовсе забывали его раздать. В первую годовщину своей деятельности в качестве члена совета директоров Ин получил следующий написанный от руки рапорт из броневого цеха: «Г-н Бальц поставил меня в известность, что девяти русским гражданским лицам, работавшим в ночной смене 19-20 марта, забыли выдать еду. Мастер Гроллиус на этом основании отказался допустить их к работе. Только тогда они получили еду». Совершенно ясно, что Гроллиус был повинен в дерзости, если не в серьезном нарушении дисциплины. К несчастью, подобные отдельные случаи ничего изменить не могли. Даже если просто пролистать отчеты и доклады, поступавшие в Главное управление еще зимой 1942/43 года, когда Альфрид стал фактическим главой фирмы, то станет совершенно ясно, что только самые экстренные и широкие меры могли предотвратить катастрофу. Вот три таких документа, выбранные почти наугад.

20 октября 1942 года административный работник, который только что инспектировал лагерь Раумерштрас-се, докладывает Леману: «По словам охранников, пробывших там некоторое время, они не раз замечали, что заключенные, которые по прибытии были совершенно здоровы и казались крепкими и сильными, уже через несколько недель выказывали признаки чрезвычайно ослабленного физического состояния. Инспектирующие врачи вермахта также отмечали это явление и указывали, что нигде они не наблюдали такого тяжелого положения русских, как в лагерях Круппа».

19 ноября 1942 года, записка начальника инструментального цеха №11 Управления лагерями: «... Мы снова и снова замечаем, что питание, получаемое русскими военнопленными, которые на нашем заводе используются только на тяжелых работах, совершенно не отвечает их потребностям. Мы уже указывали на это в нашем письме г-ну Ину от 30 октября 1942 года. Мы вновь и вновь убеждаемся, что люди, живущие на таком рационе, очень скоро утрачивают работоспособность, а иногда умирают... Мы вынуждены настаивать, чтобы лица, занятые на этой тяжелой работе (производство авиационной брони, бесспорно, очень тяжелая работа — У. М.), получали достаточное питание, иначе мы потеряем этих рабочих».

7 мая 1943 года доклад доктора Герхардта Виле, личного врача Альфрида и главного врача крупповских больниц: «Касательно смерти восточных рабочих. В Лазаретенштрассе умерло 54 рабочих, 4 — от внешних воздействий и 50 — от болезней. Причины смёрти этих 50, умерших от болезней, включают туберкулез — 38 человек (в том числе 2 женщины), недоедание — 2, желудочное кровотечение — 1, кишечные заболевания — 2, тиф — 1 (женщина), пневмония — 3, аппендицит — 1 (женщина), болезнь печени — 1, абсцесс — 1. Таким образом, четыре пятых из них, то есть 80 процентов умерли от туберкулеза и недоедания». Доктор Виле объединил туберкулез и недоедание в одну группу, потому что в 1943 году они были тесно связаны между собой. В нормальном обществе, поставив такой диагноз, врач немедленно прописал бы усиленное питание и отдых. В Эссене все было перевернуто с ног на голову, и врачи, так же как мастера и заводские охранники, ограничивались только подведением итогов своей кладбищенской бухгалтерии, а заключенные по-прежнему валялись на голых досках, демонстрируя все симптомы тяжелого туберкулеза, тщательно описанные в учебниках доктора Виле: кашель, затрудненное дыхание и кровохарканье.

Истинное число умерших в лагерях фирмы остается неизвестным. Возможно, некоторые документы были уничтожены бомбами, — несомненно, что значительную их часть уничтожил Крупп. Те, кто выжил, как правило, не знали о последних часах умиравших от голода. Часто жертвы впадали в последнее забытье и умирали, пока остальные рабы были на заводах; полицейские или эсэсовцы убирали трупы, а лагерные списки были затеряны или сожжены до прихода союзных войск. Однако отнюдь не все умирали покорно, и случаи, когда заключенный проявлял мужество перед лицом неминуемой смерти, запоминались и даже фиксировались в документах. Тоненькая папка рапортов на пожелтевшей, ломкой от времени бумаге, на которой, однако, еще вполне можно различить печати и подписи соответствующих должностных лиц, хранит описание одного из тех потрясающих эпизодов, которые позволяют глубже понять масштабы военной трагедии. Эта папка содержит отчет о «смерти советского русского военнопленного 326/39004 Шосова Сергея, последовавшей от пулевого ранения». Утром 29 апреля 1944 года — это было воскресное утро, теплое и сырое — Шосова назначили в команду, расчищавшую разбомбленную пекарню. Около полудня полицейский надзиратель Вильгельм Якке увидел, как он нагнулся за обгоревшей хлебной буханкой. В следующий момент, как установил Вуппертальский военный суд, «военнопленный был убит выстрелом в грудь». По представлению инспектора советник военного суда постановил, что, «согласно произведенному следствию, Вильгельм Якке действовал в соответствии с инструкциями и не имеется оснований для возбуждения против него уголовного дела».

Так как дело просходило в Руре, решение было направлено в Эссен для одобрения. Фриц Бюлов намеревался объявить Якке публичную благодарность. 14 июня кто-то из подчиненных убедил его послать охраннику письменную благодарность, поскольку это «кончит дело». Так и произошло: благодарность была занесена в послужной список убийцы, а труп исчез. Нам почти ничего не известно о Сергее Шосове — ни его возраст, ни его звание, ни его внешность, ни его семья, если она у него была, и мы больше никогда ничего о нем не узнаем. Крупповский номер 326/39004 говорит нам ровно столько же, сколько его имя. Но он был человек. Он голодал. Он знал, что протянуть руку к этому куску хлеба — значит рискнуть жизнью, и все-таки ее протянул. И представить, как он, пригибаясь на развалинах крупповской пекарни, протягивает среди расщепленных балок сведенные судорогой пальцы, чтобы тут же упасть сраженным манлихеровской пулей,— значит в какой-то мере приобщиться к тем страданиям, которые терпели крупповские рабы.

Его убийца тоже скрыт мраком неизвестности. Местная слава Якке жила еще один год и один день. Когда Гитлер покончил с собой в своем бункере, положение Якке сразу изменилось и, подобно многим другим, чьи имена постоянно всплывали во Дворце юстиции, он исчез. Тем не менее и он тоже не просто номер. Якке не был озверелым людоедом. Он лишь усвоил суть крупповской политики. Так же как и охранники на вокзале. Когда они кричали прибывающим иностранным рабочим: «Без работы нет жратвы!» —они лишь сообщали им условия их «контракта». Как указывает бесстрастный наблюдатель, «во многих случаях заключенных лишали еды в качестве наказания».

Падающая трудоспособность «скота» отражалась на цифрах производства, и фирма начала искать выход из положения. 27 октября 1942 года Бюлов созвал совещание всех комендантов лагерей. Первый пункт повестки дня касался уклонения от работы, и в нем, в частности, говорилось: «Все коменданты лагерей жалуются на большие трудности, с которыми они сталкиваются, отводя рабочих ...мужского и женского пола на работу по утрам. В темноте (первую смену подымали в половине пятого утра) некоторые рабочие скрываются от поверки, прячутся в уборных или под кроватью. Или же укладываются на постели в других бараках и т. д. Коменданты лагерей единодушно считают, что бороться с этим можно, только подвергая уклоняющихся суровым наказаниям и доставляя их на работу силой».

Коменданты в черной и синей форме взялись за это дело серьезно. В будущем, объявили они, рабы, которые попробуют их подвести, будут считаться повинными в «грубом нарушении своего долга». На предрассветных поверках заключенных предупредили, что «иностранных лентяев или других, повинных в безделье, нарушении рабочего контракта, прогулах и т. д.», ожидает тюрьма. Это не была пустая угроза. Имеется написанный от руки документ, гласящий: «Итальянский рабочий Антонио Молинари (завод № 680—187) (электроплавильный завод в Борбеке.— У. М.), родившийся 21 апреля 1918 года в Венеции, был арестован за отказ работать. Просьба направить в концентрационный лагерь». Под неразборчивой подписью стоит резолюция: «За антиобщественное поведение — концентрационный лагерь».

Поскольку пинки, удары и заключение в эсэсовские карцеры не приносили пользы, бюловские коменданты лагерей рекомендовали: «Незамедлительное телесное наказание... особенно в связи с постоянно увеличивающимся числом краж из кухонь, а также в связи с ростом нарушений дисциплины по отношению к охранникам... Далее, в будущем заводской полиции предоставляется право наказывать нерадивых и недисциплинированных рабочих лишением еды». Так охранники получили право жизни и смерти — и это положение сохранялось два с половиной года, оставшихся до капитуляции Германии. Позже немецкий рабочий рассказывал, что «тех, кто не работал в должном темпе, подгоняли пинками и ударами. За якобы проявленную нерадивость лишали еды и выстригали кресты на голове».

С этих пор лишение еды становится все более и более обычной мерой. Правда, рационы даже в лучших лагерях оставались невообразимо отвратительным (один выживший западный рабочий описывал, как «грязный гнилой шпинат швыряли вилами с повозки прямо в кухонные котлы»), в результате чего среди рабочих «свирепствовала дизентерия и другие болезни». И все-таки даже такие рационы съедались до последней крошки — человек не может существовать без еды. Вряд ли приходится удивляться тому, что имели место «кражи из кухонь».

Другой формой наказания были непосильные задания, которые давались рабочим. И это толкнуло 32-летнего французского рабочего Роберта Ледю на отчаянный шаг. Ледю работал на заводе № 494 261, выпускавшем танки и считавшемся предприятием первостепенной важности. Около полудня 13 февраля 1944 года ему и еще двум рабочим было приказано вручную передвинуть станок, весивший 330 фунтов. Француз отказался. Для этого, заявил он, существует заводской кран; и, обратив против фирмы ее же лозунг, он закричал: «Нет жратвы — нет работы!» К величайшему возмущению немецкого мастера, он вскочил на ящик и начал призывать других французов к забастовке. Мастер столкнул Ледю с ящика. Ледю ударил его кулаком в нос, и его уволокли полицейские. Четыре дня спустя Бюлов сообщил о нем в гестапо, но Ледю каким-то образом удалось бежать из Эссена, из Рура и из Германии.

После Сталинграда гитлеровцы заметно утратили присутствие духа. Впервые новые рабочие начали прибывать, скованные наручниками, а обращение фирмы с ними стало еще более ужасным. Надсмотрщики, имевшие репутацию «крепких парней», всячески поощрялись начальством. Самый «крепкий» из них всех — и тот, чье отсутствие в Нюрнберге было особенно заметно, — был начальник заводской полиции Хассель, который носил эсэсовский мундир, хотя и состоял на жалованье у Круппа. Его все считали садистом, и в 1943 году ему было увеличено жалованье по представлению Бюлова, указавшего, что «за последние месяцы г-н Хассель трудился особенно плодотворно». Одно из плодотворных хасселевских усилий в период после Сталинграда увенчалось организацией «вспомогательной заводской полиции № 2». В эту полицию назначались до восьми рабочих-немцев от каждой смены, которым раздавались дубинки и хлысты. Официально им поручалось подавлять ((унты, на практике же их поощряли пускать в ход хлысты без всякого повода.

При Хасселе жестокость была лучшим средством сделать карьеру. Охранники, убивавшие заключенных, оправдывались под тем предлогом, что они были вынуждены защищаться или «исполняли свой долг». Как понимали подчиненные Хасселя «свой долг», можно показать на примере надсмотрщика над иностранными рабочими на заводе «Крава» в Эссене, который избивал восточных рабочих, мужчин и женщин, деревянной доской, куском резинового шланга и кулаками. Он будил восточных рабочих, поливая их из шланга, сбросил французского рабочего в лестничный пролет и безжалостно забил русского военнопленного насмерть деревянным бруском, как указывалось в приговоре немецкого суда, приговорившего его к восьми годам тюрьмы. В Нюрнберге он показал, что действовал согласно инструкциям, полученным от своих начальников, которые велели ему «действовать энергично», если рабы будут лениться, и которые показали ему, как именно он должен действовать. Поскольку он был уже осужден, в его словах можно и усомниться. Однако в архивах фирмы был найден его послужной список. Если Крупп не одобрял его действий, в распоряжении Альфрида было четыре года, чтобы призвать его к порядку или уволить, однако ничего сделано не было.

Комендантом концентрационного лагеря Гумбольдтштрассе, где жили еврейские девушки, был Оскар Рик. Судя по всем отзывам, он был точным подобием гестаповцев, какими их изображают в кино. Невысокий, с лицом, испещренным шрамами, он всегда расхаживал, держа в одной руке кусок резинового шланга, а в другой — длинный тонкий кожаный хлыст, которым похлестывал себя по высоким сапогам. Это описание, которое дали его жертвы, во всех частностях подтвердили и его подчиненные. Согласно показаниям надсмотрщицы Каролины Гейлен, Рик был «особенно жесток» и «бесчеловечен». Хлыстом он орудовал, как фокусник. Иногда для развлечения он заходил в барак, когда девушки раздевались, и хлестал их. Хотя большинство его заключенных были в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет, среди них оказалась одна тридцатилетняя женщина, и, когда Рику доложили, что она работает медленнее остальных, он в тот же вечер запорол ее до смерти. Но особенно его отличала меткость ударов. С расстояния в два с половиной метра он умел кончиком хлыста подбросить пфенниговую монетку. Когда заключенные возвращались с завода, он высматривал среди них самую усталую и старался попасть ей кончиком хлыста прямо в зрачок прежде, чем она успела бы отвернуть голову. «Это была излюбленная забава коменданта лагеря — он бил всех хлыстом по глазам. Одна женщина не успела отдернуть голову и ослепла».

Рик был эсэсовцем, и его фамилия не фигурирует в платежных ведомостях Круппа. Его охранники тоже были эсэсовцами (хотя эсэсовкам-надзирательницам платила фирма). Однако лагерь был построен Круппом. В нем, как и во всех эсэсовских лагерях, кормила заключенных фирма — через несколько недель их рацион уже состоял лишь из обычного куска хлеба и миски «бункерного супа». И главное: условия работы определялись фирмой («в запертом помещении в броневом цехе № 4... под надзором»), как и продолжительность рабочего дня — с 6 утра до 5 часов 45 минут вечера. Хотя тяжелая работа была явно не по силам пленницам Гумбольдтштрассе, никакой другой им не поручали. Они, например, замешивали бетон и таскали кирпичи и железные листы во дворе завода. Рукавиц им не выдали, и с наступлением холодов руки девушек начали примерзать к металлу так, что с них лоскутами сходила кожа. К зиме ладони превратились в сплошную рану.

Две еврейские девушки, которым удалось спастись, представили Нюрнбергскому трибуналу письменные описания наказаний, которым их подвергали на заводе. Одна из них, Роза Кац, заявила: «Мы находились под надзором эсэсовцев —и мужчин и женщин, которые тщательно следили, не остановилась ли какая-нибудь из нас украдкой передохнуть. За это провинившуюся били железным прутом, пока у нее все тело не покрывалось синяками». Другая свидетельница, Агнеса Кенигсберг, показала: «Нас били ногами и кулаками как в лагере, так и на заводе — эсэсовцы и немцы-мастера. Избивали нас постоянно, нередко без всякой причины или при малейшем, самом незначительном предлоге...»

Конечно, в самом скором времени начались бы массовые смерти, однако среди крупповских рабочих находились и такие, кто делился с девушками своими пайками, подбодрял их, шепотом передавал сведения о поражениях немецкой армии, о которых узнавал, тайком слушая передачи союзников.

Бюлов присутствовал при избиениях заключенных, осматривал жертвы после избиений и не возражал против избиений до тех пор, пока оставалась надежда, что телесные Наказания помогут повысить производительность. Если истязания не помогали, судьба малопроизводительного раба исчерпывалась резолюцией на его карточке: «Бухенвальдский концентрационный лагерь» или просто «КЛ». Позже другие крупповские администраторы и старшие надзиратели лагерей делали вид, будто им было не известно, что означало подобное распоряжение,— они утверждали, что никогда не видели Бухенвальда и не знали, что там происходит. Заместитель Альфрида по лагерям сослаться на это не мог. Бюлов подписал один компрометирующий документ, помеченный 7 октября 1943 года. Он содержал указания о том, как следует поступать с военнопленными, чья непокорность так велика, что ни карцер, ни лишение еды не казались достаточным для них наказанием. Таких, распорядился Бюлов, следует «отправлять в гестапо». Он продолжал: «В подобных случаях гестапо всегда выносит смертные приговоры». И добавил примечание: «Прошу рассматривать эту записку как конфиденциальную, особенно в связи с упоминанием о смертной казни».

Таким образом, порочный круг становился все более порочным: изможденные рабы, которых стальными хлыстами гнали по улицам Эссена, были физически неспособны выполнять то, что от них требовалось, за это их избивали и еще больше морили голодом. А когда они совсем лишались сил, их уничтожали. Оглядываясь назад, приходишь к выводу, что сто тысяч подневольных рабочих Круппа едва ли оправдывали расходы на «бункерный суп». Их изможденность была очевидной. Но рейху не было дела до слабости его рабов. Самые жуткие жесты отчаяния проходили незамеченными. Один русский, не в силах дольше терпеть, ампутировал себе обе кисти, сунув руки под колеса паровоза. Его обвинили в «саботаже».

Глава XI. ОПЕРАЦИЯ «НОЧЬ И ТУМАН»

7 декабря 1941 года сохраняется в памяти народов Европы, как дата чудовищного преступления, которое по своему размаху и оскорбительности для всего человечества неизмеримо превосходит японское нападение на Пирл-Харбор, происшедшее в тот же день. Ведь именно в это воскресенье фюрер подписал план операции Nacht und Nebel («Ночь и туман»). Первоначальной целью этой операции было истребление людей, «угрожающих безопасности Германии», но два месяца спустя фельдмаршал Кейтель расширил толкование указа фюрера, так что под его действие подпадали все лица, уже арестованные в оккупированных странах и оставленные в живых более чем восемь дней. В этих случаях «...арестованные подлежат тайному вывозу в Германию... Эти меры будут иметь предупредительное значение, поскольку а) арестованные исчезнут бесследно, б) никакие сведения о их местопребывании или судьбе даваться не будут».

В Нюрнберге Кейтель признался перед Международным Военным Трибуналом, что из всех неслыханных зверств, в которых он принимал участие, это было «самым худшим». Тут с ним нельзя не согласиться. В основе этого приказа лежало четко и недвусмысленно сформулированное рассуждение о том, что «эффективное усмирение» покоренных народов легче всего осуществить с помощью меры, которая обеспечит, чтобы «родственники преступника и все население не знали бы о его судьбе». Поскольку среди «преступников» оказались потом и дети, и неграмотные, и умственно отсталые, план «Ночь и туман» привел к тому, что в хаосе послевоенной Европы судьба очень многих людей так и осталась навеки неизвестной. И сейчас еще во всем мире бесчисленное множество мужчин и женщин, потерявших близких четверть века назад, по-прежнему терзаются мыслью, что их родные, возможно, живы и только их местопребывание не известно. Списки в захваченных в 1945 году архивах службы безопасности (СД) содержали только фамилии с пометкой NN («Nacht und Nebel»). Никогда уже fie станет известно, сколько погибших скрывали эти списки. На этот раз немецкой страсти к педантичному документированию не было дано хода. Не записывалось даже место погребения. Жертвы навеки исчезли в тумане и ночи «третьего рейха».

В лагеря Круппа поступали большие партии рабов, проходивших под рубрикой NN. Однако в определенном смысле все до единого его рабы были помечены этими роковыми буквами, потому что и после того, как все документы были изучены, все показания тщательно прочитаны по нескольку раз, все статистические данные приведены в порядок, по-прежнему остается без ответа мучительный вопрос: кто были все эти люди? Иногда перед нами отрывочным видением встает чье-то лицо: русский, протянувший руку к куску хлеба, француз, призвавший товарищей к забастовке. Мы знаем, что среди этих рабов были представлены все страны Европы, все возрастные группы обоих полов, все уровни интеллекта, культуры, духовных устремлений. У нас есть некоторое представление о том, что им приходилось выносить и как они погибали. Но это не объясняет нам, кто они были такие.

Евреи начали поступать в Эссен относительно поздно. В расписании Эйхмана Венгрия занимала одно из последних мест; первая официальная облава была проведена там весной 1944 года. Согласно показаниям гауптштурмфюрера СС Дитера Вислицени, присутствовавшего при встрече в Будапеште Эйхмана с комендантом Освенцима Гессом — той встрече, на которой они обсуждали все подробности предстоящих операций, — она произошла «в июне или июле 1944 года». В сентябре 1944 года на рассвете 520 молодых евреек стояли напротив мужчин из лагеря Дехеншуле, ожидая, когда их впустят на крупповский Вальцверк II. Незадолго перед этим они в числе других 300 тысяч евреев жили в Венгрии. Участь, вначале уготованная им всем, изложена в подшивке деловых писем, которые дают прекрасное представление о своеобразных отношениях, существовавших между комендантом Освенцима Гессом и немецкими промышленниками. Гесс, выбрав кристаллы «циклон а-Б» как наиболее эффективное средство уничтожения людей, занялся проблемой кремации.

Совещание Гесса с Эйхманом несколько изменило прежние планы. Хотя комендант лагеря полагал, что только «20 процентов или в крайнем случае 25 процентов этих венгерских евреев будут использованы для работы», включая «женщин и некоторое количество детей двенадцати-тринадцати лет», тем не менее СС дало согласие на «уничтожение с помощью работы», и агенты Круппа уже прибывали в лагерь для отбора. В начале лета 1944 года СС известило оружейные фирмы, что они могут получить 50-60 «венгерских евреек». По уточнении Круппу рекомендовалось «связаться с концентрационным лагерем Бухенвальд по вопросу о получении выделенного вам количества», однако его предупредили, что фирма «должна будет взять определенное число женщин». Впрочем, для некоторых работ Крупп, видимо, вообще предпочитал женщин. «Наше последнее требование включало 700 женщин» — гласит заметка от 28 июля в архиве Альфрида, подводящая итог совещанию с эсэсовским капитаном из Бухенвальда. Проба с русскими женщинами дала удовлетворительные результаты, и в том же месяце штандартенфюрер Пистер, комендант Бухенвальда, прибыл в Эссен для подробного обсуждения предполагаемого использования евреек в прокатных цехах.

В ходе этого обсуждения, полный отчет о котором Бюлов представил Альфриду, было оговорено, что Крупп подпишет с СС обычный договор об аренде. Фирма соглашалась выдать каждой девушке одно одеяло на лето и два на зиму. Разместить их предполагалось в Гумбольдтштрассе — лагере, который находился в двенадцати кварталах от Дехеншуле и до последнего времени был занят интернированными итальянскими солдатами. Подчиненные Альфрида считали, что лучше места не сыскать. «Требуется только, — докладывали они ему, — обнести здание изгородью из колючей проволоки с узким входом и построить небольшие дома для начальника охраны, дежурных офицеров и немецких надзирательниц». Почему, собственно, итальянских солдат можно было содержать без колючей проволоки и охраны, а еврейских девушек — нельзя, объяснено не было, но эсэсовский представитель возражать не стал. Правда, Побывав в лагере Гумбольдтштрассе, он выразил некоторое сомнение: помещение показалось ему тесноватым. Однако его заверили, что это — дело поправимое: просто надо будет «сделать не двухъярусные, а трехъярусные нары».

«В мае 1944 года,— писала позже об Освенциме Ханна Арендт, — из Венгрии точно по расписанию начали прибывать составы. Из числа привезенных отбирались лишь очень немногие «сильные мужчины», и их отправляли работать на предприятия Круппа». На бумаге это выглядит упорядоченно. В действительности это был хаос.

У отобранных для работы еврейских девушек отняли их скудные пожитки, после чего их загнали в бараки к другим женщинам из Восточной Европы. Как позже доложили Круппу, «это были девушки от 15 до 25 лет, которых привезли вместе с родственниками в Аушвиц из Чехословакии, Румынии и Венгрии». Глава концерна затем узнал, что:

«В Аушвице семьи разлучали — неспособных работать отправляли в газовые камеры, а остальных оставляли для принудительного труда. Девушек брили наголо, и на их коже татуировались лагерные номера. Их имущество, включая одежду и башмаки, отбиралось, а взамен им выдавалась тюремная форма и башмаки. Платье представляло собой балахон из серой материи с красным крестом на спине и желтой еврейской нашивкой на рукаве».

Полтора месяца они ничего не делали. Производилась проверка на беременность, и беременных сразу же отправляли в крематорий. Кроме того, к смерти приводила любая болезнь, включая обыкновенный насморк; инструкция, согласно которой «больные», как и увечные и беременные, подлежали истреблению, выполнялась неукоснительно. Затем партия примерно из 2 тысяч девушек была отправлена в Гельзенбергский лагерь, находившийся в ведении коменданта Бухенвальда. Они прибыли туда 4 июля 1944 года. Комендантом лагеря был пожилой эсэсовец. 2 тысячи вновь прибывших были размещены в четырех огромных парусиновых шатрах. «В каждом помещалось пятьсот девушек,— рассказывала на суде одна из них,— но был август, и нас это не испугало». Помолчав, она добавила: «А потом приехал Крупп».

Разумеется, сам Альфрид не приезжал — его представляли пять агентов, которым было поручено проверить «пригодность имеющихся там женщин для работы на Гусштальфабрик». Ожидая нового пополнения, эссенский отдел распределения рабочей силы начал спешную подготовку. Они рассчитывали получить крепкий, откормленный рабочий скот. До этих пор на Вальцверк II было занято менее ста немок, и только на легких подсобных работах. Сильные женские руки требовались теперь непосредственно в прокатных цехах — у нагревательных и отжиговых печей, — где до сих пор работали только мужчины. Вдобавок 9 августа Альфриду сообщили, что «заводская железная дорога получила очень хорошие результаты с женщинами-стрелочницами и намерена использовать женщин-кочегаров на паровозах».

Возможно, в том, что концерн рассчитывал получить в свое распоряжение могучих амазонок, отчасти повинен штандартенфюрер Пистер, так как комендант Бухенвальда настоял на включении в контракт пункта, обязывавшего Альфрида обеспечить наличие сорока пяти сильных ариек, которые принесли бы эсэсовскую присягу и, пройдя трехнедельную практику в Равенсбрюке, крупнейшем гиммлеровском лагере для женщин, взяли бы на себя охрану новых обитательниц лагеря Гумбольдтштрассе. Фирма предложила премию 70 пфеннигов за час тем из служивших у нее женщин, кто пожелал бы пойти в надзирательницы, а затем — по просьбе Круппа — курс в Равенсбрюке они прошли ускоренным темпом. Каролина Гейлен, немецкая девушка, работавшая на Вальцверк II, позже сказала, что пробыла в Равенсбрюке «неполные две недели». Тем не менее тот факт, что фирма набрала несколько десятков атлетически сложенных женщин, вооружила их хлыстами и научила утонченным способам истязания заключенных, указывает на приготовление к приему совсем не таких работниц, каких в конце концов получил Крупп.

Иоганн Адольф Трокель, начальник цеха, появился во временном лагере несколько дней спустя после того, как туда доставили евреек. Понаблюдав за тем, как они разбирали развалины после воздушного налета, он доложил, что, хотя его впечатления «носили только поверхностный характер», тем не менее он был поражен их «чрезвычайно убогой одеждой и столь же убогой обувью — на них были только рубашки, трико и светлосерые балахоны». Но особенно его поразила их хрупкость.

♦ ♦ ♦

Фирма «Крупп» очень не хотела, чтобы войска союзников обнаружили в Эссене искалеченных молодых женщин, но открытие, что у Круппа имелся концентрационный лагерь для младенцев, повлекло бы за собой совершенно невообразимые последствия, а потому решение о ликвидации Бушмансгофа (ибо детский лагерь существовал и это было его название) из страха перед возможным разоблачением было принято еще до того, как возник вопрос об отправке из Эссена поезда из 50 вагонов с 2300 заключенными в крематории Бухенвальда.

Однако историю с Бушмансгофским лагерем для детей Круппу все же удалось скрыть на редкость хорошо. Западногерманский драматург Рольф Хоххут в приложении к своему «Наместнику» заметил, что «если бы крупнейший предприниматель Германии и члены его семьи» не установили двойной системы обращения с немцами и с иностранцами, то «в этом случае, возможно, в лагере Ферде [44] под Эссеном не умерло бы 98 детей из 132». Негодующий крупповский администратор заявил автору этих строк, что Хоххут «преобразил благодеяние в нечто чудовищное», ибо это был приют для бездомных сирот, который Берта Крупп построила «с помощью Красного Креста». В действительности ни Берта, ни Красный Крест не имели к этому «приюту» ни малейшего отношения, его обитатели не были сиротами, а драматург только-только задел самый краешек истины. Во всей полноте она была известна лишь горстке людей (их не набралось бы и десятка), а они хранили полное молчание. Это им удалось отчасти потому, что факты казались невероятными, отчасти потому, что детишки находились не «вблизи Эссена», а в двадцати шести милях от него, но главным образом потому, что в живых, по-видимому, не осталось ни одного ребенка.

О, Крупп настолько не сомневался, что Бушмансгоф будет предай забвению, что его здания даже не были снесены. Они стоят и по сей день — семь длинных, низких, убогих бараков с маленькими окошками, на первый взгляд ничем не отличающихся от бараков Освенцима. И все же кое-какая разница была. Поддержание дисциплины в Бушмансгофе никогда не составляло особой проблемы. Самым старшим из тамошних заключенных едва исполнилось два года, и все они были слабенькими заморышами. Поэтому столбов с колючей проволокой там нет, как не было и самой проволоки. Однако внешний вид зданий безошибочно выдает их былое назначение. Тот, кому довелось познакомиться с концентрационными лагерями, сразу догадывается, что именно было здесь прежде. Но посторонние бывают тут редко. Густая березовая роща заслоняет это место от ближайшей улицы, Бангофштрассе, а ближайший городок Ферде-бей-Динслакен настолько мал, что его нельзя найти ни на одной карте.

Обитатели Бушмансгофа родились в Германии, в заключении у Круппа. Первое время младенцы оставались в родильном доме под присмотром некоего доктора Зейнше, но, когда их стало слишком много, уполномоченный по концентрационным лагерям в Эссене Ганс Купке «после долгих убеждений» (он не указал, кто именно его убеждал, но единственным его начальником был Альфрид) согласился, чтобы «для этих детей был построен лагерь». В конце концов, продолжает он, был выбран Бушмансгоф. «В тот момент — в январе 1943 года — речь шла примерно о ста двадцати младенцах. Точного числа я не помню. О детях заботилась женщина, которая одновременно была поварихой и уборщицей и которая делала для детей все, что было в ее силах».

В Нюрнберге надзирательница Бушмансгофа Анна Деринг оказалась очень трудной и уклончивой свидетельницей, но, возможно, это отчасти объяснялось ее глубочайшим невежеством. Она не прошла даже простейшего медицинского курса и признавалась, что не знает, что такое цинга, рахит, водянка головного мозга. Короче говоря, она не имела ни малейшего представления о наиболее опасных болезнях, грозивших такому лагерю. Статистические данные Анна представляла себе не менее смутно: она не знала, сколько всего детей прошло через бараки, не знала, сколько осталось в живых и сколько умерло, и даже не могла сказать примерную цифру. На вопрос: «Как по-вашему, смерть восьмидесяти детей означает высокую цифру смертности?» — она ответила осторожно: «Насколько я помню, умерло гораздо меньше». На вопрос: «А вам известно, что свидетельств о смерти имеется даже больше?» — она ответила: «Я об этом ничего не знаю». Анна вообще знала мало.

Эрнст Вирц, чернорабочий с крупповских заводов, осужденный на восемь лет тюрьмы за то, что, будучи заводским полицейским, систематически избивал крупповских рабов в Эссене, Мюльхаузене и Кульмбахе, в медицине разбирался не лучше Анны Деринг, а помогать суду хотел даже еще меньше, чем она. Однако он, по-видимому, был любопытнее Анны, и поскольку в Бушмансгофе он не работал, то не видел оснований скрывать сведения об этом лагере. Вирц побывал в Бушмансгофе в январе 1945 года. Дети моложе двух лет не могли внести никакого вклада в тотальную войну, а потому смертность среди обитателей лагеря росла стремительно. Правда, там не применялись пи автоматы, ни кристаллы «циклона-Б». Но результат был тот же.

Вирц видел, что лагерные младенцы лежали «на своего рода тюремных нарах, на соломенных тюфячках с резиновой подстилкой. Дети были совсем голые». Их кормили слизистой кашицей из бутылочек; у многих были «вздутые головы», и там «не нашлось бы ни единого ребенка, у которого ручки были бы толще моего большого пальца». Вирц спросил, как поступают с роженицами, и узнал, что «после родов восточная работница через шесть недель возвращается на завод, а ребенок остается в лагере, чтобы не мешать матери работать». Бывший охранник спросил с недоумением, чем все это может кончиться. А это все время кончается, ответили ему. Как он показал три года спустя, ему объяснили, что «каждый день умирает пятьдесят — шестьдесят детей».

Число камней с номерами на обоих кладбищах за Гинденбургштрассе далеко не соответствует цифрам смертности среди беспомощных младенцев Бушмансгофа, которые, как установил генерал Телфорд Тэйлор, «десятками погибали от болезней и отсутствия ухода». Хотя данные, разумеется, далеко не полны, но, во всяком случае, 74 процента детей в лагере умерло, 90 процентов из них — за последние семь месяцев его существования.

Однако умерли они не все, и это обстоятельство, когда танки союзников начали стремительно приближаться к Руру, привело к поистине чудовищному завершению истории Бушмансгофа. Тот, кто был в этом повинен, совершил чрезвычайно серьезное военное преступление. К сожалению, американской контрразведке не удалось установить, кто это был.

Заморенные младенцы, как и искалеченные молодые женщины, были потенциальным источником серьезных неприятностей, и следовательно, от них нужно было избавиться — и от них избавились, хотя мы никогда уже не узнаем, как именно и когда. Анна Деринг могла только сообщить суду, что эвакуация лагеря была произведена «в конце февраля».

Эвакуация Бушмансгофа затмевает все, что было совершено эссенской династией за четыре века, так как мировая история не знает ничего подобного этому лагерю. Родственникам других крупповских рабов было не известно, где они находятся, но оставшиеся в живых рабы операции «Ночь и туман» все же добирались домой после окончания войны. У каждого голенького младенца, который дрожал от холода на соломенном тюфячке за березовой рощей в Ферде-бей-Динслакен, была мать, которая знала, что ее ребенок находится там. Но, бросившись туда, едва Германия капитулировала, эти матери нашли бараки пустыми. Даже если бы матери отыскали грузовик с младенцами, невозможно представить себе, что из этого вышло бы. Ведь в подавляющем большинстве эти матери видели своих детей всего несколько минут после родов, и у несчастных женщин не было практически никакой возможности опознать своих малышей. Их ждали бы только муки обманутой материнской надежды.

Жертвам Бушмансгофа не воздвигли памятника — его нет даже среди безымянных кладбищенских камней. А на этом памятнике были бы очень уместны предсмертные слова Гете: «Света! Больше света!» — ибо в глухие уголки с детскими могилами на двух кладбищах свет почти не проникает. Да и камни, по-видимому, простоят недолго.

Глава XXI. СУМЕРКИ БОГОВ

Если рабы Круппа были оторваны от родного дома, то и его близкие тоже были разбросаны по пяти странам. В Эссене остался один Альфрид. Бертольд, штабной офицер, находился на Восточном фронте, Гаральд был адъютантом немецкого полковника артиллерии в Бухаресте, а Экберт на севере Италии прятался в блиндаже немецкой «линии Густава». Сам же Густав и Берта жили затворниками в замке Блюнбах среди австрийских Альп.

Даже тех близких Альфрида, кто оставался в пределах довоенной Германии, война разлучила с ним и с остальными членами когда-то столь тесно связанной семьи. Валъдтраут с мужем жила в Бремене, Ирмгард оплакивала ефрейтора фон Френца. Бывшая жена Альфрида Аннелизе растила шестилетнего Арндта у тихих вод Тегернзее под Мюнхеном; Барбара Крупп фон Вильмовски жила в уединенном замке Мариенталь в двухстах с лишним милях от виллы Хюгель и почти в трехстах милях от своей сестры. Ее родственники пребывали в уверенности, что она и барон выращивают с помощью восточных рабочих сотни тонн пшеницы. И уж конечно, никто за нее не тревожился. В течение полувека Барбара была наиболее кроткой, тихой и бесцветной из всех Круппов. И Альфрид не сразу поверил, что его пожилая тетушка арестована гестапо за государственную измену, посажена в маленькую камеру уголовной тюрьмы в Галле-на-Заале вместе с десятком несовершеннолетних проституток и в ожидании суда нарезает оболочки для колбас.

Барбара и Тило были удивлены не меньше своего племянника. Их арест (гестапо прихватило и барона) был прямым следствием неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Ни Барбара, ни Тило ничего не знали о готовящемся покушении, но это никого не интересовало. После того как взорвавшаяся бомба графа Клауса фон Штауффенберга не уничтожила зверя в его логове, началось повальное истребление офицеров высших рангов, аристократов и других обломков старого режима — короче говоря, всех, кто после прихода к власти «этого австрийского ефрейтора» продолжал считать его безродным выскочкой, а теперь, когда дела пошли плохо, предпочли бы увидеть его мертвым. Гиммлеру было достаточно того, что Карл Герделер, Иоганн Попитц и Ульрих фон Хассель, три главных заговорщика, часто гостили у четы Вильмовски в Мариентале. Следовательно, их хлебосольные хозяева не могли не быть виновными. И они были арестованы, как и еще семь тысяч немцев, чья виновность, согласно официальному утверждению, «опиралась на фамилии и адреса», то есть на самые косвенные улики. Из этих семи тысяч 4980 человек были расстреляны, повешены или замучены до смерти.

Агенты гестапо были убеждены, что Мариенталь был гнездом заговорщиков. Когда Барбара предстала перед нацистским «народным судом», ее сначала спросили, почему она отказалась вступить в национал-социалистскую благотворительную организацию. Она ответила, что предпочитает заниматься благотворительностью через соответствующую церковную организацию. Затем вызвали свидетельницу — одну из сорока горничных замка. Она показала под присягой, что 17 июля ее хозяйка сказала: «Если бы Гитлер завтра умер, вся Германия была бы счастлива». В конце лета 1944 года такой фразы было достаточно, чтобы повесить кого угодно, а обвинение представило еще двух свидетелей. Казалось, что внучке «великого Круппа» не избежать казни за государственную измену.

Затем судья внезапно вновь вызвал главную обвинительницу Барбары и спросил, почему она немедленно не донесла властям о столь крамольных словах, если услышала их за три дня до того, как была подброшена бомба. Ведь Штауффенберга могли бы арестовать прежде, чем он успел бы пронести свой портфель в «волчье логово». Следовательно, горничная навлекает на себя самые черные подозрения. Перепуганная девушка немедленно взяла назад свое обвинение. Вернувшись в камеру, Барбара, пока ее не освободили, читала Библию окружавшим ее запачканным голубицам. Крупп объяснил ее освобождение следующим образом: «В конце концов умный прокурор и разумный суд вернули ей свободу». Весьма вероятно, что Альфрид помог тетке значительно больше. Нацистские суды заведомо отличались неразумием, а прокуроры в них внимали голосу рассудка только в том случае, если вмешивались какие-то могущественные силы. Оправдание Барбары было слишком уж правосудным, чтобы дело могло обстоять так просто. И понять его можно, только предположив, что поперек пути нацистского правосудия легла длинная тень владельца виллы Хюгель.

Тило фон Вильмовски не был настоящим Круппом, компрометирующий материал против него был более серьезным, и его суд вел себя по-другому. Да, конечно, никто не мог доказать, что он принимал участие в покушении на фюрера. Его отвращение к насилию было широко известно, и он оставался лояльным членом нацистской партии. Тем не менее его корни слишком глубоко уходили в кайзеровскую Германию, чтобы нацисты могли считать его своим. Он писал письма, критикуя СС, он пытался помочь одному еврею. После длительных допросов ему вменили в вину знакомство с заговорщиками, участие в протестантском богослужении и требование лучшего обхождения с иностранными рабочими. Он «подтвердил» все три обвинения. За его преступления суд официально исключил его из рядов нацистской партии и отправил в концлагерь.

Лагерь этот был Заксенхаузен на реке Хавель; еще до истечения трех четвертей года ему было суждено стать могилой ста тысяч человек. Берта, узнав о беде Тило от Барбары, попыталась послать туда своего шофера с едой (было бы интересно узнать, как она представляла себе жизнь обитателей концлагеря!), и дочь барона, Урсула, принесла пакеты к воротам. Ему не передали ничего. С наступлением зимы положение Тило стало отчаянным. Ему было почти шестьдесят лет, до дня своего ареста он вообще не знал, что такое лишения, и можно только удивляться тому, как хорошо он переносил холод. Позже он объяснял это тем, что всю жизнь проводил много времени на открытом воздухе. Однако худшее было еще впереди. Когда передовые части армии маршала Жукова приблизились к лагерю, его комендант, штандартенфюрер СС Кейндель, построил 40 тысяч еще остававшихся в живых заключенных в две колонны и под проливным дождем погнал их на запад. Отстававших убивали тут же; врач Красного Креста, следовавший за колонной, насчитал двадцать трупов на протяжении первых четырех миль — все эти люди были убиты выстрелом в затылок. Только на одиннадцатый день колонны были перехвачены американскими войсками. Барон, когда его вернули к жизни, поклялся, что никогда не забудет «этого преступления», этого «стыда и позора немецкой нации». Позднее он написал в своих мемуарах: «Стало совершенно ясно, что Германия потерпела крах!»

* * *

Как ни был предан Альфрид воюющей Германии, наиболее важным для него оставалось благосостояние фирмы. Концерн уже взвесил свою будущую позицию и выработал крайне дерзкий и беззаконный план. Если бы про него проведал фюрер, он разделался бы с Круппом без всякой пощады. Но альтернативой было заведомое банкротство. К 1942 году Густав накопил более 200 миллионов марок в ценных государственных бумагах. Этот тюк гербовой бумаги представлял собой основу наследства Альфрида, и ему предстояло от нее избавиться. Повреждения, которые причиняли налеты английской авиации заводам Круппа, требовали новых капитальных затрат. Как указывал в то время член совета директоров Фридрих Янсен, «мы должны так укрепить наше финансовое положение, чтобы после окончания войны мы были в состоянии восстановить заводы собственными средствами». Поэтому ликвидация ценных бумаг началась с первого же дня воцарения нового Круппа.

Его помощники согласились, что такая политика будет наиболее здравой. В Нюрнберге Иоганнес Шрёдер, помощник Янсена, показывал:

«Под воздействием этих воздушных налетов и положения на фронтах мы поняли, что Германия проиграла войну, и в строгой тайне говорили об этом между собой... Ввиду надвигающегося поражения директора Круппа больше всего стремились к тому, чтобы спасти хоть что-нибудь для послевоенной эры. Мы хотели, чтобы фирма встретила будущее в состоянии такого финансового здоровья, которое помогло бы ей уцелеть... Вместо того чтобы помещать свои активы в военное производство, а затем лишиться их, фирма приняла новую политику и тайно старалась держать свои активы в Наиболее ликвидной состоянии. Она избавилась от облигаций военных займов, требовала возмещения военного ущерба наличностью и добилась выплаты наиболее крупных долгов империи».

На практике полная ликвидация оказалась опасной. Этим фирма была обязана Штауффенбергу. Как объяснил Шрёдер, «нам надо было соблюдать величайшую осторожность, особенно после 20 июля 1944 года... когда потребовали, чтобы все ликвидные активы передавались на финансирование войны. Так как мы не могли пользоваться почтой, Янсен лично посетил все филиалы и объяснил суть нашей политики». Это была рискованная затея. Шрёдер признал, что Альфрид и его подчиненные «понимали, какому риску они подвергались». На их стороне было одно преимущество: Гиммлер ничего не понимал в фокусах крупного капитала. Он не имел ни малейшего представления о том, чем занимался Крупп. Сначала не понял этого и один из членов Нюрнбергского трибунала. «Чего они рассчитывали этим добиться?» — осведомился он четыре года спустя. Шрёдер ответил четко и ясно. «Накопив большие банковские резервы, — объяснил он, — фирма оставалась жизнеспособной». В общей сложности было продано на 162 миллиона марок ничего не стоящей бумаги, «так что, когда закончилась война, у пас в руках осталось только около 68 миллионов марок в государственных займах». Можно было бы спустить и их, сказал он, но это «отдавало бы пораженчеством».

♦ ♦ ♦

Тайная распродажа государственных бумаг достигла кульминационной точки летом 1944 года. Все эти жаркие дымные недели альфридовское Главное управление функционировало в состоянии сдержанной паники. И объяснялась она не только безумием, горевшим в глазах раненого фюрера. У Альфрида были все основания полагать, что командование англо-американских армий во Франции подумывает о его кузнице оружия, и он был прав.

Пока Альфрид в Эссене трудился наперегонки со временем, состояние его отца быстро ухудшалось. В начале 1944 года у Густава произошел второй инсульт.

С этих пор его уже ни на Минуту нельзя было оставлять без присмотра. Он все время либо тупо молчал, либо разражался беспричинными слезами. В конце лета Бертольд был демобилизован и отправлен в Мюнхен, чтобы принять участие в изучении пенициллина.

Как-то Бертольд приехал из Мюнхена и увидел, что старик сидит на балконе под присмотром лакея, бессмысленно устремив взгляд на прекрасную долину. «Пана, мы проиграли войну», — сказал Бертольд.

Вскоре Густав лишился рассудка и речи. Семья Круппов теряла своих членов одного за другим. Клаус лежал в могиле люфтваффе, барон фон Вильмовски сидел в Заксенхаузене, его сын Курт, интернированный в Англии, при перевозе в Канаду был пущен крупповской торпедой на дно Атлантического океана, молодой муж Ирмгард был погребен под русскими снегами, а Гаральд пропал без вести. Затем настал черед Экберта. Его гибель окружена тайной. В апреле 1945 года Берта получила от него письмо: он был жив и здоров и рассчитывал, что так же будет и дальше. Однако осталось неизвестным, когда именно было опущено это письмо. Затем после нескольких месяцев молчания офицер, служивший в одной с ним части, написал, что Экберт был убит в марте. Бертольд поехал в Италию и нашел его могилу в Сан-Марино.

Приближение конца войны, казалось бы, должно было дать рабам Альфрида передышку. Их привезли в Эссен работать. Теперь, когда поражение Германии было уже только вопросом времени, их работа утратила всякий смысл, и их следовало бы оставить в покое до прихода их освободителей. Но немецкое рабовладение не строилось на требованиях здравого смысла, и, когда наступление Рунштедта в Арденнах захлебнулось, в положении крупповских невольников произошли зловещие перемены. Охранники словно впали в безумие: понимая, что конец близок, они искали, на ком бы сорвать злобу и отчаяние; жертвой, естественно, становился истощенный «скот». К концу этой зимы, когда Германия была погребена под двумя футами снега и немцы, не носившие защитных масок, мучились от постоянных головных болей, украинок в нетопленых бараках будили в четыре часа утра (без малейшего на то основания), обливая их ледяной водой. Когда женщины вставали, надзиратели принимались хлестать их по груди резиновыми шлангами. Мужчин били в пах, и мало кто ходил без кровоподтеков — избиения теперь вошли в распорядок Дня.

Настоящие же пытки производились в подвалах Главного управления — в огромной и мрачной бетонной пещере. Там размещалось управление заводской полиции и заводской охраны, и там же на досуге охранники соорудили хитроумную конструкцию, чтобы «ставить на место дерзких рабов». По виду она напоминала металлический шкаф, но Фриц Фелл, ночной диспетчер, работавший в том же помещении и видевший, как она используется, дал ей название, которое и получило широкую и зловещую известность, — «кефиг» (клетка).

Американским офицерам «кефиг» показалась таким необычным сооружением, что они сфотографировали ее, и три из этих фотографий фигурировали в Нюрнберге в качестве вещественных доказательств. На фотографиях мы видим тяжелый стальной шкаф без отверстий в пять футов высотой — то есть слишком низкий для того, чтобы человек среднего роста мог стоять в нем выпрямившись. Внутри вертикальная перегородка разделяла его на две камеры, каждая глубиной и шириной двадцать два дюйма. Два узких просверленных в крышке отверстия составляли единственную вентиляцию, а два тяжелых наружных засова надежно запирали заключенных внутри. Как заявил трибуналу генерал Тэйлор, «рабочих-рабов запирали там в полусогнутом положении на несколько часов, а иногда и на несколько дней. Для усиления мучений жертвы на нее через вентиляционные отверстия в зимних условиях лили воду».

Эти пытки и избиения производились не на глухих окраинах Эссена, а в здании Главного управления. Ильза Вагнер, одна из секретарш хозяина фирмы, показала, что, сидя за своим столом, она слышала крики жертв. Оценивая виновность Альфрида и его совета, Нюрнбергский трибунал счел подобные свидетельства достаточно вескими доказательствами. «Избиения... были известны членам заводской полиции, — указывали судьи в своем заключении. — Они были известны секретарям, которые работали в этом здании, Могли ли они остаться неизвестными обвиняемым, чьи кабинеты помещались в том же здании?»

Крупповские сейфы были набиты весьма щекотливыми документами: внутрифирменными записками, протоколами совещаний и секретной перепиской. Некоторые из этих документов касались государственных тайн, некоторые имели компрометирующий характер, а некоторые были абсолютно непонятны людям, которые не жили и не работали в годы гитлеровского режима. Собрав своих директоров в подвале под помещением заводской полиции (кабинеты наверху были усыпаны битым оконным стеклом, и никто не знал, когда может начаться следующий налет), Альфрид приказал подготовить массовое изъятие документов. Второстепенные бумаги можно сложить здесь, внизу, в сейфах — ключи от них будут только у Шрёдера и Туббезинга. Его густые брови сошлись. «Вы поняли?» Они кивнули. Конечно, они поняли — это было понятно без слов. Далее глава концерна указал, что остальные щекотливые документы будут вывезены из Рура и спрятаны в ста пятидесяти тайниках. Список тайников был приготовлен заранее. Главные из них предполагалось разместить в рудниках в горах Гарца, в двух саксонских поместьях барона фон Вильмовски, в старом охотничьем домике Фридриха Альфреда Круппа, в замке Болен, где никто не жил, и в долине Блюнбаха[45].

Вывоз наиболее деликатных документов был отложен напоследок. Но это оказалось опасным просчетом, так как они все еще лежали в сейфах, когда на виллу Хюгель пришло известие о катастрофе. В третью неделю марта Эйзенхауэр поручил генералу Брэдли расширить Ремагенский плацдарм. На рассвете 23 марта 9-я американская армия ринулась в наступление. Войска фельдмаршала Модели были окружены. Армии генералов Джорджа Паттона и Куртни Ходжеса, соединившись под Гиссеном, оторвались от своих баз и стремительно двинулись по Франкфурт-Касселъскому коридору, охватывая Рур с востока. Тем временем генерал Лаутон Коллинз повернул свой 7-й корпус на север и перерезал незащищенные тылы немецких войск, все еще цеплявшихся за Рейн между Кёльном и Дуйсбургом.

За один день американские танковые колонны покрыли 55 миль. Модель, в течение восемнадцати дней приказывавший своим тающим гарнизонам оказывать сопротивление, почти решил покончить с собой.

Без сомнения, глава концерна в этот момент с удовольствием лично застрелил бы фельдмаршала. Теперь уже было невозможно вывезти крупповские архивы, а в них находились чертежи засекреченного оружия — бесценные активы для любой оружейной фирмы и потенциальный вклад в новую Германию, которая могла возродиться из пепла второго Версаля. А теперь их самих предстояло обратить в пепел. Гитлеру оставалось жить еще почти месяц, но американские «Длинные Томы» уже посылали 150-мм снаряды в руины Эссена, ведя обстрел из Хамборна, городка под Дуйсбургом, в семнадцати милях оттуда. Один из них попал между двумя крыльями здания Главного управления, и обломки завалили Альтендорферштрассе.

Обвинитель на процессе Круппа в Нюрнберге Сесилия Гетц, отмечая, что формально нельзя установить прямую связь между Альфридом и определенными преступлениями (например, казнями, инструкциями крупповским агентом в Освенциме, отправкой рабочих в крематорий Бухенвальда и ужасами Бушмансгофа), заявила без обиняков: «Разумеется, наиболее компрометирующие документы были сожжены накануне прихода американцев».

Ей никто не возразил, и трибунал, разделяя ее точку зрения, специально указал в своем заключении, что «представленные суду доказательства, несомненно, свидетельствуют о том, что большое количество документов из архивов фирмы «Крупп» было сожжено... незадолго до вступления американских войск в Эссен. Необходимо учитывать многозначительность самого факта сожжения этих документов».

Позже старейший крупповский служащий Туббезинг подтвердил: «Фирма уничтожила некоторые документы. Это были секретные документы».

Глава XXII. АРЕСТ «ПУШЕЧНОГО КОРОЛЯ»

10 апреля 1945 года Альфрид слышал и видел, как над виллой Хюгель снаряды с чудовищным грохотом чертили небо. А на другой день утром ветеран «Коха и Кинцле (Е)» Фриц Туббезинг, высунувшись из окна Главного управления, увидел две колонны солдат в касках, поднимавшихся по Альтендорферштрассе. Они шли по правой и левой сторонам улицы, а в центре, опережая их, двигались «джипы», грузовики, штабные автомобили и танки с большими белыми звездами. Туббезинг инстинктивно ожидал, что предстоящая оккупация Рура будет такой же, как и в 1923 году. Но тогда французы послали сюда чисто символические военные силы. Эти же колонны, растянувшиеся на целые мили, казались ему бесконечными.

Туббезинг вдруг почему-то решил, что его долг встретить завоевателей Эссена. Фриц поспешил к выходу и понял, что 79-я американская дивизия совсем не ожидала гостеприимной встречи. Прежде чем он успел поздороваться с американцами, к подъезду подкатил «джип», из него выскочил офицер и, приказав представителю Главного управления повернуться, приставил к его спине автомат. Угроза не относилась лично к Туббезингу: войска, занимавшие уже покинутые здания, повсюду натыкались на минные ловушки и снайперский огонь, и поэтому сейчас Фрица использовали как прикрытие во время беглого осмотра крупповской штаб-квартиры. Удовлетворенный своей проверкой, офицер вернулся и куда-то укатил. Через несколько минут подъехал второй «джип» с пулеметом и здоровенным пулеметчиком. Не выходя из машины, высокий полковник, сидевший впереди, как ни в чем не бывало спросил по-немецки: «Где господин Крупп?» — на что Туббезинг тут же ответил: «На крупповской вилле Хюгель», — и водитель рванул с места, не щадя покрышек.

«Джипы» подъезжали один за другим. На одном прибыли двое с иголочки одетых офицеров, объяснивших на безупречном немецком языке, что они из разведки. «Не будете ли вы любезны провести нас в кабинет Круппа?» — спросил один из них Туббезинга. Он провел их в кабинет, и они попытались открыть ящики стола Альфрида. Все было заперто. Тогда один офицер вытащил пистолет 45-го калибра и стал палить по замкам. Туббезинг пришел в ужас. Где это видано — стрелять по мебели полноправного владельца?

Вскоре кабинет был наводнен американцами. Одни стреляли по запертым досье, другие хватали пишущие машинки, третьи вытаскивали из рамок фотографии видных нацистов с автографами — все, что могло быть унесено, растаскивалось в качестве сувениров, четвертые допрашивали Туббезинга. Он рассказал об особенностях производства пушек, об истории дома Круппов, о визитах фюрера и личных отношениях Круппа с Герингом, Геббельсом и Борманом. Каждое его слово было записано, и вскоре его ответы стали передавать по эссенскому радио в течение нескольких часов подряд.

В самый разгар сумятицы Туббезинг увидел финансового директора фирмы Иоганнеса Шрёдера. Директор торопливо прошептал приказание: в час дня Туббезинг должен незаметно проскользнуть в Бреденей, в дом Янсена на Тирпицштрассе и доложить дирекции обо всех событиях сегодняшнего утра. Туббезинг почувствовал прилив гордости за старинную фирму Круппов. Казалось невероятным, что именно в этот день совет директоров собирается на деловое заседание.

Но хотя это заседание и состоялось, оно ни к чему не привело. Кресло во главе стола пустовало, а от переданных по телефону инструкций Альфрида толку было мало. В Берлине, указывал он им, «наши власти все еще стоят у кормила правления, и мы должны им повиноваться». Однако здесь, возразил Туббезинг, американцы осуществляют полный контроль. Поскольку ему самому пришлось стоять под дулом автомата, он считал, что неподчинение американским властям было бы крайне неразумным. Члены дирекции с ним не спорили. Более того, они велели ему избегать опасности и в случае необходимости сдать все ключи. С этим он и потрусил обратно.

Тем временем возникла новая проблема. Туббезинг обнаружил, что, хотя с тех пор, как 9-я армия заняла центр Эссена, не прошло и восьми часов, его соотечественники устроили на территории разрушенного Гусштальфабрик чуть ли не 50 складов утиля и повсюду хватали все, что можно было продать. Негодуя, он разыскал в гостинице Эссенерхоф штаб военного командования, нашел там полковника и стал умолять его сделать что-нибудь, чтобы прекратить этот грабеж. Сталелитейный завод — это частное предприятие. У всех на глазах собственность владельца этого предприятия растаскивают. Более того, солдаты-победители вывозят из здания Главного управления обстановку, портреты государственных деятелей и другие предметы. Вряд ли у американцев принято мародерствовать.

Полковник холодно ответил, что мародерствовать не принято и что он поставит военных полицейских у всех входов Главного управления и не будет пропускать туда ни единого человека, в том числе и самого Туббезинга. Что касается охраны руин 80 крупповских предприятий в Эссене, то это дело более сложное. Правда, есть один простой выход. Разве у фирмы нет своей полиции? Туббезинг кивнул, добавив, что это очень эффективная сила. «Ну и используйте ее»,— сказал, отпуская его, полковник. Отсюда и пошла одна из «причуд» оккупации: в то время как весь административно-управленческий аппарат Круппа был распущен, одно его звено действовало в полную силу и даже вскоре стало набирать пополнение — это была заводская полиция.

♦ ♦ ♦

Разговор о том, что глава концерна находится у себя на вилле, произошел у Туббезпнга не с кем иным, как с подполковником Кларенсом Сегмэном из 313-го полка 79-й американской дивизии. Рядом с грозным пулеметчиком взгромоздился военный корреспондент балтиморской газеты «Ньюс пост» Луи Азраэль, а за ними, во втором «джипе», вооруженные автоматами, ехали еще пятеро солдат из того же полка. Арест военных преступников по списку союзников считался ответственным делом. Говорили, что у некоторых есть эсэсовская охрана. Однако надо помнить, что в тот момент имя «Крупп» звучало для них символически. Ни один из людей, ехавших вверх по полумильной хвойной аллее, ведущей к вилле Хюгель, не отличал Густава от Альфрида. Все знали, что это семья, принадлежащая к германской знати, а некоторые были убеждены, что упорное сопротивление у Вердена было не случайным, что нацистские фанатики собрали свои силы в Руре, чтобы защищать «барона Круппа». Учитывая все это, для ареста Круппа и была выделена небольшая, но боевая оперативная группа.

В Хюгеле тоже не знали, как оценить ситуацию. У Альфрида работал телефон; ему была известна обстановка в городе, он с рассвета ждал непрошеных гостей. Тем не менее он не готовился к их появлению. По-видимому, здесь действовали соображения престижа. Крупп считал, что немцу его положения не пристало выказывать готовность сдаться, он решил, что заставит американцев подождать.

Как только «джип» затормозил у виллы, подполковник Сегмэн с пистолетом в руке выпрыгнул и рванулся вперед к подъезду. 125 слуг, собравшихся здесь, мгновенно разбежались. В вестибюле перед Сегмэном предстала величественная фигура старого дворецкого Карла Дормана, прислуживавшего еще кайзеру, фюреру и дуче. Офицер обратился к нему по-немецки, и между ними произошел быстрый, резкий и отрывочный диалог:

— Кто здесь живет?

— Мой господин, инженер Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах.

— Где он?

— Наверху.

— Немедленно приведите его сюда.

— Господа, господин Крупп ожидает вас. Прошу вас, проходите.

Сегмэн, почувствовав пренебрежительную снисходительность в тоне дворецкого, решил не поддаваться ей. Вместе с капитаном и военным корреспондентом он принялся расхаживать по залу, разглядывая картины, коллекцию моделей пушек, канделябры и корешки книг в кожаных переплетах на полках.

Прошло десять минут. Снова офицер спросил Дормана: «Где же он?» — и услышал в ответ, что Крупп сию минуту спустится. Однако он так и не появился. Прошло десять, затем пятнадцать и двадцать минут. Сегмэн был взбешен. Пробормотав своему адъютанту: «А ну-ка посмотрим, что это его там задерживает», он отстранил дворецкого и взбежал вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Как рассказывает Азраэль: «Я поспешил за ним почти сразу же. По-видимому, Сегмэн уже успел заглянуть в некоторые комнаты второго этажа слева от лестницы. А когда я поднялся, он как раз входил в одну из комнат по правую сторону и, войдя вслед за ним, я увидел высокого, худощавого, безукоризненно одетого Круппа, который, стоя перед зеркалом, поправлял галстук».

На Альфриде был деловой костюм в полоску; на столе рядом с ним лежала черная фетровая шляпа.

Глядя в зеркало, он не спеша стал ее надевать, и тут произошла еще одна словесная перепалка. На этот раз начал глава концерна:

— Я владелец этой собственности. Что вам угодно?

— Ваше имя Крупп?

— Да, я Крупп фон Болен.

— Вы арестованы.

Азраэль рассказывает, что «подполковник приказал Круппу следовать за ним. Оба они спустились по лестнице, и Крупп занял место на заднем сиденье «джипа». Слуга стоял пораженный. Я сел рядом с Круппом. Командир сел впереди...» Впоследствии Альфрид вспоминал об этом эпизоде с легкой усмешкой: «Это был удивительный момент».

Свыше ста слуг, собравшихся в парке Хюгель, были шокированы. Наблюдать, как под конвоем уводят хозяина дома, было для них таким же потрясением, как было бы для обитателей гитлеровского бункера увидеть фюрера арестованным.

Альфрид, узнав, что Азраэль фактически был гражданским лицом, заговорил с ним по-английски. Во время долгого пути до штаба, который был тогда расположен между Эссеном и Дюссельдорфом, у них, по словам корреспондента, «состоялась интересная беседа». Арестованный «настаивал на том, что не имеет к войне никакого отношения. Он всего лишь фабрикант, принимавший заказы и выполнявший их. Работа для правительства, по его словам, была даже не очень прибыльным делом, поскольку цены были твердыми».

Сегмэн, гордый своей добычей, привез Круппа прямо на командный пункт 313-го полка. Подполковник и корреспондент ринулись в здание, Сегмэн при этом кричал: «Полковник, я захватил Круппа! Хотите поговорить с ним?» Ван Биббер, небритый, сплюнул: «Видеть не хочу этого сукиного сына! Отведите его в тюремную камеру!»

Однако тюрьма для военнопленных не была предназначена для гражданских лиц, обвиняемых в военных преступлениях. Они не относились к их числу, и по крайней мере в отношении данного гражданского лица преимущественные права были у сотрудников разведки.

Альфрида первый раз допросили в тот же день в кухне какого-то пострадавшего от бомбежек рурского дома. Крупп согласился отвечать по-английски, и офицер спросил:

— Почему вы не покинули Рур?

Альфрид пожал плечами:

— Я хотел остаться там, где мои заводы, где моя родина и где мои рабочие.

— Вы нацист?

— Я немец.

— Вы член нацистской партии?

— Да, так же как большинство немцев [46].

— Какое у вас теперь жалованье?

Альфрид раздраженно возразил:

— Разве я обязан вам об этом рассказывать?

— Да,— резко ответил офицер.

Вынув серебряный портсигар, Крупп достал сигарету «Кэмел», задумчиво постучал ею, зажег (никто не предложил ему спички) и ответил:

— Четыреста тысяч марок в год[47].

— Вы все еще полагаете, что Германия выиграет войну?

Альфрид, который только недавно избавился от государственных бумаг стоимостью почти 200 миллионов рейхсмарок, недоуменно взглянул на офицера сквозь дым сигареты и ответил:

— Не знаю. Политика — не мое дело. Мое дело — производить сталь.

— Что вы намерены делать после войны?

— Я собираюсь восстановить свои заводы и заново начать производство.

Американец и Крупп испытующе посмотрели друг на друга. Офицер подумал, что Крупп имеет в виду производство оружия. Отпустив арестованного, он стал разглядывать фотоснимки не запущенных в производство новых видов оружия, найденные американцами на Гусштальфабрик: два ствола тяжелых орудия типа «Густав», аналогичных тем, что применялись под Севастополем, и: корпуса новых 177-тонных танков. Допрос не дал пока результатов, но это было только начало. Альфрид, однако, полагал, что с допросами покончено. Когда его вновь отвезли на виллу Хюгель и объявили, что он останется там в «малом доме» под «домашним арестом», он счел, что задержание продлится всего несколько дней. Это казалось ему вполне оправданным, как-никак союзники все же разгромили вермахт. И в качестве единоличного владельца гитлеровской кузницы, он, как и его отец до него, понимал, что поражение страны скажется и на его личном благополучии.

Крупп нескоро начал сознавать особенности своего положения. Но постепенно меры безопасности в «малом доме» стали строже. К нему уже не допускали корреспондентов. 21 мая под сильной охраной его вывезли из замка в тюрьму Реклингхаузен, в английскую оккупационную зону. В официальном коммюнике сообщалось, что Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах «интернирован английской Рейнской армией». Фактически же он находился под арестом как подозреваемый военный преступник. Союзники до 30 августа не предъявляли Густаву обвинения, и в то время военная прокуратура была в полном неведении относительно его старческой немощи, однако англичане уже тогда были убеждены, что, каков бы ни был исход дела отца, против его сына имелось достаточно улик, чтобы признать его виновным.

Альфрид долго не мог в это поверить. Однако он уже решил, в каком направлении должна действовать его защита: доказывать, что его преследуют из-за той репутации, которая сложилась у династии Круппов. Через три года, когда в Нюрнберге слушалось его дело, он отшлифовал следующую формулировку:

«В 1943 году, когда ко мне перешла ответственность за имя и традиции Круппов, я никак не предполагал, что это наследие когда-нибудь приведет меня на скамью подсудимых... Ведь имя Круппов было в списке военных преступников задолго до конца войны, и не в связи с теми обвинениями, которые выдвигаются против нас сейчас, а в связи с мнением, которое столь же старо, сколь и ошибочно: Крупп хотел войны, и он ее развязал».

Вопреки фактам, говорившим о том, что фирма «Крупп» грабила всю Европу, невзирая на множество документов, подтверждающих использование рабского труда в крупповских концентрационных лагерях, Альфрид хотел убедить немецкую публику за стенами зала суда и в особенности бизнесменов в стане союзников, что его судят за происхождение.

Однажды охранявший его американский солдат, говоривший по-немецки, спросил, как он желает, чтобы к нему обращались: г-н Альфрид, г-н фон Болен или г-н Крупп фон Болен унд Гальбах? Глава концерна ответил кратко: «Зовите меня Крупп. Это имя привело меня сюда. Эта камера — моя доля наследия великих Круппов».

♦ ♦ ♦

17 апреля на виллу Хюгель пожаловал первый американский генерал. Это был генерал-майор Мэтью Банкер Риджуэй, командующий 18-м авиакорпусом. Он пожелал осмотреть крупповскую виллу.

Закончив осмотр, генерал обратил внимание на американского солдата, забавлявшегося клюшкой для гольфа. «Откуда это?» — спросил он. Солдат указал на кладовую. Служитель Круппа пояснил, что там хранятся вещи Густава. Риджуэй, не знавший в то время, что 137 товарных вагонов доставили из Франции 4174 ящика с произведениями искусства для украшения домов тех, кто носил золотой значок нацистской партии, твердо сказал: «Положите это обратно». Подозвав своего адъютанта, он заявил: «Этот дом является в .некотором роде музеем. Я хочу, чтобы все здесь осталось на своих местах. Пусть будущие поколения увидят то, что я увидел сейчас».

Однако, прежде чем вилла Хюгель вновь могла стать чем бы то ни было, необходимо было привести в чувство тех сумасшедших гитлеровцев, которые продолжали отчаянно сопротивляться на другом берегу Рура. Пока что Риджуэй приказал, чтобы замок оставался наблюдательным пунктом, а это, по словам Туббегинга, означало, что «над головой по-прежнему свистели снаряды».

1 мая появился наконец проблеск надежды. Радиостанции в Эссене и Вердене перехватили важную передачу из Гамбурга. Вначале передавалась Седьмая симфония Брюкнера, исполняемая как траурная мелодия, затем прогремел продолжительный барабанный бой и, наконец, низкий, срывающийся голос диктора произнес: «Сегодня днем в своем оперативном штабе в рейхсканцелярии отдал свою жизнь за Германию наш фюрер, до последнего вздоха боровшийся против большевизма. 30 апреля фюрер назначил своим преемником гросс-адмирала Деница. Гросс-адмирал, преемник фюрера, обращается к немецкому народу...»

Итак, Дениц — «законный» наследник. Совершенно очевидно, что у него не было иного выхода, как немедленно капитулировать. Но адмирал, чья страна была раздроблена на куски, поразил весь мир, объявив, что он намерен продолжать воевать с русскими: «...Я принимаю на себя командование вооруженными силами с решимостью вести войну против большевиков... Я должен вести войну с англичанами и американцами постольку, поскольку они мешают мне в борьбе с большевизмом».

Это воодушевило разбойничью армию экстремистов на том берегу Рура. Окопавшиеся гитлеровцы продолжали сопротивляться и гибнуть вплоть до ночи с 6 на 7 мая. В полночь там внезапно наступило затишье. Спустя менее чем три часа генерал Альфред Йодль и адмирал Ганс фон Фридебург подписали предварительный протокол о капитуляции Германии в маленьком кирпичном школьном здании в Реймсе. Положив перо, Йодль сказал: «В этот момент я могу только выразить надежду, что победитель будет к нам великодушен».

К этому времени в опустошенной долине Рура затих шум битвы. Командующий 22-м американским корпусом генерал-майор Эрнст Н. Хармон избрал виллу Хюгель для временного постоя. Пожарные лестницы, которые Альфрид приказал поставить у фасада замка, были убраны; в бальном зале разложили военные карты; командующий спал в кровати кайзера, а столовая была отведена для офицеров штаба.

♦ ♦ ♦

В 10 часов утра 25 апреля две эскадрильи тяжелых американских бомбардировщиков появились в Австрийских Альпах над гребнем горы Гёлль, и взрывы сотрясли Бергхоф; к тому моменту, когда Йодль и Фридебург сложили наконец оружие, пехотинцы 6-й армейской группы, минуя горы, обошли личную резиденцию Гитлера Берхтесгаден в каких-нибудь двадцати милях.

Густав уцелел. Как только Бертольд Крупп узнал, что американцы находятся где-то поблизости, он постарался с ними связаться. В конце апреля он добрался до деревни, что в шести милях от Блюнбаха, и обратился к группе молодых американских офицеров. Позднее он рассказывал: «Я сказал им, кто мы такие и где находимся. Они были очень корректны. Они пришли, осмотрели дом, допросили мать, но не стали обращаться к отцу».

Комиссия Объединенных Наций по военным преступлениям была создана 7 октября 1942 года; у каждого правительства имелся свой список. Густав Крупп рассматривался всеми союзными державами в качестве одного из самых главных военных преступников и стоял под номером 13 в первом списке, содержавшем имена двадцати одного главного военного преступника. При таком положении можно было предполагать, что вслед за первым осмотром австрийского замка Круппов вскоре последуют другие. Бертольд ожидал, но никто не приходил. Миновал май, за ним июнь.

Полковник Чарлз Тейер находился в то время при штабе генерала Марка Кларка. Тейер знал, что в Австрийских Альпах можно великолепно поохотиться на серн. И вот в июле он со своим приятелем решил «освободить» охотничий домик и провести там отпуск. Чарлз Тейер учился в Сент-Поле, имел большие связи. Его сестра Эвис была замужем за другим выпускником Сент-Пола, Чарлзом «Чипом» Боленом, сорокалетним дипломатом, служившим первым секретарем американского посольства в Москве. Хотя Чип Болен никогда этого не рекламировал, но его дед и отец Густава Круппа были братьями.

Полковник Тейер знал об этой родственной связи, рассказал об этом своим сотрудникам и понял значение Блюнбаха, как только услышал о нем. Он подъехал к замку по выложенной розовым гранитом аллее. Переполненный «джип» следовал за ним по пятам. Навстречу им вышел дворецкий в ливрее. «Американские полковники не имеют дела с лакеями»,— резко сказал Тейер. Намеренно повернувшись спиной к подъезду, он ждал, пока не услышал другие, осторожные шаги. Это был Бертольд, бледный, перепуганный и пытавшийся улыбнуться. «Он был напуган до смерти, и поделом», — впоследствии вспоминал Тейер. Полковник решил, что с этим человеком можно поладить и, подумав о наиболее подходящих вариантах тона, решил быть «чудовищно грубым». Ему это, безусловно, удалось. По его словам, «если бы у меня на ногах были шпоры, я прошелся бы в них по обеденному столу».

Но лишь после того, как Бертольд пригласил его войти, Тейер понял и оценил все великолепие замка. Там были залы и кабинеты, лестницы, расходящиеся в обе стороны и ведущие в многочисленные коридоры, внутренние дворики, сады и ряды флигелей. Это был миниатюрный городок. Увы, ни один из приехавших американцев не мог бы здесь остаться. Они бы даже не нашли здесь друг друга. Откашлявшись, Тейер резко спросил, слышал ли г-п фон Болен о генерале Марке Кларке, командующем американскими оккупационными силами в Австрии. Бертольд кивнул. «Генералу Кларку нужен охотничий домик, а не замок», — сказал Тейер. Бертольд тотчас же ответил, что, конечно, для генерала он сможет подобрать что-нибудь подходящее, у Круппа в окрестностях много охотничьих домиков. Но, может быть, полковник приехал, чтобы поговорить с его родителями? Его отец болен и немощен, он как раз в соседней комнате, за ним ухаживает мать. Но тем не менее...

Закурив трубку, Тейер отрицательно покачал головой. Он добился того, чего хотел. Прогуливаясь вместе с полковником по пустынным комнатам, увешанным охотничьими трофеями, Бертольд заверял его в том, что апартаменты генерала будут обеспечены охотничьими ружьями, снаряжением, бельем, столовым серебром и, разумеется, слугами. К этому моменту в отношениях двух мужчин произошла едва заметная перемена. Бертольд уже не выглядел испуганным, он догадался об истинной цели визита и поэтому весьма деликатно предложил сделку. Особенность болезненного состояния его отца, объяснил он, заключается в том, что старика беспокоит малейший шум, а в последнее время в окружающих лесах идет бесконечная пальба. Тейер кивнул: «Я слышал выстрелы. Похоже на настоящую перестрелку. Это 101-я авиационная истребляет серн». Вероятно, предположил брат Альфрида, пребывание четырехзвездного генерала в Блюнбахе было бы более приятным, если бы Блюнбах был объявлен запретной зоной для солдат. Тейер что-то пробормотал, а про себя подумал, что об этом надо будет сказать командующему дивизией Максу Тэйлору. (На следующий день он так и сделал и получил его согласие.) «Бертольд был исключительно обходителен. Он понял, что мне требовалось, и сделал все, что мне было нужно, а взамен получил то, чего хотел сам, — покой и тишину», — рассказывал позже Тейер.

Лишь в аллее, провожая Тейера, Бертольд вежливо осведомился, не знает ли тот случайно его дорогого кузена из американской дипломатической службы — Чипа Болена.

Полковник затянулся дымком из трубки и ответил ледяным тоном:

— Ни один сотрудник американской дипломатической службы не может быть вашим кузеном.

В то же мгновение он понял свой промах. Все стоявшие вокруг знали, что Чип — его родственник; по рядам пробежал смешок. Вскочив в машину, Тейер приказал шоферу трогаться. Оба «джипа» укатили, оставив Бертольда в раздумье о том, когда же наконец союзники станут относиться к династии Круппов без предубеждения.

♦ ♦ ♦

Генерал-лейтенант Льюшес Клей возглавлял военную администрацию оккупированной американцами зоны Германии. Это была живописная, но в промышленном отношении слаборазвитая территория. «Большинство крупных предприятий, — писал потом Клей в своих мемуарах, — находилось в высокоиндустриальной английской зоне оккупации». Там был Рур.

В июне 1945 года английские войска с победно развевающимися на ветру знаменами и под звуки оркестров шотландских волынок вошли в Эссен. Командиры частей остановились в отеле Эссенерхоф, где они квартировали потом пять лет, а вилла Хюгель превратилась в центр объединенной англо-американской Группы контроля над производством угля. Так случилось, что вилла Хюгель стала местом приема почетных гостей. В кабинете, где Альфрид сыграл свою последнюю партию в скат, попивал чай командующий английскими оккупационными войсками фельдмаршал Монтгомери, а в бальном зале дюссельдорфская балетная труппа давала представления для подвыпивших конгрессменов и членов английского парламента.

Наконец наступило время, когда штабные офицеры задумались над вопросом, с чего следует начать выпуск продукции в Руре. К своему великому удивлению, они обнаружили, что производство здесь так и не прекращалось. Подобно примитивным, но поразительно стойким организмам, Густшальфабрик выжил, и то тут, то там сквозь развалины цехов курился дымок. Даже 11 апреля, обслуживая охотников за крупповскими сувенирами и следователей, ведущих допросы, и поддерживая связь с ушедшими в подполье членами совета директоров фирмы, Фриц Туббезинг сумел организовать ремонт электросети хлебозавода и нескольких потребительских кооперативов в Эссене. Теперь крупповские рабочие вводили в строй небольшой прокатный цех по выпуску листового железа. С разрешения военных властей под их строгим контролем другим цехам Гусштальфабрик было разрешено нанять и обучить новых рабочих и приступить к сооружению конвейера для сборки паровозов. По всему Руру высококвалифицированные мастера занимались чем могли.

Оккупационные власти хотели избавиться от всего административного персонала Круппа; уже наступила пора претворять в жизнь Потсдамские соглашения. 16 ноября командование английской зоны оккупации объявило о том, что оно берет в свои руки фирму «Фрид. Крупп» со всеми ее активами и филиалами назначает полковника Дугласа Фаулза инспектором. В один из пасмурных туманных дней Фаулз принимал группу административных работников фирмы, прошедших проверку в судах по денацификации. Во главе с Хобрекером и Паулем Хансеном они вошли в заново обставленный кабинет полковника в Главном управлении фирмы, где на месте портрета Гитлера висел британский флаг, и в нерешительности остановились, не зная, будет ли им предложено сесть. Тотчас же полковник жестом указал им на кресла. Фаулз держался вежливо, но холодно. Он напомнил крупповским служащим, что он профессиональный военный и ничего не решает, а только исполняет приказы. Поэтому спорить с ним бесполезно. Даже если они убедят его, что распоряжения его командования нецелесообразны, он ничего не сможет изменить. Он делает то, что ему приказано; они же должны исполнять его распоряжения. Затем полковник во избежание недоразумений перешел на немецкий язык и сделал следующее заявление, указав на мокнущие под дождем разрушенные цехи:

«Господа, никогда впредь на этом месте не будет дымить ни одна заводская труба. Там, где прежде был сталелитейный завод, будут лужайки и парки. Британские оккупационные власти решили навсегда покончить с Круппом. Это все, господа».

Работа предстояла огромная. Если бы имущество концерна ограничивалось его законными активами на 1 сентября 1939 года, то и тогда объем канцелярской работы был бы необъятным, но в бухгалтерских книгах были указаны все захваченные предприятия на завоеванных вермахтом территориях; оборудование, иногда очень ценное, перевозилось с завода на завод — бельгийский кузнечный горн в данный момент мог оказаться в Праге и т. п. Чтобы разобраться во всем этом, в Эссен прибыли представители стран, против которых воевала Германия. В здании Главного управления им были отведены кабинеты, и крупповский служащий Пауль Хансен бегал по этажам с теми из документов, которые не были конфискованы Международным Военным Трибуналом.

Некоторые сложные вопросы были улажены быстро. Берндорферверк был возвращен австрийским акционерам и их наследникам, которые в свою очередь слили это предприятие с Рансдорфер металлверке, положив, таким образом, конец этому столетнему филиалу, созданному еще Германом Круппом. Британские власти завладели Меппеном, знаменитым крупповским испытательным полигоном; через 12 лет, в июле 1957 года, они официально передали его бундесверу Федеративной Республики Германии. Поскольку завод Грузонверк находился в советской зоне в Магдебурге, то он там так и остался. В Киле англичане повели себя иначе. Кильские судостроители под руководством инженеров были вынуждены разрушить все стапеля подводных лодок и затем сровнять с землей все немецкие верфи. Немцы протестовали, утверждая, что это — акт мести, рассчитанный на то, чтобы не дать им возможности обогнать англичан в послевоенной конкуренции на море.

Однако мастерство крупповцев осталось при них. Богатый уголь, которым владела фирма «Крупп», лежал в недрах земли. Заводы все еще маячили на западном берегу Рейна. Правда, по закону № 27 Союзного Контрольного Совета «О реорганизации германской угольной и сталелитейной промышленности» Альфриду запрещалось когда бы то ни было в будущем владеть хотя бы одним из них. Закон № 27 был направлен против одиннадцати самых крупных германских промышленников, и в первую очередь против Круппа, которому принадлежало 55 процентов рурского угля и 90 процентов всей немецкой сталелитейной промышленности.

Чтобы «осуществить децентрализацию германской экономики», исключить возможность «излишней экономической концентрации» и предотвратить «возникновение военного потенциала», закон запретил «тем лицам, которые сочтены или могут быть сочтены содействовавшими агрессивным планам национал-социалистской партии, быть владельцами предприятий или контролировать их».

Глава XXIII. СТРАННЫЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

Поздней осенью 1945 года вся семья Круппов, за исключением Альфрида, Берты и Густава, была в разъездах. Никто из них не имел ни малейшего понятия о том, где в данный момент находятся другие. Бертольд вспоминал впоследствии, что он, «как бродяга, колесил по всей Германии».

Берте жилось бы вполне спокойно в Блюнбахе, но ее оттуда выселили. Родители Альфрида считались находящимися в плену у американской армии. Крупповскии альпийский замок был, по мнению подозрительных американцев, слишком уединенным местом, поэтому 59-летней Берте и ее 75-летнему мужу было приказано перебраться в ближайшую гостиницу. Они находились там под арестом.

Бертольда беспокоили этот арест и обвинения, выдвинутые против его отца. Это и было причиной его отчаянного метания по стране. Если победители действительно намереваются повесить старика, рассуждал Бертольд, то ой, единственный из крупповской семьи, сохранивший свободу передвижения, должен что-то предпринять. В грязных, протекающих вагонах Бертольд курсировал между Руром, деревенской гостиницей, где жили его родители, кабинетами адвокатов и Нюрнбергом, собирая свидетельские показания в пользу своего отца.

Как пи парадоксально, но именно благодаря неразберихе, царившей в западной части Германии, где элитой были гангстеры черного рынка, династии Круппов удалось спастись. Бертольд, покупавший все необходимое в обмен на сигареты «Лаки страйк» и спавший на станционных скамейках, был, казалось, несерьезным соперником для члена Верховного суда США Роберта Джексона. И все-таки он перехитрил Джексона и помог спасти жизнь своему брату. Но если уж быть точным, то судья Джексон сам способствовал своему поражению. Если бы он не настаивал так рьяно на том, что главный виновник — это Густав, или хотя бы избежал грубых юридических ошибок, то Альфрид был бы обречен.

Американские врачи представили свое заключение о полной невменяемости Густава и неспособности отвечать за свои действия, но этот документ не попал к Джексону, который с мая осуществлял функции главного военного прокурора США. Томас Харрис, нью-йоркский адвокат, был первым историком дела Круппов, обнаружившим, что по сохранившимся документам крупповского концерна главным обвиняемым должен быть четвертый «пушечный король», то есть Альфрид, а не его отец Густав. Однако вывод Харриса не пошел дальше кабинета Джексона.

Эти свидетельства были существенно важными. Если бы о них стало известно американскому правосудию или коллегам Джексона по обвинению в Международном Военном Трибунале сэру Хартли Шоукроссу от Великобритании или генералу Р. А. Руденко от Советского Союза и Франсуа де Ментону и Августу Шампетье де Рибу от Франции, то едва ли Альфрид Крупп остался бы в живых. Перед Международным Военным Трибуналом предстали 22 обвиняемых, из них 12 были приговорены к смертной казни через повешение.

♦ ♦ ♦

Суд вершили победители нацистской Германии и поэтому для ведения суда была избрана англосаксонская процедура. Подсудимые привыкли к судопроизводству континентальной Европы, при которой судья знал все об обвиняемом, детально был знаком с результатами предварительного следствия, по закону был обязан доверять показаниям официальных лиц больше, чем показаниям частных лиц, и обладал правом не допускать перекрестного допроса. Теперь все было наоборот. Обвинение и защита вели процесс, а судья слушал. Во внимание принимались только те показания, которые были даны в суде под присягой. Каждого свидетеля можно было подвергнуть перекрестному допросу, а обвиняемый имел право не отвечать на вопросы, и это не влияло на ход его дела.

В своей книге о работе Международного Военного Трибунала Юджин Дэвидсон пишет: «...все обвинители единогласно считали, что одного из членов семьи Круппов необходимо привлечь к суду». Во главе их был Джексон. Когда 6 октября в Берлине было составлено обвинительное заключение, Джексон в своем подробном перечне обвинений подчеркнул, что династия Круппов являлась главным орудием германской агрессии. Дело против Густава было составлено очень обстоятельно. Основанное на довоенных документах, оно было подкреплено и десятки раз подтверждено новыми данными о тайном перевооружении Германии и участии фирмы в агрессивных планах нацизма. Для Густава уже было приготовлено место во втором ряду скамьи подсудимых.

20 октября 1945 года в прессе появились первые сообщения о болезни Густава. Никто не потрудился их проверить до тех пор, пока 4 ноября его назначенный судом защитник не представил два медицинских заключения. Трибунал назначил медицинскую комиссию из представителей четырех стран для осмотра обвиняемого.

Врачи приехали в деревенскую гостиницу утром 6 ноября, через два дня после того, как временный адвокат Круппа выступил со своей просьбой об отсрочке слушания дела. Пациент приветствовал их глухим «здравствуйте» и тотчас же впал в бессознательное состояние. На следующий день судья лорд Джеффри Лоуренс объявил пораженным прокурорам союзников заключение медиков о том, что Густав Крупп по своему физическому и умственному состоянию не сможет предстать перед Международным Военным Трибуналом.

Поэтому через три дня после того, как суд приступил к слушанию дела Густава Круппа, члены трибунала объявили, что оно откладывается на неопределенный срок, до того времени, когда обвиняемый сможет предстать перед судом.

В тот вечер главные обвинители провели совещание. Джексон и французский прокурор Шарль Дюбо предложили привлечь к ответственности Альфрида. Хартли Шаукросс согласился. Советский генерал Руденко был готов хоть сейчас же осудить обоих: и Густава, и Альфрида.

На следующий день Джексон заявил в суде, что, поскольку отец не может сесть на скамью подсудимых, его место должен занять сын, на том основании, что «нельзя совершить большей несправедливости по отношению к будущему, как оставить безнаказанной всю семью Круппов». Отсюда родилась легенда, что Альфрид поплатился за грехи Густава. Судья Лоуренс полностью отверг такой аргумент. Он резко заявил, что «здесь не футбольный матч, где один выбывший из строя игрок может быть заменен другим», и спросил, можно ли на основании аргументов Джексона привлечь человека к суду в США. После того как Джексон признал, что этого сделать нельзя, выступил Дюбо. По сути, он повторил доводы Джексона. Тогда и французский судья спросил у своего соотечественника: «Неужели вы действительно считаете, что можно просить суд заменить одно имя другим под тем же самым перечнем преступлений?» Дюбо ответил отрицательно. Лоуренс кратко поблагодарил, и трибунал решил, что место Густава Круппа на скамье подсудимых останется свободным.

Все же предварительное расследование деятельности Альфрида в период войны убедило других членов обвинения, что он тоже является настоящим преступником. Собравшись на внеочередное заседание, суд выслушал новые аргументы обвинения, представленные Шоукроссом, де Ментоном и Шампетье де Рибом в отношении Альфрида Круппа. Но до начала процесса оставался всего один день, и Международный Военный Трибунал решил не рассматривать сейчас дело Альфрида Круппа, а предать его суду «сразу же после окончания этого процесса».

Но прошло два года, прежде чем Альфрид вошел в зал суда, и, как главный обвиняемый, занял в зале Дворца юстиции бывшее место Германа Геринга. Судить его сразу же после казни главных военных преступников оказалось невозможным. За девять месяцев Нюрнбергского процесса мир неузнаваемо изменился. В опустошенной Германии усиливалось смятение и росла неразбериха. Каждый день показания свидетелей во Дворце юстиции раскрывали все новые и новые преступления. Список подозреваемых, составленных Комиссией ООН по военным преступлениям, содержал уже 36 800 имен. Некоторые из исключительно важных свидетелей по делу Крупна ушли в подполье. Тысячи нацистов бежали на Ближний Восток или по разработанному оберштурмбанн-фюрером Отто Скорцени маршруту через Испанию в Аргентину, которая предоставила «политическое убежище» таким эсэсовцам, как д-р Фриц Менгель, который обвинялся в убийстве тысяч заключенных в концлагерях. Бывшие рабы Круппа уезжали на родину или исчезали где-то в лагерях для перемещенных лиц. Союзные власти опубликовали в газетах, издававшихся для этих лагерей, призыв к бывшим крупповским узникам с просьбой сообщить свои фамилии п дать показания. Но для большинства бывших заключенных это было уже не по силам; они хотели навсегда покинуть Германию, и, поскольку никто не имел права их задерживать в этой стране, они разъехались, а с ними исчезло множество улик против Круппа.

Однако самой главной причиной задержки суда над Альфридом был распад Международного Военного Трибунала. Москва поражалась, когда члены трибунала не принимали во внимание протестов представителя СССР генерал-майора юстиции И. Т. Никитченко. А когда трибунал приговорил Гесса, Функа, Деница, Редера, Шпеера и фон Нейрата просто к тюремному заключению, а Шахта, фон Папена и Фриче вообще оправдал, русские заявили свой протест. Они заявили, что впредь будут сами судить военных преступников.

Так они и сделали. Так же поступили и все другие европейские страны, воевавшие с Германией. Пентагон предложил, чтобы и представители США ушли из Международного Военного Трибунала, но непреклонные деятели в американской военной администрации в Германии решительно воспротивились этому.

Эсэсовца, убившего парижанина, можно судить как военного преступника в Париже, говорили они, но главные военные преступники — это совсем другое дело. Они виновны перед всей Европой, а Америка взяла на себя долю ответственности в европейских делах. В досье американской военной администрации содержались дела на 1762 немцев. Из них 199 человек входило в число крупных военных преступников. Клей и Тэйлор разделили всех обвиняемых на 12 групп по тяжести их преступлений: участие в эйнзатцкомандах (истребительных отрядах), нацистская деятельность, проведение медицинских «экспериментов», служба в СД и СС и т. д. Крупп обвинялся по совокупности данных и шел в десятой группе. С приближением дня суда над Круппом в международных финансовых кругах стало все чаще высказываться недовольство, однако, как вспоминал впоследствии генерал Тэйлор, «генерал Клей неизменно меня поддерживал».

Зимой 1946/47 года шел сбор свидетельских показаний. Самым большим препятствием для обвинителей было распоряжение члена Верховного суда США Фреда Уинсона не предоставлять американским федеральным судьям командировок для участия в Нюрнбергских процессах. Тогда Клей подобрал самых способных судей из верховных судов штатов. Круппа должен был судить Американский трибунал в составе судьи Андерсона, члена Апелляционного суда штата Теннеси, Эдварда Дэйли, члена Верховного суда штата Коннектикут, и Уильяма Уилкинса, члена Верховного суда штата Вашингтон.

Ролингс Рэгланд, решительный молодой юрист из Кентукки, который должен был возглавлять обвинение по делу Круппа, распределил работу над четырьмя пунктами обвинительного заключения между своими десятью помощниками. Документы были классифицированы, письменные показания и свидетельства собраны.

Тем временем брат Альфрида, действуя в уже залечивающей раны Западной Германии, нанял для него Отто Кранцбюлера главным адвокатом. Тот защищал Деница в Международном Военном Трибунале. Затем выступал в защиту Германа Рёхлипга и Одило Буркхарта по делу Флика, оттачивая свое мастерство ведения дела на основе американского судопроизводства. Кранцбюлер имел огромный штат помощников. Бертольд пе жалел денег на адвокатов. Сколько в течение этих месяцев, пока Альфрид Крупп находился под следствием, было реализовано его активов за границей, в точности не известно. Однако за пределами Германии у Круппа все еще, безусловно, имелись капиталовложения. Однажды Кранцбю-лер задумал увеличить штат своих помощников и обратился к Андерсону с просьбой снять арест с части капиталов Круппа в Швеции, Испании, Франции, Бельгии и США. Когда Кранцбюлера спросили, сколько ему понадобится денег, он ответил: «Около ста тысяч фунтов стерлингов».

Продажа Круппом ценных государственных бумаг в 1943—1944 годах и инвестирование полученной от нее валюты (эта операция, по-видимому, была проведена через Швейцарию и Швецию) дали ему, в числе других выгод, возможность обеспечить мощную судебную защиту: на каждого американского юриста, выдвигавшего свои доказательства, приходилось по три немецких защитника. Тот факт, что у Кранцбюлера было ни много, ни мало 24 помощника, и каждый со степенью доктора права, западные немцы воспринимали как свидетельство немеркнущего величия Круппа.

В этой свите находился даже один высокооплачиваемый американский адвокат — бывший полковник Джозеф Робинсон. Помощники Кранцбюлера собрали 1309 письменных показаний (у американцев было только 380) и представили по два свидетеля защиты на каждого свидетеля обвинения.

Кранцбюлер имел на процессе ряд тактических преимуществ. Во-первых, его документы были составлены на немецком языке. Во-вторых, против Альфрида должны были выступать главным образом его соотечественники, которые считали дачу показаний в пользу обвинения пособничеством врагу.

Кроме того, обвинение, вызывая свидетелей, оставляло за собой право впоследствии судить их самих за совершенные ими преступления. Многие из тех, кто мог предъявить убийственные для Круппа доказательства, сами ожидали суда.

Председатель суда Хью Андерсон по своим политическим убеждениям был консерватором. На него весьма подействовало утверждение д-ра Вальтера Сименса о том, что обвинение «склонно видеть в каждом немецком промышленнике военного преступника». Он также внимательно прислушивался, когда доктор права Альфред Шильф, тоже защищавший Круппа, убеждал суд, что процессы над Круппом и «ИГ Фарбениндустри» — это «антикапиталистические процессы».

Хотя Андерсон согласился со своими двумя коллегами, что Альфрид является военным преступником и должен быть приговорен к тюремному заключению, он тем не менее высказал свое особое мнение, в котором протестовал против конфискации заводов Круппа. Ему это представлялось нарушением священного права собственности.

Первое совещание Альфрида со своими адвокатами состоялось в августе 1946 года, но Кранцбюлер встретился с ним только летом следующего года. Альфрид задал ему несколько процедурных вопросов, предложил особую тактику и вместе с ним разработал стратегические ходы.

Бертольд четыре раза имел свидание с Альфридом. В то время тот не мог полностью оценить усилия младшего брата, поскольку его старания еще не дали конкретных результатов. Несмотря на то, что Кранцбюлер имел целый штат помощников, некоторыми делами мог заниматься только Бертольд. Только ему могли довериться ветераны-крупповцы: бывшие служащие администрации Круппа могли показать сохранившиеся у них документы только сыну Берты.

Обвинительное заключение по делу Круппа было составлено Робертом Джексоном. Главным обвинителем выступал Телфорд Тэйлор. По поручению последнего вел обвинение в суде Ролингс Рэгланд. Председательствовал на процессе Рассел Тейер.

♦ ♦ ♦

Истекал уже второй год заключения Альфрида, когда его провезли в бронированном автомобиле по нюрнбергской Кёнигштрассе. Из крупных общественных зданий в городе уцелел лишь один Дворец юстиции.

Через 20 месяцев после ареста Круппа ввели в тюремную камеру Дворца юстиции и объявили о существующих здесь правилах. За его дверью день и ночь будет дежурить военная полиция. Ему разрешалась одна 20-минутная прогулка в день и душ. До начала суда разговаривать с другими заключенными запрещалось.

Это можно будет делать лишь в перерывах между судебными заседаниями. Если Крупп считает свою одежду недостаточно приличной, то тюремный портной сошьет ему костюм, который, однако, можно будет носить только во время судебных заседаний.

Альфрид плевать хотел на портного: Бертольд обеспечил его гардеробом. Он также не желал говорить по-английски. Позднее он объяснил, что это «делалось из принципа». 15 августа Крупп предстал перед 75-летним, с запавшими глазами судьей Андерсоном. Когда было названо его имя, он преждевременно выпалил по-немецки: «Здесь! Не виновен!»

Судья спросил, имеет ли он защитника.

- Да.

— Было ли обвинительное заключение на немецком языке объявлено вам не менее чем за 30 дней до процесса?

Да.

— Ознакомились ли вы в деталях с предъявленными вам обвинениями, читали ли вы их?

- Да.

— Готовы ли вы в связи с этим отвечать на обвинение?

Да.

— Признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях или нет?

— Не виновен.

Через три недели его вывели из камеры и посадили в лифт. Выйдя на втором этаже, он прошел через несколько контрольных пунктов. Часовые извещали друг друга о его приближении.

В отгороженной перилами галерее огромного, отделанного деревянными панелями зала заседаний собралось 600 зрителей. Крупп их игнорировал. Сидя на скамье подсудимых, он смотрел вдаль с полным безразличием, пока рядом с ним занимали места другие обвиняемые — члены совета директоров фирмы и их помощники: Худремон, Эберхадт, Леманн, Янсен, Мюллер Пушка, Макс Ин, Ганс Купке, Карл Пфирш, Генрих Коршан и вместе с ними Лёзер и Фриц фон Бюлов.

Два солдата-негра, в касках, с боевыми нашивками на рукавах, стояли по стойке «вольно» за Круппом и Бюловом. Как только старинные стенные часы пробили девять, к столу направились трое судей в мантиях.

Когда члены трибунала заняли свои места в высоких кожаных креслах, генерал Тэйлор огласил обвинение. Оно состояло из четырех пунктов, тех же, какие в свое время Джексон представил Международному Военному Трибуналу: преступления против мира (участие в агрессии), нажива на военном грабеже, преступления против человечности (рабский труд) и «тайный сговор» с нацистскими главарями, под прикрытием которого совершались первые три. В заключительной части обвинения, состоявшего из 36 тысяч слов, генерал вернулся к характеристике преступлений Альфрида и подчеркнул, что традиции династии Круппов передавались из поколения в поколение. Они были таковы, сказал он, что еще до появления Гитлера на политической сцене Круппы уже были готовы идти за ним. Фактически Гитлер был превосходным орудием для осуществления идей, вынашивавшихся в Эссене тремя поколениями «пушечных королей», и нацизм фюрера явился высшим выражением этих идей.

Альфрид, сын Густава, внук Фрица и правнук Альфреда Круппа, сидел неподвижно, глядя на стоящего перед ним генерала.

Хотя появлявшиеся в германской прессе отчеты о судебном процессе над Альфридом писались под впечатлением обвинений, выдвинутых против него генералом Тэйлором, тем не менее в них ловко вкрапливались фальшивые домыслы. Немцы читали в своих газетах, что «обвинение и не пытается скрыть своей ненависти и мстительности», что оно «приписывает германскому народу коллективную вину» и якобы Альфрида судят главным образом за то, что «немцы коренным образом отличаются от всех других европейских народов своей алчностью, воинственностью и жестокостью».

В данном случае газеты западных зон Германии искажали не позицию Круппа, а позицию его обвинителей; такие искажения появились и в американской прессе. Отчеты о процессе в органах финансовых кругов США выглядели так, словно они были составлены в Главном управлении фирмы Крупп. А «Нью-Йорк геральд трибюн» призывала к созданию единой Европы на основе управляемого Круппом Рура.

Судебное дело Альфрида тянулось почти девять месяцев, и суд над ним был во многих отношениях весьма своеобразным. Процесс велся далеко не безупречно. У обвинения было два слабых места, и оно это знало. Во-первых, Кранцбюлер не преминул воспользоваться отсутствием многих свидетелей. Защита прибегала к этому во всех процессах во Дворце юстиции. Во-вторых, обвинение Альфрида в агрессии было шатким. Какую роль играл он в последние годы правления своего отца, оставалось в обвинении неясным.

Согласно четырем донесениям американского посла во Франции Буллита, отправленным в марте 1937 года в Вашингтон с пометкой «лично президенту», сын Густава был одним из двадцати промышленников, к которым Гитлер обратился со своей мартовской речью. Изложив план захватов («Австрия, Чехословакия, остальная Европа»), фюрер развернул карту, провел пальцем через Атлантику и сказал: «И тогда кровь евреев на улицах Европы покажется ручейком по сравнению с потоками еврейской крови в канавах Нью-Йорка».

Но госдепартамент не хотел представить трибуналу подлинники этих документов, так как в них, к сожалению, шла также речь и о некоторых аргентинских деятелях.

«Если правительство даст нам эти донесения, мы сможем доказать соучастие Альфрида в агрессии,— говорил Норберт Барр, тогдашний советник генерала Тэйлора. — Если нет, этот пункт отпадет». Правительство отказало, и обвинение в агрессии отпало. Но даже если бы трибунал с самого начала знал, что не сможет предъявить документального свидетельства по этому пункту, оно все равно бы его выдвинуло.

В Соединенных Штатах американцы по-разному реагировали на обвинительное заключение против Круппа. Состоятельные люди были склонны считать самым серьезным преступлением Альфрида грабеж и наживу на войне. Большинству же казались чудовищными преступления против человечности. Тэйлор и его помощники решили избрать в качестве ключевого момента применение Круппом рабского труда. Обнаруженные документы с подписью и печатью Альфрида подтверждали использование рабского трупа заключенных в Освенциме и на заводе Бертаверк, хотя доказательств его непосредственного участия в этом деле и не требовалось. Для суда было несущественным то, что Крупп лично не убивал военнопленных, не пытал беременных женщин и не закапывал живыми младенцев.

Один из юристов, обрисовав чудовищную вину, лежащую на династии Круппов, сказал: «Решения принимали не управляющие, а владельцы, независимо от того, были они выдающимися людьми или посредственными личностями».

Однако представителей обвинения беспокоила позиция члена трибунала судьи Андерсона. Относительно решения Густава Круппа немедленно после Версаля втайне начать производство оружия он, например, заявил: «Учитывая сложившуюся тогда обстановку и подходя к этому вопросу объективно, допустимо, во всяком случае, считать, что принятое Круппом в 1919 году решение было сознательным деловым риском. Ведь этот человек потерял большую часть несомненно прибыльного дела, которое он налаживал в течение долгих лет».

Однако эта же позиция Андерсона, настаивавшего подходить к странному способу Круппов делать деньги исключительно с точки зрения «частного бизнеса», могла быть использована в благоприятном для обвинения направлении при рассмотрении пункта в захвате Круппом чужого «частного бизнеса».

Процесс шел своим чередом. Когда в конце дня обвиняемых уводили в тюрьму, Дворец юстиции пустел. Большинство направлялось в только что отстроенный «Гранд-отель». Там была хорошая еда, отличное обслуживание, уютные комнаты. Поскольку туда приходил также и Кранцбюлер, то представители обвинения, защитники и судьи почти ежедневно встречались в неофициальной обстановке.

Невозможно представить себе судебный процесс, во время которого его участники общались бы между собой столь дружески, как здесь, в Гранд-отеле. Кранцбюлер вел себя сдержанно, однако говорил по-английски. Один из американцев спросил, почему он в суде пользуется немецким языком, а не английским. «Это опасно,— ответил он. — Можно запутаться в тонкостях и идиомах чужого языка».

После войны в Западной Германии постепенно задул другой ветер. Кранцбюлер почувствовал его, поднял паруса и по совету Альфрида и в полном согласии с ним повел защиту совсем не так, как велась она до этого в Нюрнберге. Адвокат Альфрида понял, что независимо от того, чем кончится пело, будущее его клиента зависит не столько от правосудия, сколько от политики, ибо новый, набиравший силу ветер был ветром политическим. Началась холодная война, и температура ее постоянно падала.

Крупп был уверен, что каким бы ни оказалось решение трибунала, его будущее зависит не от юристов, а от государственных деятелей.

2 апреля 1948 года свидетелем в защиту своего коллеги Круппа выступил Фридрих Флик. Он провалился. Главный обвинитель Рэгланд подверг его перекрестному допросу, и Флик не мог назвать ни одного немецкого предпринимателя, которого посадили бы в концлагерь за невыполнение какой бы то ни было установленной правительством квоты. Теперь защитникам Круппа почти невозможно было выгородить его по пункту о применении рабского труда. Однако Кранцбюлер, рассматривавший процесс в целом, не был обескуражен. Рэгланд выиграл эту партию, но до конца поединка было еще далеко, и стратегические позиции Круппа с каждым днем улучшались.

♦ ♦ ♦

Процесс Круппа был весьма странным. То и дело во время слушания происходили необычные события. Например сделал попытку вмешаться архиепископ Фрингс[48]; шеф эссенского гестапо Петер Нолес покончил жизнь самоубийством; судьи регулярно получали аккуратные пачки организованных кем-то петиций о помиловании Круппа, а защита делала попытки заставить крупповцев изменить их прежние показания. Даже в самом зале заседаний имело место запугивание. Рэгланд заметил, что, когда крупповский рабочий давал показания в пользу обвинения, один из адвокатов Альфрида, злобный пруссак с иссеченным дуэльными шрамами лицом, пронизывал свидетеля уничтожающим взглядом, до тех пор пока тот не садился на место.

Дружественные беседы в Гранд-отеле происходили Нее реже. На заседаниях суда царили раздражение и грубость. Адвокаты оскорбляли свидетелей и даже членов трибунала.

С особой яростью набросились немцы на последнего свидетеля, выставленного генералом Тэйлором. Это был Карл Отто Заур; его появление из небытия 8 июня как громом поразило 33 немецких адвокатов, расположившихся впереди Альфрида наподобие черного щита. Против Заура они были бессильны. Он слишком близко стоял к фюреру, слишком много знал и под присягой показал, что именно благодаря личным связям с Гитлером Крупп обеспечил себе возможность использовать заключенных в Освенциме евреев для работы на Бертаверк. Хотя этот факт выглядел не столь чудовищно, как альфридовские концлагеря для девушек и детей, но это было самое неопровержимое обвинение против главы династии Круппов из всех выдвинутых до сих пор на суде. В один миг были полностью отметены прочь все хитроумные объяснения причин применения Круппом принудительного труда.

Еще одна из задач защиты состояла в том, чтобы всячески затягивать процесс. Чем больше осложнялась международная обстановка, тем непримиримее держались защитники. То и дело немецким адвокатам предлагали воздерживаться от вмешательства во время допросов свидетелей, но они вызывающе прерывали председателя и доканчивали свои речи. Применялись и другие способы тянуть время. Защита занималась бесконечными перечислениями данных по выпуску продукции концерна.

Кранцбюлер задался очевидной целью убедить трибунал в том, что мнение о Круппе как «пушечном короле» — легенда. Он настаивал на том, что это бессмыслица, что пушки для вермахта производил Школа и что эссекская фирма «Фридрих Крупп» ни прежде, ни теперь не была «оружейным арсеналом». Это выдумка кайзера, а всем известно, какой он был болтун. Защита даже представила одного свидетеля, который утверждал, что за 50 лет работы на Гусштальфабрик «ни разу в глаза не видал оружия». Конечно, какое-то количество оружия выпускалось, говорили другие свидетели, и тут начиналось, по выражению измученных обвинителей, «жонглирование цифрами». Оценить их правильность было невозможно, свидетели противоречили друг пруту, и их показания не имели ничего общего с выдвинутыми против Альфрида обвинениями. Тем не менее их час за часом выслушивали, и, когда американец протестовал, немец обиженным тоном заявлял, что он «слышит грубый окрик завоевателя».

Безусловно, обвинению не следовало втягивать себя в эту перебранку, но искушение было слишком велико, разожженные войной страсти слишком горячи, издевки немецких адвокатов слишком занозисты. Когда 5 апреля трибунал единодушно отверг первый и четвертый пункты обвинения (участие в агрессии и тайный сговор), Рэгланду, который все еще вызывал своих свидетелей, не разрешили даже резюмировать свое обвинение.

Разочарованные тем, что Крупп отказался давать показания, американские юристы с унынием взирали на материал, который они подготовили для его перекрестного допроса. Они намеревались допрашивать его, передавая друг другу эстафету, по очереди разбираясь сначала в том, как поездом из Эссена были отправлены в Бухенвальд 500 евреек, потом в создании освенцимского завода, потом в тренировке эсэсовцами крупповских надсмотрщиц и, наконец, в сооружении предприятия Бертаверк. Теперь эти вопросы навсегда оставались без ответа. В досаде они обвиняли Круппа в «заговоре молчания», хотя и знали, что он имеет право молчать без ущерба для своего дела.

(Впоследствии Кранцбюлер сознался, что защита искала предлог для того, чтобы Крупп не выступал и ни в коем случае не был подвергнут перекрестному допросу, так как, по их мнению, записанные в протокол ответы Круппа потом до конца его жизни могли быть использованы против него.)

30 июня 1948 года Альфрид Крупп выступил со своим последним словом. Будучи Круппом, он не собирался просить пощады и малодушничать. Он заявил трибуналу, что говорит от имени тех, кто обвиняется по его делу, кто поступил на службу фирме, будучи уверен в незыблемости ее отличной репутации. Теперь они стали жертвами предвзятого мнения. Хотя фирма всего лишь делала бизнес, ее имя было использовано как символ германской агрессии. Никогда на вилле Хюгель, ребенком или взрослым, он не слышал, чтобы кто-нибудь говорил одобрительное войне, и напомнил судьям, что в «эмблеме династии изображена не пушка, а три сцепленных колеса — символ мирной торговли».

Альфрид говорил, что если бы перед судом предстал Густав Крупп фон Болен унд Галъбах, то он был бы оправдан. Сейчас он, его сын, оказался на месте отца. Однако его положение гораздо сложнее. Отец по крайней мере знал, что происходит в Берлине с первых дней существования «третьей империи». Поскольку он, Альфрид, этого не знал, он находится в невыгодных условиях. На него возлагают ответственность за систему, которую он не создавал, которую плохо понимал и зачастую не одобрял. По сути дела, говорил он, его обвинение сводится к «сотрудничеству» с германским правительством. И тут, возвысив свой сильный баритон, оп заговорил не только для суда, но и для всей Германии. Да, это правда, он сотрудничал со своим правительством и гордится этим: «Никто не вправе винить нас за то, что в дни военных испытаний мы избрали путь долга, путь, которым шли миллионы немцев на фронте и в тылу и который привел их к смерти».

Он отверг обвинение в «грабеже оккупированных территорий», указав, что большой бизнес интернационален. Обвинение в применении рабского труда требовало особого подхода, и в этом Альфрид раскрылся так, как не раскрывался ни в чем — ни в сказанном, ни в написанном им. Он попросту игнорировал эту проблему, не намеренно, конечно, ибо он представлял себе, каков может быть приговор трибунала, а потому, что для него такой проблемы не существовало. Он не понимал, о чем идет речь, ибо не считал своих рабов людьми. Он объяснил трибуналу, что «в течение всего периода существования фирмы человек всегда был для нас важнее денег. Меня воспитали в духе уважения нашей фирмы к людям, которые у нас работали, иногда из поколения в поколение. Этот дух царил на всех предприятиях Круппа. Разве можно представить, чтобы то, что взращивалось в течение столетия, исчезло за один день». Крупп заявлял это со всей серьезностью. Однако нетрудно понять, что он говорил так, имея в виду немецких рабочих. Рабы не были крупповцами. О каком дурном обращении с ними могла идти речь, если их не считали даже людьми? Это невероятное, дикое убеждение сохранилось у Круппа и во время суда, и поэтому он торжественно заявил, что «никаких преступлений против человечности не совершил».

В течение месяца трое судей обдумывали свой приговор. Никто из них не сомневался в виновности Альфрида. С самого начала они были единодушны и уверены в пункте о применении рабского труда. Уилкинс требовал более сурового приговора в связи с грабежом во время войны на основании фактов, свидетельствующих о захвате имущества во Франции, Югославии и Советском Союзе. Его коллеги считали эти факты сомнительными и полагали, что доказательства по другому пункту в десять раз сильнее. В конце концов договорились о тюремном заключении. Дэйли и Уилкинс требовали еще и конфискации имущества Круппа. По закону № 10 Союзного Контрольного Совета в Германии они имели на это право. Ст. 11, п. 2, предусматривала, что любой обвиняемый, осужденный за преступления против человечности, мог быть подвергнут любому виду наказания из шести или всем вместе, включая конфискацию имущества. Андерсон колебался. После того как было пространно изложено мнение большинства, он и Уилкинс решили записать свои особые мнения по вызвавшим разногласия вопросам.

Приговор по делу Круппа и его коллег, зачитанный 31 июля 1948 года, содержал 60 тысяч слов. И защита, и обвинение были поражены резкостью его формулировок. При Альфриде Круппе, говорилось в приговоре, крупповская фирма, «этот огромный спрут, тело которого находилось в Эссене, незамедлительно запускал свои щупальца в захваченные вермахтом территории и принимался перекачивать в Германию все, что способствовало укреплению ее военной мощи вообще и крупповской фирмы в частности... Нет сомнения, что этот рост и экспансия крупповской фирмы объяснялись в значительной мере благожелательным отношением к ней со стороны Гитлера. Тесные связи между Круппом, с одной стороны, и правительством Германской империи, в особенности командованием армии и флота, — с другой, превратились в подлинный союз. Деятельность крупповского концерна во время войны была основана на грабеже чужих территорий и чудовищной эксплуатации принудительного труда огромного числа иностранцев».

Судья Андерсон заявил, что трибунал готов объявить приговор, и судья Дэйли приказал: «Обвиняемый Альфрид Феликс Альвин Крупп фон Болен унд Гальбах, встаньте». Альфрид поднялся. Наступила пауза. Затем Дэйли торжественно прочитал: «На основании предъявленного вам обвинения трибунал приговаривает вас к двенадцатилетнему заключению с конфискацией всего личного и недвижимого имущества». Он добавил, что время предварительного заключения засчитывается, и срок идет с 11 апреля 1945 года. «Можете сесть», — закончил он.

Крупп с трудом опустился на место. Из тех, кто наблюдал за ним тогда, двое вспоминали впоследствии о его реакции на приговор. Он ожидал тюрьмы. Немецкий переводчик в будке видел, что Альфрид вел себя так, «словно это его не касалось». Рэгланд соглашается, что Крупп проявил безразличие к первой части приговора: «Он в течение всего суда разыгрывал из себя сфинкса, 12-летнее заключение не было для него неожиданностью, он воспринял это не моргнув глазом». Но потеря всего достояния династии была для Альфрида Круппа ударом. Рэгланд отмечает, что, «когда было объявлено о конфискации, он побледнел как полотно. Я думал, что он потеряет сознание. Казалось, он вот-вот упадет в обморок».

Были удивлены даже обвинители. Они этого не требовали, хотя Тэйлор и Рэгланд в глубине души считали, что это справедливо: в конце концов ежедневно тысячи рядовых нацистов облагались крупными финансовыми взысканиями по приговорам немецких судов по денацификации, а здесь был применен тот же самый принцип.

Однако исполнение этого приговора было делом особого рода. Для бывшего заурядного нацистского активиста штраф 500 долларов мог быть равноценен конфискации «личной и недвижимой собственности», но секвестр всего состояния международного мультимиллионера, безусловно, влек за собой осложнения. Комментируя это решение, «Нью-Йорк таймс» писала: «Так что же является имуществом Круппа? Вот в чем главный вопрос. Трибунал... не определил, что именно он считает его собственностью. В этом и есть загвоздка, так как даже в семействе Круппов по этому поводу нет единого мнения».

Уж если были удивлены американцы, то немцы прямо-таки остолбенели от изумления. Им было уже не до приговоров сообщникам Круппа, которые оказались более мягкими. В коридоре суда американский защитник Круппа Джозеф Робинсон клялся добиваться отмены приговора в американских судебных инстанциях вплоть до Верховного суда США. Кранцбюлер заявил корреспондентам, что американцы «дали русским билет на въезд в Рур». Газеты писали, что, когда Круппу исполнится 51 год, он выйдет из тюрьмы нищим. Это было далеко от истины. У Круппа имелись еще значительные нетронутые резервы. Прежде чем сменить свой костюм на одежду арестанта, он через Бертольда щедро расплатился с юристами из своих иностранных активов.

Глава XXIV. НЕЗАКОННАЯ АМНИСТИЯ

В начале августа Крупп, а заодно и осужденные вместе с ним директора фирмы были перевезены в Ландсберг, один из красивейших городов южной Баварии, и заключены в тюрьму № 1 для военных преступников — средневековый замок на высоком берегу реки. Именно здесь еще в годы юности Альфрида отбывал свой срок после неудавшегося мюнхенского путча Адольф Гитлер, здесь он написал «Майн кампф». Тем, кто верит легендам, казалось, что для «мученика Круппа» нельзя было придумать более подходящего места.

Тридцатимесячное пребывание Альфрида в Ландсберге обросло различного рода фантастическими историями. Некоторые из них, однако, содержали долю истины. Он действительно поднимался каждое утро в 6.30, влезал в свой красно-белый полосатый комбинезон, выносил парашу и, как всякий арестант, мыл по очереди посуду.

Полосатая одежда, камеры, параши и дежурство на кухне — все это, конечно, неприятно, но Альфрид и те, кто разделял с ним его заключение, говорят теперь, что это было не так уж плохо. Начальник тюрьмы и Крупп тотчас же нашли общий язык, и через 10 лет после освобождения Круппа они все еще обменивались рождественскими поздравлениями. В этом замке никто не пробовал «бункерного супа». Напротив, питание здесь было значительно лучше, чем в городе. Если не считать редких дежурств в прачечной и на кухне, Альфрид свободно распоряжался своим временем. Впервые с момента своего ареста на вилле Хюгель он мог целый день беспрерывно курить «кэмэл». Тюремная библиотека располагала книгами и газетами на нескольких языках, ему давали бумагу и чернила, и он обычно читал романы или писал. «Ландсберг, — вспоминал Фриц фон Бюлов, — был длинным солнечным отпуском».

Что же касается конфискации собственности Круппа, то дело не двигалось с места. Австрийцы вернули себе Берндорферверк. Грузонверк был в советской зоне оккупации Германии. Фактически все главные заводы Альфрида, шахты и залежи железа находились в английской зоне оккупации. Генерал Тэйлор уведомил своего английского коллегу о решении Американского трибунала провести конфискацию. Ответа не последовало. Французская промышленность имела неоспоримые права на имущество Круппа. Но французский генерал тоже молчал. Капиталовложения Круппа в нейтральных странах нельзя было заполучить никакими законными средствами, но его доля в американских корпорациях могла быть выделена и конфискована. Юридические советники Круппа подтверждают теперь, что эту долю просто никто не затребовал.

Раз в месяц Бертольд приезжал в Ландсберг с толстым портфелем. Теоретически единственным предприятием в Руре, которым имели право распоряжаться сами немцы, был Гутехофнунгсхютте, не принадлежавший Круппу. Практически же англичане целиком занялись демонтажем, позволив немцам присматривать за своими предприятиями. В Эссене этот «присмотр» быстро превратился в тайное управление. С одобрения старшего брата его возглавил Бертольд. Каждый осужденный член совета директоров, прежде чем покинуть Нюрнберг, назначил себе заместителя. Направляемые длинной рукой из Ландсберга, заместители спланировали восстановление производства и возобновление выпуска продукции.

И все же без Альфрида крупповское королевство влачило жалкое существование. На предприятиях фирмы продолжалось профессиональное обучение, шла сборка паровозов, но остальное производство не двигалось с места. Правда, не хватало машин и оборудования, зато фирма не лишилась своего главного капитала — мастерства рабочих, искусства инженеров, организационных способностей административного персонала. Но с ними не было Круппа. Он находился в заключении, и это казалось им тогда трагедией. Однако в конце концов заключение пошло на пользу Альфриду. «Мученичество» возвышало его до ранга «истинного Круппа», равного Альфреду, Фрицу и Густаву. В своей брошюре «Почему был осужден Крупп?», выпущенной сразу же после приговора Американского трибунала по делу Альфрида, Тило фон Вильмовски, выступая в защиту своего племянника, утверждал, что именно ему (Альфриду) заключенные концлагерей были обязаны своей жизнью, что если бы не он, то они погибли бы в газовых камерах. Спасая репутацию Альфрида, Вильмовски настаивал на том, что «отказ принимать на работу иностранцев был бы воспринят как публичная демонстрация протеста, а это было бы равносильно самоубийству». Все это утверждалось, невзирая на данные во Дворце юстиции под присягой показания свидетелей о промышленниках, которые не захотели брать на работу военнопленных из заукелевских лагерей и не понесли за это никакого наказания от властей.

Вскоре после окончания суда над Альфридом и его помощниками, американские оккупационное власти начали готовить к изданию на немецком языке книгу объемом 1539 страниц, содержащую материалы о процессе над Круппом, чтобы разослать ее в библиотеки трех западных зон Германии. Это поставило бы все на свои места, открыв немецкому народу правду о том, чем в действительности занимались Круппы и в чем именно состояло преступление Альфрида. Книга действительно могла бы послужить этим целям, но она, к сожалению, так и не увидела света. Ее составители упустили подходящее время. Ситуация изменилась. Джон Макклой, преемник Клея, решил, что она повредит германо-американским отношениям, и запретил ее публиковать. Поэтому до сих пор в Западной Германии единственной книгой, содержащей какую бы то ни было информацию о процессе над Круппом, является упомянутая брошюра Вильмовски.

* * *

Близкий к Альфриду человек вспоминал впоследствии о периоде их совместного заключения: «Время летело быстро». Конечно, Крупп был одинок. Мать, Бертольд и Тило фон Вильмовски навещали его не часто. Его письма к Аннелизе Бар, в которых он расспрашивал о сыне, были вежливы, но бесстрастны. Зато его переписка с ее подругой Верой Хоссенфельд была гораздо сердечнее. Он познакомился с нею еще в юности, и она по собственному почину начала писать ему в тюрьму.

Альфрид не сомневался в своем освобождении, как и в том, что рано или поздно будет реабилитирован. После вынесения приговора в Нюрнберге компаньон Альфрида по заключению Фридрих фон Бюлов, руководивший его программой по использованию рабского труда, хотел организовать побег из тюрьмы. По словам Бюлова, Альфрид пресек его планы. Он спокойно заявил: «Время все уладит».

Со стороны это казалось ничем не оправданным оптимизмом. Верховный суд США не принял кассационной жалобы, поданной адвокатами Круппа. 21 августа 1948 года, три недели спустя после вынесения приговора, Альфрид письменно обратился к верховному комиссару генералу Клею, прося его вмешаться. Ответа не последовало. Затем генерал одобрил выводы следственной комиссии по пересмотру дел военных преступников и подтвердил приговор трибунала. Казалось бы, этот акт американских властей закрыл Альфриду Круппу все легальные пути для отмены приговора. Но события показали другое.

Телфорд Тэйлор предсказывал, что в случае смерти Густава Кранцбюлер не упустит шанса опротестовать приговор Нюрнбергского трибунала о конфискации собственности Круппов. И действительно, через неделю после кончины Густава, последовавшей 16 января 1950 года, Берта потребовала вернуть ей все состояние династии, составлявшее, по подсчетам ее адвокатов, свыше 500 миллионов долларов.

Немцы, никогда прежде не слышавшие про «Закон о Круппе», узнали из сообщений по радио, что, оказывается, Гитлер издал этот беспрецедентный закон по просьбе Берты Крупп и что теперь она просит победителей его отменить. С изумлением они услышали далее, что, по ее словам, декрет, «назначающий ее сына Альфрида единственным наследником и владельцем, не может иметь юридической силы, поскольку он был издан фюрером в нарушение законов Германии. Она просит оккупационные власти лишить ее отбывающего иаКааайЙё сына права наследования и позволить разделить крупповское состояние между ней и другими ее детьми. Братья и сестры Альфрида поддерживают эту просьбу».

Ответа не последовало.

Та Германия, которую Альфрид Крупп видел до своего ареста, ушла в прошлое, лишь изредка напоминая о себе. Там, на воле, его соотечественники уже говорили о западногерманском «экономическом чуде». Повсюду происходили перемены. Вот несколько характерных данных. За пять лет — с 1947 по 1952 год — общий выпуск промышленной продукции возрос на 70 процентов, экспорт увеличился в семь раз, кредитоспособность поднялась выше, чем в любой другой западноевропейской стране. На каждую квартиру, построенную во Франции, приходилось восемь квартир в Западной Германии — там строилось почти полмиллиона квартир в год. Франция резко отставала от ФРГ в области тяжелой промышленности. Добыча угля в этой стране удвоилась, производство стали возросло с 2500 тысяч тонн в год до 11 миллионов тонн и могло бы расти дальше, если бы западные державы не настояли на этом пределе. Под могучим воздействием Рура Западная Германия превзошла экономические показатели рекордного 1936, самого удачного для Гитлера года, а производство радиоприемников, автомобилей и металлоизделий стало почти вдвое выше, чем в 1936 году.

♦ ♦ ♦

12 мая 1949 года была провозглашена Федеративная Республика Германии. Конрад Аденауэр стал ее первым канцлером. США, Великобритания и Франция ликвидировали свою военную администрацию. Впредь страны-победительницы должны были быть представлены своими верховными комиссарами.

Крупп после этого еще полтора года оставался в Ландсбергской крепости, но время его освобождения быстро приближалось. Вопреки эссенской легенде Крупп не имел никакого отношения к «экономическому чуду».

Напротив, именно перемены в политическом и экономическом климате Европы решительным образом повлияли на его судьбу. Впоследствии, в разговоре со мной, Альфрид Крупп сказал: «В том, что так неудачно назвали чудом, на самом деле нет ничего чудесного. Во-первых, немцы еще после первой мировой войны поняли, что они в состоянии подняться после поражения. Эта мысль постоянно воодушевляла нас, и мы действительно сумели оправиться от поражения. Во-вторых, нам помогла политическая ситуация. Мы смогли воспрянуть в силу того, что антигерманская коалиция раскололась и бывшие союзники не смогли объединить свои усилия. Кроме того, нам сопутствовала удача, и это нельзя недооценивать. Сложите все вместе, и вы получите возрождение. Но не чудо».

Кому действительно необыкновенно везло, так это Круппу. В июне 1950 года настал момент для личного экономического чуда Круппа. Одним из орудий этого чуда оказался Джон Макклой, нью-йоркский банкир, сменивший генерала Клея на посту верховного комиссара США в Германии.

«Нью-Йорк таймс» указывала, что невозможно «возрождать рурскую промышленность и одновременно держать в заключении немецких промышленников».

«Война в Азии, — писал Т. Уайт, — быстро принесла западным немцам огромные и ничем не ограниченные прибыли. Послекорейский бум вывел промышленность ФРГ на мировые рынки, что при тогдашней высокой конъюнктуре позволило ей обновить почти все устаревшее промышленное оборудование». Бароны фабричных труб снова заставили с собой считаться.

Великобритания, США и Франция быстро сняли с Западной Германии ограничения в производстве стали (11 миллионов тонн в год) и начали всячески поощрять немецких промышленников активно участвовать в борьбе против коммунизма. В то время западные эксперты считали, что при своей устаревшей технологии Рур вряд ли может выпускать более 13,5 миллиона тонн металла в год. Они недооценили Круппа и новое поколение западногерманской промышленной аристократии. Через 11 месяцев после освобождения Круппа из тюрьмы промышленность ФРГ уже выпускала в год 13,5 миллиона тонн стали, через два года она увеличила производство еще на один миллион, а через три добилась 18 миллионов тонн.

В ноябре 1950 года Альфрид собрал первое после падения «третьего рейха» совещание своей дирекции. Правда, он все еще находился в заключении, но начальник тюрьмы выделил для совещания руководства концерна большую комнату. Из Эссена в сопровождении юристов фирмы приехали члены совета директоров, управляющие. С тех пор такие совещания в Ландсберге проводились регулярно.

В декабре 1950 года представители западных держав, собравшись в Брюсселе, избрали верховным главнокомандующим Европейского оборонительного сообщества Дуайта Эйзенхауэра. Трем верховным комиссарам было поручено создать бундесвер.

Восстановление экономического могущества и единства Рура стало неотложной задачей западных держав. Менее крупные промышленники болезненно ощущали отсутствие своего лидера. Хотя для Круппа еще не настало время открыто встать во главе концернов, производящих сталь для нужд корейской войны (да и официально это было запрещено законом Союзного Контрольного Совета о децентрализации), однако замысел западных союзников заключался в том, чтобы фирма взяла на себя эту роль негласно и своим примером привлекла на сторону Запада других немецких промышленников.

Альфрид Крупп понимал этот замысел и даже, возможно, участвовал в его разработке. Комбинезон в красно-белую полоску, который он надевал каждое утро, был всего лишь маскарадным костюмом. Круппу тайно дали понять о желании Вашингтона выковать новый германский меч и затем конфиденциально сообщили, что его освобождение — дело самого ближайшего будущего. Из надежных источников Бертольд и адвокат Круппа Кранцбюлер узнали, что готовится амнистия Круппа.

Помощники Макклоя во Франкфурте-на-Майне, где находилась его штаб-квартира, договорились держать в секрете от Альфрида дату его амнистии и сообщить ему об этом лишь за сорок восемь часов до того, как перед ним распахнутся ворота тюрьмы. Однако вскоре после

Нового года слухи, косвенные подтверждения и подробности готовящегося события стали доходить до всех заключенных. Ожидалась групповая амнистия: 21 из 28 приговоренных к пожизненному заключению нацистов, содержавшихся в тюрьме № 1 для военных преступников, Должны были выйти из тюрьмы. Что касается Круппа, то он вновь обретал не только свободу, но и богатство. Конечно, англичанам потребовалось время, чтобы освободить для него виллу Хюгель. Они все еще рассчитывали, что Альфрид продаст свои угольные шахты и сталелитейные заводы кому-либо из германских промышленников и таким образом выполнит постановление Союзного Контрольного Совета о декартелизации. А пока что ему возвращались домны, шахты, железорудные месторождения и примерно 70 других предприятий общей стоимостью полмиллиарда долларов.

Для пересмотра дел осужденных Американским трибуналом в Нюрнберге верховный комиссар Макклой назначил группу из трех человек: председателя Апелляционной коллегии Верховного суда штата Нью-Йорк Дэвида Пека, председателя нью-йоркского комитета по освобождению под залог Фредерика Морана и помощника советника по юридическим вопросам государственного департамента бригадного генерала Конрада Сноу. Им было дано фактически невыполнимое задание. В свое время юристы, назначенные Клеем, рассматривали каждое цело в течение семи месяцев. Макклой потребовал за пять месяцев полностью пересмотреть дела двенадцати Нюрнбергских процессов над военными преступниками, то есть изучить дела 104 подсудимых. Между тем судебное разбирательство всех этих дел заняло в свое время целых пять лет, а протоколы судебных заседаний, помимо различных документов и приговоров, насчитывали 330 тысяч страниц.

Пек, Моран и Сноу назвали себя Консультативным советом по вопросу о помиловании военных преступников, но вскоре их стали попросту звать группой Пека. Когда через пять месяцев, 28 августа 1950 года, эта группа докладывала верховному комиссару о проделанной работе, то указала, что изучила все приговоры, что Моран беседовал с каждым из заключенных в Ландсберге и что 50 немецких адвокатов, защищавших 90 заключенных, изложили комиссии дела своих клиентов. Все как будто выглядело убедительно, разумно и деловито. Однако по существу все было не так. Ни одному апелляционному суду не пришло бы в голову при пересмотре приговора выслушать только одну сторону — защиту. Ведь Крупп был уже признан виновным в Апелляционном суде США, состоявшем из трех видных судей, экспертов по апелляциям.

Группа Пека позволила выступить и пространно изложить дела только защитникам осужденных преступников. Никто не выступал со стороны обвинения, не опровергал доводы защитников.

Через несколько лет после окончания работы этой группы Пек писал мне, что он никак не может припомнить, какое же заключение она вынесла по делу Круппа. Свыше ста осужденных военных преступников, три тысячи страниц приговоров, заявления и речи пятидесяти адвокатов, говорящих витиеватым языком... надо только поражаться, как после всего этого лихорадочного, путаного сорокадневного разбирательства у Пека спустя много лет все же сохранилось в памяти имя защитника Альфрида Круппа — Эрл Кэррол.

Советники Круппа решили, что поскольку американцы после вынесения приговора Альфриду вели себя весьма странно, то ему необходим адвокат-американец, который сумел бы подготовить апелляцию в соответствии с американской процедурой и объясниться с группой Пека без переводчика. Поэтому перед группой Пека выступал американец Кэррол, и поскольку его никто не опровергал, то аргументы, выдвигаемые им, звучали, вероятно, убедительно. Группа Пека эти аргументы поддержала, и впоследствии Макклой построил на них свою официальную версию. Они, конечно, не новы: 1) Альфрид занимал в фирме фактически второстепенное положение; 2) по американским законам конфискация имущества может быть осуществлена только в том случае, если оно нажито противозаконным путем, чего никак нельзя сказать о довоенных капиталах Круппа; 3) клиент Кэррола — жертва дискриминации, поскольку из всех военных преступников только он один был приговорен к конфискации — промышленники Флик и Фарбен, например, сохранили свое состояние.

Если бы были заслушаны представители обвинения, то они указали бы, что: 1) в 1943 году ведомственный циркуляр фирмы «Крупп» объявил Альфрида «несущйм полную ответственность за управление всем концерном»; 2) во время Нюрнбергских процессов трибунал руководствовался не американскими законами, а положениями, установленными четырьмя державами-победительницами; эти положения предусматривали, что виновные б военных преступлениях могут быть подвергнуты «наказанию с конфискацией имущества»; 3) Крупп был не единственным промышленником, приговоренным к конфискации имущества.

Что же касается концерна Флика и «ИГ Фарбениндустри», то против них обвинение было несколько иного порядка. Обе фирмы были акционерными, и свидетельства об эксплуатации ими труда заключенных были не столь вопиющими, как у Круппа.

В течение пяти месяцев рекомендации группы Пека лежали на столе у Макклоя.

В среду, 31 января 1951 года, радио Франкфурта-на-Майне прервало свою передачу, чтобы сообщить о решении Верховного комиссара амнистировать военных преступников. Макклой закрыл дело Круппа, подписав два документа — один об его освобождении и второй — о возвращении ему собственности. Он сказал: «Я не вижу за обвиняемым Круппом никакой особой личной вины, которая превышала бы вину других лиц, осужденных нюрнбергскими судами». Альфрид обязан был, конечно, подчиниться закону № 27 Союзного Контрольного Совета «О реорганизации германской угольной и сталелитейной промышленности». Но все принадлежащее ему имущество должно было быть ему возвращено, ибо, как заявил Макклой, конфискация личной собственности несовместима с американской концепцией правосудия.

Как только главнокомандующий американских вооруженных сил в Европе генерал Томас Хэнди подпишет необходимые документы, сказал Макклой, 101 заключенный покинет крепость Ландсберг.

Узнав о решении Макклоя, судья Уилкинс написал ему: «Всем известно, что решения судей часто пересматриваются, но судьи по крайней мере имеют возможность узнать о причинах пересмотра из служебной переписки и докладов». Один из обвинителей по делу Круппа Джозеф Кауфман назвал освобождение Альфрида «вызовом прошлогоднему решению генерала Клея об утверждении приговоров, принятых после необыкновенно глубокого изучения материала и размышлений». Американский юрист Макс Мандельлауб заявил, что при данных обстоятельствах помилование Круппа совершенно незаконно.

Член палаты представителей Джейкоб Джавите направил государственному секретарю США Дипу Ачесону протест по поводу помилования Круппа, требуя, чтобы с семьи Круппов взыскали штраф, равный всему ее состоянию за «преступления против человечности». Комитет еврейских ветеранов войны заявил, что освобождение Круппа это «нарушение правосудия». Обозреватель «Нью-Йорк таймс» Дрю Мидлтон с горечью писал: «Наступит день, когда семья Круппа поселится на вилле Хюгель и заводы Круппа начнут выпускать новое оружие, которое погубит новое поколение европейцев».

Такова была сравнительно умеренная реакция американцев. Отношение англичан ярко отразилось в карикатуре английского художника Вики в «Ньюс кроникл». Гитлер, читая вместе с Герингом сообщение в газете об освобождении из тюрьмы Альфрида Круппа, спрашивает: «Может быть, и нам следовало продержаться немного дольше?» Неизвестный англичанин оставил у подножия памятника артиллеристам в Гайд-парке венок с надписью «Погибшим — от Круппа». Уинстон Черчилль заявил в палате общин протест от имени консервативной оппозиции по поводу амнистии Круппа и других военных преступников, а лейбористский премьер-министр Эттли выступил с абсурдным заявлением о том, что «не подлежит сомнению право Альфрида Круппа на владение или контроль над всей бывшей индустриальной империей Круппов». А «Обсервер» предупреждала: «Решение американцев снова развяжет руки опасным безумцам».

На другом берегу Ла-Манша комиссия по иностранным делам Национального собрания Франции приняла резолюцию, осуждающую амнистию Круппа, и направила ее во Франкфурт-на-Майне. Газета «Пари об» писала об Альфриде: «Сгинь! С нас достаточно!»

Макклой был удивлен и рассержен. Ему было непонятно негодование Лондона и Парижа. Английский и французский верховные комиссары были не только ознакомлены с результатами пересмотра дела Круппа, но и одобрили их. Особенно Макклоя возмущали англичане.

Они должны были бы сами решать судьбу Альфрида. Он был арестован и помещен в тюрьму вначале в английской зоне оккупации, где находилась львиная доля его собственности. Англичане передали его в руки американских военных властей, потому что сами не были заинтересованы в суде над ним, и за два с половиной года, прошедшие с тех пор, как Нюрнбергский трибунал вынес приговор о «конфискации всего имущества» Круппа, английские власти не конфисковали ни одного из его предприятий.

Отменив нюрнбергский приговор, Макклой фактически подтвердил «Закон о Круппе», которым восемь лет назад благодарный фюрер одарил Альфрида. Вопреки немецким законам о наследовании старший сын Берты остался единоличным владельцем фирмы «Крупп». Макклой передвинул стрелки рурских часов назад, в 1943 год.

Убийства, грабеж, порабощение и жестокое обращение с тысячами людей — все это широко практиковалось в крупповском «государстве в государстве» в последние годы приближавшегося к краху нацизма. Нюрнбергский приговор Круппу был справедливым. Как бы рьяно ни выступали против него многочисленные специалисты по связи с прессой из Главного управления фирмы «Крупп», им этого не опровергнуть.

Глава XXV. СНОВА МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР

Туманным утром 3 февраля 1951 года перед воротами тюрьмы Ландсберг стоял Бертольд, одетый в пальто с меховым воротником. В руках он держал потрепанный букет жонкилей и тюльпанов. Рядом с ним были Отто Кранцбюлер, директора и служащие фирмы «Крупп». Они находились в пути всю ночь, проехав из Эссена 300 миль, чтобы присутствовать на церемонии освобождения Альфрида. Берты не было. Она не захотела доставить удовольствие американцам, приехав встречать сына, освобожденного по милости Верховного комиссара США Макклоя.

Неподалеку от встречавших стоял самый невероятный в данный момент предмет — автобус прачечной. Неделю назад Бертольд купил новый большой «порше», один из первых дорогих спортивных автомобилей периода «экономического чуда», которые начали продаваться в ФРГ. Однако повезти брата из тюрьмы в сверкающем символе богатства и власти значило бы еще больше повредить репутации семьи. Поэтому он поставил свой «порше» в гараж в нескольких кварталах от тюрьмы и нанял микроавтобус, на котором было написано: «Белоснежная стирка».

Автобус был разумной предосторожностью: за плотной шеренгой директоров стояли чуть ли не все западногерманские корреспонденты, кинооператоры и иностранные журналисты.

Когда появился Альфрид, Бертольд понял, что сейчас не время для пресс-конференции. Отец учил их, что Крупп всегда должен выглядеть наилучшим образом. Хотя Альфрид имел вполне здоровый вид и был в хорошем настроении, американцы одели его в несоразмерные с его ростом лыжные брюки и грубую серо-голубую фуфайку. С тюремной бледностью ничего нельзя было поделать, но платье можно было заменить. К счастью, предусмотрительный младший брат снял номер в одном из лучших отелей Ландсберга и привез с собой одежду Альфрида. Приняв горячий душ, амнистированный промышленник надел шелковую рубашку, белый галстук и сшитый на заказ костюм, который дворецкий Дорман накануне тщательно отутюжил. Внизу полным ходом шли приготовления к завтраку. Владелец ресторана сам сервировал один стол для делегации из Эссена и другой, похуже, для прессы. Задавать вопросы Круппу не разрешалось до тех пор, пока он не соберется с мыслями и не будет вкратце информирован о международных событиях.

«На пресс-конференции, — телеграфировал Джек Реймонд в «Нью-Йорк таймс», — Круппа приветствовали как воскресшего героя. Фотографы и репортеры толпились вокруг него, снимая во всех ракурсах в течение почти получаса».

Шесть лет заключения не изменили Круппа: он остался таким же — бесстрастным и несколько утомленным. Со стороны можно было подумать, что он занят дегустацией вина.

Но это было не так. Ответы Альфрида на вопросы самых напористых иностранных корреспондентов показывают, что он в еще большей степени, чем его брат, думал о создании определенного впечатления о себе. Он не опускался до заискивания перед прессой. Альфрид часто благоразумно уклонялся от ответа. Он ушел от проблемы децентрализации и декартализации и топко намекнул, что, поскольку решение о конфискации его собственности так и не было реализовано, он не предвидит никакой формалистики, никаких юридических коллизий или организационных затруднений при налаживании своего дела.

Кое у кого из журналистов были в запасе острые вопросы. От них не так-то легко было отделаться, но Крупп умело лавировал между подводными рифами. Один корреспондент задал ему вопрос о приговоре, вынесенном во Дворце юстиции. Альфрид спокойно ответил: «В Нюрнберге я был оправдан по основному пункту обвинения и признан виновным по двум другим, менее значительным». Можно было бы спросить тогда Круппа, почему он считает преступления против человечности и грабеж— «менее значительными обвинениями», но эта его оговорка никем не была замечена.

Самый каверзный вопрос был задан относительно перевооружения: «Будете ли вы вновь производить пушки и танки?»

Крупп балансировал на острие ножа: «Лично я не имею ни склонности, ни намерения заниматься этим. Однако полагаю, что решение этой проблемы зависит не от моих желаний, а от германского правительства. Я надеюсь, что события никогда в дальнейшем не заставят Круппов заниматься производством оружия, но то, что выпускает предприятие, зависит, в конце концов, не от воли его владельца, а от политики правительства. Моя жизнь определялась не мной, а ходом истории».

С этим брат и увел его к автобусу. Пока журналисты, ни о чем не подозревая, скрипели перьями и прежде чем хоть один из них успел вскочить в машину, Бертольд уже дважды повернул за угол. Они пересели в «порше» без каких-либо происшествий.

После встречи с матерью и продолжительного отдыха Альфрид также купил себе сверхмощный «порше» и поехал домой, в Эссен. У подножия холма Хюгель, на Франкенштрассе, в трех шагах от гостиницы, где жили английские офицеры, работавшие в Объединенной англоамериканской контрольной группе по углю, Бертольд и дядя Тило купил трехкомнатный дом. Бертольд и барон оборудовали там две конторы, третья стала кабинетом Альфрида. Альфрид въехал в этот дом с братом и Жаном Шпренгером и приступил к тщательному изучению закона № 27 Союзного Контрольного Совета — барьера, стоявшего между ним и его троном. Авторы этого закона надеялись покончить с крупными германскими монополиями, державшими в своих руках всю европейскую промышленность и развязавшими три войны при жизни трех поколений, и вместо них создать в стране жизнеспособные, конкурирующие фирмы. Крупп и его коллеги промышленники видели в этом законе только дубинку, с помощью которой союзники хотели сломить мощь германской экономики. Они были уверены, что если этот закон будет осуществлен, то старые рынки сбыта Германии станут навсегда английскими и французскими сферами влияния.

Закон № 27 начали проводить в жизнь очень активно. Так, например, Флика заставили продать его главные предприятия и войти в концерн «Мерседес-Бенц». Фирма «Ферейнигте штальверке» распалась на 13 независимых компаний. Концерн «ИГ Фарбениндустри» уходил в прошлое. Вскоре предполагалось полностью декартелизовать до 90 процентов индустрии («третьей империи», и крупповские директора, впервые без помех собравшиеся на свое организационное совещание в трехкомнатном доме, были настроены пессимистически. Безнадежно унылым тоном Фриц фон Бюлов заявил: «Для нас это все равно, что своими руками снести виллу Хюгель». Один из директоров предложил продать акции фирмы. -«Никогда!» — резко возразил Крупп.

Он знал, что борьба будет затяжной и серьезной и что его позиции, несмотря на все осложнения, превосходны. Температура холодной войны твердо стояла ниже нуля, и три характерные особенности фирмы «Крупп» — исследовательская работа, высокое качество продукции и самая квалифицированная рабочая сила в мире — были жизненно необходимы для воинственно настроенной Западной Европы.

Три верховных комиссара потихоньку принялись за дело о возвращении Круппу его собственности. В сентябре 1951 года в Мелеме, штабе трех комиссаров, начались заседания, которые длились более полутора лет. Альфрид, окруженный адвокатами и помощниками, сидел напротив американского, английского и французского комиссаров. Зрелище было беспрецедентным: после величайшей в истории войны частное лицо вело переговоры о мирном договоре с тремя державами. При этом Альфрид не собирался им уступать. На первом же заседании американский юрист вручил ему перо и заранее заготовленный текст заявления:

«Я не имею намерения заниматься добычей угля и производством стали в Германии и обязуюсь не использовать те средства, которые получу от продажи предприятий или акций в соответствии с данным планом [возвращения Круппу собственности.—Ред}, в целях приобретения угледобывающих и сталелитейных предприятий в Западной Германии».

Мало сказать, что его попытка не удалась; это нельзя было даже назвать попыткой. Крупп вернул перо и бумагу. Его адвокаты, заявил он, считают, что такое обязательство было бы нарушением западногерманской конституции. (Союзники не осмелились возразить, что собственность Круппа была получена по гитлеровскому закону о наследстве, который также противоречит конституции ФРГ.) На следующем совещании в верхах Альфрид выдвинул свое контрпредложение, ограничивающее любое его обязательство перед союзниками десятью годами. Здесь, в Мелеме, как и в Нюрнберге, он утверждал, что дело это сугубо политическое, а политические вопросы, как все присутствующие могли убедиться за последний год, подвергаются быстрым изменениям. О справедливости здесь и речи не было. Макклой согласился ограничить сроки действия обязательств Круппа десятью годами. Но против этого восстали английский и французский верховные комиссары — Брайен Робертсон и Франсуа Понсэ.

Крупп не сдавался. Он держался твердо и лишь после компромиссного предложения Робера Шумана снял свое предложение о десятилетнем сроке, во время которого он не будет приобретать шахты и сталелитейные заводы. Брайен Робертсон и Франсуа Понсэ также нашли возможным пойти на определенные уступки. Затем Крупп дал понять, что он мог бы согласиться с принципом разделения его предприятий на «тяжелую промышленность» и все остальное, и снова месяц за месяцем продолжались споры относительно терминологии. Крупп настаивал на том, что определение «все предприятия металлургической и сталелитейной промышлености» слишком расплывчато. По смыслу в него входили и карбидно-вольфрамовые цехи «Видна». Они производили не так уж много стали, и он был намерен оставить их за собой. В течение длительного времени, пока лингвисты на трех языках отрабатывали терминологию, переговоры не двигались с места. В конце концов постановили, что к окончательному соглашению будет приложен перечень тех видов производства, которыми запрещается заниматься фирме «Крупп». В сущности, в этом не было необходимости: Крупп не намеревался следовать принятому решению. В частном разговоре он назвал его «формой шантажа», вынужденным актом, предпринятым, чтобы умиротворить американскую прессу. Он торговался только для того, чтобы проколоть как можно больше дыр в окончательном документе. В результате он превратил его в решето.

В течение первых двух лет заново обретенной свободы Крупп иногда исчезал на несколько недель, и никто не знал, где он находится. Участники переговоров в Мелеме с негодованием узнавали о причинах некоторых из его отлучек, но вообще это никому не казалось странным, так как за ним давно утвердилась печальная слава необщительного человека.

Однако одной из причин была любовь Круппа. Вскоре после освобождения он стал встречаться с Верой Хоссенфельдт. Красивая, изящная, с овальным лицом, великолепной фигурой, жаждой приключений и явным пренебрежением к предрассудкам, Вера принадлежала к новому, послевоенному поколению. Против такой женщины Крупп был безоружен. Она могла обворожить его и сделала это.

Ее происхождение неизвестно. Отец Веры был, по-видимому, страховым агентом. Каким-то образом она была представлена наиболее подходящим холостякам, в том числе барону Лангеру, который сделал ей предложение. Не успела новоиспеченная баронесса снять венчальную фату, как тут же променяла барона на некоего Фрэнка Визбара. У Фрэнка не было титула, но он занимался кино, и это было очень заманчиво, тем более Что ой предложил Вере попробовать свои силы в Голливуде. К сожалению, Вера и Фрэнк невнимательно читали газеты. На немцев не было спроса в Калифорнии, и перед четой Виз-бар оказались закрытыми двери всех студий. Вере пришлось работать продавщицей в универмаге. Но она быстро сменила хозяина, став секретарем у врача. Д-р Кнауэр был трудолюбив, богат, имел американское гражданство. Фрэнк все еще безуспешно рыскал по студиям. Блестящим тройным ходом Вера развелась в Лас-Вегасе с Фрэнком, вышла замуж за доктора, развелась с ним и вернулась на родину, имея солидное ежемесячное содержание, новую прическу, гардероб по последней моде и пачку писем от Альфрида Круппа, написанных им во время заключения в Ландеберге. Альфрид был очарован ею.

19 мая 1952 года они поженились в Берхтесгадене. Вера стала носить фамилию — Хоссенфельдт фон Лангер Визбар Кнауэр Крупп фон Болен унд Гальбах. Их медовый месяц длился долго: у Круппа все еще не было определенного дома, и новобрачные кочевали между Бреденеем, Блюнбахом, Вальзерталем (старым охотничьим домиком Фрица Круппа возле Кобленца) и виллой, которую Крупп снял в Хозеле, в 20 минутах езды от Эссена.

Вере нравилась такая жизнь, и в этот период она была для Альфрида превосходной компаньонкой, таская его повсюду за собой и тщательно подготавливая момент его вступления в светскую жизнь.

Четвертого июля того же года она сделала блестящий ход. В этот день по традиции американский консул в Дюссельдорфе открыл свои двери для всех американцев в Руре, и Вера, как бывшая жена д-ра Кнауэра, сочла возможным прийти сама и привести с собой супруга. Визит четы Крупп стал дипломатическим событием. Немцы были в восторге, их реакция пришлась по душе удивленному консулу, а это обстоятельство в свою очередь облегчило ход переговоров в Мелеме.

Однажды летним вечером 1952 года в гостинице Эссенерхоф, где жил Крупп, появился невероятный для этого отеля постоялец — 38-летний немец из Померании по имени Бертольд Бейтц. Бейтц был продуктом западногерманского экономического чуда. Оп никогда бы не сделал карьеры в старой Германии. Сын кассира банка Грейфсвальд, он, как когда-то его отец, служил там учеником кассира. В начале войны он поступил в германское отделение фирмы «Шелл» в Гамбурге, тем самым; избежав призыва на военную службу, и стал заниматься организацией нефтепромыслов в Бориславе. После войны он получил работу в системе страхования английской военной администрации. У Бейтца не было никакого опыта, зато была крепкая хватка. Он нанимал себе в помощники бывших нацистов, знавших страховое дело. И к концу 1948 года стал уже генеральным директором страхового общества «Германия — Идуна». За четыре года Бейтц сумел поднять его с шестого до третьего места в системе западногерманского страхового бизнеса.

Красивый, общительный, разговорчивый, Бейтц не скрывал своего преклонения перед образом жизни преуспевающих дельцов с Мэдисон-авеню в Нью-Йорке.

Когда конкуренты презрительно прозвали его «Американцем», он воспринял это как комплимент и охотно рекламировал свое прозвище. Он пристрастился к американскому джазу, в разговоре употреблял американский «слэнг».

Если бы в этот летний вечер на второй год после освобождения Альфрида «Американец» мог сделать выбор, он предпочел бы остаться у себя дома, в Гамбурге, слушая Луи Амстронга или Матеи Спаньер. Для него чопорный, только что отделанный Эссенерхоф был скучен, как детская игрушка.

Но здесь находилась студия скульптора Шпренгера, а Бейтц, желая поразить старомодных гамбуржцев, заказал Шпренгеру для нового, со стеклянными стенами административного здания «Германия-Идуны» девятифутовую статую стройной обнаженной девы. Мрачный эссенский вечер без мартини и теплой компании наводил на него тоску, и Бейтц пригласил поужинать Шпренгера и Бертольда фон Болена Круппа. Сидя слева от камина за угловым столиком, который всегда предпочитал Альфрид, Бертольд спросил Бейтца, не желает ли тот познакомиться с его знаменитым братом. «О’кэй», — сказал Бейтц, радостно улыбаясь. Впоследствии он говорил: «В конце концов я был молод, и имя Круппа звучало для меня магически».

Бертольд сказал, что устроит встречу в ближайшие дни. Тогда он, разумеется, не знал, что тем самым закладывает бомбу замедленного действия под старинное здание фирмы Круппов, которое пережило первую мировую войну, французскую оккупацию, фюрера, английские бомбежки и Нюрнберг.

В Мелеме «звук имени Круппа» не производил особого впечатления на «шантажистов» из Вашингтона, Лондона и Парижа. Они настаивали на том, чтобы Крупп отказался от привилегий, которые тот считал своими по праву рождения. Крупповские участники переговоров старались сдерживать себя, но как-то один из советников Альфрида хриплым голосом пробормотал: «К немцам относятся, как к неграм», и Альфрид Крупп, переменив тему разговора, потребовал от Брайена Робертсона возвратить ему 370 произведений искусства, которые, по словам слуг, украдены с виллы Хюгель. Тот факт, что Уайтхолл немедленно откомандировал для этого дела своего лучшего агента, который нашел большую часть украденного, свидетельствовал об изменении позиции союзников.

К сентябрю 1952 года основные условия договора были согласованы. Каждый из четырех братьев и сестер Альфрида и его племянник, Арнольд фон Болен, должны были получить по 10 миллионов марок в валюте или эквивалентное количество в акциях двух его компаний — «Капито унд Клейн» (стальной прокат) в Дюссельдорфе и «Вестфалише драхтининдустри» (стальная проволока) в Хамме. Все дети Берты (кроме Альфрида) должны были совместно с ее внуком Арнольдом сообща владеть маленьким заводом сельскохозяйственных машин «Клаусхойде» возле бельгийской границы. Завод был назван в память о тех местах, где отец Арнольда Клаус проявил когда-то свой героизм как летчик. На долю Гаральда налагался секвестр до тех пор, пока он не вернется (если вернется вообще) из русского плена. Сам Альфрид Крупп по закону № 27 Союзного Контрольного Совета лишался контроля над всеми своими угледобывающими и сталелитейными предприятиями на территории Германии. Однако ему разрешалось сохранить свои интересы в автомобилестроении, производстве локомотивов и кораблей. В качестве компенсации он должен был получить 25 миллионов фунтов стерлингов.

Когда в октябре 1952 года было объявлено об этом решении, на английский парламент обрушилась волна протестов. «Английская пресса наиболее решительно выступала против решения Макклоя освободить Круппа, — писал Элистер Хорп в лондонской «Дейли телеграф», — но эти протесты не идут ни в какое сравнение с той бурей, которая поднялась, когда Союзный Контрольный Совет был вынужден огласить условия своего плана «ликвидации» империи Круппа».

Между тем Альфрид Крупп поручил члену совета директоров Гардаху сделать от его имени заявление, в котором оценивал все попытки наложить секвестр на его шахты и домны, как «нарушение германской конституции, лишение обычных прав человека и подавление свободы торговли». Это вызвало в Англии еще одну волну протестов. В начале ноября Джеймс Камерон опубликовал в «Дейли миррор» полемическую статью под заголовком: «Вскормленный войной пес все еще воет о несправедливости», и в палате общин лидер либералов Клемент Дэвис вновь поднял вопрос о компенсации Круппу, предоставляемой по Мелемскому соглашению. «Возвращение огромной суммы денег семье, чья деятельность оказала столь большую помощь Гитлеру, потрясла людей во всех странах, — заявил он. — Поскольку Крупп был признан виновным в применении рабского труда и захвате чужой собственности, так нельзя ли часть его богатства отдать пострадавшим?»

Вопрос был поставлен вполне законно, некоторые из пострадавших тоже имели своих адвокатов, и эта угроза висела над Альфридом до конца его дней.

Однако, к несчастью этих людей, во времена холодной войны никто ими не интересовался. Официальное мнение Западной Германии и изворотливость Круппа — вот что имело тогда значение. Поэтому через четыре месяца затишья договор с Круппом принял окончательный вид. «Перечень» видов производства, которыми запрещалось заниматься фирме «Крупп», включал «производство какой бы то ни было легированной стали, кроме минимального количества, необходимого для тех предприятий, которые остаются в собственности Альфрида Круппа».

То же касалось и «горячей прокатки стали». Однако в «Перечне» говорилось, что «Видиа» не входит в число сталелитейных предприятий.

Далее шел текст, набранный петитом. Крупповские угольные шахты в Бохуме — «Ганновер-Ганнибал» и «Константин Великий» подлежали передаче опекунам и могли быть на определенных условиях проданы иностранцам. Все остальные предприятия тяжелой промышленности, которыми владел Альфрид, передавались компании-учредителю «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен дахгезельшафт». Эта компания должна была распоряжаться всеми сталелитейными заводами, угольными шахтами и железорудными месторождениями бывшего крупповского концерна — заводом «Рейнхаузен», эссенскими шахтами «Бергверке», железорудным филиалом фирмы «Зиглан бергбау», угольными месторождениями «Россенрей», «Рейнберг» и «Альфред» и шахтами «Геверкшафт Эмшер-Липпе».

Капитал компании определялся в сумме 12 миллионов 792 тысячи долларов в обычных акциях и 7 миллионов 466 тысяч в обратимых бонах. Все это должно было находиться в руках опекунского совета, состоящего из известных немецких банкиров, не связанных в прошлом с нацизмом, — бывшего канцлера Ганса Лютера, Герберта Любовски и Карла Гетца. За пять процентов комиссионных опекуны взяли на себя обязательство в течение пяти лет, начиная с 31 января следующего года, предлагать для продажи предприятия этой компании «независимым лицам»; если через пять лет покупателей не найдется, все предприятия могут быть проданы тем, кто пожелает их приобрести. Из числа возможных покупателей исключались сам Альфрид Крупп, его ближайшие «родственники... или лица, действующие по их поручению». Бывшие рабочие и служащие Круппа, продолжающие работать на этих «отчужденных предприятиях», как их стали называть, имели право купить до 10 процентов общего числа акций и цепных бумаг компании-учредителя.

Таким образом, Альфрид остался мультимиллионером. В числе других финансовых источников он имел 24 процента добычи угля на шахтах «Россенрей» и «Рейнберг», которые при английской администрации приносили в год до 830 тысяч фунтов стерлингов. И хотя Крупп не мог распоряжаться своими угольными шахтами и железорудными копями, ой все Ясе оставался полноправным, единоличным владельцем всей обрабатывающей промышленности концерна — прокатных станов, фабрик, заводов, верфей и домен. В целом оставшийся у него капитал оценивался в 140 миллионов долларов. Конечно, он не был уже фантастически богатым воротилой, как во времена «третьей империи», но ведь с тех пор и все вокруг изменилось так, словно минула тысяча лет. Однако по любым стандартам он оставался одним из самых богатых людей в мире. И все же после подписания Мелемского соглашения 4 марта 1953 года казалось, что Альфриду уже никогда не удастся вновь сконцентрировать в своих руках такую экономическую власть, какой обладала династия Круппов до 1945 года.

Правда, уже тогда на этот счет существовали опасения. В Западной Германии эссенский «новый порядок» был тщательно изучен, и от своих же журналистов граждане ФРГ узнали то, что прозевали иностранные корреспонденты: «Соглашение, которое он (Крупп) был вынужден подписать, не содержит в себе никакого намека на обязательство воздерживаться в будущем от производства оружия». Это странное «упущение» наводит на серьезные размышления относительно мотивов, которыми руководствовались союзники. Вполне естественно было предполагать, что после Нюрнберга такое условие будет первостепенным.

Второй лазейкой для Круппа был пункт о «Видна». По существу и в буквальном смысле он давал Круппу возможность производить столько стали, сколько ему потребуется. Он просто мог покупать у других промышленников чугунные болванки и поручать составление контрактов опытным юристам. Конечно, это делалось бы в обход Мелемского соглашения, но вряд ли такой человек, как Альфрид Крупп, отказался бы от мошенничества. Альфрид всегда ловчил, а теперь, кроме того, он уже свыкся с мыслью, что попытки поднять репутацию фирмы за рубежом обречены на провал. Для человечества Крупп и орудия войны означало одно и то же.

Примирившись с нападками со стороны Запада и убедившись в поддержке со стороны Бонна, Альфрид понял, что может обращаться с Мелемским соглашением как ему заблагорассудится, тем более что в тексте имелись определенные юридические лазейки. В частности, условие о пятилетием сроке продажи крупповских предприятий тяжелой промышленности было фикцией. Если покупатель оказывался не немцем, а иностранцем, то Крупп имел право отказаться от продажи под предлогом, что его не устраивает цена. В этом случае он мог ходатайствовать о продлении пятилетнего срока, продолжая в то же время контролировать активы своих угледобывающих и сталелитейных предприятий через компанию-учредителя «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен дахгезельшафт» и преданных ему служащих. Не было никакого юридически обоснованного способа заставить Круппа согласиться на продажу. По новому оккупационному статуту Бонн с каждым месяцем приобретал все большую независимость. По поводу Мелемского соглашения западногерманские газеты уже ставили вопрос так: «Может ли гражданин суверенного государства отказаться от унаследованных им прав в пользу трех иностранных держав?» И два юриста Главного управления фирмы «Крупп», присутствовавшие на переговорах в Мелеме, отвечали: «Нет, не может». Один из них назвал соглашение «клочком бумаги», а другой заявил: «Вынужденное обещание не имеет законной силы».

Принцип «Pacta sunt servanda» («Договоры должны соблюдаться») издавна являлся краеугольным камнем международной стабильности. Но только что начавшая подниматься ФРГ не могла заставить немецких промышленников «рассредоточить» свои силы, как того требовали уже терявшие свои полномочия западные союзники. Международный комитет по Руру был заменен Европейским объединением угля и стали (ЕОУС). Поэтому Аденауэр уклонился от ответственности за выполнение Мелемского соглашения. Тогда верховные комиссары США, Англии и Франции потребовали твердого личного обязательства со стороны самого Круппа. Сдержать свое слово — «личный моральный долг» Альфрида Круппа, заявили они канцлеру. И Альфрид дал им понять, что согласен с ними.

Позднее Гордон Юнг, корреспондент агентства Рейтер, сказал, что верховные комиссары «искренне» положились на слово Круппа. Удивительное определение! Ведь они фактически довольствовались всего лишь его устным обещанием. Невероятно, по факт: Альфрид даже не приехал 4 марта 1953 года в Мелем для подписания соглашения. Дата устраивала всех трех верховных комиссаров, но Крупп предпочел в этот день кататься на лыжах со своей очаровательной женой по горным склонам швейцарского курорта; он решил, что соглашение может подписать любой представитель его концерна. И таким образом его подпись под соглашением весьма кстати отсутствовала.

Крупп хотел вернуть себе свою империю целиком, и ему казалось, что он нашел человека, который поможет это осуществить. Когда Бертольд рассказал своему старшему брату о Бейтце, присутствовавший тут же скульптор Шпренгер добавил: «О, это поистине замечательный человек, сам себя сделавший тем, что он есть. Ему 37 лет, и он уже генеральный директор страховой компании. С ним ты сможешь кое-чего добиться». Альфрид спросил, придет ли Бейтц осмотреть законченную скульптуру обнаженной девы, и, когда выяснилось, что придет, Альфрид предложил, чтобы они втроем посидели и выпили у него в студии.

За выпивкой последовал обед в гостинице, и между Круппом и Бейтцем возникла дружба, которая быстро начала крепнуть. Оба почти еженедельно катались вместе на лыжах в Сант-Морице. Они никогда не говорили о делах. Но однажды вечером глава концерна сказал: «Я уверен, что мы с вами сможем сработаться. Хотите ли вы перебраться в Эссен и помочь мне поднять мою фирму?» .

«Американец» был поражен, но все же догадался спросить об условиях. Крупп объяснил, что его концерн не похож ни на какой другой индустриальный комплекс. Существует дирекция, но ее функции ограничиваются выполнением распоряжений единоличного владельца и, если Бейтц согласится быть его заместителем, то и указаний Бейтца. Право Круппа и его заместителя принимать решения неограниченно; существуют только три исключения: «Во-первых, мы не можем производить никакого вооружения. Во-вторых, речи не может быть о том, чтобы выполнять дискриминационное требование союзников о продаже предприятий угледобывающей и сталелитейной промышленности. В-третьих, концерн пока должен оставаться фамильной фирмой».

Избранник Круппа ответил, что он должен несколько дней подумать, и тем самым убедил Альфрида, что выбор сделан правильно. В действительности Бейтцу было необходимо время не для того, чтобы думать, а для того, чтобы собрать информацию. Ему нужны были факты, цифры, сведения. На следующее утро после предложения Альфрида он позвонил своему другу Акселю Шпрингеру, западногерманскому газетному магнату, и попросил прислать ему самое полное досье вырезок о фирме. Бейтц все это внимательно изучил, затем прочел всю имеющуюся литературу о Руре, его перспективах и о надежности концерна. В конце концов он позвонил в Эссен и дал Круппу ответ: «Да, я согласен, если меня отпустит совет директоров моей фирмы».

«Германия-Идуна» не хотела отпускать «Американца». Они строго напомнили ему, что он подписал с ними контракт и что договоры надо соблюдать. Однако все контракты имеют срок, а срок этого истекал через год. Бейтц сообщил Круппу о том, что он появится в Главном управлении фирмы в ноябре 1953 года.

Изгнанный сюзерен вновь официально въехал в свою столицу в четверг 12 мая 1953 года, через восемь дней после опубликования Мелемского соглашения, через восемь лет после ареста на вилле Хюгель и ровно через 100 лет после того, как король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV даровал Альфреду Круппу патент на производство бандажей железнодорожных колес.

Западногерманская «Альгемайне цайтунг» описывала толпу, теснящуюся на тротуарах, за рядами заводской полиции, как «празднично настроенную». И действительно, дети махали флажками с тремя черными сплетенными кольцами. Домашние хозяйки бросали цветы под колеса автомашин и делали книксен, а Вера, загоревшая под солнцем Сант-Морица, удивленно взирала на них. Рядом с ней Альфрид слегка склонял голову, когда принаряженные рабочие кричали: «Да здравствует империя Круппа!» Однако он был тронут. Перед зданием Главного управления эссенский обербургомистр (бывший кузнец крупповского завода, который теперь правил городом с населением 695 тысяч человек), почтительно приветствовал возвращение в город «самого выдающегося гражданина» и от имени горожан выразил радость по этому поводу.

Однако потом из пространного доклада Янсена стало ясно, что только дополнительные вложения в сумме почти двух миллиардов марок могут поднять эссенскую фирму «Фрид Крупп» на ту высоту, на которой она находилась в 1943 году. А это казалось немыслимым.

Лицо Круппа стало суровым. Для него не было ничего «немыслимого». «Никогда в жизни я не знал слова «невозможно», — заявил он. — Я убежден, что должен следовать заветам прадеда, хотя они и были высказаны сто лет назад. Долой упадочнические настроения! Господа, я занимаюсь своим делом 17 лет. Возрождение германской промышленности неотвратимо».

У Круппа было одно преимущество перед своей дирекцией. В то время как члены совета директоров сводили балансы и рылись в статистических отчетах, он присматривался к состоянию мировой экономики. Перемирие в Корее стало неизбежным. В течение ближайшего года все континенты превратятся в открытые рынки сбыта для продукции тяжелой промышленности. Круппу нужны деньги, но ведь для него всегда был открыт кредит, а Бонн будет помогать ему не меньше, чем когда-то помогал Берлин. Этого требует политика. Новый канцлер будет рад возрождению Рура и, конечно, не захочет враждовать с династией Круппов.

В течение этого первого года возрождения фирмы Альфрид и его жена часто находились в таинственных отлучках. Однако их поездки не имели ничего общего с отдыхом. Обзаведясь снова собственным самолетом, Альфрид впервые за последние семнадцать лет прилетел на нем в Лондон, отобедал с Верой в фешенебельном ресторане «Савой» и на следующее утро улетел с ней якобы на Багамские острова. Впрочем, никто в точности не знал, куда именно они поехали. А чета Круппов в это время гостила в поместье влиятельного шведского финансиста, германофила и друга семьи — Акселя Веннер-Грена близ Нассау. В смутные двадцатые годы Веннер-Грен очень помог Густаву. Теперь Альфрид предлагал ему участвовать в секретной подготовке мощного удара по союзникам, который потрясет Флит-стрит. Получив согласие Веннер-Грена, Крупп снова улетел — сперва «открывать западногерманскую выставку» в Мехико-сити (на самом деле — совещаться с аргентинскими миллионерами), а затем, снова через Атлантику, в Дублин. Никто не понимал, зачем его потянуло в Ирландию. Он заверял, что его привлекают прекрасные пейзажи этой страны; на самом деле там находились нетронутые залежи природных ископаемых. Вернувшись в Лондон, Крупп прошелся по авиационной выставке в Фарнборо ради того, чтобы убедиться, чем располагает в настоящий момент королевский воздушный флот. Затем последовал трехчасовой ленч с крупным американским издателем Генри Люсом, в результате которого в еженедельнике «Тайм» появилась большая статья «Дом, который построил Крупп».

Трехсоткомнатная вилла Хюгель, которую в семидесятых годах прошлого века построил Альфред Крупп, снова стала собственностью его правнука. Через две недели после торжественного возвращения Альфрида в Эссен, 29 марта 1953 года, состоялось первое послевоенное семейное торжество. Поводом послужила конфирмация 15-летнего Арндта фон Болена в евангелической церкви в Бреденее. Церемония носила довольно формальный характер. Последней из Круппов, отличавшейся религиозностью, была жена Фрица — Маргарет, которая пожертвовала свою землю для постройки этой церкви. Теперь Альфрид подарил церкви орган, но это был скорее жест нового поколения по отношению к старому. Торжество было интересно в основном тем, что оно дало повод встретиться не только отцу и сыну, но и Берте Крупп с ее невесткой. Берта лишь кивнула ей. Заставив Альфрида разойтись с Аннелизе Бар потому, что та уже была однажды разведена, королева-мать вряд ли могла радоваться союзу сына с трижды разведенной женщиной. Уязвленная Вера проявила нежные родственные чувства к Арндту, что его, безусловно, воодушевило. Однако победа над впечатлительным мальчиком не имела для нее никакого значения. Ей важно было покорить Берту, но их встреча оказалась для Веры катастрофой. Вера была сражена, облита презрением, унижена.

Альфрид мог бы исправить положение, но после Мелема Вера видела его все реже и реже, и его длительные отлучки тоже ее раздражали. Если бы они жили в Америке, она могла бы сопровождать его в поездках по Западной Германии. Но в «отечестве» женщины должны сидеть дома. Здесь даже развлечения существовали преимущественно для мужчин. Изучая аккуратные записи Фрица Круппа о методах Альфреда, Альфрид обратил внимание на то, что Альфред весьма полагался на своего представителя в Лондоне — Лонгсдона. Теперь фирму представлял в Лондоне датский граф Клаус Алефельдт-Лауруиц, у которого был свой дом на Итон-сквере. Альфрид обратился к графу за советом, и Алефельдт предложил устраивать по субботам охоту. Охота была делом частным, никого не касалась и давала возможность влиятельным лицам встречаться в неофициальной обстановке. К большому огорчению Веры, такие сборища были холостяцкими. Когда Альфрид Крупп выслеживал дичь на старинных угодьях деда Фрица в компании американских и английских послов, к ним могли присоединиться Бейтц и Альфельдт, но не фрау Крупп.

Примерно в это же время Альфрид спустил на воду в Северном море свою яхту <Германия-У». С тех пор он никогда не пропускал кильской регаты. Вера же не видела ни одной из них.

По рурским обычаям ее роль сводилась к восхищению охотничьими трофеями мужа и к размещению их наилучшим образом в его рабочем кабинете. Она же предпочитала заниматься его делами. От американских жен ожидают живого интереса к карьере мужа, тогда как в Руре это считается неприличным. Но Веру это не смущало. Она постоянно и довольно открыто задавала Альфриду и его помощникам различные вопросы.

Разногласия между ними росли, и главным образом из-за Рура с его густыми туманами, унылым горизонтом и прокопченным воздухом. «Я художник по натуре», — говорила она Шпренгеру в отчаянии. Никаких проблесков таланта в Вере не было, но он понимал, что она имела в виду свой темперамент. Простирая руки, она восклицала: «О, как не хватает мне Лас-Вегаса, Лос-Анджелеса, золотого калифорнийского солнца! Я не могу жить под этим серым небом!»

Первая Берта пе могла и мечтать о той независимости, какой пользовалась жена ее правнука. Однако Вера стремилась еще более увеличить свою независимость, пользуясь той отрывочной информацией, которую ей удавалось подхватить. Постепенно ей удалось узнавать довольно много. Например, ей стало известно, что, помимо капиталовложений в Западной Германии, ее супруг имел свыше четверти миллиарда долларов на счетах в банках Швейцарии, Индии, Аргентины, ФРГ, США и на Багамских островах. Сама по себе эта цифра, будь она опубликована, могла стать поводом к финансовой ревизии, которая и без того грозила Круппу в любой момент. И такой момент стремительно надвигался.

Когда это благодаря Вере все-таки произошло, один из членов совета директоров, смахнув в корзину одним движением руки все бумаги, воскликнул: «Вот какое влияние может оказать, сама того не зная, женщина на будущее фирмы!»

Но фрау Вера Хоссенфельдт фон Лангер Визбар Кнауэр Крупп фон Болен унд Гальбах знала, что делает.

♦ ♦ ♦

Осенью 1954 года рурская королевская семья сочла, что для Круппа настало время возобновить приемы для своих коллег монархов. Бонн тоже так считал. Людвиг Эрхардт сообщил из Бонна, что посещающие ФРГ главы государств весьма хотели бы включить виллу Хюгель в список достойных визита мест, и, поскольку правительство гордилось своими крупнейшими промышленниками не меньше, чем гордились ими избиратели, канцлер Аденауэр дал на это согласие. Помимо беглого осмотра самого знаменитого в Западной Германии дома, они могли получить здесь все полагающиеся им по протоколу почести, к которым привыкли царственные особы и которых еще не умел оказывать провинциальный Бонн. Почему же отечеству не воспользоваться таким преимуществом?

Альфрид Крупп как-то сказал мне, что вилла Хюгель успешно выполняет предназначенную ей роль: «Она внушительна. Когда мне нужно, она всегда в моем распоряжении».

Однако было время, когда Крупп колебался, оставить ли виллу Хюгель в своем распоряжении. После Мелема англичане вернули Альфриду это архитектурное чудище, и он скрепя сердце предложил его правительству Рейн-Вестфалии в качестве исторической достопримечательности. К удивлению Круппа, правительство вежливо отклонило его предложение. Таким же образом поступил и Бонн, и оба на том же самом основании — крупповский замок ассоциировался с теми чертами тевтонского характера, о которых в Западной Германии хотели забыть,— прусская воинственность, юнкерская спесь, штабисты, унтер-офицеры, фюрер, капиталы, нажитые на убийствах и грабежах. И все же любопытно, что отношение к Круппу в ФРГ было двойственным. Ни один правитель кайзеровской или послевоенной Германии ни разу не отклонил приглашения посетить Хюгель, и когда Альфрид и Берта пригласили Конрада Аденауэра, то «старик» тоже явился. 13 ноября 1953 года канцлер улыбался Берте, кланялся и целовал ей руку, стоя у портретов его императорских предшественников в натуральную величину.

Глава XXVI. БОРЬБА ЗА НОВЫЕ РЫНКИ

В октябре 1955 года Вера начала бракоразводный процесс, и те юридические документы, которые робкая секретарша тихонько положила на краешек стола Альфрида, стали сенсацией номер один для прессы в Западной Германии, за ее рубежами и даже в Лас-Вегасе, откуда принесла их почта.

Супружеские союзы, освященные на небесах, ежедневно расторгаются в Неваде, но этот, заключенный в Берхтесгадене, рушился вместе с огромным потоком обвинений, требований, финансовых притязаний, счетов и лжи.

Вера перечисляла все капиталовложения ее мужа в самых разных странах, банковские счета, ценности, хранящиеся в сейфах (она упустила очень немногое). Впервые читающая публика увидела, как с помощью сложных сделок по лицензиям, обмена патентами, капиталовложений дочерних фирм и даже брачных уз Крупп оплел своей сетью несколько континентов. Описав размер всего пирога, «истица» Хоссенфельдт (и т. д.) указала кусок, который ей хотелось бы иметь: немедленная выплата свыше пяти миллионов долларов и ежегодное содержание в четверть миллиона. Она утверждала, что это минимум того, что может для нее сделать Крупп.

Как обычно, ее супруг не ответил на упреки. Он передал все бракоразводные документы своим адвокатам и с тех пор ни разу не упомянул имени своей второй жены.

Дело было потихоньку улажено в течение трех месяцев.

Глава концерна жил один, имея в своем распоряжении повара, шофера, буфетчика, домоправителя, лакея, фотоаппараты, лабораторию, автомобили «порше» и «БМВ», ящики с виски «Белая лошадь» и сигареты «кэмэл», но глубоко презирал все это. «Наш господин — человек очень одинокий», — вздыхал один из его слуг.

Фриц Крупп и Густав унаследовали процветающее дело. Альфред его налаживал. Альфрид восстанавливал. С тех пор как туманным утром в Ландсберге Альфрид распрощался с арестантской одеждой, он был одержим идеей восстановить престиж трех сплетенных колец — торговой марки фирмы «Крупп».

Иногда он по два месяца кряду бывал в пути, делая визиты к Мендересу в Турцию, к Бандаранаике на Цейлон, к Сукарно в Индонезию, а в промежутках — в столицы Венесуэлы, Бразилии, Аргентины, Таиланда и Филиппин. Иногда он часами кружил над пустынными, плоскими, как тарелка, территориями. Хотя всем было известно, что в Сахаре нет ничего, кроме песка и верблюдов, Крупп проводил там изыскательские работы. Еще более удивительно, что он и Сайрус Итон часами висели в вертолете на границе Полярного круга, вглядываясь в снежные торосы, которыми владел Итон. За кливлендским промышленником давно установилась слава человека эксцентричного, но что делал рядом с ним фабрикант пушек?

По мнению газет, это было нелепо. Но они ошибались. Это было весьма разумно. Альфрид изменил свою роль. Теперь он считал себя поставщиком продукции для всего мира и искал рынки. Перечень гостей виллы Хюгель помогает понять, какие сферы влияния выискивал он для своего концерна. За исключением греческого короля Павла и архиепископа Кентерберийского, все гости были из развивающихся стран: император Эфиопии Хайле Селассие, президент Мали Модибо Кейта, король Йемена аль Бадр, президент Индии Сарвепалли Радхакришнан, премьер-министр северной области Нигерии Ахмаду Белло, президент Бразилии Кубичек, шах Ирана Реза Пехлеви и, после того как Камерун стал республикой, президент Камеруна Амадао Ахиджо. Крупп обхаживал их всех. В кладовых, где хранились флаги, стояли знамена 140 стран.

Приглашенный к обеду гость обнаруживал за столом символ своей страны на крошечном флагштоке. Для тех, чей флаг стал существовать только недавно, этот жест многое значил. Они могли его оценить. За такими именно клиентами и ухаживал Альфрид. Им дарил он свои роскошные, переплетенные в кожу с золотым тиснением альбомы, состоявшие из скучных фотографий, собственноручно сделанных им во время путешествий по болотам и джунглям их стран.

После того как гость, оглушенный фанфарами, тостами, гимном своей страны, одаренный фотоальбомами, возвращался домой, к нему прибывал крупповский агент по сбыту. Среди них не было ни одного немца. Альфрид прекрасно понимал, что «бремя белого человека» превратилось в позорное клеймо. Поэтому он подписал соглашение с Восточно-азиатской компанией — датской организацией, объединявшей 40 торговых фирм и возглавляемой кузеном датского короля. В каждой из стран, называемых Круппом «слаборазвитыми», эта компания имела свое отделение, штат которого состоял исключительно из местных жителей. Таким образом, член правительства, обсуждающий с агентом Круппа преимущества тех или иных станков, не испытывал потребности хотя бы косвенно расплачиваться за великолепное гостеприимство, проявленное к нему на вилле Хюгель. В конце концов, он имел дело со своим соотечественником и хотя, быть может, догадывался, для чего служит такая система, тем не менее был благодарен за проявленный фирмой такт,

Крупп пошел и еще дальше. В Эссене на Альтенофферштрассе умело сконструированная машина печатала инструкции на любом языке. Некоторые из них были наглядными пособиями, наподобие детских книжек «Посмотри и сделай сам». Прежде чем предложить крупную сделку, эссенские эксперты изучали материалы об уровне грамотности в данной стране. Крупп готовился к захвату новых рынков с такой же тщательностью, с какой гитлеровский генштаб планировал свои вторжения. Передовые отряды заранее присылали в Рур образцы руды для исследования. Летчики проводили аэрофотосъемки. Неизученная равнина картографировалась; привычки, местные предрассудки и климат исследовались с чисто коммерческой точки зрения. Уже через полгода после Мелемского соглашения инженеры Круппа идеально приспособили для работы в странах Азии и Африки компрессорные тормоза грузовиков. Локомотивы строились с учетом тропической жары и влажности; инженеры, хорошо представлявшие уровень технических знаний людей, которые будут водить локомотивы, упростили переключение скоростей.

Развивающиеся страны Альфрид считал «завтрашними торговыми партнерами», и действительно, через несколько лет половина его торгового оборота приходилась на эти государства. Возможно, он и желал бы изменить это положение, но результаты исследований, проведенных в Западной Германии в 1955 году, подтвердили, что:

«Из-за ограничений, наложенных союзниками на фирму «Крупп», она вынуждена была завоевывать себе место на мировом рынке. Это кажется парадоксальным, но именно вследствие экономической политики союзников у Круппа не было иного выхода, как успешно конкурировать с английскими промышленниками на их же исконных рынках, например, в Индии и Пакистане. Таков был результат постановлений о декартелизации, о котором и не помышляли их авторы».

Однако первые заявочные столбы на этом новом поприще Альфрида, как и в других случаях в истории Круппов, были поставлены очень давно.

За два дня до того, как Альфриду Круппу исполнилось три года, рурский журнал «Шталь унд эйзен» опубликовал рекламу фирмы с предложением комплексного строительства заводов. Тогда из этого ничего не получилось, но теперь глава концерна твердо решил это осуществить. Крупп начал с того, что создал отдел «инженеров-консультантов». Затем возникло Отделение промышленного строительства, укомплектованное ветеранами Вертаверк. Техническим директором его стал д-р Пауль Хансен. Он производил только один товар — заводы. Если вам нужен был собственный Гусштальфабрик, то следовало обращаться к Хансену. Его совет стоил дорого — гонорар колебался от 25 до 450 тысяч долларов, но Хансен давал твердую гарантию и предлагал соблазнительную рассрочку. На деле клиенты из стран Азии и Африки, приезжавшие в Эссен (через Бонн, который адресовал их в Главное управление фирмы), обычно платили больше, так как Хансен знакомил их еще с двумя новыми компаниями Круппа. Фирма предлагала им по сходной цене землеройные машины, цементные заводы, подвесные мосты, оросительные системы, гидравлические прессы и плотины. Особый сюрприз был приготовлен для гостей из тропических стран. Говорившие на нескольких языках крупповские служащие показывали дешевые великолепные механизмы для извлечения кокосового масла и обработки кокосовых орехов, каучука и сахарного тростника.

Первой крупной сделкой Хансена была продажа Испании двух печей Ренна. А через два года эмблему из трех колец можно было увидеть на прокатных станах в Мексике, на бумагоделательных машинах в Александрии, в литейных цехах Ирана, на нефтеочистительных заводах Греции, на прессе для отжима растительного масла в Судане, в портах Чили, Таиланда, Ирана и Голландии. Крупповские исследователи перекапывали пески Синая и снега Антарктики. Альфридовские геологи изучали скальные породы во Франции и в Турции и, если находили что-нибудь подходящее, отправляли это домой на крупповских торговых судах, построенных в Бремене компанией «Везер АГ», еще одной новой компанией фирмы, где работали кильские судостроители, некогда спускавшие на воду «Графа Шпее», боевые корабли «Бисмарк» и «Дойчланд» и сваривавшие подводные лодки, которые ныне ржавеют на дне Атлантики. Крупповские мосты пересекали реки Португалии, сконструированные в Эссене домны плавили руду в Испании. Знамя компании было водружено на Яве, в Южной Африке и Боливии. Уже были готовы проекты сталелитейного завода на Филиппинах, моста через Босфор и железной дороги, соединяющей Турцию и Иран.

Словно в сказке, за одну ночь Альфрид создал самый большой в мире магазин, торгующий стальными конструкциями.

Кто-то предложил проектировать целиком промышленные города наподобие Эссена, лучшего индустриального центра в мире. Сказано — сделано, и Крупп широко это рекламирует.

Остроумные портативные устройства перевели текст рекламы на все языки, и Джавахарлал Неру задумал построить новый город на 100 тысяч жителей. Но в декабре 1953 года, через девять месяцев после того, как Альфрид вновь занял свой кабинет в «пушечном» крыле своего Главного управления, он получил от Неру уклончивое письмо. Крупп назначил цену — 150 миллионов долларов плюс 4410 тысяч долларов за консультацию. Консультация была очень дорогой, и Крупп с этим согласился, но доказывал, что она того стоит. В конце концов Неру подписал контракт.

Неру, получивший в свое время образование в Англии, естественно, представлял себе, что новый город будет напоминать Шеффилд. Но его ждало разочарование. Архитекторы Круппа наградили Руркелу (как стал называться город) чертами, хорошо знакомыми каждому, кто жил между Мюльгеймом и Бохумом. Конрад Штайлер, которому Альфрид поручил строительство Руркелы, привел своих людей на строительную площадку в штате Орисса в Восточной Индии, в двухстах милях от ближайшего города, и сказал, что они должны построить здесь «новый Эссен». Штайлер хотел, чтобы новый город настолько же походил на немецкий, насколько довоенный Сайгон выглядел французским. Он добился этого. В сегодняшнем Руркел есть отель, напоминающий Эссенерхоф, площадь наподобие Бисмаркплац, парк вроде Штадтвальда и окружная железная дорога. В некотором отношении неоколониализм очень напоминает прежний имперский колониализм. Глава индийского государства лично пробил летку первой плавки. Альфрид приехал в последний раз в Индию, чтобы получить 155 миллионов долларов и сделать, как обычно, низкопробный снимок заходящего солнца.

Это была выгодная сделка, и Эссен так и расценивал ее. Но концерн так давно носил маску бескорыстия, что многие просто не могли поверить, что его цели ограничивались получением прибыли. Западногерманские газеты приписывали особое значение поездкам Альфрида в Токио, Рио-де-Жанейро, Бангкок, Каир, Коломбо, Оттаву и Анкару. Как правило, он торговался по контрактам или искал замену своим истощенным месторождениям в Швеции. Тем не менее некоторые афро-азиатские государственные деятели говорили о нем как о спасителе и стекались на виллу Хюгель. «Манчестер гардиан» первой из всех газет союзников разгадала далеко идущий план Круппа и в октябре 1953 года предупреждала, что «Крупп становится самым опасным конкурентом Великобритании по экспорту средств производства в развивающиеся районы мира». А эти районы принимали Круппа не как конкурирующего экспортера, а как доброго самаритянина. «Нью-Йорк таймс» отмечала «поразительное возрождение» фирмы. Так же считали и западные немцы. К 1956 году Альфрид имел заказы на два года вперед. По меткому выражению Норберта Мюллера в «Нью-Йорк тайме», «крупповские коммивояжеры преуспели там, где потерпели поражение гитлеровские солдаты».

* ♦ ♦

Эссен, естественно, торжествовал. Однако невероятные успехи Альфрида, его молниеносные прорывы на далекие континенты и открывшиеся благодаря его усилиям перспективы крупповской династии — все это выглядело довольно странно, если вспомнить, что во Дворце юстиции адвокат Кранцбюлер описывал своего клиента «неопытным и беспомощным», неспособным к тем активным действиям, в которых обвинял его прокурор. На этом построил свое заключение Эрл Кэррол для группы Пека, и с этим объяснением согласился генерал Макклой, пересмотрев решение трибунала. Теперь же каждый шаг главы концерна с момента его возвращения к власти свидетельствовал об обратном, то есть о том, что Крупп является, как утверждал в Нюрнберге генерал Тэйлор, исключительно талантливым промышленником.

Посоветовавшись, директора фирмы нашли подходящее объяснение успехам Круппа. Журналистам заявили, что подлинным организатором промышленного расцвета концерна является Бертольд Бейтц. Это было приятно светскому заместителю и устраивало замкнутого шефа, который сам избрал его. Любому другому магнату тщеславие помешало бы уйти в тень. Но Альфрид чувствовал отвращение к свету рампы и презирал аплодисменты, ему было все равно, кем восхищались. Для него имел значение только результат. Его не трогало то, что журналисты списали его со счетов, как жертву родительских грехов, военного поражения, тюремного заключения и двух разводов.

Такое объяснение устраивало многих, но при этом никак не сходились концы с концами. Бейтц впервые появился в личной конторе Альфрида на Альтендорферштрассе в ноябре 1953 года, через месяц после редакционной статьи в «Манчестер гардиан». Восемь месяцев прошло после Мелема, и даже самый беглый взгляд на данные Янсена за этот период выявлял захватывающие дух перемены. Порывая с прошлым, Альфрид расстался с доками в Киле, с обработкой низкокачественной руды в Зальцшттере, с заводом сельскохозяйственного машиностроения и — самая болезненная операция — с производством бандажей железнодорожных колес.

Крупп рассчитал, что новое оборудование даст ему хороший старт в конкурентной борьбе. В этом он шел по стопам Густава. Однако его продвижение на свободные пока рынки было значительно более изобретательным, чем у отца. В мае 1953 года, когда Бейтц еще председательствовал в фирме «Германия — Идуна», Крупп потряс мир большого бизнеса, проникнув в Пакистан. Альфрид предложил в Дакке [49] новые методы, новые технологические процессы и готовые проекты новых заводов. Он гарантировал, что, владея всем этим, нео-крупповцы смогут выпускать в год 300 тысяч тонн пакистанской стали. Он скромно просил предоставить ему 10 процентов общей прибыли. Условия были приняты, Дакка была в восторге, а Крупп, конечно, приумножил свой гарантированный годовой доход.

За это первое после Мелемского соглашения лето он продал на Ближний Восток грузовики, поставил железнодорожное оборудование в Южную Америку, прокатные станы в Грецию. Те, кто списал его со счетов, могли бы внимательнее изучить его изобретательную тактику в отношении Неру или тот сложный контракт, который он подписал в Рио-де-Жанейро. Бразилии нужны были тяжелые сельскохозяйственные машины, пригодные для ее полей. Альфрид был уверен, что его конструкторские бюро смогут их создать. Существовало только одно затруднение: у Бразилии не хватало валюты. Крупп предложил, чтобы ее долг фирме «Крупп» записывался на общий баланс торговли между Бразилией и Западной Германией в форме блокированных активов в крузейро. В Рио согласились, и таким образом Крупп приобрел еще акции бразильских горнодобывающих предприятий. Его же инженеры и добывали эти руды — конечно, за отдельную плату.

Контракты с Даккой и Рио-де-Жанейро дают частично ответ на вопрос, который задавали себе в тот год многие наблюдатели: откуда у Круппа брались деньги? Впоследствии Вера обнародовала кое-какие сведения, по далеко не всегда Крупп так свободно распоряжался средствами, как казалось. В некотором смысле самым эффектным достижением 1953 года была та помпа, с какой Альфрид разъезжал по всему свету, встречаясь как равный с президентами, королями и премьерами, когда в Главном управлении Янсен выжимал каждый пфенниг. Позднее финансовый директор фирмы говорил: «Если бы тогда нас заставили показать наши бухгалтерские книги, то нам пришел бы конец. Никто даже не догадывался, в каком отчаянном положении мы находились».

Нельзя сказать, чтоб оно выглядело совершенно отчаянным. Источники финансового могущества Круппа были разнообразны и многочисленны. Прежде всего имелись те 70 миллионов долларов, которые предоставили ему союзники в обмен на обещание в течение пяти лет продать предприятия тяжелой промышленности, которое он и не собирался выполнять. Кроме того, играла известную роль сама эпоха. Как и его отец в 1923 году, Альфрид сидел в тюрьме, пока в Западной Германии царил экономический хаос и происходила девальвация. С тех пор все наладилось, и немецкие банки, веря в несокрушимость фирмы, одолжили ему 20 миллионов долларов. Еще одним источником, подлинный размер которого мы так никогда и не узнаем, была западногерманская программа возмещения убытка. По словам Макса Мандельлауба, «Крупп был одним из первых немецких промышленников, предъявивших иск федеральному правительству в Бонне в связи с демонтажем, предпринятым оккупационными властями после 1945 года». Поскольку бундестаг решил выплачивать компенсацию за подобные убытки, указывал Мандельлауб, «Крупп оказался в выгодном положении и мог произвольно оценивать свои убытки, так как никто не знал, сколько машин и сооружений в Эссене осталось в целости на день перемирия и сколько было уничтожено за последние месяцы войны».

Одно ясно, Западная Германия не собиралась оспаривать иск Круппа. Положение концерна как самой привилегированной национальной фирмы никогда еще не было столь прочным. Бонн предложил «единоличному владельцу» контракты на восстановление шестнадцати главных мостов через Рейн, значительно снизил ему налоги и предоставил большие кредиты — 63 миллиона долларов только в одном франкфуртском банке кредитования экспорта. В свете этих цифр сумма 20 миллионов долларов, потраченная Круппом на полное переоборудование эссенских цехов, кажется незначительной. Вряд ли нужно доказывать, что правительство никогда бы не сделало столь широкого жеста, а банк не был бы столь щедрым по отношению к неизвестному страховому агенту из Померании по имени Бертольд Бейтц.

В конце этого первого финансового года, ушедшего на восстановление фирмы, Альфрид пригласил на виллу Хюгель всех своих рабочих и служащих, проработавших у Круппов от 25 до 50 лет, чем положил начало юбилейным ежегодным торжествам. Как зрелище, такое торжество ничего собой не представляло. Репортеры на него не допускались. Один из директоров фирмы Карл Хундгаузен сделал для них об этом краткое сообщение за воротами виллы Хюгель. Рабочие, входя в мрачный зал виллы, чувствовали себя неловко, а Круппу, возглавлявшему эту церемонию, не хватало общительности. Тем не менее то, что он сказал, превратило праздник в его личный триумф. Альфрид заявил, что фирма наметила строительство новых объектов в Испании, Греции, Пакистане, Таиланде, Чили, Судане и Иране; что по производству грузовиков, не говоря уже о другой продукции, фирма уступает только «Даймлер-Бенц». Что же касается дальнейших перспектив, то он решил создать дочернюю компанию, которая будет заниматься изучением вопросов промышленного планирования и строительства за границей. Кроме того, скоро по лицензии, купленной в Нью-Йорке, фирма будет производить оборудование для текстильных фабрик и продавать его через одну швейцарскую корпорацию.

Разумеется, баланс концерна не был оглашен: в отличие от практики, существующей в акционерных предприятиях, Крупп вкладывал всю свою прибыль в расширение производства. Тем не менее он сообщил собравшимся, что годовой товарооборот фирмы составил почти один миллиард марок.

Альфрид начал подниматься в гору. Впоследствии юбилейные торжества пришлось перенести в городской «Заальбау», так как большой зал виллы Хюгель не мог вместить всех приглашенных. (Официально «Заальбау» принадлежал эссенской ратуше, но практически Крупп распоряжался им по собственному усмотрению.) У Круппа уже было занято свыше 90 тысяч рабочих и служащих, а вскоре их число достигло 125 тысяч. По ежегодным каталогам фирмы можно было видеть огромный рост ассортимента продукции и те новые отрасли промышленности, которыми она занималась: средства связи, искусственное волокно, водоочистка, пластмассы, оборудование для очистки воздуха (между прочим, это новейшее оборудование никогда не устанавливалось на зловонных трубах крупповских заводов). Дочернее предприятие фирмы «Везер АГ» давало 15 процентов всех судов, спущенных на воду в Западной Германии. Коллектив крупповских изобретателей, насчитывавший двести человек, создал новый замечательный металл — титан. Нержавеющий, прочный, как сталь, но легче ее на 80 процентов, титан оказался замечательным металлом для реактивных самолетов. Три года спустя после первого юбилея товарооборот концерна вырос в четыре раза. Теперь он составлял миллиард долларов в год, и пятая часть его приходилась на неевропейские страны.

Но это было еще пе все. Альфрид умалчивал о 1250 миллионах долларов, составлявших капитал отчужденных от него предприятий компании «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен». Крупп уверял, что в отношении ее он связан словом и что его нога не ступит больше на эти сталелитейные и угледобывающие предприятия. Однако в его кодексе чести имелись странные противоречия. По Мелемскому соглашению с Великобританией, США и Францией Крупп обязался в течение пяти лет продать свои предприятия, управляемые «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен», но фактически он и не приступал к этому. Посещать домны и шахты было, по его мнению, нарушением джентльменского обещания, но сохранять их за собой и класть в свой карман приносимую ими прибыль — это считалось в порядке вещей. А прибыль была значительной, поскольку ФРГ стала выплавлять свыше 28 миллионов стали в год, уступая в этом лишь США и Советскому Союзу.

Серьезно изучив ситуацию, французский журнал «Реалитэ» сообщил, что концерн Круппа является четвертой по величине компанией в Европе вслед за «Ройял датч петролеум», «Юнилевер» и «Маннесманн». Личное состояние Альфрида оценивалось в 800 миллионов долларов. Его фирма уже производила в год 5,5 миллиона тонн стали, почти столько же, сколько американская фирма «Джонс энд Лафлин», стоявшая в США на четвертом месте по выплавке стали.

Объяснить мировому общественному мнению столь быстрое возрождение альфридовского концерна было нелегкой задачей. В одной из бесед с корреспондентом «Нью-Йорк таймс» д-р Ганс Гюнтер Золь заявил, что в некоторых кругах «все еще опасаются» возрождения мощного военно-промышленного комплекса в Руре, где по традиции ковалось оружие рейха.

К числу этих кругов относились и некоторые посещаемые Круппом страны.

Еще не прошло и десяти лет со времени окончания крупнейшей в истории кровопролитной войны, и ее участники, получившие увечья от крупповских пушек и танков, не могли не возмущаться растущим богатством Альфрида. В Мельбурне он вышел из самолета под оглушительный свист и крики: «Убийца евреев! Палач!» — но, глядя поверх голов, он невозмутимо обронил: «Жаль, что некоторым людям неприятен мой приезд в Австралию».

В Оттаве гостиницу, где он остановился, пикетировали ветераны войны. Они несли плакаты: «Прочь в Нюрнберг, военный преступник!»

Даже в развивающихся странах, когда шасси крупповского «джетстара» касались посадочной полосы, у Альфрида возникало чувство некоторого беспокойства. После одного из визитов Круппа в Руркелу лондонская «Таймс» писала: «Когда на днях Крупп прибыл в Индию, его немедленно принял Неру, однако всегда существует опасение, что кто-нибудь из сотрудников пограничной службы может задержать его и аннулировать разрешение на въезд».

Крупп передал все эти неприятные проблемы в руки Хундгаузена и штата из сорока опытных манипуляторов по части обработки общественного мнения. Задача на первый взгляд невозможная, но они ваялись за нее, опираясь в основном на прочную традицию. Не прибегая к превосходным степеням, все же следует признать, что едва ли можно найти еще одну такую фирму по производству вооружения, которая обладала бы столь большим опытом влияния на прессу.

Как первый, так и второй «пушечные короли» сумели превратить промышленные выставки в крупповские триумфы.

Альфред приобрел мировую известность, продемонстрировав на Всемирной выставке 1852 года в Лондоне свою стальную пушку. Фриц поразил Филадельфийскую выставку 1890 года гигантскими гаубицами, и Альфрид, следуя их примеру, привлек к себе внимание, выставив на Ганноверской ярмарке в 1963 году 75-тонный корпус корабельного ядерного реактора. У каждого из поколения Круппов были свои осложнения с репутацией за рубежом, и каждый из них занимался ее лакировкой.

В Главном управлении фирмы группа Хундгаузена ежедневно готовила для Круппа обзор мировой прессы. Облик фирмы, по общему мнению, определенно приобретал блеск, и год от года рынки концерна подвергались все более изощренной обработке.

Пораженным иностранцам демонстрировали крупповскую империю во всей ее мощи. На вилле Хюгель электронный глобус, напоминающий стратегическую карту Пентагона, показывал опорные пункты и планируемые предприятия на Ближнем Востоке, в Австралии, в Северной и Южной Америке, Африке, Европе, Индии, Пакистане и Юго-Восточной Азии. Фирма обращала особое внимание на сталелитейный завод производительностью 250 тонн на Филиппинах, печи Ренна в Китае и весьма деликатно — на сооружения для перегрузки угля на американской стороне озера Эри. Янки могли во всеуслышание заявлять, что не желают видеть Круппа у себя дома, и тем не менее исподтишка охотно становились его клиентами.

Но что действительно дурно пахло в крупповской программе обработки общественного мнения, так это кадры ее доверенных лиц.

Хундгаузен и его штат всячески пытались замять скандал, возникший в связи с тем, что редактор швейцарской «Нойе цюрхер цайтунг», просматривая фотографии, сделанные во время встречи Альфрида с его аргентинскими агентами, обнаружил среди них огромную грузную фигуру Отто Скорцени. В течение семи лет этот бывший оберштурмбаннфюрер СС незаметно работал в качестве посредника между Пероном и Круппом. Теперь его инкогнито было разоблачено, он стал непригодным для дела, и его срочно списали со счетов.

Альфрид так хотел заставить всех забыть о своем прошлом оружейника рейха, что в огромном универмаге в Эссене было даже запрещено продавать игрушечных солдатиков и водяные пистолеты.

Один из крупповских директоров клялся: «Мы никогда больше не будем производить оружие». Когда группа западногерманских студентов подняла вопрос об этом в разговоре с альфридовским помощником Фрицем Гардахом, тот торжественно заявил: «Лучше выпускать молочные бидоны, чем пушки». Рассуждая о том, что «оружие в современном мире — вещь ненужная», Бейтц говорил: «Если континенту будет угрожать гонка вооружений, нам надо пойти к Шнейдеру-Крезо, Виккерсу, Армстронгу и Шкоде и сказать: «Давайте-ка выпьем по стаканчику, посидим и подумаем, не можем ли мы заняться чем-нибудь получше, чем пушки».

Любопытно, что сам Альфрид в этом вопросе был не так категоричен. Хотя он отрицательно качал головой, когда его спрашивали, возможно ли возрождение рейха, его аргументы не слишком обнадеживали: «Производство вооружения — рискованный бизнес. Мирная продукция более стабильна, а кроме того, всегда существует опасность проиграть войну». Никаких этических аспектов: если оружие приносит больше прибыли и победа обеспечена, то — вперед, несмотря на препятствия. Альфрид учитывал и другую возможность. Если канцлер попросит его помочь в вооружении нового вермахта, то, считал Крупп, его положение будет «трудным». При этих обстоятельствах, полагал он, «мы будем обязаны. Мы должны считаться с действительностью».

В 1953 году в Бремене крупповская дочерняя компания «Флюгцойгбау» занялась сборкой реактивных истребителей. Американцы могли бы заявить в конгрессе протест, но это ни к чему бы не привело, так как Альфрид обезопасил себя от такого нападения, продав 43 процента акций «Флюгцойбау» американской фирме «Юнайтед эйркрафт». В Вашингтоне стали утверждать, что Крупп выпускает оружие для «свободного мира».

Альфрид в свою очередь подтвердил, что он подчиняется решениям своего правительства, и дал понять, что если Бонн попросит его о чем-то большем, чем реактивные истребители, то он удовлетворит эту просьбу. Однако резко менять свою экономическую политику в самый разгар «рурского чуда», когда активы компании более чем удвоились по сравнению с довоенным временем, было бы неблагоразумно. В кайзеровской Германии пангерманцы распевали: «Мир принадлежит немцам»; гитлеровцы пели: «Сегодня — Германия, завтра — весь мир». Но теперь все это было уже в прошлом, и Крупп сумел создать свою всемирную империю без единого выстрела.

Что же дальше? Ничто не препятствовало Альфриду заняться электроникой, ракетами и атомной энергией. Фактически в двух из этих областей он уже действовал. Где-то в северной части Западной Германии, неподалеку от Меппена, его ученые совершенствовали первую крупповскую трехступенчатую ракету, и первый атомный реактор был уже построен. Чтобы заглянуть в будущее фирмы «Крупп», вам нужны были пропуск, карта и запас бензина, чтобы проехать 62 мили по магистрали номер один на юго-запад ФРГ. В сонном вестфальском городке Юлихе, в двенадцати милях от границы с Голландией, надо было свернуть на узкое загородное шоссе. За поворотом шоссейная дорога неожиданно становилась лучше и шире. При приближении автомобиля включался красный светофор. В будке — проверка документов. Далеко впереди виднеются черно-белые полосатые ворота. Показав пропуск в воротах, надо проехать через лабиринт улиц ко вторым воротам, где написано «Атомный завод», и предъявить свои пропуска второму вооруженному человеку. За воротами в густом лесу стояла гордость Альфрида — странной формы здание под тремя знакомыми кольцами и вывеской «Атомный реактор».

Служащие называли этот экспериментальный 15-мегаваттный реактор KFA сокращенно Kernforschungsanlage («Завод ядерных исследований»).

Частично субсидируемый боннским министерством, он был основан дочерним предприятием Круппа — Институтом усовершенствования реакторов. Убедившись, что наши документы были в порядке, моложавый директор д-р Клаус фон дер Декен объяснил нам, как в 1967 году удалось добиться критической массы. Свыше 100 тысяч графитных шариков, сделанных из угля (поистине нет предела применению крупповского угля!), составили экран для частиц урана. Это был эксперимент, и он удался. Теперь доктор фон дер Декен руководит строительством гигантского реактора. Вначале он рассчитывал завершить строительство нынешнего реактора между 1972 и 1975 годами. Однако 15-мегаваттный реактор со 100 тысячами странных шариков был готов еще до конца 1960 года. Фон дер Декена подгоняли. Крупп, обладавший широкими инженерными познаниями, был невероятно увлечен этим проектом. Он то и дело приезжал посмотреть, как идут дела, и задавал довольно сложные вопросы.

Новый реактор, объяснил нам д-р фон дер Декен, будет реактором-производителем. Для неспециалиста объяснение звучало зловеще: «После того как сработает защитное устройство, вы можете взять из реактора плутоний и использовать его для плутониевой бомбы». И он добавил: «Но этот реактор, разумеется, будет выпускать только топливо для атомных электростанций». Ну еще бы, само собой, как говорится.

Крупповский уран-235 выпускался с ведома Комиссии по атомной энергии США. Все это, увы, показывает, как давно было «вчера», и нет необходимости говорить о том, когда придет «завтра» и каким оно будет.

Глава XXVII. МЕЛЕМСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ НАРУШЕНО

Семья советовала Альфриду объявить о соблюдении фирмой периода траура по Берте, которая скончалась 21 сентября 1957 года. Но он пе внял этим советам. Более того, он настоял, чтобы его тетка Барбара фон Вильмовски поехала в Бремен на торжество спуска на воду флагмана дочерней судостроительной компании — судна водоизмещением 17 тысяч тонн, длиною 546 футов, с четырьмя дизельными двигателями. Он твердо сказал, что речь идет о чести семьи Круппов. Но скорее всего, Альфриду не терпелось увидеть, как рассекает волны украшенный тремя кольцами бушприт его нового судна, везущего продукцию концерна на экспорт и возвращающегося (в явное нарушение Мелемского соглашения) с грузом железной руды, которая теперь нужна была круп-повским домнам ежегодно в количестве пять миллионов тонн.

Поэтому не успела еще просохнуть земля на могиле сестры, как Барбара в черном пальто и черном берете взошла в Бремене на стапель и правой рукой слегка толкнула огромный корпус корабля. При этом она вполголоса произнесла: «Даю тебе имя «Тило фон Вильмовски» и желаю тебе благополучного плавания на все времена».

Но хотя Крупп и продолжал безраздельно управлять делами семьи, смерть его матери дала толчок некоторым центробежным стремлениям. Здесь во многом виноват был Бертольд Бейтц. С того момента как «Американец» появился в Эссене, он восстановил против себя всю промышленную аристократию. Его манеры, пренебрежение к условностям и чинам оскорбляли старую гвардию фирмы, как, например, Иоганнеса Шрёдера. Это был самый талантливый финансист в Эссене после Лёзера. Шрёдер поступил на службу к Круппу в 1938 году, сначала в качестве помощника Лёзера и, будучи директором берлинского отделения фирмы, выработал тот хитроумный план, благодаря которому удалось обойти гитлеровский Совет по экономике и продать имевшиеся у Густава цепные государственные бумаги. Бейтц же считал его просто чудаком. Он делал все возможное, чтобы отстранить тех, кто придерживался старых традиций. Временами казалось, что оп не доверяет ни одному служащему старше тридцати лет.

Семья Круппа не признавала Бейтца. Бертольд иГа-ральд, вернувшийся из русского плена, заявили Альфриду, что они сомневаются в надежности «Американца». Братья постоянно давали понять главе концерна, что они не одобряют действий его заместителя. Они внушали Альфриду, что Бейтц просто-напросто выскочка и опасный фантазер в делах. Назвать это семейной ссорой было нельзя. Они не спорили. Отцовское воспитание было слишком сильно. Никто не смел нарушить воли главы дома. Что бы ни делали крупповские женщины, мужчины никогда не затевали ссоры. Тем не менее каждый мог проявить свою независимость. Бертольд и Гаральд вежливо отказались от синекур в концерне. Они решили, что только один член семьи будет иметь свой кабинет в Главном управлении фирмы, и отклонили предложение привлекать Бейтца к своим делам. Вместо этого братья пригласили Отто Кранцбюлера стать председателем правления своих предприятий.

Ярким показателем разлада среди детей Берты было дело финансового директора Шрёдера. Весной 1962 года оп считался одним из шести самых уважаемых экономистов в Руре. Но Альфрид по совету Бейтца неожиданно уволил его. Тогда Шрёдер опубликовал в дюссельдорфской газете «Хандельсблатт» статью под названием «Финансовый инфаркт». Это была явная, лишь слегка завуалированная атака на финансовую политику Круппа, но братья Альфрида считали, что ему нужно прислушаться к критике и в конце концов взяли Шрёдера к себе на службу. Альфрид дал понять, что уволил старика совсем по другой причине. Когда Альфрид с сыном Арндтом находился в Японии, там неожиданно появился и Шрёдер. Он не предупредил Круппа о своей поездке в Японию. Поступок Шрёдера был прямым нарушением субординации, неподчинением правилам концерна и повлек за собой наказание. Вот почему Альфрид не имел ни малейшего желания читать статью «Финансовый инфаркт» и сделал вид, что это его не касается.

Грубее ошибку трудно себе представить. Вряд ли хоть один из Круппов за все четыреста лет существования фирмы допустил более серьезную оплошность. Как показали последующие события, рекомендуя Альфриду прочесть девятнадцать неопровержимых абзацев Шрёдера, братья дали ему лучший совет за все время его деятельности, и, отвергнув его, он предал заветы своего прадеда, которого так почитал.

♦ ♦ ♦

Das Organisationshandbuch («Справочник по административным вопросам»), опубликованный Альфридом через три месяца после смерти Берты, был задуман им как жест уважения к памяти прадеда — Альфреда Круппа, как новое издание «Общих правил» 1872 года. Проект был подготовлен Бентцем после многочисленных консультаций с американскими юристами, однако в окончательном варианте ярко отразились общие черты двух наиболее одаренных представителей крупповской династии.

Точно так же решение Альфрида о назначении Бейтца своим заместителем вопреки протестам семьи в какой-то мере было продиктовано уроками прошлого. В семейном архиве, который хранился в «малом доме» в Хюгеле, Альфрид прочел, что в 1871 году, после окончания франко-прусской войны и бурного роста Гусштальфабрик, его прадед Альфред, единоличный владелец предприятия, «стал искать свое «второе я» — человека, который мог бы занять его место руководителя предприятия и управлять им в точности, как он сам».

«Великий Крупп» — читал в волнении его правнук — отказался от мысли подобрать такого человека среди специалистов по стали. В этой области он лично мог дать самый квалифицированный совет в Руре. Для него более важны были административные способности, и он их нашел в Гансе Йенке.

Став председателем совета директоров фирмы «Крупп», Йенке принес с собой не только блестящий опыт управляющего железных дорог и широкие связи с руководством кайзеровской Германии, но и, что самое важное, годы труда за старомодной конторкой в казначействе первого кайзера. Хотя «Американец» был действительно смекалистым агентом по сбыту, но ему не хватало экономических познаний Йенке, а попытки Иоганнеса Шрёдера обучить его он отверг.

И тот и другой были порождением своей эпохи. Бейтц был типичным представителем послегитлеровского поколения в Западной Германии. Он был весь поглощен той ролью, которую предложил ему Крупп. «Я — вторая натура Альфрида», — говаривал он. Ему нравилось участвовать в создании новой конституции фирмы «Крупп», и он возродил в Эссене титул, который хотя и принадлежал Альфриду по закону о наследовании, по был затерян среди пожелтевших бумаг со времени похорон первого «пушечного короля» летом 1887 года. С появлением Бейтца его шеф стал называться «единоличным владельцем».

9 сентября 1872 года эксцентрическое пугало подписало последнюю страницу своих «Общих правил» так: «Альфред Крупп, единоличный владелец».

В поисках наилучшего способа перевести организационные идеи Круппа на язык канцелярской прозы Бейтц поехал в «малый дом» и попросил брата бывшего финансового директора Эрнста Шрёдера показать ему оригинал.

Впоследствии Бейтц рассказывал корреспонденту: «Я просмотрел старый документ — «Общие правила», подписанный в 1872 году прадедом Альфрида Круппа, и придал ему современный вид, добавив несколько предложений».

На самом деле все обстояло несколько иначе. Не Бейтц, а Альфрид выпустил 1 января 1958 года «Справочник по административным вопросам», и оба они весьма далеко отошли от оригинала.

У них не было иного выбора. «Общие правила» устарели. Главную трудность, как признал потом Бейтц, представляли собой отделения фирмы, то есть присоединившиеся компании. Крупп XIX века владел сталелитейным заводом. Единственным назначением других его предприятий было снабжение этого завода. Наследник Альфреда в XX веке был владельцем множества компаний, предлагавших 3500 разных видов товаров и услуг, в том числе локомотивы и минеральную воду, орхидеи и безалкогольные напитки, консервы и гостиницы, пирожные и оранжереи, скотобойни и мебельные фабрики, книги и мосты, грампластинки, зубные протезы, искусственные волосы, искусственные руки, ноги и груди. В некоторых компаниях Альфрид был совладельцем, и обязанности руководства этими «компаниями с ограниченной ответственностью» были разделены. Не один Бейтц скептически относился к старым, в накрахмаленных воротничках служащим. У Альфрида Круппа также было о них не вполне лестное мнение. Предприятие выросло в такую махину, что даже многие руководящие работники никогда в глаза не видели главы концерна. Они с гордостью вешали его фотографии у себя в кабинете, но на деле считали себя обычными государственными служащими, и каждый был хозяином в своей епархии.

Признавая, что предприятия стали работать несколько изолированно друг от друга, Альфрид заявлял, что надо заставить все компании и заводы вновь работать согласованно, создать новый центральный административный орган.

На деле же Альфрид поступил как раз наоборот: про извел децентрализацию. Он был сторонником крупных масштабов во всем. Но единственный, по его мнению, способ избежать при этом бюрократизма заключался в федеративном устройстве, в превращении империи в «содружество», внутри которого «индивидуальная инициатива соединялась бы с беспрекословным повиновением». Эссен должен был остаться крупповским центром притяжения. Высшее руководство должно было осуществляться из высокого, мрачного, непривлекательного здания Главного управления фирмы, где 80 вице-президентов имели свой постоянный аппарат. Но старая фирма «Фридрих Крупп» становилась теперь, по существу, «компанией-матерью». «Владелец, или его генеральный уполномоченный, направляет деятельность всей фирмы», гласил первый пункт нового руководства. Это была вершина пирамиды: Крупп царил, Бейтц правил с помощью послушного исполнительного совета из пяти членов: Герман Хобрекер, Ганс Каллен, Пауль Келлер, Пауль Хансен и (вначале) Иоганнес Шрёдер. Им подчинялись 28 главных компаний и 22 просто компании. Во главе каждой стоял технический директор и коммерческий управляющий. Например, в отделении промышленного строительства Хансен отвечал за выпуск продукции, а Ганс Сэбот — за ее сбыт. Всем предлагалось идти своим путем. Рабочим этих компаний уже не внушали, что они крупповцы. От руководителей компании не требовали даже, чтобы они приобретали сырье у других отделений фирмы; они могли закупать его, где оно дешевле.

Реорганизация управления фирмы была разумной и действенной. Она вводила здоровое соревнование между предприятиями, сохраняя при этом единство руководства. Новая крупповская система руководства прекрасно выдержала все превратности последующего десятилетия. Тем не менее второй «единоличный владелец», как и первый, хотел наложить на нее свой собственный отпечаток. Название «Справочник» было слишком простым. Он изменил его и назвал так: «Der Plan und die Bestimmungen fiber die Neuorganisation der Firma Fried. Krupp» («Новый план и принципы организации фирмы «Фрид. Крупп»).

К этому новому организационному плану была приложена подробная схема, состоявшая из обведенных голубой чертой прямоугольников с названиями компаний и линиями, указывающими их соподчинение. И все же в ней было кое-что пропущено: в нижнем правом углу ее одиноко стоял не связанный ни с чем самый большой прямоугольник. Это была та секвестированная собственность, которую Альфрид должен был продать к 31 января 1959 года, то есть уже через месяц после опубликования новой структуры концерна. Но Крупп не примирился со сделкой, заключенной им шесть лет назад в Мелеме. Он сожалел о своих секвестированных шахтах и домнах.

В свете всего происшедшего это кажется странным. Однажды я прямо спросил Альфрида, не разумнее ли было бы выполнить слово, данное верховным комиссарам, и продать это имущество. Он сказал, что мой вопрос только оживил воспоминания о завете, оставленном ему прадедом, и холодно добавил: «По опыту, приобретенному за последние 150 лет, мы знаем, что для производства хорошей стали надо держать в руках весь процесс — снизу доверху». По существу, это пе было ответом на мой вопрос. Речь шла не о том, как организовать производственный процесс. Крупп дал клятву всему миру, что никогда больше не будет производить стали, хорошей или плохой. Но и другим, задававшим ему этот вопрос, он отвечал примерно то же самое. В фирме также раздавались голоса, предлагавшие ограничиться производством и сбытом уже выпускаемых видов продукции. Одни только доходы от эссенских бакалейных магазинов сделали бы Круппа миллионером, но он отвечал своим помощникам так же твердо, как и мне, что рожден быть сталепромышленником. «Сапожник должен тачать сапоги», — повторял он свою любимую поговорку.

Джон Макклоп бушевал у себя на Уолл-стрите: «Немцы хотят, чтобы я вмешался и пересмотрел Мелемское соглашение. Я говорил и говорю, что Крупп подписал его добровольно и должен его придерживаться. Он утверждает, что на него оказывали давление. Это абсолютно неверно». Что же касается баронов фабричных труб, то они говорили: «В Руре мы друг за друга». Эта непримиримая позиция поднимала их дух, но не дух боннского правительства. В 1954 году сам Аденауэр дал обещание урегулировать вопрос о реорганизации угледобывающей и сталелитейной промышленности. В обмен на полный суверенитет, членство в НАТО и участие в Западноевропейском союзе правительство ФРГ неохотно заверило союзников в Париже, что оно возьмет на себя ответственность за выполнение закона № 27 Союзного Контрольного Совета. Канцлера превращали в мелемского полицейского. Увидев ловушку, он увернулся и добавил, что, поскольку срок действия закона истекает, он «должен оставить за собой право вновь вернуться к этому вопросу в соответствующее время».

Через три года Крупп напомнил Аденауэру его слова и выступил с публичным заявлением, доказывая, что большой бизнес не только имеет право, но и должен расти.

Как бы ни был силен Аденауэр, он знал, что еще ни один германский канцлер пе сумел пренебречь Круппом, и оп заколебался.

Конечно, канцлер пе имел намерения выступать против Круппа. Он был реалистом, и поэтому и сам он и его послушные министры экономики стали ширмой для Круппа, тогда как рурская иерархия, свободная от силезской конкуренции, усиливалась и замыкалась в своем кругу более чем когда бы то ни было. Спрута, говорят, трудно убить. Теперь, когда Крупп владел более чем сотней предприятий в одной только ФРГ, он казался вообще неуязвимым. Боннские антикартельные законы остались лишь на бумаге. С каждой неделей менее сильные промышленники убеждались, насколько успешно «децентрализовал» свои предприятия Альфрид, и уже через год после торжественного призыва Аденауэра к свободному предпринимательству свыше ста западногерманских фирм ходатайствовали о разрешении им укрупниться.

Бейтц говорил мне: «Вопрос о секвестированной собственности Круппа никогда не выдержит разбирательства в немецком суде. Это соглашение противоречит нашим законам. Но Альфрид, вы его знаете, настаивает на том, чтобы вести дело корректно. Я ему говорю: «Поезжай на два-три месяца в Африку. Я — твой генеральный уполномоченный, и я займусь этим. Я кому-нибудь все это продам, может быть, Арндту». Но Альфрид — джентльмен. Он смотрит на меня с грустью и отрицательно качает головой».

Крупп не зря качал головой. Если бы Бейтц изучил соглашение более внимательно, то увидел бы, что никакая продажа не действительна без одобрения Опекунского совета и что в качестве члена семьи сын Альфрида Арндт исключен из числа законных покупателей. Более того, прочти генеральный уполномоченный Парижские соглашения 1954 года, он узнал бы, что Западная Германия отвечает за выполнение Круппом Мелемского договора. Эти соглашения стали составной частью конституции ФРГ. Уж куда-куда, а в суд обращаться с этим делом было бессмысленно.

Вместо этого Альфрид решил апеллировать к общественному мнению страны и к невозмутимым советникам НАТО. Консервативная западногерманская пресса начала оживленную кампанию, доказывая, что вынуждать свободного гражданина Федеративной республики продать свою собственность — это возмутительное дело, что поставленные условия неприемлемы и что само Мелемское соглашение — «пережиток эры экономического угнетения Германии союзниками».

Уже в 1954 году Бейтц потребовал вернуть Круппу угольные и сталелитейные предприятия. «Чего не может сказать связанный обещанием Альфрид, скажу я», — заявлял он, добавляя, что, пока он работает в фирме, «ни один камень не будет продан».

В 1957 году Аденауэр уже открыто поддерживал тех, кто выступал против Мелемского соглашения. Министр финансов Эрхард характеризовал его как «устаревшее». Тем временем Альфрид готовился открыто выступить против членов Опекунского совета своей секвестированной собственности — Лютера, Любовски и Гётца. Он начал с того, что стал посылать своего общительного генерального уполномоченного в качестве незваного гостя на заседания правления секвестированных предприятий, на которых ему самому не разрешалось присутствовать. Затем 200 руководителей этих предприятий были внезапно вызваны в Эссен для проверки финансового состояния и полного отчета о том, что у них делается.

Предпоследний шаг был сделан в сентябре 1957 года. За семь месяцев до этого Конрад Аденауэр в письмах, ад-рисованных госдепартаменту, Уайт холлу и Кэ д'Орсэ, официально просил о том, чтобы договор с Круппом остался только на бумаге. Французы воздержались от ответа. Вашингтон, который к тому времени стал молчаливым союзником Эссена, согласился с просьбой Аденауэра. Однако Англия, где были сильны антикрупповские настроения, запросила у канцлера полный отчет о ходе «децентрализации германской экономики». Тогда Крупп, как деловой человек, решил перейти свой Рубикон, а точнее, Рейн. Выждав, когда до очередных выборов в бундестаг оставалось три дня, когда общественное внимание было поглощено избирательной кампанией, он спокойно объявил, что только что назначил Бейтца председателем правления компании-учредителя «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен» по управлению секвестированным имуществом, что все члены ее правления становятся членами крупповской дирекции и что ее руководящие органы переводятся из Дуйсбурга на Рейне в Главное управление фирмы «Крупп» в Эссене.

Прошло еще три года, и на большой шахматной доске было сделано много ходов, прежде чем на очередном юбилейном торжестве фирмы Крупп наконец объявил, что «все мои владения теперь объединены в одной компании». Но это была уже чистая формальность. Дело было сделано тогда, когда он захватил «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен», и Опекунский совет в лице Гётца, Лютера и Любовски понял это лучше других. Эти два банкира и экс-канцлер — «трое новых мудрецов», как их саркастически называла западногерманская пресса,— не были даже извещены о перевороте. Они были назначены Лондоном, Парижем и Вашингтоном с согласия самого Круппа, но их публично игнорировали. Они апеллировали к Бонну, ссылаясь на свои полномочия и указывая на вопиющее нарушение Альфридом Мелемского соглашения. Западногерманские власти ответили, что пе видят никакого нарушения ни одного из существующих договоров. Странный ответ, если учесть, что трое опекунов владели 100 процентами акций этой захваченной Круппом компании. В Институте промышленности в Кёльне мелкие промышленники сплотились вокруг Круппа. Новый девиз на Рейне гласил: «Рационализация или смерть!» — что на языке промышленников означало еще большую концентрацию производительных сил по сравнению с лучшими предвоенными годами, когда менее дюжины людей во главе с Круппом контролировали 90 процентов производства стали в Руре. Согласно декрету союзников о декартелизации, семь главных магнатов должны были покинуть металлургическую и угольную промышленность. К концу пятидесятых годов все они подчинялись этому декрету, все, кроме одного, самого главного.

Воинственный тон в речах Альфрида, обращенных к участникам ежегодных юбилейных собраний своей фирмы на вилле Хюгель и в зале эссенской ратуши, усиливался. В 1958 году на таком юбилейном торжестве Альфрид открыто бросил вызов Мелемскому соглашению, назвав его «нетерпимым» нарушением суверенных прав ФРГ. К этому времени уже сложился прочный союз Бонн — Эссен. Министр финансов Эрхард ввел пятидолларовую пошлину на каждую тонну привозного угля, рассчитывая, что США в этих условиях не поставят республике запланированные на следующий год девять миллионов тонн угля.

Альфрид категорически заявлял, что он сможет сосуществовать с западными державами только в том случае, если Мелемское соглашение будет ликвидировано. На том же юбилейном собрании в 1958 году он сказал: «Мы были очень терпеливы, но, я думаю, пришло время изменить положение». Еще до поездки в Азию для осмотра своих предприятий Крупп указал на три причины, по которым, по его мнению, он имеет право сохранить за собой отчужденные от него сталелитейные заводы и угольные шахты: во-первых, история Германии доказывает, что крупные картели приносят ей процветание; во-вторых, так или иначе в Европе наблюдается общая тенденция к концентрации; в-третьих, о чем беспокоиться, если немецким картелям все еще далеко до американских корпораций. «В свете всех этих фактов,— закончил он,— мы не можем сочувственно относиться к разговорам об «излишней концентрации».

Альфрид умолчал о том, что в американских корпорациях имеют свою долю примерно 20 миллионов держателей акций, а в его фирме нет ни одного пайщика, кроме него самого. Мало того, он уклонился от выполнения своего «морального обязательства», как это было записано в Мелеме. Будучи главой самого старого и гордого торгового дома в Европе, он отводил от себя обвинения в жульничестве. Тем не менее совершенно очевидно, что Крупп участвовал в обмане общественного мнения. После освобождения из Ландсберга он публично объявил, что «подписал обязательство не производить ни угля, ни стали» и что он «будет его придерживаться». Через три года в ответ на вопрос корреспондента американского журнала «Тайм» он повторил: «На нас лежит моральное обязательство, и я не буду искать обходных путей». На деле же он только их и искал. Его коллеги смущенно поясняли: «Альфрид разрывается на части. Он хочет сдержать свое слово, но одновременно хочет выпускать сталь». Но разве так он говорил, когда англичане ушли из Эссена и возвратили ему основную часть его концерна? Бейтц заявлял, что «Альфрид Крупп никогда не обещал покончить с производством стали и угля. По соглашению он обязывался не покупать новых сталелитейных и угольных предприятий». Это ложь. Но даже если бы это было и правдой, то и тогда Альфрид виновен в нарушении Мелемского соглашения, ибо в течение пяти лет, когда он был лишен права заниматься тяжелой индустрией, он тайно приобретал огромные новые сталелитейные и сталепрокатные предприятия и шахты.

Круппы всегда смотрели дальше своего сегодняшнего дня. За потоками заказов и контрактов, входящих и исходящих документов крылись более грандиозные замыслы. Неотступная мечта о тевтонской Европе наконец-то должна была воплотиться теперь в Общем рыпке. Французская «Реалитэ» писала: «Крупп верит, что в деле индустриализации Европы решающее значение имеют ее традиции, ее ресурсы, ее техника». Альфрид, конечно, не сказал корреспонденту парижской газеты, что рассчитывает убрать с дороги французских промышленников с их устаревшими заводами и малочисленным парком станков. Для него это было делом решенным.

В январе 1959 года Федеративная Республика Германии вступила в Европейское экономическое сообщество. В Брюсселе в доме № 24 по авеню де-ля-Жоёз-Антре, где находится штаб-квартира Общего рынка, был официально принят представитель Бонна д-р Вальтер Хальштейн, бывший обер-лейтенант вермахта. Вскоре оп возглавил его руководящий орган, став председателем Комиссии Общего рынка.

Его соотечественникам это было весьма приятно. Но у Рура были свои основания радоваться. Рурским промышленникам, бесспорно, предстояло занять господствующее положение в новом сообществе.

Глава XXVIII. САМАЯ МОГУЩЕСТВЕННАЯ ФИГУРА В ОБЩЕМ РЫНКЕ

Альфрид Крупп был самым богатым и самым могущественным промышленником Общего рынка. В этом крупном таможенном союзе, объединившем семь фирм с общим торговым оборотом четыре миллиарда марок, концерн «Крупп» был единственным частным, а не акционерным предприятием. Он и его рурские сателлиты, бароны фабричных труб, производили половину потребляемого «шестеркой» угля, и теоретически он мог приказать Вейтцу задержать каждые три из четырех судов, входящих в Роттердамский порт или отплывающих из него. Разумеется, он не делал ничего подобного. Ему эти рейсы нужны были еще больше, чем голландцам. Именно совместные кооперированные действия приносили прибыль, поэтому он с таким энтузиазмом и ринулся в это новое объединение. Павильоны Круппа на промышленных выставках выделялись среди других своими яркими красками, которые импонировали послевоенной Западной Европе. На автофургонах, сновавших между его фабриками, был знак Общего рынка — надпись «EUROP». Чтобы подчеркнуть, что он в первую очередь европеец и только уж потом немец, Крупп заказывал оборудование в странах Общего рынка.

Ввиду выдающегося положения Круппа его, разумеется, приглашали в Брюссель на совещания по установлению цен, которые уже тогда приводили в замешательство Уайт-холл.

Но вся эта деятельность была для Круппа второстепенной. В основном его энергия поглощалась подготовкой к ответственному двойному удару (который являлся частично и двойной игрой). День для этого был назначен 31 января 1959 года; время — на рассвете. В Мелеме он поклялся, что, когда в этот день над Руром взойдет солнце, с его шахтами и сталепрокатными станами будет покончено. Однако в течение пяти Лет ой готовился к прямо противоположному финалу. И столь сложна была его стратегия, столь замысловата тактика, что союзники, соотечественники-немцы и даже его друзья и родственники были поражены тем, что в конце концов произошло. Альфрид Феликс Альвин Крупп фон Болен унд Гальбах — это не австрийский ефрейтор, говорили они между собой. Он состоял членом четырнадцати аристократических клубов. Он вновь и вновь заверял Вашингтон, Лондон, Париж и своих сограждан, что взял на себя моральное обязательство и намерен его выполнить. Казалось, невозможно даже себе представить, чтобы человек его происхождения и воспитания мог пойти на обман.

Тем не менее Крупп шел именно к этому. Все признаки были налицо — надо было только уметь их распознать. Его отношение к авеню де-ля-Жоёз Антре было весьма странным. Говоря о себе во множественном числе, как о монархе, Крупп заявлял: «Ускорение экономической интеграции влечет за собой больше риска, чем выгоды. Однако в интересах международного сотрудничества мы сохраняем свое положительное отношение к Европейскому экономическому сообществу». Странное заявление. Упразднение таможенных тарифов внутри стран «шестерки» открыло перед Альфридом заманчивые перспективы, а никак не рискованные ситуации. Но уж если (неслыханное дело!) Крупп собирался жертвовать своей выгодой ради мировой гармонии, то, очевидно, потому, что собирался добиться чего-нибудь от Вальтера Хальштейна.

Выступая перед тремястами ветеранами фирмы на ее юбилейном торжестве, Альфрид сделал еще один осторожный ход. Как и раньше, он торжественно заявил, что не может нарушить данное в Мелеме слово; как и раньше, он просил освободить его от этого слова. Но затем, к удивлению тех, кто был знаком с соглашением, Крупп намекнул, что этот документ не является для него, в сущности, обязывающим. И напыщенно добавил: «Мы хотим участвовать в Общем рынке на равной ноге с другими крупными фирмами, чтобы иметь возможность с ними конкурировать».

Это был первый намек на измену, первое предвестие того, что Крупп может объявить о выходе из «шестерки», если Мелемский «диктат» не будет аннулирован и концерну не предоставят надлежащего места под солнцем. Не удивительно, что многие не заметили этого намека. Оп был завуалирован, иначе Альфрид бы его и не сделал. О его поведении можно было гораздо лучше судить по тем действиям, от которых он воздерживался, чем по тем, которые он совершал. До истечения пятилетнего срока оставалось всего два месяца, а Крупп продал лишь две шахты — «Эмшер-Липпе» и «Константин Великий». На Сене и на Потомаке чувствовали себя весьма неловко; в палате лордов был сделан запрос. Виконт Элибэнк требовал от своего правительства заверений, что оно заставит Альфрида сдержать данное им слово. Отвечая ему от имени министерства иностранных дел, лорд Госфорд сказал, что надо проконсультироваться с другими странами. Лондонская газета «Ивнинг стандарт» сочла ответ Госфорда неудовлетворительным: «Почему Великобритания должна проявлять снисходительность к г-ну Круппу? — вопрошала она в редакционной статье.— За прошедшие годы он не совершил ничего такого, что оправдало бы перемену отношения к нему, разве только стал богаче».

♦ ♦ ♦

Альфрид Крупп и не собирался ничего такого совершать. Лорду Элибэнку следовало бы также спросить у своего коллеги — пэра, кому Альфрид продал эти две шахты. «Эмшер-Липпе» попала в руки объединения «Хиберпер», в котором контрольный пакет акций в соответствии с эрхардовской странной финансовой системой принадлежал боннскому правительству. Если учесть, какой тесный союз существовал между Эссеном и Бонном, то не было никакой гарантии, что творец «экономического чуда» не продаст ее тотчас же обратно Круппу.

Что же касается продажи другой шахты, то у промышленников от этой сделки должны были бы полезть глаза на лоб. Опа наглядно свидетельствовала, что в Руре что-то затевается. Если династии Круппов и было что-нибудь дорого, то это именно шахта «Константин Великий». Эта неиссякаемая жила чистого антрацита отняла у Альфреда десять лет жизни. Из-за нее над основателем династии разразился кризис, поставивший его под опеку банковского объединения, обременивший задолженностью в 30 миллионов марок, которую он сумел выплатить всего за несколько недель до смерти. Но Альфред никогда не жалел об этом. Он считал, что без собственного сырья нечего и мечтать о вековечности его династии.

Тем пе менее Альфрид, который молился на храм, воздвигнутый прадедом, продал эту жилу, могущую давать 10 тысяч тонн угля ежедневно и обеспечить коксом 75 процентов тех сталелитейных предприятий, на которые все еще распространялась, несмотря на Мелемское соглашение, его власть. Более того, шахта была продана в начале 1954 года, менее чем через год после подписания соглашения. Это само по себе уже являлось загадкой. Однако разгадка была, и заключалась она в покупателе. Любой промышленник в Европе опустошил бы все свои сейфы, чтобы купить хотя бы часть шахты «Константин Великий». Но Альфрид продал ее целиком, причем той самой фирме, которую «великий Крупп» ненавидел больше, чем Армстронга, Виккерса или Шнейдера-Крезо, — фирме «Якоб Мейер бохумер ферейн».

На Парижской выставке 1855 года Мейер был единственным в истории Рура серьезным соперником Круппов, бросившим вызов хвастливому заявлению «пушечных королей» о том, что их сталь лучшая в Пруссии.

Но Мейер, мягкий, глубоко религиозный человек, верил в то, что материальные блага должны принадлежать обществу. Вполне сознательно он создал акционерную компанию Бохумер ферейн, чьи пайщики собрались на свое первое заседание 1 сентября 1854 года. Как гуманный человек, он был шокирован крупповской пушкой, сам же предпочитал специализироваться на выпуске церковных колоколов. 31 июля 1875 года, будучи еще молодым, Мейер умер, не оставив наследников, завещав свое состояние лютеранской церкви.

Между 1933 и 1945 годами Бохумер ферейн входила в Стальной трест и давно перестала считаться соперницей фирмы «Крупп». Однако у крупповцев крепкая память, и Эрнст Шрёдер, например, считал продажу шахты «Константин Великий» компании Мейер святотатством. Даже проницательный брат Эрнста Иоганнес не имел ни малейшего представления о том, ради чего это было сделано. Бейтц, тогда еще не знакомый с тонкостями Рура, впоследствии признавался: «Я думал, что Вохукер Ферейн — это название футбольной команды». Прилетев из Дюссельдорфа, по пути на Багамы, Альфрид просветил его на этот счет. Во всем рейхе, сказал он, существовали только три завода, способные производить качественную сталь: Гусштальфабрик — теперь это пустырь; Руршталь — он был демонтирован; и Бохум, который почти не затронули бомбардировки.

Выделенная из Стального треста, Бохумер ферейн снова стала акционерной компанией, быстро расширялась и процветала. Альфрид считал, что это была бы великолепная замена разрушенным эссенским цехам. Бейтц с воодушевлением согласился. «Но как, — спросил он,— думает заполучить эту фирму глава концерна?»

Крупп невозмутимо привел пример того, как его дед в 1892 году захватил контроль над Грузонверк. Как и Мейер, Герман Грузон сделал свою фирму достоянием общества. Круппы тоже были членами этого общества... Но, имея больше денег, чем другие, Круппы могли купить больше акций и выжить конкурентов.

В 1959 году, вместо того чтобы продавать, Альфрид, так же как и его дед, решил покупать. Купив Бохумер ферейн, он тем самым автоматически возвращал себе свою самую производительную шахту — «Константин Великий».

План был дерзкий, бесцеремонный и рискованный. Но Альфрид находился на вершине могущества. Приближаясь в самолете к Нассау, оп рассказал Бейтцу о верной службе Германской империи Акселя Веннер-Грена. В тридцать лет этот шведский банкир с 1914 по 1918 год маскировал иностранные капиталовложения Круппа. В сорок лет он помогал Густаву Круппу незаконно производить оружие в рамках компании «Актиенболагет Бофоре». В пятьдесят лет он приветствовал Круппа, когда тот ковал новый германский меч, с гордостью говорил о себе как об арийце и приветствовал фюрера фашистским возгласом. В шестьдесят лет старался не меньше, чем Альфрид пли Шпеер, чтобы лучшая шведская руда шла на юг, в Рур. Когда Вера и Альфрид навестили его, он только что отпраздновал свое 70-летие и поклялся, что готов к еще одному мощному броску ради той цели, которая вдохновляла его с юных лет - ради германской Европы.

В своих сделках с Круппом Веннер-Грен был не ведущим, а ведомым. В 1954 году он просто пообещал поддержать любой грандиозный проект, который выдвинет Альфрид. Теперь, сказал Крупп Бейтцу, предварительная подготовка закончена. Когда Фриц Крупп шел в обход Германа Грузона, он действовал закулисно, зная, что обнаружить себя значило бы взвинтить цены на акции. Обязательство, которое Альфрид дал союзникам, также вынуждало его держать свои замыслы в абсолютной тайне. План был таков: не ставя в известность своих опекунов, компания-учредитель «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен» должна была через своих финансовых директоров понемногу скупать акции Бохумер ферейн, так, чтобы за четыре года приобрести 27 процентов их общего числа. Тем временем Веннер-Грен скупил 42 процента этих акций, а затем — еще шесть процентов. Все эти акции должны были находиться в сейфах «Ферме-генсфервальтунг» (в Вигау), акционерного общества, которое вплоть до 1958 года управляло принадлежащими Швеции предприятиями в Западной Германии. Затем Веннер-Грен продавал все акции Круппу. Объявляя о своем приобретении, Альфрид должен был официально потребовать у союзников аннулирования Мелемского соглашения.

Все детали этого плана были разработаны при встрече на Багамах, но и после того Крупп и его сообщник часто совещались. Никто даже не подозревал о существовании этого заговора. Оба партнера были заядлыми яхтсменами, вместе занимались постройкой Альвегской монорельсовой дороги, транспортной новинки для приближающейся промышленной выставки в Сиэттле. Казалось вполне естественным, что они встречаются в Киле, Гамбурге, Стокгольме. Первый серьезный намек на то, что их разговоры далеко не невинны, появился в феврале 1958 года, когда Карл Хундгаузен стал генеральным директором Бохумер ферейн. Газета «Хапдельсблатт» тотчас же сообщила, что Хундгаузен остался вместе с тем членом крупповской дирекции. Через несколько дней финансовые круги узнали о том, что Веннер-Грен, чьи акции в Бохумер ферейн составляли, как предполагалось, менее 25 процентов, на самом деле имел больше половины всех акций и что он и Крупп вместе имели 75 процентов общего их числа.

Через два месяца Крупп произнес на очередном юбилее фирмы одну из самых резких своих речей. Он заявил, что предъявляемые к нему за рубежом требования о том, чтобы он продал шахты и домны, «не укладываются в сознании». ФРГ — независимая республика, и она не может позволить, чтобы с ее гражданами обращались, как с низшими существами.

Тогда-то союзники, и в частности экономические кудесники в американском консульстве в Дюссельдорфе, поняли, к чему идет дело.

Но Круппу теперь оставалось только выбрать время для удара. Он притаился. Хотя Веннер-Грен передал ему свои акции Бохумер ферейн еще весной, глава концерна до конца года не сделал следующего шага. Крупп изменил свою тактику. Он решил, что Аденауэру более удобно, чем ему самому, вести переговоры с союзниками. Сам же он задумал обратиться непосредственно в Верховный орган Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Надгосударственный статус этого сообщества означал, что его решения не могут быть опротестованы ни одним правительством. Характер же этих решений, принятых за последнее время, особенно в банковском деле, свидетельствовал о стремлении ЕОУС к концентрации капитала. В программных заявлениях ЕОУС заявило о своем отрицательном отношении не к «крупным величинам», а к «нападкам на укрупнение». Альфрид попросил Верховный орган одобрить покупку им Бохумер ферейн. В конце декабря ЕОУС дало ему согласие на эту сделку, и Крупп вполне официально объединил под председательством Бейтца бохумские заводы и Рейнхаузен. Все бумаги были подписаны в январе, за три недели до истечения окончательного срока Мелемского соглашения. Как говорил сам глава концерна, «теперь реорганизация крупповского концерна фактически завершена. Бохумер ферейн заняла место бывшего предприятия Гусшталь-фабрик».

Что могли теперь сделать дипломаты? Телеграммы и письма, циркулировавшие между Лондоном, Вашингтоном, Парижем, Бонном, Люксембургом и Брюсселем, были очень корректны по тону, хорошо сформулированы и... абсолютно бессмысленны. Подталкиваемый возмущенным виконтом Элибэнком, Уайт-холл просил правительство ФРГ вмешаться в этот вопрос. После длительного молчания Бонн вежливо ответил Лондону, что нота направлена не по адресу; Уайт-холлу следует обратиться в Верховный орган ЕОУС. В свою очередь ЕОУС ответило, что оно не является участником Мелемского соглашения и поэтому не несет за него никакой ответственности.

В феврале 1959 года канцлер Аденауэр предложил президенту Эйзенхауэру, премьер-министру Макмиллану и президенту де Голлю продлить указанный в Мелемском соглашении срок продажи Круппом предприятий угледобывающей и сталелитейной промышленности еще на 12 месяцев. «Необходимо учитывать, — писал он, — что проделанная Круппом работа по восстановлению его фирмы помогла Западной Германии добиться послевоенного бума в промышленности».

Это была чепуха. «Экономическое чудо» возникло тогда, когда Альфрид еше сидел в Ландсберге. Весьма странно также, что канцлер спохватился об этом лишь по истечении установленного Альфриду пятилетнего срока, когда тот уже отрекся от данного обещания и сделал новый гигантский шаг к установлению экономического господства в Западной Европе. Теперь государственные деятели Запада занимались уже чистой проформой.

Согласно договоренности Бонна с союзниками, для рассмотрения крупповского дела была создана «смешанная комиссия». В нее вошли: судья Спенсер Феникс из США, сэр Эдвард Джексон из Великобритании, Франсуа Ледюк из Франции, трое западных немцев и самый известный швейцарский банкир, директор банка «Креди сюисс» д-р Рейнхард, которого и избрали председателем. Первое заседание комиссии состоялось только 3 июня 1959 года. Еще через полгода, в течение которого комиссия бездействовала, семь ее членов торжественно объявили, что решено дать Круппу еще 12 месяцев отсрочки. Пресса не обратила внимания на это решение и, в сущности, правильно поступила, потому что это был ничего не значащий ритуал, который соблюдался этой комиссией ежегодно, вплоть до самой смерти Круппа. Наконец, 26 февраля 1968 года, когда Альфрида уже не было в живых, концерн «Крупп» опубликовал официальное заявление, в котором называл Мелемское соглашение недействительным, ничем не оправданным «анахронизмом, пережитком оккупации». Вашингтон и Париж в частном порядке с этим согласились. Лондон вежливо объяснил, что такое признание вызвало бы в Англии бурю протеста, но согласился, что «новая ситуация» требует серьезного изучения. К этому моменту Мелемское соглашение было уже юридической фикцией. На практике единственной целью ежегодной отсрочки было растянуть время, дать воспоминаниям угаснуть, потушить в сердцах людей гнев, который вызывало само имя Круппа.

К тому времени, когда Альфрид предпринял свои дерзкие шаги зимой 1958/59 года, гнев против Круппа стал ослабевать. Лондонская «Таймс» считала, что Верховный орган ЕОУС поступил разумно. «Нью-Йорк таймс» отметила мимоходом, что приобретение Альфридом Бохумер ферейн свидетельствует об устранении перегородок между предприятиями Общего рынка. Только один американский журнал «Ньюсуик» сумел оценить значение этого акта. Еженедельник обращал внимание на то, что это слияние «не только сделает Круппа самым крупным сталепромышленником в Европе, но и вернет ему огромную шахту «Константин Великий», позволив снабжать собственным углем 75 процентов своих предприятий. Новое миллиардное предприятие будет иметь 120 тысяч рабочих и ежегодно приносить Круппу больше, чем те 1,2 миллиарда долларов прибыли, которые он получал до второй мировой войны».

Фактически Крупп удвоил свои довоенные мощности по выпуску стали. Рейнхаузен был самым большим металлургическим заводом на Европейском континенте. Цехи Бохумер ферейн занимали свыше пяти миллионов квадратных ярдов, ежедневно потребляли 40 миллионов кубических футов коксового газа и могли дать за одну плавку 380 тонн, то есть слиток в 76 раз больше того, что пробил пол в павильоне Всемирной выставки в Париже в 1865 году и поразил своей величиной всю Европу.

Крупп ныне стал самым богатым человеком в Европе. Однако, будучи единоличным владельцем фирмы, он оставлял себе на личные расходы немногим более миллиона долларов в год, а всю остальную прибыль вкладывал в расширение концерна. Ежегодный ритуал заседаний комиссии Рейнхарда его только забавлял. Комиссия ему не мешала. О децентрализации забыли, она была мертва, Альфрид сам ее убил. Ему не причиняла беспокойства даже система налогообложения концернов в ФРГ. Как объяснил мне главный юрисконсульт фирмы, «все налоги, в том числе и за Рейнхаузен, и за Бохумер ферейн, сосредоточены здесь, в Эссене, в Главном управлении, потому что в вопросе о налогах г-н Крупп любит точность». Крупп сам давал понять, что здесь не должно быть никаких неясностей. 14 апреля 1960 года на ежегодном собрании крупповцев он объявил, что все его владения «объединены теперь в одной компании».

Крупповские рабочие отметили это событие по-своему. В тот день, когда состоялась официальная передача Круппу Бохумер ферейн, они отлили серо-стальной колокол — в память о незадачливом Якобе Мейере. Колокол и сейчас висит во дворе возле самого большого блюминга Бохумер ферейн, на нем крупными буквами — надпись: «Господь воскрес из мертвых» — то ли шутливое то ли кощунственное напоминание о победе Альфрида над Англией, Францией и США.

* * *

В начале шестидесятых годов, когда крупповское дело было на подъеме, в одной из книг, опубликованных в Западной Германии, говорилось: «В настоящий момент его (Круппа) личное состояние исчисляется по меньшей мере в четыре миллиарда марок», то есть в один миллиард долларов. Но это скромный подсчет. В то время у Альфрида было 1120 миллионов долларов — почти миллиард с четвертью, больше того, что нажил Джон Д. Рокфеллер-старший в Америке, когда там еще не было нынешних налогов. При этом благотворительность не входила в число традиций фирмы. Альфред Крупп лишь время от времени делал кое-какие пожертвования. Густав никому, кроме фюрера, не дал ни пфеннига, но и то потом его сын вернул себе все с лихвой, продав тайком ценные государственные бумаги рейха. Альфрид был не такой человек, чтобы нарушать традиции семьи, и умел хранить свои сокровища.

Состояние Альфрида множилось. Как отмечал один финансовый эксперт, вложения Круппа носили настолько международный характер, что он имел свою долю капитала в экономике почти всех стран. Индекс Доу-Джонса или бюджет Англии интересовали его не меньше, чем любого американского или английского капиталиста. Его счета в банках, его капиталовложения в Азии и Южной Америке, кипы биржевых сертификатов в несгораемых сейфах Главного управления фирмы затмевали богатства Фордов, Меллонов, Морганов и Дюпонов. Тот же финансовый эксперт приходил к выводу, что, хотя к моменту освобождения из Ландсберга у Круппа было всего 120 миллионов долларов наличными (в то время самым богатым человеком в Западной Германии считался имевший 200 миллионов долларов Флик), теперь он был одним из той пятерки людей, состояние которых оценивалось в десятизначных цифрах. «Наряду с королем Саудовской Аравии Абдул Азизом ибн Саудом, шейхом Абдуллой ас-Салим ас-Саба, шейхом Катарра, низамом Хайдарабада уль-Мульком и американским нефтяным магнатом Полем Гетти, — писал эксперт, — Крупп является членом того избранного клуба, где теоретически каждый может выписать чек на миллиард долларов».

В разговорах с посторонними Альфрид никогда не касался своего состояния. На все вопросы он отвечал стандартной фразой, произносимой с характерной для него усмешкой: «Людям свойственно приписывать нули к чужим доходам». Бейтц утверждал, что печать постоянно преувеличивает богатство его хозяина. «Мы — мелкая рыбешка»,— говорил он.

Дело тут было не в скромности. Просто Крупп попал бы в неловкое положение перед другими, в том числе и перед членами собственной семьи, если бы стали известны подлинные размеры его состояния. Он стал единственным наследником всего богатства Берты только потому, что к нему питал симпатию Гитлер. Его дары братьям и сестрам были сделаны под нажимом союзников — единственный реальный результат Мелемского соглашения. Альфрид предпочел бы, чтобы публика, столь склонная теперь к развенчанию своего фюрера, забыла о первоисточнике крупповского богатства.

Замкнутый и скрытный по характеру, Альфрид хотел бы оставаться неприметным для окружающих за пределами парка Хюгель. Но это было невозможно. В качестве владельца самой крупной в истории частной промышленной империи он правил 120 заводскими поселками. Через десять лет после того, как 4 марта 1953 года он вновь вернулся в свое Главное управление, число его рабочих и служащих увеличилось в восемь раз.

В Азии, на Среднем Востоке и в Африке были люди, которые не имели ни малейшего представления об Эйзенхауэре, Аденауэре, Макмиллане или де Голле, но кивали головой, заслышав имя Круппа.

Когда генеральный уполномоченный Альфрида Крупна прибыл в 1962 году в Бонн на банкет, его посадили рядом с лидером Социал-демократической партии Германии.

В мае 1957 года в Нью-Йорке на банкете в Уолдорф-Астории в честь столетия Американского института стали Бейтц сидел на почетном месте рядом с вице-президентом США Никсоном. У хозяев могло быть свое особое мнение о Круппе, но как люди, ценящие успех, они не могли не считаться с человеком, который при самых неблагоприятных условиях увеличил более чем втрое тот ежегодный торговый оборот в 300 миллионов долларов, который был у него при Гитлере.

Когда Крупп находился в Эссене, он дважды в день совещался с Бейтцем — в десять утра в своем служебном кабинете и вечером за столом, дома. Его заместитель ставил перед ним различные проблемы, а единоличный владелец их решал. Крупп вел себя всегда одинаково — говорил тихо, как бы неуверенно и даже снисходительно. Однако сами по себе его ответы выдавали подлинного Альфрида, обнаруживая просто невероятное знание своей империи и поразительную находчивость в решении тех вопросов, над которыми ломал себе голову Бейтц. Один такой типичный разговор как-то начался с вопроса об угле. Бейтц доложил, что ежедневная добыча угля на шахтах концерна составляет 21041 тонну. Этого огромного количества хватало с избытком для удовлетворения текущей потребности крупповских предприятий. Но стоимость угля сильно возрастала с углублением забоев шахт. Некоторые горняки работали в шахтах более чем полувековой давности. Альфрид кивнул Бейтцу, подумал и, достав карту, указал на нетронутые ресурсы в северном Руре, в нижнем течении Рейпа и в Нидерландах. А затем, сменив тему разговора, раскрыл другую карту, на этот раз Испании. Он показал, что американцы добывают уран-235 «здесь, здесь и здесь».

Его атомный завод в Юлихе не может вечно рассчитывать на щедрость Комиссии по атомной энергии США. Фирма должна иметь свои собственные источники сырья. Вот уже почти сто лет, как крушговские геологи присылают образцы испанских руд. Он, Альфрид, изучил их последние доклады и хотел бы, чтобы Бейтц послал геологические партии с оборудованием Гейгера — Мюллера «сюда, сюда и сюда».

Затем появилась третья карта — Канады. Компания «Альгома-стил» продает свои акции. Их надо купить. «Альгома» владеет месторождениями отличных железных руд. Возможно, удастся ими завладеть.

Четвертая карта — Лабрадор. На озере Ашуанипи видели геологов контролируемой Англией компании «Рио-Тинто». Крупп хочет приобрести залежи железной руды на соседнем плато.

Пятая (Бейтц только моргал от удивления) — огромная карта Французской Ривьеры. Обычным тоном, словно речь шла о новом приглянувшемся ему гоночном автомобиле, Альфрид сказал, что подумывает о покупке Ривьеры. «Всей?» — У Бейтца перехватило дыхание. Альфрид прикурил новую сигарету от гаснущей; он уже говорил об этом с Фрицем фон Опелем и графом фон Цеппелином. Они, так же как и он, считают, что в Европе люди отдыхают теперь дольше и чаще, так что купить Ривьеру было бы очень выгодно. Начать надо с Лазурного берега. Цены на некоторые участки уже искусственно снижены (Крупп никогда, даже Бейтцу, не открывал источников своей информации),и если использовать в качестве подставного лица подходящего француза, то можно приобрести все — пляжи, отели, увеселительные парки.

Бывало еще так, что глава концерна говорил: «Я считаю, что все наше будущее зависит от качества нашей продукции. Прошло время, когда такую промышленность, как наша, можно было строить на массовом выпуске стали для вооружения и железных дорог. Наше будущее — это производство специальных сталей для высокоточных станков». И в тот же день его заместитель выпускал сообщение для прессы, заявляя, что, по его мнению, «мы должны все время идти впереди, выпускать новые виды машин, изготовленные из высококачественной стали, производить то, чего еще не умеют делать другие. Тогда они вынуждены будут покупать у нас».

Конечно, печать видела в этом заслугу Бейтца. И лишь горстка людей знала, что правил фактически Альфрид — абсолютный монарх.

Местом, где наилучшим образом взаимодействовали таланты Круппа и Бейтца, была ежегодная десятидневная Ганноверская ярмарка. Павильон фирмы «Фрид. Крупп» располагался, разумеется, в самом центре ярмарки. Экспозицию обеспечивал энергичный генеральный уполномоченный; товары — сам глава концерна.

Первое впечатление от выставок Альфрида можно сформулировать одним словом: могущество. Один только вес тщательно отделанных экспонатов поражал воображение: ротор генератора весил 55 тонн; рулон листовой стали одноразовой выплавки — 35 тонн; втулка цилиндра морского двигателя на 1650 лошадиных сил — 15 тонн; два стальных рулона холодной прокатки, стоящие бок о бок, — по 50 тонн каждый.

Второе впечатление — качество. Крупп предлагал не только гигантскую паровую турбину с лопастями из идеально обработанной фирменной титановой стали «ЛТ-31» и еще одну турбину втрое больше первой (уже проданную компании в Цинциннати), но и великолепно сконструированный переносный холодильник для мяса и фруктов.

Достаточно было найти одного покупателя на такую махину, и выставка себя уже оправдывала. Даже простак, покидая павильон, понимал, что глава концерна приехал в Ганновер не для того, чтобы поражать, а чтобы зарабатывать деньги. И он зарабатывал их миллионами в валюте разных стран.

♦ ♦ ♦

Большинство западногерманских журналистов под предводительством Акселя Шпрингера разделяли растущее в ФРГ желание забыть о призраках прошлого.

Фриц Заукель покончил счеты с жизнью на веревке во Дворце юстиции 15 лет назад; Альберт Шпеер, приговоренный к двадцати годам, все еще отбывал свой срок в Шпандау. Никто не осмеливался даже шепотом напомнить о том, что Альфрид работал с ним бок о бок и был признан виновным в тех же самых преступлениях и в том же зале суда. Лишь время от времени слышались приглушенные протесты. В тюрьме во Франкфурте-на-Майне приговоренный к пожизненному заключению за убийство охранник концлагеря кричал: «Мы, мелкая сошка, должны расплачиваться, а те бонзы, которые отдавали нам приказы, сидят в своих рурских замках, наживаются и жиреют!» Историю замяли. Это был головорез, недостойный человеческого общества. Кроме того, ведь он был виновен, справедливо отдан под суд и осужден трибуналом.

Становилось все труднее найти немецкие документы, которые изобличали бы Круппа, или, как писали тогда даже американские журналы, те документы, которые обличали его в преступлениях, совершенных его отцом. Правда, судья Уилкинс сохранил свои материалы, а судья Дэйли передал свои в Хартфордскую юридическую библиотеку, но и то и другое было на английском языке. Вашингтон вернул Бонну оригиналы документов на том основании, что они являются собственностью ФРГ. Записки Сецилип Гётц, участвовавшей в процессе на стороне обвинения, погибли в подвале ее дома во время пожара, возникшего по «невыясненной причине». Ролингс Рэгланд, заместитель главного советника генерала Тэйлора, отослал полную копию протоколов суда своей сестре в Лексингтон, штат Кентукки, думая, что когда-нибудь они будут представлять интерес для истории. И они находились там в целости и сохранности на чердаке коровника, когда я десять лет назад начал собирать материал для этой книги. Из-за того, что Верховный комиссар Макклой не разрешил опубликовать на немецком языке материалы Нюрнбергского процесса над Круппом, их содержание осталось неизвестным гражданам ФРГ. Просто поражаешься тому, как мало знает о прошлом своей страны рядовой житель Эссена.

♦ ♦ *

Нынешний (и, как показали события, последний) наследник крупповской империи считал зловонными все города на свете. Но до того, как его пленил Рио-де-Жанейро, Париж казался ему приятней других. И всю его странную жизнь можно охарактеризовать парижской же поговоркой: «Несчастье делает человека человеком, а удача его уродует». Однако будем справедливы. О характере Арндта Фридриха Альфрида фон Болена унд Гальбаха надо судить на основе того, что происходило с ним и его семьей в середине XX века.

Назвав своего единственного ребенка в честь деда, самого себя и того таинственного незнакомца, который пришел в Рур в XVI веке и основал здесь, когда кругом свирепствовала чума, династию Круппов, Альфрид раскрыл свои карты. На сына он возлагал огромные надежды. Сам Альфрид превзойдет то, что сделал Альфред, но вслед за пим его отпрыск, одиннадцатый прямой потомок того, первого Арндта, должен затмить его самого.

Во время развода Альфрид и Аннелизе договорились что Арндт будет жить у них попеременно. Это оказалось невыполнимым. Постепенно Арндт решил, что отец вообще слишком занят работой и жить у матери гораздо интереснее. В Тегеранзее всегда было весело, хотя после войны мать и сын проводили в Западной Германии все меньше и меньше времени. Они снимали для себя апартаменты на Копакабана, чтобы наверняка быть там во время карнавальных празднеств в Рио, в Бейруте — ради весеннего цветения, на Лазурном берегу и в центре Бразилии, где Арндт потом приобрел поместье с собственным аэродромом для прибывающих гостей. В Эссене он бывал главным образом на ежегодных юбилейных торжествах концерна.

В наследнике Альфрида стала проявляться одна черта, никогда прежде не наблюдавшаяся в семье: полное безразличие к будущему концерна, равнодушие к величию фамилии Круппа.

Арндт был, очевидно, способным юношей. Поступая в университет во Фрейбурге, он уже свободно говорил на шести языках. Но не менее очевидно, что он ничего не доводил до конца.

Его учеба в университете продолжалась всего два семестра, он ни разу даже не сдавал экзамены. За четыре года он сменил университеты в Мюнхене, Бонне и Кёльне.

Поскольку слухи о постоянных поездках Арндта и его матери в Бразилию пресечь было невозможно, то посетителям крупповского павильона в Ганновере диктор документального фильма о Кампо-Лимбо вполне серьезно сообщал, что наследник Альфрида Круппа «по традиции проходит там продолжительную практику». Это говорилось вскользь, когда на экране показывалась оживленная работа на сталелитейных предприятиях Круппа в Бразилии, и тем самым зрителям как бы внушалась мысль, что Арндт присутствует где-то там на заводе, наблюдая за плавкой. Ничего подобного, однако, не было. На самом деле Арндт проводил время в своем поместье к югу от Рио.

Если считать его личный аэродром, парк, спланированный, как Версаль, конюшни (самые большие в Бразилии) и жилые помещения для 180 слуг, в том числе для десятка садовников, то поместье Арндта занимало 43 квадратные мили, в восемь раз превышая Капри.

Арндт фон Болен унд Гальбах вращался в самом избранном кругу. Сопровождаемый любящей матерью, имея миллион долларов и собственный самолет (в багажном отделении которого мог легко поместиться изготовленный для него по особому заказу «роллс-ройс»), а также капиталовложения в Бразилии, Западной Германии, Франции и Ливане, Арндт был намного недоступнее для прессы, чем в свое время Фриц Крупп. Но его одолевала жажда славы. В течение многих лет пресс-отделу Главного управления удавалось убеждать редакторов газет в том, что мальчик еще очень юн. Однако к 24 января 1967 года это стало уже трудным делом. Арндту шел тридцатый год. «Цайт», «Абендцайтунг» и «Шпигель» следили за каждым его шагом. Было самое подходящее время затихнуть, уехать куда-нибудь подальше на своей яхте, которой он сам себя только что щедро одарил.

Вместо этого наследник Круппа ознаменовал свое наступающее тридцатилетие широкой саморекламой, устроив себе самый пышный в истории Западной Германии день рождения. В мюнхенской вечерней газете «Абендцайтунг» один только перечень гостей занимал половину газетной полосы, а на следующий день ее корреспондент Ханнес Обермайер писал: «Одна императрица, дюжина принцев и бесчисленное множество аристократов присутствовали наряду с некоронованными миллионерами на грандиозном приеме в честь дня рождения Арндта Круппа фон Болена. Это было фантастическое зрелище и, вне всякого сомнения, самый экстравагантный бал в истории Круппов. Для избранных гостей были предусмотрены все мыслимые развлечения. Множество цветов, бальные туалеты и дорогая икра, которую подавали в килограммовых банках, напоминали голливудский фильм, изображающий прием у русских великих князей».

В Хюгеле не веселились, не праздновали день рождения наследника и, конечно, не обрадовались, когда на следующее утро на первых полосах западногерманских газет появилась фотография, изображающая «сына Круппа — Арндта» не только в белом галстуке, но и с пурпурной лентой через плечо, с которой свисал какой-то военный орден, подаренный никому не ведомым правительством.

Западногерманская пресса представляла непосредственную угрозу для самого Альфрида. В этом отношении «Абендцайтунг» перещеголяла все газеты и журналы в стране. Обермайер при полном содействии Арндта и его гостей рассказал подробно о праздновании этого дня рождения. Он никого не оклеветал, тем не менее зашел слишком далеко, изобразив Арндта попросту бездельником. Другие позаботились о том, чтобы выставить пошатнувшуюся репутацию наследника дома Круппов на всеобщее обозрение, а для самой выдающейся династии в стране это грозило катастрофой. И она разразилась. Как и следовало ожидать, все началось с журнала «Шпигель». До этой поры главный редактор журнала Рудольф Аугштейн ограничивался выпадами в адрес Бейтца. Теперь он пустил в ход весь свой арсенал. Этот еженедельник, который три года назад подверг очень резкой критике семью Флика по поводу малозначащей семейной ссоры, не мог пройти мимо злополучного сына Альфрида. И действительно, после кратковременного затишья — редактор сидел в тюрьме за нападки на члена правительства — «Шпигель» безапелляционно заявил своим читателям, что, как ни могуществен Альфрид, крупповская власть над Руром, столь же давняя, как и история Европы, кончится с его смертью. Журнал писал:

«Его единственный сын Арндт, давно уже достигший зрелого возраста, продемонстрировал, что у него пет ни склонности, ни способностей возглавить фирму ни сейчас, ни в будущем».

Ничего подобного никогда прежде не печаталось о крупповском кронпринце. Аугштейн еще добавил, что, несмотря на исключительные перспективы, открывавшиеся для Арндта в университетах во Фрейбурге, Мюнхене и Кёльне, он избрал жизнь повесы и что «самое серьезное его занятие — это разъезжать в «роллс-ройсе», исследуя не открытые еще месторождения удовольствий для международных снобов. В 1965 году в Ницце во время потасовки в ночном клубе он потерял платиновое кольцо с бриллиантом в 14 карат стоимостью 40 тысяч долларов».

Постоянное пребывание Арндта вне Рура создавало дополнительные проблемы, так как любое появление его с отцом на людях привлекало теперь скопище репортеров. Так и получилось, что в то время, когда им было абсолютно необходимо обсудить будущее концерна, они были вынуждены встречаться тайком, тщательно подготавливая для этого условия. Зимой 1962/63 года они провели несколько таких секретных совещаний, вначале в поместье Вальдтраут в Аргентине, а затем на туманных отмелях Северного моря у острова Хильт, где яхта Альфрида «Германия-5» вставала на якорь неподалеку от яхты Арндта «Антпной». Но что бы Арндт ни делал, пресса пе принимала его всерьез. В своем скептицизме журналисты проявляли почти полное единодушие. Вслед за «Шпигелем» журнал «Форчун» прямо объявил, что Арндт «не проявил ни способностей, ни желания стать шестым главой фирмы». К тому времени он и сам перестал притворяться. Одному из журналистов он сказал так: «Я не похож на своего отца, который принес свою жизнь в жертву делу, пе зная, получит ли он лично какое-нибудь удовлетворение от этого». Отвечая на вопрос о своей дальнейшей судьбе, он назвал веши своими именами. Отныне, сказал Арндт, он будет вести «свободный образ жизни».

Самый недалекий из крупповцев понимал, что нельзя быть одновременно гедонистом и руководителем концерна. А самый умный из них, покуривая американские сигареты, потягивая шотландское виски и слушая вагнеровскую музыку, обдумывал новый проект своего завещания.

«Самый богатый человек в Германии» — совершенно справедливо писали о прадеде Альфрида; «самый богатый человек в Европе, единоличный и полноправный владелец 150 заводов и шахт, выпускающих 3573 вида продукции» — тоже верно писал «Ньюсуик» в 1967 году об Альфриде. Но у тех, кто имеет капиталы, могут накапливаться и фантастические долги. В 1875 году, когда все цехи концерна работали на полную мощность, Альфред был вынужден выпустить облигации на 30 миллионов марок, под обеспечение синдиката банкиров во главе с государственным банком Пруссии. Его унизили, навязав ему контролера, и хотя сам он считал этот контракт, подписанный им 4 апреля 1875 года, капитуляцией, даже и этого бы он не добился без активного вмешательства его императорского величества.

Теперь, спустя 92 года, Альфрид Крупп оказался в значительно более тяжелом положении, чем когда-то «основатель фирмы» во время своего кризиса. Ни один человек в Европе не мог сравняться с ним в личном богатстве. В то же самое время он был в Федеративной республике, как это ни парадоксально, самым крупным должником. За свои элеваторы, нефтеочистительные предприятия, домны, химические заводы, верфи и заводы по выпуску локомотивов, грузовиков, мостов, турбин, не говоря уже о винных погребах, торговых центрах и ящиках с винтами и болтами всех размеров, используемых в мире, Крупп был должен 700 миллионов долларов. Он был должником 263 западногерманских банков и страховых компаний. История экономики не знала ничего подобного. В Потсдаме уже не было сговорчивого кайзера, но даже если бы он и был, то это не помогло бы Круппу. Выхода не было. Шкала подземных толчков Бофора показывала полных двенадцать баллов для Альфрида. Его династия из двенадцати поколений стояла перед крахом.

Глава XXIX. СМЕРТЬ КРУППА

Альфрид Крупп чувствовал, что самые близкие ему люди ускоряют его трагический конец. Его собственный сын отвернулся от всего, что должны почитать Круппы. А теперь и Бертольд Бейтц, которого он сам выбрал своим заместителем и которому вручил судьбу фирмы, совершил столько невероятно грубых ошибок, что дом, семья и династия Круппов рушились с грохотом, сотрясающим столицы всего мира.

Один западногерманский банкир, не пожелавший из-за близости к Альфриду оглашать своего имени, еще в середине 1966 года считал, что фортуна начала отворачиваться от «единоличного владельца». «Сводный баланс за 1965 год, — говорил он, — который тогда был уже готов, показывал очень тревожное положение с прибылью. Причина? Падение цен на сталь, кризис в угледобывающей промышленности, сокращение сбыта, повышение стоимости производства». Он протянул через полированный стол газетную вырезку под заголовком «Крупповские металлургические предприятия не приносят дохода».

Но этот банкир ставил диагноз коронарного тромбоза уже после того, как сосуды лопнули. Финансовый директор Круппа Иоганнес Шрёдер предсказывал все это за пять лет до трагических событий, и хотя его прогноз был во всех отношениях правильным, поворотный момент наступил, вероятно, тогда, когда Бейтц, вернувшись из Болгарии после стремительной поездки, в которой он продал товаров больше, чем английские, японские, итальянские и французские конкуренты, небрежно сказал: «Зачем ездить в Индонезию или Боливию, когда Восточная Европа лежит у нашего порога?» Шрёдер мог бы сразу ответить ему на этот вопрос. Для капиталовложений в развивающиеся страны Бонн давал десятилетний кредит и гарантировал 80 процентов этого кредита. Однако если концерн пересекал линию «железного занавеса», то правительство Западной Германии снимало с себя всякую финансовую ответственность, ибо официально противилось любым формам контактов с «коммунистическим блоком».

Из-за этой доктрины у Адеанауэра и Бейтца произошел настоящий скандал, когда в мае 1958 года заместитель Альфрида попытался использовать свои связи военных лет в Польше. Он даже слетал в Москву, а вернувшись, навлек на себя проклятия Аденауэра. Канцлер, осудив его визит, публично заявил в Шаумбургском дворце: «Приходится усомниться в патриотизме господина Бейтца».

Объявлять бизнесмена «красным» было бы абсурдно, но суровый старый канцлер был глашатаем антикоммунизма на Рейне, и теплый прием, который оказали Вейтцу по ту сторону Западной Европы, вызвал у него подозрения.

Бейтца ожидали неприятности, и он знал это, поэтому в апреле 1958 года, впервые за всю свою карьеру, уговорил Альфрида немедленно послать письменный протест. Получив его, канцлер ретировался и капитулировал. Он решительно отрицал, что употребил слово «патриотизм».

Вальтер Хальштейн до своего переезда в Брюссель, где он занял пост председателя Комиссии Общего рынка, был министром иностранных дел в кабинете Аденауэра и прославился на этом посту тем, что выдвинул так называемую доктрину Хальштейна, согласно которой ФРГ пе желала устанавливать дипломатических отношений ни с одной страной, признававшей Германскую Демократическую Республику. Исключение составлял Советский Союз. Теперь же генеральный уполномоченный негласно нарушал эту доктрину, а ведь Круппы здесь, как и везде, действовали от имени «отечества». Разгадка заключается в том, что хотя ФРГ и являлась членом НАТО, некоторые влиятельные лица в правительстве поддерживали проект установления концерном «Крупп» «квазидипломатических отношений с Восточной Германией и государствами Восточной Европы». Идея заключалась в том, чтобы крупповские «торговые миссии» в этих странах служили «не только целям обмена, но и в качестве слегка закамуфлированных дипломатических представительств», в которых орудовали бы западногерманские дипломаты, воспитанные еще гитлеровским режимом. Осуществление этого проекта покончило бы с доктриной Хальштейна.

В 1949 году, во время короткого затишья в делах, Рур повернулся к Востоку. Теперь, восемь лет спустя, бизнес был вновь в упадке, и снова то же самое средство показалось заманчивым. Большинство западногерманских промышленников отказывались вести дела с коммунистами, но Крупп говорил им, что тот промышленник, который считается с политическими соображениями, может сразу же расписаться в банкротстве, что единственный разумный подход в мире коммерческом — это подход с точки зрения прибыли.

В это время металлургическая промышленность западного мира переживала один из своих регулярных, затяжных и необъяснимых кризисов. По логике вещей следовало сократить производство.

Но Альфрид был единоличным и полноправным владельцем фирмы «Крупп». Эссенская промышленность строилась целиком на «монархическом принципе», а абсолютный монарх не может уйти от ответственности, пожертвовав своим ненужным вассалом. Кроме того, в этот период у Круппа создались особые условия. Де Голль оттеснил Круппа с западноевропейских рынков, отказавшись сотрудничать с ним в производстве англо-французского сверхзвукового лайнера «Копкорд». Большинство американских бизнесменов игнорировали широкую рекламу в прессе США, озаглавленную: «Крупп — это символ индустриального прогресса», заверявшую, что «более 110 тысяч крупповских рабочих и служащих, более 20 тысяч поставщиков и более чем полуторавековой опыт дают Круппу возможность энергично браться за разрешение любой проблемы независимо от ее сложности». Оказавшись перед захлопнутыми дверьми, Бейтц повернул на Восток.

Так же поступил и канцлер Аденауэр, который примирился с использованием эссенских торговых миссий в качестве скрытых дипломатических представительств в странах Восточной Европы. По этому пути пошла и вся руководимая канцлером страна. Здесь умели беречь пфенниги. Согласно опубликованному в 1967 году докладу министра финансов Штрауса, ФРГ израсходовала в предыдущем году на жизненно важные научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы всего 2800 миллионов долларов, что составило лишь 2,3 процента валового национального дохода по сравнению с 4 процентами аналогичных вложений в США и 3,2 процента в Великобритании.

От этого пострадали все бароны фабричных труб, а не только Крупп. Концерн «Крупп» разваливался не по этой причине, а из-за того, что, во-первых, он был слишком велик; во-вторых, его владелец слишком часто был в отъезде. Альфрид все еще пе терял вкуса к гоночным автомобилям и приключениям. Весной 1963 года, когда присутствие Круппа было абсолютно необходимо в Главном управлении, он решил не спеша вернуться из поездки по Южной Америке на своей яхте «Германия-V», снимая по пути фильмы.

В период большого экономического спада в 1966-1967 годах Герман Йозеф Абс, самый влиятельный западногерманский банкир, призывал промышленников сократить расходы за счет зарплаты и вообще навести у себя экономию. Абс был близким другом Круппа. Они принадлежали к одному поколению, к одним и тем же клубам, к одному кругу. Будучи председателем правления

Гамбургского банка «Дойче-Азиатише» и банка «Кредитанштальт фюр видерауфбау» во Франкфурте-на-Майне, Абс занимал видное положение среди финансовой элиты Западной Германии и пользовался большим уважением у промышленной аристократии, чем любой член правительства, включая Эрхарда. Тем не менее Альфрид не посчитался с его советами. Точно так же он ничего не предпринял, когда один из управляющих обратил его внимание на опасный рост зависимости благосостояния фирмы от выпуска угля и стали. За последние четыре года фирма сделала капитальные вложения в этот сектор в размере 300 миллионов долларов, в том числе 88750 тысяч было заплачено за новую домну, которая наводняла Западную Германию листовой сталью в то время, когда за границей цены на нее падали.

Экономисты, сменившие Шрёдера, оказались в отчаянном положении. Другие крупные фирмы находили выход, выпуская новые акции. А «единоличный владелец» продолжал полагаться на свое личное состояние и на банковский кредит. Однако в западногерманской экономике, скользившей к кризису, с кредитом становилось туго. В столице уже не сидел «всевысочайший». Там был теперь новый боннский министр экономики Карл Шиллер (предпочитавший говорить уже не об «экономическом чуде», а о «сползании под уклон»), член социал-демократической партии и твердый сторонник вмешательства правительства в дела промышленности. Даже представитель Круппа в Лондоне граф Клаус Алефельдт-Лауринц беспокоился по поводу крупповского сталелитейного завода в Кампо Лимбо в Бразилии. Ему казалось, что в целом правительство Бразилии слишком неустойчиво, и он доказывал, что опасно «держать все яйца в одной корзинке». Крупп холодно ответил, что при последнем свидании с сыном на яхтах «Германия-5» и «Антиной» тот доложил об огромных успехах в Бразилии. Правда, при этом Крупп пе уточнил, когда Арндт в последний раз был на металлургических предприятиях фирмы в Латинской Америке.

С этим Альфрид и укатил в африканское сафари, передав все полномочия Бейтцу. В это время корреспонденты уже задавали неприятные вопросы. «Не напоминает ли фирма «Фрид. Крупп» пережившего свою эпоху динозавра?» — спрашивали они у представителей Главного управления. Разве можно себе представить, чтобы в наши дни одна из двенадцати самых крупных фирм в мире с ежегодным торговым оборотом свыше 1300 миллионов долларов оставалась в распоряжении постороннего человека, а ее единоличный владелец отправлялся на охоту за слонами? Боннское бюро газеты «Нью-Йорк таймс» предупредило свой международный отдел, что из Эссена можно ждать плохих вестей. Корреспондент «Форчун», отражая настроения в Западной Германии, телеграфировал в США, что, «по мнению некоторых специалистов в Руре, Крупп упустил благоприятный момент, не продав свои сталелитейные и угледобывающие предприятия, как он обязан был сделать по Мелемскому соглашению 14 лет назад... Крупп держался за свои предприятия, и на долю угля и стали пала половина его потерь в 1966 году, составивших в целом 12,5 миллиона долларов».

Крупп был осужден за военные преступления, кровожадность, нацистские взгляды, но никто никогда не смог бы обвинить его в измене своей династии. Приближаясь к своему шестидесятилетию, Альфрид сохранил в полной ясности свой ум, один из способнейших в сфере экономики, и верность заветам «великого Круппа». Пять лет назад он расстался со всеми иллюзиями в отношении Арндта. Тогдашний наследник признавался позднее, сидя на своей вилле в Баварии, что он согласился отказаться от своих прав на наследство «после того, как отец обратился ко мне с просьбой обдумать этот шаг». Его отец объяснил ему в подробностях всю ситуацию. Зимой 1962/63 года Крупп послал Бейтца в элегантную мини-контору Макклоя в районе Манхэттен Ист-Ривер. В Западной Германии почти не было корпораций, основанных на фонде; закон их не поощрял, и Альфриду нужен был совет, как лучше организовать такую корпорацию. Макклой направил Бейтца к Шепарду Стоуну, который был его специальным советником во время оккупации Германии, а теперь работал у Форда. Затем Бейтц консультировался с Робертом Кеннеди в Вашингтоне.

За поездками «Американца» всегда было легко проследить. Корреспондент лондонской «Санди телеграф» заметил его крупную фигуру в Вашингтоне и послал телеграмму под заголовком: «Над крупцовской империей сгущаются экономические тучи». Репортеры осаждали теперь каждое заседание дирекции в Главном управлении. В ноябре 1965 года корреспондент агентства Рейтер опубликовал первую статью о крупповской компании «Хюттен унд бергверке Рейнхаузен» в Дюссельдорфе. По распоряжению Альфрида правление этой компании собралось на внеочередное заседание и дало официальное согласие на слияние с Бохумер ферейн. Образовавшаяся в результате этого новая компания должна была называться «Фрид. Крупп хюттенверке АГ» и означала первый шаг к созданию корпорации, основанной на Фонде Круппа. В декабре десять директоров Бохумер ферейн по распоряжению из виллы Хюгель согласились объединить два крупповских предприятия: одно угледобывающее, другое сталелитейное. Таким образом, самая крупная из когда-либо существовавших фирм, находящихся в единоличном владении, шагнула в XX век. Ио чтобы осуществить решение о слиянии на практике, требовалось гораздо больше, чем несколько заседаний. Империя была необычайно велика, а юридические взаимоотношения между ее составными частями весьма сложны, и советники Круппа доложили ему, что им понадобится еще 20 месяцев для завершения всех дел. В лучшем случае это мероприятие может быть закончено к лету 1967 года. Крупп счел эту дату приемлемой.

В марте 1967 года читатели «Шпигеля» прочли на его страницах следующее:

«Делу дали кодовую букву «К», и в течение шести недель министры и банкиры считали его государственной тайной, но на 96-й день существования нового правительства ФРГ, возглавляемого канцлером Кизингером, секрет выплыл наружу: самая крупная частная фирма Западной Германии переживает серьезные экономические затруднения».

В течение целого дня страна, пораженная такой вестью, молчала. Ни одна газета пе напечатала об этом ни единого слова. Затем газета «Капитал» опубликовала статью «Это был Крупп» — фактический некролог династии, просуществовавшей 380 лет: «...31 декабря 1968 года фирма «Фрид. Крупп» прекратит свое существование. К этому времени она станет уже не частной компанией, которой владеет полноправно один человек, а корпорацией. Последнее слово будет принадлежать не совету директоров, а административному совету».

Обычно новости ^бизнеса пе попадают на первые страницы. Эта новость была опубликована мировой прессой под крупными заголовками.

Но что же в действительности произошло? Альфрид и Арпдт сохранили свои частные реактивные самолеты, яхты и замки; Эссен остался самым крупным в мире городом, где существует лишь одна фирма; поместья фон Болен и фон Вильмовски в Западной Германии никто не тронул. Торговый оборот концерна за прошедший финансовый год составил почти полтора миллиарда долларов, то есть был почти рекордным. Простому человеку Крупп казался могущественнее, чем когда бы то ни было. Ответ надо искать в статье Шрёдера в «Хандельсблатт». «Ликвидность,— предупреждал он,— вещь дорогая. Но неликвидность еще дороже, потому что она угрожает самому существованию фирмы». Фирма потеряла свои ликвидные фонды, а с ними — и способность выжить. После катастрофы Бейтц мрачно сказал: «Мы были раздавлены ходом событий». В какой-то степени это соответствовало действительности.

Детали любого кризиса скучны для простых людей, по подробности краха Круппа можно объяснить очень просто. Эрхард поднял благосостояние в ФРГ, постепенно залезая в тяжкие долги, а расплачиваться по пим пришлось сразу. Канцлер Кизингер и «новый Эрхард» — Карл Шиллер — унаследовали от предшественников лишь бочку красных чернил. В течение первой зимы их правления, когда уровень производства месяц за месяцем падал, экономика Западной Германии чрезвычайно ослабла, прирост национального дохода был самым низким за всю послевоенную историю. Падало все — производство, потребление, капиталовложения и мораль. Правительство и «Бундесбанк» составляли в министерстве экономики, на окраине Бонна, планы бескризисного развития.

Несколько характерных цифр дают картину упадка западногерманской экономики. По сравнению с 1965 годом выпуск чугуна сократился до 50 тысяч тонн в месяц, сталелитейные заводы имели заказы едва на миллион тонн листовой стали, а заказы вообще в промышленности в целом снизились на 13,5 процента. В соответствии с этим владельцы предприятий сократили на 13 процентов свои капиталовложения, дюссельдорфский «индекс акций» показывал 109,3 пункта (чтобы найти эквивалент в индексах Доу-Джонса, понадобилось бы обратиться к кризисам довоенного времени), и продажа акций упала на 6,1 процента за один только месяц.

Д-р Генрих Ирмлер, президент/ганноверского «Ландесцентральбанк» и директор франкфуртского «Дойче бундесбанк», считал причиной спада экспортный кризис: «В международной торговле Западная Германия должна иметь активный торговый баланс в сумме восемь или девять миллиардов марок. А наш экспорт стоит ниже уровня 1966 и 1965 годов».

Повысились только два показателя, и оба зловещие: стоимость жизни и безработица. Число безработных увеличилось со 150 600 до 501300 человек — огромная цифра, эквивалентная числу 11 миллионов безработных в США.

Казалось, никто не знал, как найти выход из такого положения. Канцлер Кизингер предложил ввести дополнительные налоги на прибыли промышленников, организовать общественные работы и обложить сверхналогом тотализаторы.

Впервые слухи о том, что Альфрид испытывает какие-то трудности, начали циркулировать еще в 1963 году. Однажды весной дюссельдорфская биржа была потрясена совершенно неожиданным сообщением о том, что Крупп переживает финансовый кризис и готовится объявить себя банкротом. Эти слухи удалось тогда пресечь. Абс объявил, что концерн «имеет достаточные и еще не использованные возможности получения кредита». Слухи, добавил со своей стороны Бейтц, абсолютно неосновательны. Некоторые, однако, заметили, что голос его при этом дрожал. Крупп еще был в состоянии выплатить долги, но проблема краткосрочных кредитов к этому моменту уже осложнилась, а дирекция фирмы меньше всего хотела потерпеть крушение на банковских операциях.

Прежде всего, банков было много. Американцы впоследствии поражались тому, с какой легкостью эссенско-му мастодонту удавалось получать кредит в солидных учреждениях, но те, кто знал Германию, этому не удивлялись. Для немцев услужить «оружейнику рейха» было честью. Более того, никому не приходило в голову, что Бонн позволит концерну обанкротиться. Это не приходило в голову и самому правительству. Даже в узком кругу мировых банкиров старались не касаться проблемы крупповского концерна.

26 ноября 1966 года, через четыре месяца после того, как президент «Бундесбанк» Карл Блессинг нехотя отпустил Круппу кредит на сумму 20 миллионов долларов из фондов программы Экономического развития Европы[50], лондонский «Экономист» осторожно сообщил, что «все более подтверждаются распространяемые вне Западной Германии слухи о том, что теперь со дня на день можно ожидать банкротства одной всемирно известной фирмы». Имен не упоминалось. «Экономист» пустил пробный шар.

Как ни огромна была крупповская фирма, она уже не считалась единственной в своем роде на континенте. Теперь Альфрид не был уже самым крупным сталепромышленником в Западной Европе. «Феникс-Рейнрор» и «Август-Тиссен-хютте» сравнялись с ним и даже превзошли его. Неудача преследовала крупповские дочерние предприятия. Депрессия в мировом судостроении тяжело обрушилась на крупповские верфи в Бремене, несмотря на то, что они ежегодно спускали на воду корабли общим водоизмещением миллион тонн; каждый сходивший с конвейеров Круппа грузовик и локомотив был нерентабельным. Рейнхаузен давал убытков ежегодно на четыре миллиона, а «Флюгцойбау» и «Флюгтекник» висели на балансе крупповской фирмы мертвым грузом.

Западногерманские банкиры отчасти предвидели, что надвигается гроза, но только отчасти. Они знали о пароходах, грузовиках, поездах и активах компании Рейнхаузен, потому что ее балансы публиковались — это было одно из немногих достижений Мелемского договора. Однако сама фирма «Фрид. Крупп» за 155 лет финансовых операций ни разу еще не открывала свои отчеты перед посторонними. И у Альфрида, естественно, не было никакого намерения нарушать традицию именно теперь. Абс, его могущественный союзник в финансовом мире, лично избрал Арно Зеегара на смену Шрёдеру, но даже Абсу не разрешалось входить в бухгалтерию Главного управления фирмы «Крупп».

Попади он туда, он бы ужаснулся. Считать было почти нечего. Каждую весну на юбилейных торжествах Крупп уверенно говорил о товарообороте, превышающем миллиард долларов. Он ни разу не добавил, что доход фирмы колеблется от 15 до 70 миллионов и что в 1967 году его долги составят более 50 миллионов долларов. Как только двое из его клиентов уведомили его в частном порядке, что намерены прекратить платежи, Альфрид отчаянно принялся искать выход. Банкам принадлежало 24,9 процента акций предприятия «Фрид. Круип хюттепверк» на сумму около 35 миллионов долларов. Зная о том, что они подозревают об отсутствии у него свободных средств для оплаты долговых обязательств, он задумал создать новое дочернее предприятие — «Фрид. Крупп экспорт АГ», которым они управляли бы сами, предоставив компании экспортный кредит в размере ста миллионов долларов.

Тучи продолжали сгущаться. Кризис углублялся, и найти кредит становилось все труднее. «Байерише моторенверке», «Боргвард», «Гуго Стиннес» и крупная компания по выпуску локомотивов «Хеншель» в Касселе вслед за компанией Вилли Шликера прекратили свое существование.

Крупп тоже начал сокращать производство, но, увы, слишком поздно. В прошлом году суровая зима сковала Центральную Европу, и уголь, который добывался в старых шахтах, расходился полностью, а в этот год стояла необычайно мягкая погода: 40 процентов добываемого угля не находило сбыта. Одним росчерком пера Альфрид уволил 8800 шахтеров, покончив с «отеческим отношением» к рабочим, которое насаждала фирма «Фрид. Крупп» с 1813 года. Чтобы «сохранить лицо» концерна, решение это приписали Бейтцу. Бейтц по собственной инициативе сократил свою годовую зарплату в 250 тысяч долларов... на пять процентов и обратился к рабочим Круппа с призывом «последовать его примеру». Поставив свою подпись еще шесть раз, Крупп закрыл четыре шахты в Эссене, верфи в Бремерхафене и шахту «Дортмунд» предприятия «Крупп—Дольбера». Считалось, что это сэкономит 20 млн. долл, в год. Однако выхода из западни пе было: проценты по долгам превышали сумму прибылей.

* * *

Большинство советников Альфрида не подозревали о том, в какой ловушке он оказался, и продолжали оспаривать мнение лондонской «Таймс» о том, что «теперь пе время для существования частных концернов такого характера и такого масштаба». Альфрид также не соглашался с этим утверждением до конца осени 1966 года. Наследник не оправдал возлагавшихся на него надежд, а Крупп все еще ничего не предпринимал, чтобы создать корпорацию. Все планы реорганизации, которые он обсуждал со своими директорами, сводились к созданию фиктивной корпорации, которой полностью владел бы он сам, действуя через подставных лиц. Если бы Арндт вдруг изменился, он смог бы после смерти отца унаследовать эту корпорацию, точно так же как и всю фирму.

Бейтц неоднократно выдвигал предложения превратить концерн в акционерное общество, глава концерна постоянно их отвергал. Затем внезапно разыгрались серьезные события. Если у Круппа и оставалась какая-то надежда на передачу изменившемуся Арндту концерна в прежнем виде, то она основывалась на «Законе о Круппе», дающем ему уникальные налоговые преимущества в настоящем и в будущем «независимо от смерти владельца или перехода владения в другие руки» (согласно формулировке закона, составленного Гитлером). Как пояснили мне крупповские юристы, при этом предполагалось, что «специфические» взаимоотношения фирмы с правительством должны оставаться неизменными. Однако в этом-то и крылась опасность. Согласно конституции Федеративной Республики Германии, в Мюнхене был создан Верховный налоговый суд. Поскольку он почти не обращал на себя внимания промышленной аристократии, его никто не принимал в расчет. А между тем суд имел абсолютную власть: его решения не могли никем оспариваться.

17 ноября 1966 года этот суд внезапно открыл огонь по Круппу. Решение суда, которое входило в силу с 1 января 1967 года, гласило, что предприятия акционерных обществ по-прежнему не будут облагаться налогами с оборота внутри этих обществ, а предприятия частных фирм, находящихся в руках одного владельца, обязаны такие налоги выплачивать. Для Альфрида это решение означало дополнительную выплату налогов на сумму 15 миллионов долларов. Затем суд Манес второй решающий удар. Из своих текущих доходов Крупп платил за Арндта небольшой налог на наследство, которое собирался ему оставить. Но суд официально ликвидировал исторический щит крупповской династии — положение прусского гражданского права от 1794 года, согласно которому владелец мог установить «такой порядок наследования, когда промышленная часть наследства не будет разделена, а будет постоянно находиться в руках только одного наследника».

В свое время сначала кайзер, а потом Гитлер освобождали Круппов от налога с оборота; их не коснулись также налоговые постановления 1919 года. Теперь судьи пересмотрели решения своих предшественников и уничтожили иммунитет Круппов.

Катастрофа быстро надвигалась. Через шесть недель после решения Верховного налогового суда тучи, сгущавшиеся над финансовыми отчетами Зеегара, закрыли весь горизонт. В начале января 1967 года главные кредиторы Круппа — пять крупповских «фамильных банков», в том числе «Дрезднер банк» и «Дойче банк», — потребовали от него представить им полный баланс для конфиденциальной ревизии. Зеегар в унынии его составил. В ту ночь пять банкиров, в том числе Абс, не могли сомкнуть глаз. Перед глазами у них стояло резюме финансового директора: «Фирма «Фрид. Крупп» задолжала 2,5 миллиарда марок 263 кредитным банкам. В целом, учитывая долги по транспортировке и свободному кредитованию, задолженность фирмы составляет 5,2 миллиарда марок. В прошлом году концерн выплатил по процентам почти 300 миллионов марок, понеся убыток 50 миллионов марок, тогда как в 1965 году фирма имела прибыль в сумме 60 миллионов марок.

«Фамильные банки» заколебались. Бывает, что долги фирмы достигают такого размера, что ее кредиторы просто не могут позволить ей прекратить дела, ибо вместе с ней и сами они потеряют все. Зеегар нарисовал отчаянную картину. Банкротство Альфрида означало самую крупную катастрофу в истории европейских финансов. Лично он, однако, оставался миллиардером, и вполне можно было допустить, что за два или три года он бы вновь поднял фирму. В 1966 году его клиенты купили у него товаров на пять миллиардов марок, и изменение экономической конъюнктуры могло бы предотвратить катастрофу. Если бы Крупп мог сейчас получить те долгосрочные кредиты, в которых отчаянно нуждался, и если бы внезапно изменилась экономическая ситуация в ФРГ, опять можно было бы загребать бешеные деньги. Эти перемены могли бы решить проблему, которая выглядела неразрешимой в гроссбухах Зеегара. Такую возможность нельзя было исключить, так как у Круппа была самая солидная репутация в западногерманской промышленности. От его процветания зависело благосостояние почти полумиллиона человек. К тому времени в ФРГ было почти столько же безработных.

Боннский корреспондент «Нью-Йорк таймс» предполагал, что «правительство и промышленные круги ФРГ настолько обеспокоены слухами за границей о неустойчивом положении экономики их страны, что не могут допустить, чтобы финансовый престиж самого крупного имени в западногерманской промышленности подвергался сомнению».

Итак, «фамильные банкиры» стояли у постели тяжелобольного, вознося молитвы. Приближался кризис; состояние пациента не могло долго оставаться в тайне. Кроме них, в этом деле были замешаны 250 других банков, 54 из них — члены государственного «Аусфюркредит», консорциума, который давал западногерманским фирмам экспортные кредиты. Ему Альфрид успел задолжать 90 миллионов долларов. Кредитный комитет этого консорциума бдительно следил за Руром с самого начала депрессии в стране, и сообщения о сокращении Круппом зарплаты, увольнениях рабочих и ликвидации предприятий вызвали неизбежную настороженность. Достаточно было одной капли, чтобы чаша переполнилась, и в начале января это сделал Бейтц, попросив еще один заем в 25 миллионов долларов. У «постели больного» возникло нечто вроде уличного затора. 27 января обеспокоенные члены кредитного комитета почтительно напомнили Круппу о том, что и у них есть право заглядывать в его бухгалтерские книги. Альфрид ответил, что ничего им не покажет. Он знал этих людей. Они никогда не были его союзниками, как, например, «фамильные банки». Они хотели, чтобы расползавшаяся империя Круппа стала корпорацией, хотели иметь в ней и свою долю, а один из них даже открыто советовал Альфриду уволить Бейтца. На этом совете встреча и оборвалась. Альфрид позвал своего секретаря и продиктовал новый контракт с Вейтцем сроком на двенадцать лет.

Ничего не добившись от «единоличного владельца», кредитный комитет «Аусфюркредит» сообщил крупповским «фамильным банкам», что в дальнейшем им придется взять весь риск на себя. Когда и они отказались, Карл Блессинг поехал в Бонн просить правительство гарантировать экспортный кредит Круппу в сумме 75 миллионов долларов в обмен на коренные изменения в Главном управлении. В феврале 1967 года федеральное правительство назначило концерну опекуна — министра экономики ФРГ д-ра Карла Шиллера.

Любой другой магнат, которому угрожает крах, стал бы искать встречи с министром экономики. Но пе таков был Крупп. Он бесстрастно ожидал, когда член правительства сам приедет к нему на Альтендорферштрассе. Несмотря на свои политические взгляды, Шиллер понимал, какое специфическое положение занимает в стране фирма, семья и вся династия Круппов, и знал, что избиратели никогда не простят никакому министру вызова Круппа в Бонн. Поэтому он сам позвонил в Эссен, сам приехал 21 февраля 1967 года в Главное управление и сел на то место, где сидели до него Эрхард, Шахт и Функ. Министр экономики прямо заявил, что если Крупп хочет получить помощь от правительства, то должен превратить концерн в корпорацию и выпустить акции. Шиллер впоследствии говорил, что он уехал, убежденный в согласии Круппа, «хотя тот и не был в восторге». На деле же именно глава концерна добился от Шиллера того, чего хотел: обещания, что коалиционное правительство ФРГ окажет ему помощь. Что взамен получит Бонн, оставалось неясным, ибо «единоличный владелец», понесший моральный урон при виде социал-демократа, сидящего в его личном кабинете, за его круглым столом, под портретом его прадеда, немедленно уехал из Европы. Коллегам Круппа, которые интересовались его отъездом, говорили, что глава династии вновь отбыл на «черный континент» для отстрела диких зверей. Никто вне виллы Хюгель не знал в точности, где он находится. Карлу Шиллеру, Карлу Блессингу, Герману Йозефу Абсу и Вернеру Крюгелю из «Дрезднер банк» отвечали: «Господин Крупп уехал охотиться в Африку».

Нельзя было выбрать более неудачного момента для такого исчезновения. Весь остаток февраля и первую неделю марта 1967 года самые крупные банкиры страны совещались непрерывно, изыскивая решение, приемлемое и для Эссена и для Бонна. Если бы в их кругу не считали заместителя Альфрида выскочкой и он чувствовал бы себя среди них свободнее, то и обсуждение было бы более плодотворным. Но для них он все еще был «чужаком» из Померании, и теперь его векселя, как и векселя Альфрида Крупна, были предъявлены к оплате. С мнением Бейтца никто не считался. Абс, самый близкий друг Круппа в финансовом мире, занял при полной поддержке Шиллера твердую позицию. На одном из совещаний, где присутствовал Шиллер, «Американцу» пришлось прибегнуть к физической силе, чтобы занять место за столом. Таща за собой стул, оп втиснулся между двумя финансистами. Они смерили его убийственным взглядом. Но оп пе потерял самообладания и сказал с усмешкой: «Мы можем быть и смиренными». Бейтц вынужден был проявлять смирение: теперь ему ничего другого пе оставалось.

Решающее заседание началось в 4 часа дня 6 марта 1967 года в дюссельдорфском отделении «Дрезднер банк». Присутствовали Бейтц, Шиллер, Блессинг и 28 крупных западногерманских финансистов. Теоретически право обсуждать и голосовать имели все 235 президентов страховых компаний и банков, должником которых был Крупп, но для всех кредиторов просто пе хватило бы места в зале. Кроме того, их присутствие создало бы трудности для последующих объяснений с прессой. Газетчики уже напали на след. В течение шести недель от них скрывали сведения об операции «К». Сейчас был неподходящий момент для рассекречивания, а собрание почти трехсот финансистов в главном «фамильном банке» Крупна насторожило бы любого западноевропейского репортера.

В половине второго ночи узел был разрублен, и Шиллер назначил на следующий день пресс-конференцию. Предъявленные Круппу условия были исключительно жесткими, почти неслыханными.

Альфреду Круппу казалось в 1874 году, что на него взвалили унизительное бремя, но то бремя составляло всего пять процентов теперешних обязательств его правнука. В то утро Шиллер, во-первых, согласился гарантировать концерну экспортный кредит в 75 миллионов долларов. Во-вторых, банкиры проголосовали за продление Круппу срока невыполненных обязательств до конца 1968 года и за предоставление ему нового кредита в 100 миллионов долларов (под гарантию Шиллера). Если к 13 декабря 1968 года бюджет Круппа будет сбалансирован, то банки возобновят ему нормальный экспортный кредит. Кюн, премьер-министр земли Северный Рейн-Вестфалия, обещал, что его правительство гарантирует Круппу долгосрочные займы, чтобы ликвидировать задолженность концерна в 37 500 тысяч долларов по краткосрочным бумагам «Евродоллар» [51]. Таким образом, в обескровленный организм концерна вводили 150 миллионов долларов — 600 миллионов марок — свежей крови. И это происходило в самый разгар мучительной депрессии, которая ежедневно повергала в прах старые, прочные фирмы других промышленных магнатов.

Разумеется, ожидались встречные уступки со стороны концерна. Есть основания предполагать, что, прежде чем улететь в джунгли, Альфрид дал личные обязательства. 4 марта Крупп своей рукой написал «Декларацию о намерениях», сделав таким образом первые полшага к «подготовке условий для превращения фирмы в акционерную компанию».

Обещание Круппа «превратить фирму в акционерную компанию» звучит весьма решительно, однако стоит вспомнить, что, когда он принял дела в 1943 году, она в принципе уже была акционерной компанией: Берта имела 159 999 акций, Барбара — одну.

Но одного обещания Круппа Шиллеру было недостаточно. Представ после принятого решения перед ста пятьюдесятью репортерами, он разъяснил им, какие теперь предусмотрены хитроумные гарантии. До 15 апреля Крупп должен создать совет из шести человек. Этот совет проведет реорганизацию концерна. И тогда к 31 января 1968 года контроль Круппа над фирмой прекратится, она станет корпорацией. Вначале держателем акций будет один человек — Альфрид, но через два или три года будут допущены и другие партнеры. В конце концов, когда баланс корпорации будет приведен в порядок, будут открыты двери и для других вкладчиков.

Крупп получил деньги, и фирма была спасена, однако такой ценой, какая не могла присниться «Альфреду великому» в самом ужасном из его кошмаров. Теперь не могло быть больше «единоличного владельца». Этот титул потерял всякий смысл. Правнук, разделявший сильные и слабые стороны своего прадеда, но живший в другом веке, вынужден был отречься от престола.

Официальная церемония состоялась в главном зале виллы Хюгель, там, где восемьдесят лет назад проходило прощание с «великим Круппом».

Было первое апреля 1967 года, день, который в Руре как и везде, отмечается шутками. В этот год на вилле Хюгель не было первоапрельских шуток и розыгрышей. Достаточно было последней шутки, которую сыграла с Круппом судьба. Да и погода не соответствовала календарю. День был не по сезону холодный и пасмурный. Во всех каминах пылал и потрескивал огонь, но в комнатах было по-прежнему холодно. В унылом замке редко бывало так тихо, как в этот день. Но тишина оказалась весьма кстати, потому что монотонный голос главы концерна был едва слышен, несмотря на микрофон и динамики, которыми было оборудовано возвышение возле библиотеки. Худой, седой и изможденный, он поднялся на трибуну и долгим холодным взглядом внимательно оглядел свою дружественную аудиторию. Через четыре месяца ему будет шестьдесят лет. Окруженный портретами Круппов и Гогенцоллернов, Альфрид должен был бы в этот момент ознаменовать свое царствование сообщением о поразительных успехах и новых замечательных достижениях. Вместо этого он смог преподнести тем, кто присутствовал на последнем юбилее, единственный сюрприз в виде исторического объявления: «Таким образом, я решил преобразовать фирму в акционерную корпорацию, основанную на фонде». Учреждение крупповской корпорации было вынужденным и прискорбным для него фактом, но Альфрид сказал, что «такое преобразование отвечает экономическим потребностям нашего времени». В заключение, говорил он уже совершенно безжизненным голосом, он выражает благодарность банкам, правительству, Вейтцу и «моему сыну Арндту», без чьего «отказа от наследования» нельзя было бы покончить с единоличным ведением фирмой. «Я хотел бы публично поблагодарить его за проявленное понимание».

Тем, кто был знаком с образом жизни Арндта, трудно было даже вообразить его себе главой фирмы и патриархом династии. Вряд ли его пришлось долго уговаривать.

«Главным советником» в новом административном совете был назначен 47-летний Гюнтер Фогельзанг, бывший служащий Круппа, сын промышленника из Крефельда. В его задачу входила реорганизация фирмы «Крупп», которой он теперь руководил. Человек не слишком эмоциональный, он охарактеризовал свою задачу так: «Чтобы назначить лечение, я должен поставить диагноз». В самом начале своей работы, вникая в дела концерна, он вызвал вторичные потрясения из числа тех, что неизбежны после главного толчка землетрясения. В Эссене было объявлено, что финансовый директор Арно Зеегар «вышел в отставку без предупреждения». В соответствии со своим обещанием от 1 апреля Альфрид заверил Бопн, что доходы фирмы, ранее даже не обсуждавшиеся семьей Круппа с посторонними, будут теперь направляться на развитие науки.

Однако 13 апреля он подписал другой документ, значение которого выяснилось лишь гораздо позднее — Forder — Rentenverzag («Документ о праве на обеспечение»). Он устанавливал, что отныне ежегодный доход Арндта в 250 тысяч долларов должен поступать от предприятий тяжелой промышленности и что после смерти Альфрида такая же сумма будет выплачиваться его сыну отделением регистровой кассы Круппа в Аугсбурге.

♦ ♦ ♦

Примерно в середине лета глава концерна тщательно составил свое завещание. Оно ужаснуло бы его родителей. Примерное исполнение Густавом своих супружеских обязанностей и годы беременности Берты оказались напрасными. С таким же успехом они могли родить одного только Альфрида. Ни братья, ни сестры не были упомянуты в завещании — отчасти, может быть, из-за их вражды к Вейтцу. Ни один член семьи не должен был знать об этом до того, как наступит первая суббота после его похорон и завещание будет вскрыто. Душеприказчиками назначались Бейтц, Арндт и сотрудник юридического отдела концерна Дедо фон Шенк, который еще весной этого года утверждал в своем интервью, что закон о праве наследования Альфрида не имеет юридической силы.

А в воскресенье, 30 июля 1967 года, в 10 часов вечера, когда вилла Хюгель тонула в густом тумане, Крупп умер. Для династии это была самая трудная ночь с момента кончины Фрица Круппа в 1902 году, ибо приходилось решать вопрос о том, как и что сообщить прессе. Теперь, как и тогда, на это потребовалось двенадцать часов, и все же сообщения, исходившие из виллы Хюгель, были противоречивы. Они совпадали только в одном: ухоженная, со вкусом обставленная современная вилла Альфрида в парке Хюгель единогласно именовалась теперь коттеджем. Крайне загадочной являлась причина его смерти. Один из членов семьи в заявлении для прессы сказал, что кончина Круппа была «внезапной и неожиданной». Другой раскрыл секрет, что Альфрид страдал какой-то неизлечимой болезнью, третий отрицал всякую болезнь вообще, а четвертый подчеркивал, что серебристо-серый «порше» уже в течение месяца не стоял возле конторы Круппа, потому что врачи, обследовавшие Альфрида, обнаружили, что он болен раком легких вследствие неумеренного потребления американских сигарет. В конце концов все поверили последней версии. Она обрастала подробностями. Крупп, оказывается, избегал докторов до тех пор, пока лечение не стало бесполезным. С середины июля он уже не выходил из дому; при его кончине присутствовала только медсестра. Все это выглядело странно. Секрет болезни Круппа удивительно хорошо охранялся. Вся семья была застигнута врасплох. Арндт, между прочим, только недавно опубликовал заявление, в котором критиковал жесткие трудовые привычки отца и вообще все то, что отец собой олицетворял, в том числе и «традиции Круппов».

В то утро, когда июль сменился августом, весь Рур приспустил государственные флаги ФРГ и черно-белые флаги Круппа. Посыпались телеграммы соболезнования, адресованные «новому главе семьи», что привело в замешательство Главное управление, поскольку никто толком не знал, кто теперь глава семьи. В соболезнованиях отражались и политические и идеологические мотивы. Один профсоюзный лидер превозносил Круппа за «дальновидность», а члены одного местного профсоюза подписались под телеграммой, характеризовавшей покойного как «прогрессивного работодателя, понимавшего свою ответственность перед обществом». Что касается крупповских рабочих, но они были в известной мере растеряны, так как корпорация дала прессе путаные и неточные заявления. «Krupp ist tot!» («Крупп умер!»)—кричали они друг другу в цехах.

По семейной традиции тело Круппа покоилось в открытом дубовом гробу в большом зале виллы. В изголовье горела огромная свеча, с каждой стороны стояло по шесть шахтеров в парадной форме и киверах с перьями. Члены семьи приходили сюда попарно и в одиночку. Бейтц пришел один, машинально сложил руки так, как они были сложены у Альфрида, и заплакал. В среду тысячи рабочих и служащих, ожидавших прощания с покойным, были допущены на виллу. Они шаркали по паркету, бросали последний взгляд на покойного хозяина и, утирая слезы, уходили, вдыхая крепкий аромат окружавших гроб цветов.

Похороны состоялись в четверг. Было приглашено пятьсот официальных лиц, в том числе делегация из Бонна и группа профсоюзных деятелей. Их впустили в замок. Остальные стояли снаружи под проливным дождем, столпившись возле громкоговорителей, чтобы послушать надгробные речи. В основном по радио повторяли телеграммы, письма и официальные заявления, которые с понедельника приходили со всей Западной Германии (и больше почти ниоткуда).

Шествуя по последнему пути Альфреда, Фрица, Маргарет, Клауса и Берты, траурный кортеж Альфрида двигался вниз по холму. Внизу он свернул налево к семейному склепу — частному на частном кладбище,— и там тело было предано каменистой рурской земле у памятника прадеду. Оркестранты поспешно засунули в футляры свои вымокшие инструменты и отбыли. Шахтеры с поникшими плюмажами продефилировали мимо склепа. Бейтц потихоньку удалился. Арндт куда-то исчез. Барон фон Вильмовски проводил Барбару в ожидавший их «мерседес», и все фон Болены унд Гальбахи разъехались, оставив скрытый завесой дождя склеп, который одиннадцать лет назад построил Альфрид.

29 ноября 1967 года дирекция концерна объявила об учреждении «Фонда Альфрида Круппа фон Болен унд Гальбах». 2 января 1968 года на базе этого фонда была основана акционерная компания. К ней перешли все владения бывшего главы концерна. В конце января Фогельзанг официально покончил с крупповской фирмой и был утвержден директором. Абс стал председателем Административного совета, состоящего из пятнадцати человек; и таинственные, почти священные бухгалтерские книги фирмы стали наконец общедоступными. Изучая их, новый совет во главе с Абсом, приходил в изумление. Прежде всего члены совета были поражены огромным числом промышленных предприятий, приобретенных династией Круппов. Заводы, которыми лично владел Альфрид, занимали площадь 88 квадратных миль в одной только Западной Германии. Список ста наиболее крупных компаний, оставшихся после Круппа, составлял девять убористо отпечатанных машинописных страниц; перечень его-акций в других корпорациях — еще десять страниц.

Наконец выяснился и весь размер краха. Абс и его четырнадцать коллег ожидали, что их предприятие станет в ряд с корпорациями «Тиссен» и «Фольксваген», которые в целом приносили пайщикам свыше 40 миллионов долларов дохода в год. Эти надежды рухнули. Корпорация «Фрид. Крупп» находилась в таком состоянии, что в течение по крайней мере четырех ближайших лет не могла выплачивать даже налоги. Разумеется, кое-какие доходы поступали бы, но — и это был неожиданный удар для новых хозяев,— согласно «Документу о праве на обеспечение», составленному Альфридом за 15 недель до своей смерти, до того как приступить к оплате каких бы то ни было счетов, в том числе и правительственных, Административный совет ежегодно должен был выплачивать Арндту 500 тысяч долларов.

«Документ» был законным. Юридически Бонн ничего не мог с ним поделать. По словам одного гамбургского редактора, крупповские рабочие должны были по-прежнему потеть ради того, чтобы самый отъявленный повеса Рура мог транжирить два миллиона марок в год «на хлеб и зрелища».

Арндт мог бы занять место отца в качестве самого могущественного индивидуального члена Общего рынка. Но он подписал «отказ от права наследования» и в обмен на это получил огромное ежегодное содержание. Что же явилось источником этого содержания? Пресловутый «Закон о Круппе». Другими словами, Арндту, повесе и бездельнику, была обеспечена «сладкая жизнь» благодаря этому особому закону, изданному почти четверть века назад и до сих пор имеющему юридическую силу. Автором этого закона, подлинным благодетелем Арндта, давшим ему возможность жить в полной роскоши, был Адольф Гитлер.

***

Введение, пролог и главы I—X переведены И. С. Тихомировой,

главы XI— XXI— И. Г. Гуровой, а главы XXII— XXIX — Л. М. Бороздиной.

УИЛЬЯМ МАНЧЕСТЕР

ОРУЖИЕ КРУППА История династии пушечных королей

Художник М. Шевцов Художественный редактор Л. Шианов. Технический редактор И. Токер. Корректор Р, Прицкер

Сдано в производство 23/XII 1970 г. Подписано к печати 17/V 1971 г. Бумага 84Х108*/и. Печ. л. 25,62. Уч.-изд. л. 27,21, Изд. № 11302

Цена 1 р. 33 к. Зак. 8570

Издательство «Прогресс» Комитета по печати при Совете Министров СССР Москва, Г-21, Зубовский бульвар. 21

Типография 5. Москва, Мало-Московская, 21

Примечания

1

Переводы книги У. Манчестера в 1969 г. вышли в Швеции и двумя изданиями в ФРГ под названием «Круппы. Двенадцать поколений!.

2

К. Марис и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 180.

3

Там же, стр. 181.

4

В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 27, стр. 363.

5

1 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 181.

6

Фриц Крупп получал от кайзера донесения военных представителей в России. В августе 1902 г. Крупп предложил внести на постройку русской православной церкви в Берлине 50 тысяч рублей. Из Петербурга русскому послу в Германии дали инструкцию сохранить все это в секрете, «ввиду нежелания жертвователя, чтобы факт был оглашен среди публики или в печати» (Центральный Государственный Архив Военно-Морского флота, фонд 471, опись 1, дело 2790). Это свидетельствует, что Фриц Крупп, кичившийся, подобно отцу Альфреду Круппу, своим патриотизмом, стремился сохранить для себя крупные военные заказы в царской России, но опасался, что пресса узнает об этом и обвинит его в нелояльности к Германии.

7

Например, депутат бундестага от Христианско-демократического союза Г. Штольтенберг был в управлении концерна руководителем отдела экономической политики. В 1965—1909 годах он занимал пост федерального министра научных исследований и проводил политику в интересах монополий и реакции. После ухода в отставку Г. Штольтенберг был избран вице-председателем ХДС и ее фракции в бундестаге и снова вернулся в управление концерна в качестве начальника одного из основных отделов.

8

Ангурбода, Один, Локи, Митгард, Фенрис — персонажи германской мифологии. (Примечания, помеченные звездочками, принадлежат М. Н. Машкину, цифрами — автору книги.)

9

Фактически Гентсман лишь возобновил древний процесс, способ производства которого был утерян.

10

В школах Западной Германии обучение продолжается и сегодня по книге Бернгарда Войшника (Bernhard Woisch-n i с k, Alfred Krupp, Meister des Stahls. Das Lebensbild eines gro-fien Deutschen. Bad Godesberg, 1957).

11

В характеристике Немецкого таможенного союза автор допускает некоторые неточности. После окончания наполеоновских войн широкие круги германской буржуазии требовали уничтожения таможенных перегородок в Германии. В мае 1818 г. был введен единый таможенный тариф для всей территории Пруссии. Вскоре некоторые мелкие германские государства заключили договоры об отмене таможенных тарифов с Пруссией. Усилилась пропаганда за создание Немецкого таможенного союза. Переговоры 1833 г. привели к его образованию 1 января 1834 г. Союз первоначально охватывал 18 немецких государств, а в 1836 г. - уже 25 государств с населением 26 млн. человек.

Создание Таможенного союза вело к образованию национального рынка в Германии и развитию производительных сил. Руководящую роль в союзе играла Пруссия, что вызывало противодействие Австрии. Существование Немецкого таможенного союза способствовало объединению Германии при гегемонии Пруссии. В 1867 г. к Немецкому таможенному союзу принадлежало уже большинство германских государств. Гамбург и Бремен вошли в 1888 г.

12

Граф Фридрих Вильгельм Бюлов фон Денневиц (1755-1816) — прусский генерал. Генерал Герман фон Бойен (1771-1848), сыгравший видную роль в борьбе немецкого народа против Наполеона, в 1813-1814 гг. был начальником штаба армейского корпуса, которым командовал Бюлов, а в 1814-1819 и в 1841-1847 гг. был военным министром Пруссии.

13

По весу ядра пушки.

14

Американский техник Ричард Гатлинг в начале 60-х годов XIX века изобрел «картечницу» типа крупнокалиберного пулемета из десяти стволов. Английский офицер Генри Шрапнел в 1903 г. изобрел снаряд картечного действия для поражения живой силы. По его имени снаряд, широко применявшийся в прошлом во время военных действий, назывался шрапнелью. Фердинанд фон Цеппелин — изобретатель дирижабля, впервые поднявшегося в воздух в 1900 г. Построенные Цеппелином дирижабли использовались германской армией во время первой мировой войны.

15

С начала революционных событий 1848 г. принц Прусский Вильгельм был сторонником военного подавления народных выступлений. Его позиция оказала влияние на решение властей разогнать народную демонстрацию в Берлине 18 марта 1848 г. В ответ на провокацию началось стихийное народное восстание, нанесшее поражение королевским войскам. 19 марта войска были выведены из Берлина. 20 марта Вильгельм бежал в Англию.

16

Бои под Бар-сюр-Об во Франции происходили во время кампании союзных армий, в том числе и армий Пруссии, против войск Наполеона I в марте 1614 г.

17

Валгалла — в германской мифологии место пребывания душ храбрецов, павших в бою.

18

18 мая 1848 г. во Франкфурте-на-Майне собралось германское Национальное собрание (Франкфуртский парламент), с умеренно либеральным буржуазным большинством. Объявив себя учредительным, Франкфуртский парламент образовал Временное центральное правительство, которое, однако, не обладало реальной властью. Парламент неспособен был решить основной вопрос революции — создание национального государства и ликвидацию феодализма. Парламент собрался 28 марта 1849 г., принял имперскую конституцию и избрал прусского короля германским императором.

Фридрих-Вильгельм IV отказался принять от парламента корону, а правительства Пруссии, Австрии и др. государств отказались признать власть центральных органов, предусмотренных имперской конституцией. Парламент не решился организовать отпор контрреволюции. Народные восстания за имперскую конституцию в 1849 г., принявшие наиболее широкий размах в ЮгоЗападной Германии, потерпели поражение. Перенесший свои заседания в Штутгарт и потерявший авторитет в народных массах парламент 18 июня 1849 г. был разогнан. «Подавлением восстания в Юго-Западной Германии и разгоном парламента заканчивается история первой германской революции»,— подчеркивал Фридрих Энгельс. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 8, стр. ИЗ.)

19

Заявление автора об ответственности офицеров арсенала Шпандау за то, что у трусливого короля не хватило убедительных доводов для демонстрации силы и для войны, является большим преувеличением. На самом деле события развивались так: 26 мая 1849 г. по инициативе правящих кругов Пруссии была создана «уния трех королей» (Пруссии, Саксонии и Ганновера) по вопросу о будущем устройстве Германской империи, наместником которой должен был стать король Пруссии. Контрреволюционный характер этой унии ясно виден из того, что ее главной целью была объявлена борьба за сохранение «основ общественного порядка». К унии присоединилось к осени 1849 г. до 29 германских государств. Против политики прусских правящих кругов, стремившихся объединить под своим господством большинство германских государств, резко выступило австрийское правительство.

В 1850 г. борьба между Пруссией и Австрией за гегемонию в Германии приобрела очень острый характер. От «унии» отошел ряд государств. 2 сентября 1850 г. во Франкфурте-на-Майне представители ряда германских государств объявили о восстановлении Германского союза, в который не вошла Пруссия. При посредничестве царского правительства, которое не желало как австро-прусской войны, так и прусской гегемонии в Германии, в Оломоуце (Ольмюце) 29 ноября 1850 г. глава австрийского правительства Шварценберг и министр иностранных дел Пруссии Мантейфель подписали соглашение, по которому Пруссия признавала бундестаг Германского союза и заявляла, что она не имела намерения разрушить Германский союз, для устройства которого в 1851 г. должна была быть созвана конференция германских государств.

20

Эдуард Иванович Тотлебен (1818—1884) — русский генерал, руководивший инженерными работами во время обороны Севастополя (1854—1855).

21

В 1867 г. герцогство Люксембург было причиной серьезного франко-прусского конфликта. После выхода в 1866 г. Люксембурга из Германского союза весной 1867 г. возник проект покупки Наполеоном III этого герцогства. В Берлине этот проект был встречен угрозой войны. В результате урегулирования этого конфликта на Лондонской конференции в мае 1867 г. Люксембург был объявлен вечно нейтральным государством при гарантии великих держав. В сентябре 1867 г. из страны был выведен прусский батальон.

22

Итальянская кампания — война Франции и Сардинского королевства против Австрии, которая началась в апреле 1859 г. В июле 1859 г. в результате поражения Австрии было заключено перемирие в Виллафранке, а 10 ноября то-го же года — мир в Цюрихе. Австрия уступила Ломбардию Франции, которая передала ее Пьемонту.

23

«Культуркамнф» («Kulturkampf» — борьба за культуру),— под этим названием известна борьба Бисмарка против католической церкви. Изданием ряда законов в 1872—1875 гг. он стремился ограничить влияние католической церкви на партию Центра. Эта политика не принесла правительству Германии ожидаемых результатов и Бисмарк был вынужден от нее отказаться.

24

В 1864 г. папа римский Пий IX выступил с «Sillabus егго-гшп» («Перечень заблуждений нашего времени»), где были подвергнуты осуждению 80 «заблуждений», высказано требование подчинения государства и науки авторитету католической церкви. В числе осужденных «заблуждений» были рационализм и отделение церкви от государства, свобода совести и гражданский брак, веротерпимость и суверенитет народов, социализм, коммунизм, либерализм и т. д.

25

Генерал Эмиль фон Алъбедилль — начальник прусского военного кабинета; вышел в отставку лишь год спустя после смерти Альфреда Круппа.

26

Внук Фридриха Альфреда Круппа Альфрид Крупп в 1956 г. перенес прах всех своих предков на новое частное кладбище Круппов в фешенебельном пригороде Эссена Бреденее. На месте старого кладбища построен вокзал.

27

Восстание ихэтуаней («Полки мира и справедливости»), начавшееся в Китае летом 1899 г., было народным восстанием против империалистического проникновения в Китай. 13—14 июня 1900 г. восставшие вошли в Пекин, а 17 июня заняли форты крепости Дату. Восстание было подавлено в результате интервенции империалистических держав с помощью китайской реакции.

28

На самом деле идея упругого соединения ствола с лафетом с помощью противооткатного устройства была впервые предложена и осуществлена на практике еще в 1872 г. русским конструктором В. С. Барановским.

29

Пангерманский союз — организация наиболее шовинистической и агрессивной части представителей немецкого монополистического капитала. Союз служил для распространения империалистической идеологии, аннексионистской и колониальной пропаганды, борьбы против демократии и революционного рабочего движения. Союз оказывал влияние на все организации господствующих классов Германии.

30

Кризис в отношениях между Францией и Англией, возникший в результате обострения англо-французских колониальных противоречий в Африке, в бассейне Нила, когда французский отряд, занявший деревню Фашода на Ниле (Судан), был окружен английскими войсками. Под угрозой войны со стороны Англии французское правительство отдало приказ об эвакуации французского отряда из Фашоды.

31

Густав фон Волен унд Гальбах был потомком двух германо-американских семейств, одно из которых — Гальбахи — поселилось в Реймшейде, на южном берегу Рура, три века назад и в 1660-х гг. выпускало пушечные ядра, добывая железо из близлежащих рудных месторождений. В 1820-х гг. они эмигрировали в Пенсильванию и приобрели значительные залежи угля в Скрантоне. После Гражданской войны один из Гальбахов — Густав женился на дочери полковника Генри Болена, который командовал германо-американским полком — 75-м полком пенсильванских волонтеров — в боях против Юга. Так как полковник геройски пал на поле боя под Манассасом, новобрачный почтил его память добавлением его фамилии к своей и стал Болен-Гальбахом.

В 1870-х гг. он покинул США и вернулся на родину предков, взяв с собой причитающуюся ему долю семейных прибылей от скрантонской шахты. Великий герцог Баденский радостно приветствовал вновь обретенного сына отечества и его банковский счет. Он пожаловал ему дворянство, и фамилия Густава изменилась вторично; он стал теперь фон Болен унд Гальбах; эта фамилия перешла и к Густаву-младшему.

32

На Вильгельмштрассе в Берлине находилось в то время ведомство иностранных дел; на Кэ д’Орсе в Париже расположено МИД Франции.

33

Район Сен-Мийель, восточнее Вердена, был занят американскими войсками после успешных боев 12—14 сентября 1918 г. Бои между американскими войсками и германской армией в Аргоннах происходили в сентябре — октябре 1918 г.

34

Герман фон Куль — один из ведущих сотрудников Большого генерального штаба в Берлине и автор книги о его деятельности по подготовке и ведению первой мировой войны.

35

Председатель Пангерманского союза Генрих Класс в первые недели войны 1914—1918 гг. разработал детальную записку о военных целях, которая в октябре 1914 г. была одобрена руководством союза. Докладная записка предусматривала включение в состав Германской империи: на Западе — Бельгии, Люксембурга, части Франции и военно-морской базы Тулона, на Востоке — включение Прибалтики.

Промышленные предприятия в этих районах передавались германским предпринимателям. Часть населения выселялась, оставшееся население районов Бельгии и Франции должно было поставлять рабочую силу на крупные германские предприятия, но эти рабочие не имели бы никаких политических прав. В состав Польского королевства, передаваемого Габсбургам, предполагалось включить территорию до Днепра. Класс требовал большой контрибуции с побежденных и создания крупной колониальной империи в Африке, куда, кроме немецких колоний, должны были войти Марокко, Сеиегамбия, Бельгийское и Французское Конго, а также получения многих опорных пунктов для германской экспансии — в Бизерте, на Мадагаскаре, Азорских островах, в Джибути, Гоа, Цейлоне, Сайгоне и т. д. Докладная записка Класса, в составлении которой принял участие директор концерна Круппа Гугенберг, а сам Густав Крупп был с нею ознакомлен, оказала большое влияние на формулирование военных целей различными организациями германских экспансионистов во время войны 1914—11918 гг. Правительственная программа военных целей лишь в отдельных деталях отличалась от программы пангерманцев.

36

Автор допускает некоторые неточности. Ст. 231 Версальского договора гласила: «Германия и ее союзники, ответственны за причинение всех жертв и всех убытков, понесенных союзниками и ассоциированными правительствами и гражданами, вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников». На основании этой статьи Германия должна была заплатить репарации.

Автор толкует ст. 231 слишком расширительно. В тексте Версальского договора выдвинуто обвинение только против Вильгельма II «за грубейшее нарушение международной морали и святости договоров» (ст. 227). Имя Густава Круппа в этом договоре пе названо. Статьей 228 договора германское правительство признавало право союзников привлекать «к их военным судам лиц, обвиняемых в совершении действий, противных законам и обычаям войны»; согласно статье, в начале февраля 1920 г. германскому правительству был передай список 895 человек, которым были предъявлены обвинения по этой статье. В числе их были и немецкие адмиралы и генералы, которых упоминает автор, но имени Круппа среди них не было. Однако в прессе стран Антанты во время войны и после нее неоднократно поднимался вопрос об ответственности Круппа за военные преступления Германии.

37

В ответ на реакционный путч Каппа — Лютвица, захвативших 13 марта 1920 г. Берлин, началась всеобщая забастовка, в которой участвовало 12 млн. трудящихся. 17 мая мятежники бежали из Берлина. 23 марта забастовка закончилась. Наибольшие размеры борьба рабочих приняла в Рурской области. Рабочие — социал-демократы, члены Независимой социал-демократической партии и коммунисты участвовали во всеобщей забастовке, требовали завоевания политической власти и немедленной социализации тех отраслей народного хозяйства, которые были к этому подготовлены. С 10 по 21 марта шли бои рабочих против мятежников. Стихийно образовались отряды Красной гвардии (или армии), в которых было 100 тыс. рабочих, преимущественно горняков, но Красная гвардия не имела единого командования. Красная гвардия изгнала части мятежников из промышленного района, заняла города.

19 марта рабочие батальоны Красной гвардии заняли Эссен. На совещании представителей правительства и рабочих организаций 23—24 марта в Билефельде, созванном правительством, чтобы выиграть время для концентрации войск, было заключено соглашение, по которому представители правительства обещали разоружить и покарать реакционных мятежников, амнистировать рабочих — участников боев, создать рабочую самооборону, социализировать угольную промышленность и т. д., не вводить войска в Рурскую область. После этого рабочие приступили к работе, Красная гвардия отошла со своих позиций. Однако после окончания концентрации частей рейхсвера представители правительства потребовали роспуска Красной гвардии и восстановления «порядка».

2—3 апреля части рейхсвера численностью более 100 тыс. человек вошли в Рур, с помощью отрядов полиции и фрейкоров, используя авиацию и броневики, они подавили сопротивление слабо вооруженной Красной гвардии. Тысячи рабочих были расстреляны или приговорены к многолетнему тюремному заключению. Французские войска под предлогом превышения в Руре численности войск, разрешенных Версальским договором, в виде репрессии оккупировали район Майна (Франкфурт, Дармштадт), где находились до середины мая 1920 г.

38

Принятый 23 марта 1933 г. рейхстагом закон «О преодолении бедствий народа и империи» (закон о полномочиях) давал правительству Гитлера право издавать законы помимо рейхстага и в нарушение конституции устанавливал, что договоры с иностранными государствами не требуют одобрения парламента. Закон о полномочиях стал «легальной» основой нацистской Германии.

39

В действительности, 21,11 миллиона марок.

40

Берте разрешили увеличить число собственных акций до 99,999875 процента капитала. Теперь она владела всеми акциями, кроме одной. Этот редкостный экземпляр принадлежал Барбаре и был оценен удивительно дешево —в пятьсот рейхсмарок.

41

иШатонеф дю пап» — французское красное вино

42

Шурин Фрица Круппа

43

Аушвиц — немецкое название Освенцима.

44

Другое название Бушмансгофа.

45

План Круппа потерпел неудачу: пехота союзников разыскала сейфы во всех ста пятидесяти тайниках.

46

Большинство немцев не были членами нацистской партии.

47

Любая цифра была бы недостоверной. Вопрос изобличал незнание спрашиваемого. Альфрид заколебался, потому что работал «не за жалованье». Как единоличному владельцу, ему принадлежала вся собственность фирмы «Крупп». К 11 апреля 1945 г. он не имел представления о ее стоимости.

48

Имеется в виду выступление католического архиепископа Кельнского Фрингса 14 марта 1948 г. в Эссене, в котором он всячески восхвалял «заслуги» династии Круппов перед Германией. Хотя Круппы пе были католиками, они поддерживали неофициальные связи с Ватиканом.

49

Дакка — административный центр Восточного Пакистана.

50

Имеется в виду кредит из фондов по плану Маршалла.

51

Евродоллар — американские доллары, находящиеся на счетах частных фирм в банках Западной Европы и используемые в основном для краткосрочных кредитов.

Content

Манчестер Уильям Оружие Круппа. История династии пушечных королей

Уильям Манчестер Оружие Круппа. История династии пушечных королей

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

ВВЕДЕНИЕ

ПРОЛОГ

Глава I. ЛЕГЕНДА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Глава II. «ПУШЕЧНЫЙ КОРОЛЬ»

Глава III. ГОСУДАРСТВО В ГОСУДАРСТВЕ

Глава IV. СТАЛЬНЫЕ ПУШКИ КРУППА ПРОТИВ ФРАНЦИИ

Глава V. «ВЕЛИКИЙ КРУПП»

Глава VI. НОВЫЕ ОРУДИЯ СМЕРТИ

Глава VII. ПРИНЦ КРОВИ

Глава VIII. КОНЕЦ «ДЕЛА КРУППА»

Глава IX. «ПУШЕЧНАЯ КОРОЛЕВА»

Глава X. «ИСТИННЫЙ» КРУПП ГОТОВИТСЯ К ВОЙНЕ

Глава XI. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА И ПОРАЖЕНИЕ

Глава XII. В ОБХОД ВЕРСАЛЯ

Глава XIII. ПРОМЫШЛЕННИКИ НАНИМАЮТ ГИТЛЕРА

Глава XVI. «ФЮРЕР ВСЕГДА ПРАВ!»

Глава XV. АЛЬФРИД КРУПП И СС

Глава XVI. НА ПОТОК И РАЗГРАБЛЕНИЕ

Глава XVII. АЛЬФРИД СКРЫВАЕТСЯ В БУНКЕРЕ

Глава XVIII. РАБЫ КРУППА

Глава XIX. САДИЗМ И ЗВЕРСТВА

Глава XI. ОПЕРАЦИЯ «НОЧЬ И ТУМАН»

Глава XXI. СУМЕРКИ БОГОВ

Глава XXII. АРЕСТ «ПУШЕЧНОГО КОРОЛЯ»

Глава XXIII. СТРАННЫЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

Глава XXIV. НЕЗАКОННАЯ АМНИСТИЯ

Глава XXV. СНОВА МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР

Глава XXVI. БОРЬБА ЗА НОВЫЕ РЫНКИ

Глава XXVII. МЕЛЕМСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ НАРУШЕНО

Глава XXVIII. САМАЯ МОГУЩЕСТВЕННАЯ ФИГУРА В ОБЩЕМ РЫНКЕ

Глава XXIX. СМЕРТЬ КРУППА

Примечания