Избранные произведения

Жозе Луандино Виейра: судьба и книги

«На мою долю выпала завидная судьба», — сказал однажды Жозе Луандино Виейра, и такое утверждение ангольского писателя может показаться на первый взгляд едва ли не парадоксальным. В самом деле, удивится кто-нибудь из поверхностно знакомых с его биографией и творчеством: столько раз подвергаться арестам и репрессиям за связи с национально-освободительным движением, провести около двенадцати лет в концентрационном лагере Таррафал по обвинению в «подрывной деятельности против единства нации» и еще считать, что такой удел достоин зависти?! И тем не менее это так.

Луандино Виейра (род. в 1935 г.) заставил заговорить о себе португалоязычный мир в начале шестидесятых годов, когда за книгу «Луанда» ему была присуждена высшая литературная награда Португальского общества писателей. В памяти всех, кто сколько-нибудь причастен к литературе португалоговорящих стран Африки, сохранились эти ставшие теперь едва ли не легендарными события: присуждение скрывавшемуся под псевдонимом автору «Луанды» Большой премии в области новеллистики; негодование властей, обнаруживших, что за псевдонимом Луандино Виейра скрывается осужденный в 1963 году на четырнадцать лет тюремного заключения «возмутитель спокойствия» в колониальной Анголе Жозе Виейра Матеус да Граса, и последовавшая затем расправа с Португальским обществом писателей, осмелившимся на такую неслыханную дерзость, как присуждение премии «террористу». Тогдашний министр просвещения Португалии Телес обвинил руководителей общества в «оскорблении национальных чувств», и после учиненного жандармами и политической полицией (ПИДЕ) погрома оно было распущено.

Вряд ли найдется другой африканский писатель португалоязычного ареала, который бы мог поспорить с Виейрой в популярности. Книги его постоянно издаются и переиздаются в Португалии и Бразилии — лиссабонское издательство «Эдисоэнс 70», публикующее художественную литературу для Союза ангольских писателей, даже создало специальную серию «Произведения Жозе Луандино Виейры». Они переведены на основные европейские языки, в том числе и на русский. В Советском Союзе вышли почти все повести и рассказы Луандино Виейры, изданные до 1974 года, а повесть «Истинная жизнь Домингоса Шавиера», написанная в 1961 году, была переведена с рукописи, поскольку салазаровская цензура запретила ее печатать в Португалии, и впервые увидела свет в восьмом номере журнала «Иностранная литература» за 1963 год. Творчество Луандино Виейры изучается во всем мире, о нем, единственном из ангольских писателей, создан труд «ЛУАНДИНО. Жозе Луандино Виейра и его творчество (исследования, статьи, интервью)», опубликованный в 1980 году в Лиссабоне. В нем содержатся статьи не только португальских писателей и литературоведов, но и исследователей из других стран — СССР, Чехословакии, Франции, США, Бразилии.

И хотя судьба Ж. Луандино Виейры в самом деле необыкновенна — самозабвенной работы и борьбы, творческих озарений, трудностей и удач, насыщающих его повседневность, хватило бы, кажется, на две жизни, — возможности обрести эту «завидную долю» были заложены в нем самом, в особенностях его натуры. И тут, пожалуй, следует сказать о двух основополагающих чертах характера и творческой индивидуальности Луандино Виейры, во многом определивших течение его жизни: рано проявившейся литературной одаренности — уже с одиннадцати лет будущий писатель сотрудничал в издаваемой в его квартале газете «А воз да Кинта» («Голос садов»), печатая там рассказы, стихи, скетчи на разные темы и иллюстрируя их собственными рисунками, — и чувстве ответственности за других, за судьбу своего народа, никогда не позволяющем ему оставаться в стороне от борьбы.

Одной из важнейших форм проявления политической активности в Анголе сороковых — пятидесятых годов являлась культурно-просветительская деятельность, и юный Жозе Виейра Матеус да Граса примкнул к организации «Идем открывать Анголу», в которой сотрудничали будущие партийные и общественные деятели, поэты Агостиньо Нето и Антонио Жасинто. Таланты Виейры были разнообразны, интересы — разносторонне от классической драматургии (трагедии Шекспира, «ауто» португальского драматурга Жила Висента) до самых современных средств художественного выражения, свойственных кинематографу, так и оставшемуся серьезнейшим увлечением всей его жизни. И когда в 1961 году, в ответ на вооруженную борьбу ангольского народа за независимость, в стране начались аресты, Луандино Виейра также не избежал этой участи. А через два года его, как уже упоминалось, приговорили к четырнадцатилетнему заключению в Таррафале на Островах Зеленого Мыса, и все последующее десятилетие он провел в отнюдь не благоприятствующих творческому развитию личности условиях. Но даже их молодому писателю удалось использовать с максимальной отдачей.

В то время как в Португальском обществе писателей представители двух враждующих группировок — прогрессивной и консервативной — ломали из-за него копья, с одинаковой горячностью пытаясь доказать: одни — что «Луанда» знаменует новый этап в подлинно национальной ангольской литературе, другие — что ее художественные достоинства сомнительны, ведь написана эта книга не на португальском языке метрополии, а на диалекте жителей луандских предместий и к тому же содержит многочисленные вставки на кимбунду, затрудняющие чтение, Луандино не терял даром буквально ни одного дня. При первой возможности и под любым удобным предлогом Жозе Луандино Виейра брался за перо. Он писал вдохновенно, с лихорадочной быстротой, словно предчувствуя, что вскоре у него не будет времени для сочинительства. Одно из лучших его произведений, «Мы из Макулузу», было написано за неделю (с 16 по 23 апреля 1967 года), «Любовные приключения Жоана Венсио» — за десять дней, «Лоурентиньо, дона Антония де Соуза Нето и я» — также за неделю (с 8 по 15 мая 1972 года). Так у Виейры образовался запас рукописей, к которому писатель до сих пор обращается, чтобы время от времени поразить читающий мир еще одним новым открытием.

Лихорадочно работал он и позднее, когда срок заключения в Таррафале уже близился к концу и ему разрешили поселиться под надзором полиции в пригороде Лиссабона, местечке Линда-а-Велья. Свобода Луандино Виейры в дореволюционной Португалии была, естественно, весьма относительной.

После революционного переворота 25 апреля 1974 года в Португалии вышли в свет сразу три новые книги Виейры — не считая третьего и четвертого переизданий «Луанды» и первого издания на языке оригинала повести «Истинная жизнь Домингоса Шавиера». В 1976 году был опубликован сборник его рассказов «Макандумба», в 1979 году — повесть «Любовные приключения Жоана Венсио», а через два года — последняя пока, десятая книга Луандино «Лоурентиньо, дона Антония де Соуза Нето и я», так что в Анголе, где большинство прозаиков и поэтов являются авторами одной-двух книг, Жозе Луандино Виейра может считаться плодовитым писателем.

Чем же объясняется неослабевающий интерес читающей публики к книгам этого талантливого прозаика?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно, и все же, если попытаться определить в нескольких словах вклад Луандино Виейры в современную культуру Анголы, он состоит в том, что, создав новую поэтику, обратившись к новому творческому методу, способствующему наиболее точному и убедительному отражению ангольской реальности шестидесятых — начала семидесятых годов, Виейра стал, по сути дела, основоположником новой, самобытной и подлинно национальной литературы.

Когда в 1960 году (время выхода из печати первого сборника его рассказов, «Город и детство») Жозе Луандино Виейра пришел в литературу, ему не пришлось начинать на пустом месте — в отличие от других португалоязычных колоний Ангола обладала развитой и для Африки достаточно продолжительной литературной традицией: поэзия в современном понимании этого слова возникла там в конце XVII века, художественная проза — в середине XIX столетия.

Начало шестидесятых годов в ангольской литературе ознаменовано значительными переменами. Теперь, когда преобладание критического реализма становится очевидным, писатели стремятся в первую очередь выявить и проанализировать вызванные колониализмом общественные противоречия. Шире становится круг проблем, в поле зрения романистов попадают все более широкие социальные и этнические группы. Развитие реалистической литературы тесно связано в эти годы с основной проблемой, стоящей перед ангольской культурой, — настоятельной необходимостью выразить свою национальную сущность. Вот почему прогрессивные писатели Анголы, независимо от расовой принадлежности или полученного образования, ратовали за литературу, обладающую национальной характерностью.

Наиболее ярким выразителем этих тенденций и стал Жозе Луандино Виейра, которого можно с полным правом назвать «сыном ангольской земли», ведь, хотя он и родился в Португалии, детство его и годы становления прошли в одном из муссеков — окраинных кварталов — Луанды, которые он потом так красочно и достоверно описал в своих книгах.

Луандино Виейра продолжил и развил в своем творчестве традиции реалистической литературы Анголы, ее социальный критицизм, острую антиколониальную направленность. Заимствовав в некоторой степени у ранних романистов — П. Ф. Машадо, Алфредо Трони, Ассиза Жуниора — их увлеченность конкретной бытовой деталью, он трансформирует эти детали, ставшие постоянной характеристикой того или иного героя, в ключевые образы, обретающие символическое значение.

Стремясь сделать свои произведения доступными широким массам, Виейра пытается, вслед за крупнейшими ангольскими писателями XX века Кастро Сороменьо и Оскаром Рибасом, следовать устной повествовательной традиции, вводя в текст свойственные фольклору повторы, зачины и концовки. Из ангольского фольклора берет он и прием одушевления стихийных явлений, пейзажа. Сама природа участвует у него в развитии действия, живо реагируя на происходящее, словно она обладает способностью испытывать человеческие эмоции. С той же целью — быть понятным народу — Луандино Виейра начинает писать на народно-ангольском варианте португальского языка, который стал средством общения между разными народностями страны. Только «Город и детство» написан на классическом португальском языке. И в подобной интенсивной «анголизации» языка его произведений уже заключается одно из важнейших отличий Жозе Луандино Виейры от предшественников. Помимо заимствований из кимбунду — африканских деталей и африканских ритмов прозы, — в книгах Виейры много фонетических и морфологических нововведений, приводящих к упрощению языка: отсутствие дифтонгов, артикля, форм личных местоимений, замена морфологических форм выражения лексическими.

С другой стороны, творческая манера Луандино Виейры обладает многими современными чертами. Ему свойственны обращение к несобственно-прямой речи, «потоку сознания», глубинный подтекст, смена временных планов и ракурсов, в частности прием кинематографических «наплывов», чередующихся с основным планом.

Стиль Луандино Виейры всегда легко узнаваем. Но обостренная восприимчивость, способность отзываться на всевозможные литературные новшества, умение подражать, иногда пародийно или шутливо, чужому стилю (например, новеллистике прежних веков, как это происходит в публикуемой в сборнике повести «Манана, Мариана, Нанинья»), постоянный интерес к формальным нововведениям никогда не затемняли самобытности этой щедрой натуры.

Уже в первой книге Луандино Виейры, «Город и детство», в основе которой лежат ранние впечатления и воспоминания самого автора, проявляются отличительные черты его таланта, намечаются основные темы всего его творчества: неповторимый мир детства, оказывающий столь сильное влияние на формирование человеческой личности; социально-расовые конфликты большого города; морально-этические проблемы, всякий раз подаваемые в совершенно новом ракурсе; проблема воспитания нового человека, столь злободневная для современной Анголы.

Вторая книга Виейры тоже посвящена Луанде, недаром псевдоним его образован от названия этого города; ее отличает не только возросшее литературное мастерство, но и совершенно особый эмоциональный настрой. Не лирические воспоминания, не сожаление о чем-то навсегда ушедшем и невозвратимом, не изумление перед вечной новизной и изменчивостью жизни, а сама эта жизнь, горькая и безжалостная и все же бесконечно прекрасная, предстает перед нами. Личность автора, столь явственно ощущавшаяся в «Городе и детстве», здесь как бы отступает на задний план, и повествование облекается в форму народных рассказов — притч, одновременно грустных, забавных и поучительных. В «Луанде» три притчи: «Бабушка Шиши и ее внук Зека Сантос», «История про вора и про попугая», «История про курицу и про яйцо». Как и в первой книге, действие здесь происходит в муссеке. Однако теперь писатель рассматривает Луанду под другим углом зрения: Луанда — наиболее яркое средоточие чудовищных контрастов, свойственных жизни Анголы 60-х годов. Роскошные особняки, широкие асфальтированные улицы — и жалкие лачуги бедняков, которые надменная и равнодушная Луанда власть имущих теснит все дальше и дальше за городскую черту.

Раскрывая ведущую на первом этапе его творческого пути тему города, Луандино Виейра пытался обобщить некоторые социальные явления Анголы того времени, но делал это ненавязчиво, всячески подчеркивая, что он всего-навсего воспроизводит отдельные эпизоды (разумеется, важную роль при этом играли и цензурные соображения). Уже в «Городе и детстве» Луандино непременно вставляет в каждый рассказ слова «от автора» («эту историю рассказала мне дона Ана»). В «Луанде» следование традициям устного рассказывания ощущается еще заметнее.

Несколько рассказов Луандино Виейры, напечатанных в ангольском журнале «Культура», впоследствии составили еще один цикл, под названием «Новые жизни». Герои этого цикла — люди обыкновенные, отнюдь не героические. Но именно это и позволяет показать, как зреет в рядовых ангольцах протест, чувство собственного достоинства, что и приводит их в конце концов в ряды борцов за свободу. Пожалуй, из всех ангольских прозаиков шестидесятых годов только у Виейры герои его книг вызывают не жалость, не сострадание, а гордость за людей, сумевших не потерять своего достоинства в немыслимо жестокой обстановке террора, которую писатель изображает скупыми штрихами, немногословно, но чрезвычайно впечатляюще.

Главный герой повести «Истинная жизнь Домингоса Шавиера» — образ обобщенный, он не наделен оригинальными, запоминающимися чертами, это «простой человек из деревни», с «сильными мозолистыми руками и широкой доброй улыбкой». В полицейском застенке он держится стойко благодаря солидарности и сочувствию товарищей. Если у Кастро Сороменьо ангольцы еще «рабы богов», то ангольцы Виейры — хозяева и усмирители стихий, они верят в победу справедливости. Недаром эпиграфом к «Истинной жизни» взяты строки А. Нето: «Мы существуем, друг Муссунда, мы существуем!»

В 1974 году вышли из печати одновременно три наиболее значительные книги Виейры — «Старые истории», «Давным-давно в жизни» и «Мы из Макулузу». В них писательская индивидуальность Ж. Луандино Виейры предстает в совершенно новом качестве. Композиция его произведений усложняется, прогрессирующая «анголизация» языка придает им особую эмоциональность и выразительность.

Обновление изобразительных средств представляется тем более органичным, что «Старые истории» и «Давным-давно в жизни» являются как бы продолжением «Луанды». Дело в том, что в 1962 году во время заключения в луандской тюрьме Жозе Луандино Виейра написал еще семь небольших повестей, или историй, подобных тем трем притчам, что составляют «Луанду». Четыре из них вошли в сборник «Старые истории», полностью представленный в этой книге, три другие были опубликованы под названием «Давным-давно в жизни».

Определить жанр «Старых историй» — задача непростая. Хотя автор и снабдил их подзаголовком «рассказы», они гораздо больше обычного рассказа, скорее напоминая повесть, и не столько объемом, сколько структурой, единой сюжетной линией. Зато «Мы из Макулузу» можно безоговорочно причислить к повести, сделавшейся в последнее десятилетие основным жанром ангольской литературы. Причины этого лежат и в объективных трудностях, стоящих перед творческой интеллигенцией страны, — после провозглашения независимости писатели просто не имеют пока ни времени, ни условий, чтобы обратиться к столь трудоемкой форме, как роман. Однако главное все же в том, что повесть теснее, чем роман, связана не только с исторически сложившейся традицией устного рассказа, но и с каждодневной жизнью народа, с его мировосприятием. Поэтому-то повесть, которая уходит корнями в фольклор, стала национальным литературным жанром.

Сравнительно небольшая по объему, ангольская повесть отличается слабо разветвленным сюжетом, чаще всего однолинейным, отсутствием развлекательной фабулы, четко обозначенной в большинстве случаев функцией героя-рассказчика. Почти непременный подзаголовок каждой повести — «история», причем слово это берется в его простонародном варианте — estória, а не в книжном — história, что свидетельствует о близости данной формы к устной повествовательной традиции, которая для Анголы с ее большим пока что процентом неграмотных имеет немаловажное значение.

Социальная проблематика, подспудно ощущающаяся во всех повестях, составляющих «Старые истории», явно проступает, пожалуй, лишь в первой из историй — «Подрядчик Жил, мулат Собрал и бочонок вина». Здесь, как и в «Истинной жизни Домингоса Шавиера», писатель затрагивает новую для ангольской литературы тему: жизнь и трудовые будни формирующегося рабочего класса. Зарисовки повседневного труда строителей, столкновение, на первый взгляд будто и незначительное, подрядчика Жила с бригадой, которой он отказывается устроить традиционный праздник с бочонком вина в честь окончания стройки, — такова сюжетная канва повести, за непритязательной фабулой которой стоят, как это почти всегда бывает в произведениях Луандино Виейры, насущные для Анголы проблемы.

«История девушки Санты» также отмечена тематической для ангольской литературы новизной — она отражает формирование нового мировоззрения африканской женщины. Романтичная и добрая Санта ищет настоящую любовь и не собирается выходить замуж по расчету, слушаясь только голоса собственного сердца. Она терпеливо переносит брань и побои мачехи, которой непонятны такие «причуды», и твердо стоит на своем. Центральная часть этой истории — молитва Санты, вернее, ее монолог, — способствует самораскрытию ее сложной и самобытной натуры, ее мировосприятия, отношения к жизни. «Почему меня преследуют?» — негодует Санта, взывающая к справедливости. Ей кажется, что будущий ребенок — оправдание и цель всей ее жизни, и она не считает греховным иметь его. Вся ее «вина» в том, что она восстала против судьбы, полюбив по собственному выбору. «Но ведь я его самого люблю, а не его деньги», — повторяет она, пытаясь заставить пресвятую деву, взятую за неимением подруги в собеседницы, понять  е е  п р а в д у. «Он меня любит» — это лейтмотив молитвы, своего рода оправдание Санты, ее опора для морального сопротивления окружающей среде.

Третья повесть из «Старых историй» — «Манана, Мариана, Нанинья» — также кажется на первый взгляд обыкновенной зарисовкой, страницами из семейной хроники знатного, гордящегося чистотой крови семейства Каллейрос. Двое любящих — красивая крестница знатной дамы мулатка Манана и сын сеньоры Каллейрос лицеист Лита — не могут соединить свои судьбы, потому что их разделяет непреодолимая преграда — расовая сегрегация. И Манана, превратившаяся из нежной и ласковой Наниньи, «радости жизни» лицеиста Литы, в раздражительную, холодную дону Мариану, вынуждена выйти замуж за тупого, равнодушного к красоте мира чиновника. На ее стороне все симпатии писателя, видящего в своей героине воплощение поэзии и красоты.

Как бы продолжая традиции Ф. М. Кастро Сороменьо, Виейра обращается к теме колдовства, народных верований, столь характерных для так называемого «волшебного реализма», получившего права гражданства и в ангольской литературе. Изображение нереального через образно-фольклорное восприятие народа в «Старых историях» возникает дважды. Впервые — в реалистической, опоэтизированной дымкой грусти повести «Манана, Мариана, Нанинья», во второй раз — в истории, а точнее, легенде, «Последний оборотень из Макулузу». Однако если в первом случае писатель относится к чуду — появлению ангела — с явной иронией, то в легенде проявляет к вымыслу более уважительное отношение. Умело нагнетая атмосферу страха, он создает у читателей определенное настроение. Сюжет «Последнего оборотня из Макулузу» допускает двоякое истолкование событий: то ли произошло чудо — и потерявший рассудок старик обернулся чудовищем, то ли это померещилось испуганным ребятишкам. Луандино Виейра не выражает здесь своего отношения к происходящему. Вполне вероятно, что он отводит «волшебному реализму» особую роль: показать детское восприятие реальной трагедии — пожара в доме, гибели старика под развалинами — как чего-то сверхъестественного.

Если в «Старых историях» Луандино Виейра стремится воссоздать характерные особенности жизни в муссеках Луанды, подчеркивая ее непохожесть на другие жизненные уклады, — словом, отразить все то, что отличает формирующуюся ангольскую национальную общность от других, — в повести «Мы из Макулузу» его принципы изображения действительности меняются. Писатель ставит перед собой новую цель: соотнести специфически национальные черты ангольской реальности шестидесятых годов с социально-типическими, сопоставив ее с прошлым и настоящим, показав глубинные, труднораспознаваемые связи общества и личности, выявив диалектику развития социальной действительности в предреволюционной и революционной Анголе (время действия повести — 1963 год, «третий год войны» за национальное освобождение).

Эта повесть необычна и с точки зрения техники письма — созданный Луандино Виейрой новый тип повествования отличают замкнутость, постоянные возвраты к одним и тем же событиям: смерть и похороны Маниньо, арест Пайзиньо, тяжелая участь африканца Кибиаки. Подобное «вращение по спирали» осуществляется с помощью целой системы повторов, преимущественно ключевых фраз-образов, и цепочек ассоциаций, путем своеобразного монтажа фрагментов, частого и неожиданного чередования временных планов.

Если отбросить сложности замкнутой структуры текста и временных напластований, фабула «Мы из Макулузу» предельно проста и словно является продолжением сюжетов «Города и детства», «Луанды» и «Старых историй»: в муссеке Макулузу жили четыре подростка — двое братьев: Маниньо (что и означает в переводе «Брат, Братишка») и Майш Вельо (Старший, от имени которого ведется рассказ), их сводный брат мулат Пайзиньо (Папаша) и африканец Кибиака. Однако, если в предыдущих книгах Виейры о детстве основные герои так и остаются детьми или подростками, в этой повести действие начинается в тот момент, когда все четверо уже взрослые. Жозе Луандино Виейра показывает ретроспективно, как сложилась судьба этих людей разного социального происхождения, разного цвета кожи. Его отправная точка — настоящее, от него он и начинает отсчет времени вспять. Погиб, совершив трагическую ошибку — ложный выбор жизненного пути, — младший брат Майш Вельо, прапорщик Маниньо, который вступил в армию колонизаторов, — с его гибели начинается повесть. Но мы видим и живого Маниньо, умного и веселого, исполненного надежд. Арестован за революционную деятельность Пайзиньо; герой-рассказчик случайно оказывается свидетелем его ареста — этим трагическим эпизодом кончается «Мы из Макулузу». Ушел в леса, вероятно став партизаном, Кибиака; и может быть, это его голова выставлена на шесте у обочины дороги для устрашения повстанцев. Лишь Майш Вельо остается пока цел и невредим; он тоже революционер-подпольщик, но Пайзиньо не выдаст его и под пытками, недаром еще в детстве все четверо дали скрепленную кровью клятву: никогда и ни при каких обстоятельствах не предавать друг друга.

Несмотря на видимую камерность сюжета — ретроспективное описание жизни четырех друзей из муссека Макулузу, — Луандино Виейра сумел затронуть в своей повести широкий круг проблем. Неразрешимые противоречия агонизирующего колониального общества: расизм, братоубийственная гражданская война, нищета и эксплуатация, страх и отчаяние и в то же время крепнущее сопротивление народа, рост национально-освободительной борьбы — все это нашло отражение на страницах книги. Это первое в ангольской литературе произведение об освободительной войне, если не считать весьма интересных, но не достигших столь высокой степени обобщения произведений Пепетелы «Приключения Нгунги» и «Майомбе», который и не задавался целью осмысливать современные события в исторической перспективе.

В «Мы из Макулузу» сочетаются полярно противоположные тональности и настроения. Это книга о безжалостном вторжении смерти в человеческое существование и о ее непоправимых последствиях. Но наряду с безысходным трагизмом повесть Виейры наполнена солнечным оптимизмом, страстной любовью к жизни, ощущением ее неповторимости.

Три основные темы, контрастирующие, порой как бы взаимно исключающие друг друга, но неразделимые, переплетаются в повести: любовь (и неразлучный с ней у Виейры смех), солнце (также зачастую сливающееся у писателя с улыбкой) и смерть. Сочетание этих постоянных мотивов образует своеобразную, протяженную во времени цепь ассоциаций.

Повесть Луандино Виейры — произведение антивоенное, хотя зарисовок фронтовых эпизодов, батальных сцен в ней почти нет. Активный участник национально-освободительного движения, Виейра, безусловно, положительно относится к борьбе народа за независимость, как бы тяжка и кровопролитна она ни была, — это единственный способ отвоевать утраченную пять веков назад свободу, право на жизнь. Иное дело — война несправедливая, развязанная в Анголе империалистами-колонизаторами; она несет смерть и разрушение, уничтожая все прекрасное, все дорогое людям.

Именно отношение к войне служит водоразделом в мировоззрении двух братьев. Если Маниньо не хватает твердости убеждений, умения мыслить самостоятельно, а не по завещанному колониализмом шаблону, то Майш Вельо в высшей степени свойственна независимость суждений, огромное влияние оказал на него Пайзиньо. Старший брат постоянно корит себя за то, что не уберег младшего, считает себя виновным в его гибели, в его «мании быть героем». Маниньо пошел по неверному пути — и в этом причина его смерти, утверждает писатель. Поэтому «Мы из Макулузу» Жозе Луандино Виейры можно назвать книгой о выборе жизненного пути и — шире — о поисках истины.

* * *

Подобно большинству современных писателей Анголы, Луандино Виейра, по собственному признанию, «почувствовал себя полностью реализованным как личность» лишь после того, как в стране была провозглашена независимость. После 1975 года он стал директором Ангольского института кино (и одновременно — руководителем программ Национального телевидения и Генеральным секретарем Союза ангольских писателей) и по долгу службы, а главное — по душевной склонности, занимается теперь кинематографией, предпочитая ее литературе. В государстве, где 85 процентов населения еще не овладело грамотой, такое обращение к массовому средству общения между людьми не кажется неожиданным, для африканского писателя оно едва ли не закономерно — вспомним хотя бы сенегальца Сембена Усмана, ставшего сценаристом и режиссером нескольких интересных фильмов. Насколько плодотворными окажутся у Виейры эти поиски новых средств художественной выразительности, покажет время.

Е. Ряузова

СТАРЫЕ ИСТОРИИ

José Luandino Vieira

VELHAS ESTÓRIAS

Lisboa, 1974

© Plátano Editora, Lisboa, 1974

© União dos Escritores Angolanos — Edições 70, 1976

Подрядчик Жил, мулат Собрал и бочонок вина

Расскажу о беспутном мулате — он на гитаре играет, горя не знает, ходит — смеется, живет как придется.

* * *

А зовут этого беспутного мулата Собрал, а поскольку он лентяй и выпивоха, каких свет не видал, кличка его — Недобрал. В то утро, о котором у нас речь пойдет, холодный ветер до костей пронизывал, а он пил кофе и говорил так:

— Мулат я, мулат! Мулат, и тем горжусь! Ну и дальше что? Ничего? Ничего так ничего. Мать цветная была! Отец — белый.

Он отхлебывал не спеша, щурил глаз поверх кружки на смеющиеся лица вокруг. Все ждали, что он еще отколет. И он откалывал:

— Но над мулатом-ретроградом сам первый смеюсь…

А потом, помолчав и выждав, объяснил непонятное слово:

— Ре-тро-град! Это тот, у кого все шиворот-навыворот-набекрень. Одним словом, мулат — ретро-гад!

На озадаченных лицах слушателей гаснут улыбки — словно холодный ветер их задул. Но смуглолицый человек, затягиваясь сигаретой, раздельно, по слогам повторяет:

— Мать хорошая женщина была, зато отец — бессовестный. Не верите? Я не из Маланжи, я сын Собрала, Антунеса Собрала, по прозвищу Камбу.

Семь раз уже ударили в рельс, вприпрыжку бежит десятник — сейчас погонит на работу, чтоб не сидели без дела, не точили лясы. Однако мулат не дает ему и рта раскрыть:

— Доброго здоровьица, сеньор Сантиньос! Как поживаете? Все ли благополучно в семействе?

Десятник хмур и зол, того и гляди — оштрафует, но работяги хором вторят Собралу, и Сантос добреет:

— Спасибо, ребята, спасибо. Однако пора и…

Договорить он не успевает. Собрал, широко улыбаясь, продолжает свои льстивые речи:

— Как достоуважаемая супруга ваша сеньора дона Барбара? Все слава богу? Детки в школе?

Не давая ответить, он хлопает по спине своего подручного, Пирулито, и говорит с таким видом, словно он тут — самый главный:

— Давай, ребята, давай! Пошли работать! Семь часов! Нас работа кормит!

И шагает впереди всех. Десятник сеньор Сантос только в затылке чешет — делать теперь нечего, ни штрафовать, ни ругать не за что. А мулат уже покрикивает хрипло и зычно на лесах:

— Давай, давай, ребята! Повеселей!

— Чертов сын, — ворчит десятник и, чтобы не пропал запал, набрасывается на мальчишек, что месят раствор.

Мулат и парень с Островов — его зовут Зе-Жозефа — вместе со своими подручными уже на самой верхотуре.

В этот утренний час весь город как на ладони. Он окутан влажной туманной пеленой. Солнце еще не поднялось, крыши не блестят, и только по темно-зеленым пятнам листвы угадываются сады. Под серой кожей ненастного дня, словно вены, наполненные грязной кровью, разбегаются в разные стороны улицы и переулки, переплетаются паутинной сетью, и люди, что снуют по мостовой, кажутся маленькими, как тараканы. И повсюду невесть зачем высятся новые дома — бугрят фурункулы красное тело земли.

Собрал рассеянно оглядывает окрестности, вспоминает давнюю свою отсидку, посасывает самокрутку с не простым табачком — вьется сладковатый, странноватый дымок, вспоминается мулату родной край: Байро-Санду… Но сейчас все вокруг него по-другому: дома потеряли цвет, повсюду сквозь проломы проглядывает гнилое глиняное нутро стен, торчат сломанными костями дранка и жерди. И надо всем витает, всюду проникает гнусный гнилой запах — а казалось, что он уж его забыл… Все по-другому отсюда с вышины, и куда-то девалась та красота, которую он лелеял в памяти, красота, по которой он тосковал в тюрьме, красота, ради которой он и пристрастился к «травке». Грустно.

А пока что появился подрядчик. Зашумел мотор, раздался гудок. «Хозяин!» — крикнули хором мальчишки, месившие раствор.

Хозяин вышел из машины. Стало тихо. Уже взошло солнце, и Собрал услышал сверху, как гневно фыркает и бранится Рита. От ревности вдруг заныло сердце.

— Эй, Недобрал, встречай хозяина!

Это окликнул его Зе-Жозефа со своего насеста. Здесь-то, на лесах, ему, Собралу, ничего не страшно. Хуже то, что хозяин стал петли делать вокруг Риты.

— Здравствуй, хозяин! Не дело затеял! Брось.

Сами собой сказались эти слова. Не стоило бы, конечно, задевать хозяина, да злое лицо Риты стоит перед глазами.

— Смотри, Собрал! Не суйся, куда не просят. Понял?

Повезло. Хозяин ответил, снизошел. Ну, теперь держись, потешусь я, научу тебя, белый, как сладкими речами совращать ту, которую я люблю.

— Любезный хозяин, достопочтенный сеньор Жил Афонсо, — начал он, а потом заговорил на кимбунду.

Он прошелся насчет не по возрасту прыткого хозяина, и стоявшие поодаль работяги засмеялись.

Собрал уже спустился с лесов — теперь он собирался атаковать противника на его территории. Двинулся ему навстречу. Тот подозрительно глядел на жестяной котелок в углу — Пирулито варил кофе для тех, кто работал наверху. Холодный ветер с моря щипал щеки, залезал за пазуху, выдувая тепло из-под одежды.

Собрал шел к хозяину — надо сразу забрать все взятки, огорошить его, сбить с толку.

— Комансава, сеньор?

— Чего?

— Я ведь, хозяин, полуглот, говорю на разных языках — это, например, по-французски!

— Я тебе покажу разные языки! Что тут происходит? Что это такое, я спрашиваю?! Что за стряпню тут развел этот сукин сын? Он твой подсобник? Какого черта тогда торчит внизу? Сантос!

Десятник уже бегом бежал на зов. Мулат продолжал насмешливо глядеть на белого, пряча усмешку.

— Это клей.

— Столярный клей?

Приятный аромат кипящего кофе витал в воздухе, щекотал ноздри.

— Вот именно. Без клея, сеньор, не та затея.

Но сеньор хозяин этим не удовлетворился и гнев на милость не сменил. Речи Собрала только пуще его взбесили — он повернулся к десятнику.

— Чем вы заняты, Сантос? Не видите, что тут у вас творится?! Только бы лодырничать! Когда кончите работу? Молчите! Ничего не надо объяснять. Работа спешная, так что не жалуйтесь, если придется зубы на полку класть. Расчет сегодня только в конторе!

Тут, извинившись, снова встрял Собрал.

— Не беспокойтесь, сеньор Жил. Нам мало осталось, скоро кончим. И отпразднуем. Правильно я говорю, Зе?

Зе, который тоже спустился с лесов, кивнул курчавой головой в знак согласия. Сеньор Жил оглядел обоих, нехорошо засмеялся:

— Я насквозь тебя вижу! Ничего у тебя не выйдет, сынок. Я ведь вас когда еще предупреждал: за вино больше платить не буду!

В ответ раздался хор протестующих голосов. Подошли новые рабочие, сердитые голоса заглушали смех. Но хозяин не дрогнул: повернулся спиной, выпрямился, выпятил брюшко и ударил в рельс, созывая рабочих. Те, кто еще был на лесах, побежали вниз — а вдруг жалованье заплатят? Хозяин влез на кучу кирпича и сказал:

— Объяснимся, чтобы не было кривотолков. — Он помедлил, подтянул штаны. — Я уже предупредил вашего товарища Собрала, а теперь всем говорю: жалованье за эту неделю — только в конторе. Больше ни на что не рассчитывайте.

Все опять загалдели: так уж повелось — суббота всегда была днем праздника, к нему готовились задолго, пекли и жарили.

— Нельзя, хозяин!

— Суббота есть суббота!

— Дети ждут!

Хозяин ухмыльнулся:

— Дети? Кабак вас ждет, пьяницы несчастные!

Собрал снова решил блеснуть воспитанием:

— Прошу прощения, сеньор Жил! Те, кто платит, те и пьют, едят же те, кому дадут…

— А ну-ка, заткни хайло! — гаркнул хозяин: он вмиг преобразился, забыл о своей солидности, заговорил на языке лиссабонских трущоб. — Сказал — значит, точка. В конторе — и все! Сантос, идем!

Больше объяснять ничего не стал. В сопровождении десятника он пошел прочь. Проходя мимо Риты, попытался было ее облапить, но она сердито фыркнула, а Собрал бросил на него яростный взгляд.

— Смотри, Собрал, — ухмыльнулся он уже из кабины джипа, — не забывайся, помни, кто тебя вытащил из каталажки. Соскучился по нарам? А? Вздумал ревновать? Девица-то беременна, при таком пузе все равно ничего нельзя…

Собрал улыбнулся, хоть далась ему эта улыбка нелегко.

— Всегда можно устроиться, хозяин. Я на первом этаже, Рита на втором, так что не извольте беспокоиться.

Однако его уже никто не слышал. Джип резко рванул с места, словно пытаясь ревом своего мотора заглушить надежду на праздник, которая жила в сердце каждого.

* * *

На гитаре-то играл Зе-Жозефа, а мулат только таскал ее по вечеринкам, славу же они делили поровну. Когда Собрала спрашивали, умеет ли он играть, он отвечал — умеет, только сейчас ему не хочется, настроения, мол, нет.

— Бросьте! Раз уж Зе взял в руки гитару, чего мне срамиться. Гитару пожалейте — она только его признает. Давай-ка, братец, начни-ка вот эту…

И он говорил сущую правду. Пальцы Зе птицами порхали по струнам, и никому не хотелось состязаться с таким мастером. Курчавая голова, похожая на расправившую крылья бабочку, качалась в такт, детская улыбка появлялась на губах, — грустная, детская улыбка, даже если играл гитарист что-нибудь озорное и веселое. А кончалась пирушка только с рассветом, и всегда одним и тем же: гитарист сидел на полу, прижав гриф к щеке, и плакал, и просил неизвестно кого:

— Братья, братья!.. Не обижайте меня, не мучьте… Горько мне… Зовите меня по имени! Жозе Фирмино я! Жозе Фирмино!

Собрал поднимал товарища, прихватывал гитару, и они уходили. Шли они через ночь, рассвету навстречу, и Зе с Островов казался в такие часы ребенком, а Собрал — заботливым отцом, хоть годами и был моложе.

Зе было на что обижаться, было отчего тосковать. Он все никак не мог позабыть Жозефу, имя которой намертво приклеилось к его собственному имени, — поначалу все потешались, а потом, тронутые такой верностью, замолкали. Об этой истории много шло разговоров.

— Ах, бесстыжая! Притворялась, что любит, а сама к белому ушла!

И сеньор Жануарио, лавочник и владелец кофейной плантации, гулял в воскресенье под ручку с мулаткой Жозефой, разряженной и накрашенной, и клялся, что заявит в полицию, если жалкий плотник с Островов снова будет торчать у дома…

— Меня зовут Жозе Фирмино! У меня грех на душе! Я убил! Не зовите меня Зе-Жозефа!

Так кричал плотник, расхрабрившись от выпитого, пьяный и избитый. А верный друг Собрал вел его домой — в пустой, брошенный Жозефой дом… И еще одна радость в жизни была у них — сдать работу подрядчику и в субботу забыть обо всем, выпить вина. Вот как сегодня.

— Ну так как, Недобрал? Что будет, братец? Выставит он бочонок?

Мулат весело кивает. Время уже за полдень, а солнце так и не выглянуло, только холодный ветер раздувает рубахи, шелестит листвой зеленой ветви, вывешенной в знак праздника.

— Чего ржете? — спрашивает старый Бастиан, — чему радуетесь?

— День нынче хорош, папаша! — кричит в ответ Собрал. — Праздник сегодня устроим! Хозяин выставит вина!

— Выставит, как же! Жди, дожидайся! Только бы зубы скалить! Смотрите, как бы не заплакать!

Старик презрительно сплевывает и, как старая мудрая черепаха, уходит медленно прочь. Тут Шаншо, спохватившись, кричит ему вслед:

— Молчи, старик! Не каркай!

О Бастиане шла нехорошая слава, поговаривали, что у него дурной глаз, что он знается с нечистой силой, а потому может, к примеру, разжечь костер без единой спички, может навести порчу — все может…

— Перестань, Шаншо! Как ты разговариваешь со старшим, дубина?!

Парень осекся на полуслове.

Хоть и холодно, а весело. Зе-Жозефа, и Собрал, и подручный его, Пирулито, готовятся к празднику, работы осталось всего ничего, в полчаса управятся. Люди горохом сыплются с лесов, галдя, свистя, перекликаясь. Нет только Шаншо — он обиделся, и старого Бастиана — тот сидит в своем домике, дымит самокруткой, бормочет себе под нос никому не понятные слова. Все сильней, все холодней становится ветер.

Бог знает сколько лет этому обычаю, из какой глубины веков пришел он: когда работа окончена, когда пролит пот и набиты мозоли, надо укрепить на шесте зеленую ветку или просто тряпку, все равно какую, — это возвестит всем, что нынче праздник, что день сегодня короткий. Густая зеленая ветвь, развевающаяся над лесами, обещает: хозяин привезет бочонок вина.

— Честью клянусь, братья! Выплатят жалованье — согреемся!

— С чего ты развеселился, Собрал? Вроде еще трезвый?!

— Умный человек без вина пьян, а ты, и выпив, киснешь.

Пирулито счел за благо промолчать. Заспоришь — можно и в рожу получить, хоть Собрал ему не бог весть какое начальство, а свой брат, работяга. А все же лучше не задираться: «Умный всегда смиряется, а глупый, как индюк, надувается». Но злоба, как ягуар, кусает за сердце: Собрал столько наговорил про бочонок, а где он? Нет его. И потому Пирулито дерзко огрызается:

— Посмотрим, кто прав окажется: плотник или подрядчик. У подрядчика-то в голове поболе, чем у тебя, дурака.

— Заткнись, я сказал! Ты-то и подавно только топором махать умеешь! Придурок! Слыхали: «…в голове поболе…»! Ничего у хозяина нет — одна только власть в руках.

— Ладно-ладно… Вот увидишь, чего нам нацедят в кружку за ради праздничка… Погляди-ка на рожу Сантоса…

А на лице десятника ничего, кроме злобы, написано не было. Показалось даже на миг, что ветер задул еще свирепей. А злился он оттого, что в саду неподалеку уже ставили доски на обрубки деревьев, готовились к пирушке, подрядчик же ему сказал как отрезал, что расчет — только в конторе, кто не явится — вовсе без гроша останется, вина не будет ни капли, прошли те времена, доходу нынче мало, расходов выше головы, заказы сокращаются, так что праздника никакого не будет.

Все загалдели. Боком-боком хотел проскользнуть Сантос мимо работяг, пробормотал им все это и добавил, что он, мол, сам — человек подневольный. Но неугомонный мулат задержал его:

— Ай, сеньор Сантос, что вы такое только говорите? Неужто и вы заодно с хозяином? Ведь вы же наш! Плоть от плоти! Отчего ж вам не выпить с нами глоток вина — один всего-навсего, чтобы дона Барбара духа не учуяла? Извиняюсь, конечно, за свое нахальство, только зачем же вы нас бросаете одних, на произвол судьбы? Не узнаю вас, сеньор Сантос!

И долго еще изгалялся мулат над бедным десятником, а остальные одобрительно подвывали и посмеивались. А потом все стали просить его остаться, а если его ждут, то пусть позвонит по телефону. Однако десятник угрюмо и поспешно пошел прочь, а Собрал философски заметил ему вслед:

— Не спешите, сеньор Сантос, не ровен час — поскользнетесь, упадете, ножку поломаете. Все под богом ходим.

И вот теперь по лицу десятника видно, что рано работяги обрадовались: победа их обернулась поражением. Подрядчик Жил Афонсо не захотел даже и слушать десятника, отказал окончательно, бесповоротно и пригрозил полицию позвать.

— Что я говорил? — бурчит Сантос. — Только время теряем, а хозяин сердится. Надо всем ехать в контору и получать, что заработали. Кто не явится, ничего не получит вообще. Вы что — нашего хозяина не знаете?

И пояснил для самых тупоумных: кому хозяин друг — так уж друг, а кого невзлюбил, тому лучше на свет не родиться.

— Никуда не пойдем! Шагу не ступим! Вина пусть пришлет! Мы работу кончили, дом под крышу подвели. Права такого нету у него!

— Ты бы помолчал, Пирулито. Что ты с утра глотку дерешь? Молод еще. Вы уж не сердитесь на него, сеньор Сантос, ему, видно, голову напекло, — встрял мулат.

— Меня это не касается. Кто поедет?

И, не дожидаясь ответа — осмелел, в кабине-то сидя, — трижды посигналил, а потом крикнул:

— Давай лезь в кузов!

На лицах работяг отразилось раздумье и внутренняя борьба. Каменщик Жасинто ступил на шаг, поскреб в затылке и отправился собирать свои инструменты. За ним двинулся Шикошикоте, его подручный. Дрогнули и остальные. Тогда вперед выскочил как бешеный Пирулито:

— Никто не пойдет! Никто!

Он кинулся к машине и закричал не своим голосом. Собрал, недовольный помощником, хотел было вмешаться, но не успел:

— Сеньор Сантос! Если мы что не по закону делаем, можете звать полицию! На здоровье! Я слова не скажу! А без вина на празднике нельзя! Конец работы без праздника, праздник без вина — не выйдет это! Сколько живу на свете, такого не видал! У нас так не положено! И хозяин это знает, он просто глумится над нами. Везите его сюда, мы будем ждать!

Потом не долго думая выдернул из рук Жасинто мастерок и нивелир, толкнул плечом Шикошикоте:

— А ну неси сюда диканзу[1]! Она там вон. Начнем праздник, нечего терять время. Никто нам не посмеет праздник испортить.

— Заведи-ка нашу, Зе-Жозефа! — повеселел Собрал.

Зе-Жозефа побежал за гитарой.

— Чего? Старую? Не пойдет?! Дом — с иголочки, праздник только начинается, значит, и песню надо новую! Зе-Жасинто, поди сюда! Чего у тебя рожа такая постная? Потанцуй-ка!

Пирулито заиграл, и каменщик пустился в пляс. Зе-Жозефа улыбнулся печально и попросил:

— Давай, Недобрал! Душа томится!

И в тот самый миг, когда грузовик рванулся с места, хриплый голос Собрала прокричал только что сочиненные слова песни.

* * *

Все они жили как придется, назавтра не загадывали.

Но хуже всех было Собралу: числилась за ним отсидка.

А подрядчик сеньор Жил Афонсо опять, как тогда, островком в море кричащих, бранящихся черных рабочих стоит на куче кирпича. Он примчался на своем джипе, окутанном облаком пыли, и с ходу принялся кричать и грозить. Десятник Сантос, как цепной пес, набросился на танцующих. Крик и брань всем быстро испортили настроение — только и осталось веселого, что яркая зеленая листва поднятой в знак праздника ветви.

И подрядчик под конец сказал так:

— Слово Жила Афонсо — железное слово. Раз сказал — значит, так тому и быть.

Ни дать ни взять — министр.

А дело было в том, что должно было прибыть какое-то превосходительство, министр чего-то, а работягам надлежало встречать его в аэропорту, олицетворяя собой «живые силы страны» — истинных патриотов. При этом им полагалось молчать как рыбам, рта не раскрывать.

— Во-первых, о бочонке вина даже не мечтайте. Во-вторых, жалованье только в конторе, и больше нигде. В-третьих, всем сейчас же ехать в аэропорт.

Ветер стал еще пронзительней. Подрядчик выкрикнул последнее распоряжение:

— Постройте людей, Сантос! Черных и белых — отдельно! И пусть почистятся!

И вот выстроились: слева подсобники, каменщики, месильщики раствора, а справа — белые рабочие. Каждая группа получила транспаранты. Черные сгрудились у грузовика, белые — возле джипа.

— Жоан Антунес Собрал! — кричит десятник Сантос.

— Здесь! — откликается мулат.

— Садись!

— Как же это, сеньор Сантос! Мне не тут положено ехать.

— Садись, садись, не спорь. Тебя разжаловали, — смеется десятник, но Собрал не такой человек, чтобы так, за здорово живешь, забыть, что он плотник первой руки.

— Куда ж вы меня к подсобникам сажаете?

Рабочие пересмеиваются, перешептываются, но подрядчик Жил не обращает на них никакого внимания. Сказал — и кончено.

Все выстраиваются и подравниваются, а хозяин ходит перед строем, как генерал на параде, раздает транспаранты надежным людям.

— Держи, Албертино, там, в аэропорту, поднимешь повыше, чтобы эти шишки лиссабонские видели, как мы их встречаем. Понял?

Старый бригадир штукатуров только хмуро кивает вместо ответа, а глаза — как у побитой собаки. Над его седой головой полыхают красные буквы:

На защиту страны родной

Рабочие компании «Жилафо»

Дружно станут стеной.

— Себастьян Пауло! — вопит Сантос. — Где Себастьян Пауло? Куда он запропастился? Себастьян!

Ответа нет. Только в ветвях шуршит ветер, пересмеиваются работяги.

— Себастьян! — снова взывает десятник, и все приходят ему на помощь.

— Бастья-а-ан!

Тут как с неба раздается голос Шаншо. Все задирают головы и на самой верхотуре видят две фигуры: Шаншо и старый Себастьян стоят на лесах рука об руку.

— А ну, живо вниз! Оглохли, что ли? Живо, а не то вычту из жалованья!

Десятник Сантос изображает из себя большого начальника, подрядчик Жил сыплет отборной руганью. Старый колдун и его ученик не торопясь спускаются вниз.

— Что вы там делали? Ты сторож или кто? Там твое место?

Старый Себастьян молчит, не отводя глаз, попыхивает самокруткой, а потом не спеша, мелкими шажками скрывается в толпе. Теперь все, слава богу, в сборе, и подрядчик сует Собралу в руки второй плакат.

— Чтоб все было в порядке! Смотрите у меня! Помните, что вы представляете строительную компанию «Жилафо». Ясно? Если я увижу, что кто-то не так себя вел, уволю в два счета! Или в каталажку засажу!

Он замолкает, и отзвук его угрозы висит в воздухе. Зе-Жозефа подталкивает Собрала локтем, тот торжественно выдвигается вперед:

— Разлюбезный вы наш хозяин, сеньор Жил! Вы ведь нам как отец родной. Все будет в наилучшем виде, не извольте беспокоиться! Теперь вот какое дело: мы работу кончили, хотим отпраздновать как положено — музыка, то-се. А винца отпустите? В такой день без бочонка не положено: сами знаете, привычка — вторая натура, так от века повелось.

Подрядчик — он уже снова, как петух, красуется на куче кирпича — хмыкает:

— Кто тебя из тюрьмы освободил, Собрал? Кто тебя на работу взял? Кто из тебя человека хотел сделать? Так-то ты мне за мое добро платишь? Если б не я, ты бы досыта насиделся за решеткой, а ты все свое. Правду говорят, как волка не корми… Неблагодарные твари вы, вот и все!

Собрал, однако, и не думает сдаваться: вокруг плотным кольцом стоят товарищи, ждут, чем кончится перепалка с хозяином. Сдаваться нельзя.

— Сами посудите, сеньор Жил. Да ведь не обо мне сейчас речь…

— Ладно-ладно! Кому приятно слушать правду про себя?! Бродягой ты был, бродягой и останешься. Вовек не будет у тебя ни кола ни двора! Жалею тебя в память отца, старого Антунеса, а то давно бы уж и косточки твои сгнили, и дела бы мне до тебя, дурака, не было!

— Опять не о том, хозяин… Все верно: я вор, я бродяга, я тащу, что плохо лежит, я от работы бегаю. Вы меня приветили, кусок хлеба дали. Ну, и дальше что?

Кольцо зрителей сжимается еще теснее: дело, видать, серьезный оборот принимает, как это хозяин терпит такие речи?

— А дальше — вот что, — продолжает отчаянный мулат, — не бывало еще в нашем крае, чтоб конец работы без праздника, а праздник без вина.

— Верно, Собрал! В самую точку! Крой дальше! — ввязывается в беседу Пирулито.

— А ты помолчи, мал еще! Помолчи, когда старшие разговаривают.

Подрядчик снова улыбается, ничем его не проймешь. Собрал, одернув зарвавшегося Пирулито, продолжает:

— Что для вас, сеньор Афонсо, один бочонок?! Тьфу — и больше ничего. Так зачем же портить праздник людям, которым вы даете заработать, которые живут от ваших щедрот?

Ропот в толпе громче, и лицо подрядчика мрачнеет: мулат напирает все сильней:

— Подумайте, сеньор Жил, о своих преданных слугах! Каких-то сто литров! Один бочонок! Один бочонок за ваше здоровье и нам на радость!

— Один, один, один! — гудят вокруг работяги.

Но подрядчик вдруг вскидывает над головой толстую руку. Лицо его багровеет, покрывается каплями пота, несмотря на холодный ветер.

— Подождите! Вы, я вижу, заслушались сладкими речами Собрала. Только я ведь не девчонка из муссека[2], меня болтовней не улестить. Говорить-то он большой мастер. Его послушать — так я вам не друг, я не делаю для вас все, что в моих силах…

Слышны протестующие голоса, задавленные смешки. Десятник Сантос из-за спины хозяина машет руками, требуя тишины. Подрядчик продолжает:

— Отвечайте мне как на духу! Вы хоть и чернокожие, а все равно люди, людьми я вас и считаю, хоть многие этого не заслуживают. Кто еще в городе, кроме меня, платит жалованье день в день? Есть такой?

— Нет! — отвечают все дружным хором.

— Кто, кроме меня, не высчитывает за простои, не штрафует за опоздания? Я всегда предпочитаю просто-напросто вздуть лодыря своими руками! Так я говорю?

— Так! — Голоса звучат уже не так дружно и уверенно.

— Друг я вам или не друг? Короткая же у вас память! Когда в прошлом году началась заварушка, кто продолжал работу? Я. Кто вас увозит после работы, кто привозит утром? Я. И теперь у вас еще хватает наглости требовать бочонок вина у того, кому вы, может, жизнью обязаны?

Воцарилось молчание. Одни смотрели в землю, другие — на хозяина, но все молчали. Над головами под слабеющим вечерним ветром шелестели листья.

Пирулито сделал шаг вперед, собрался было ответить, но Собрал опередил его:

— Хозяин, да вы посмотрите, какие мы скучные стоим! Жить не хочется. Собирались повеселиться, готовились — и все прахом пойдет? Из-за десяти эскудо?

— Хозяин, сто литров! Один бочонок! Нам хватит! — подхватил хор.

— Тихо! Вижу, вы так меня и не поняли. А вам известно, что цены с каждым днем растут? А заказов все меньше! Доход сокращается. Эх, да откуда вам это знать, об том пусть голова у хозяина болит. Вы понятия не имеете о ссудах, амортизации, кредитовании.

Незнакомое слово рассмешило работяг. Подрядчик вытер пот со лба: холодный ветер не приносил ему облегчения — и договорил:

— А вам бы только клянчить да жаловаться. Ни черта вы не понимаете.

— Верно, хозяин! Нас не понимать нанимали, а дома строить!

— Замолчи, Пирулито! Этак мы до утра не кончим!

Собрал выступил вперед. Он видел, что хозяин одолевает его, непонятные слова сбивали работяг с толку.

— Вы правы, сеньор Жил. Вы правы, но…

Он сделал паузу, чтобы еще весомей прозвучали его речи.

— Говори, говори, Собрал! — подбодрил его Зе-Жасинто.

— …но вспомните о переменном капитале. Вспомните закон первоначального — как его? — первоначального накопления… Одним словом, прибавочная стоимость увеличится, если поставите нам бочонок…

Хохот заглушил его слова. Казалось, Собрал победил, переговорил хозяина. Не тут-то было: подрядчик весь подобрался — прямо тебе полицейский агент, — слез с кучи кирпича:

— Собрал?! Ты что это, а? Большевистские теории распространяешь?

— Да какие там теории. Кто политикой занимается, из тюрьмы не вылезает.

Но подрядчик не унимался, окончательно превратившись в полицейского, и смех вокруг мало-помалу стих: все поняли, что своей атакой Собрал испортил все дело. Чтобы выручить его, все опять загомонили:

— Один бочонок только! Один бочонок! Сотню литров! В честь праздника!

Окружили его, чуть не на шею ему влезли, одни смеялись, другие умильно упрашивали — шум поднялся оглушительный. Жил Афонсо пошел на попятный.

— Тихо! Прекратите гвалт! Если будете так орать, вообще ничего не получите! Пусть кто-нибудь один поедет со мной в контору: поговорим спокойно, я ему все объясню. Дела так идут, что я вам работу-то из милости даю. На подарки у меня денег нет.

Тут все примолкли. О многом сразу думали работяги, но выйти из толпы никто не решался. Собрал снова шагнул вперед.

— Я поеду с хозяином. Ждите меня, я мигом.

Но сделать следующий шаг он не успел. Пирулито-молокосос прыгнул к нему, вцепился в рубаху:

— Нет, не пойдешь! Бочонок для всех, значит, и разговор со всеми. Что это еще за исповеди?!

— Замолчишь ты, сопляк, или…

Чтобы удержаться на ногах от сильного толчка, Пирулито схватил Собрала за рукав, порвал на нем рубаху. Мулат пихнул его еще раз, и тут началось! Работяги, сцепившись друг с другом, стали кататься между пустых бочек. Одним словом, куча мала!

Никто не победил в этой драке, никто не проиграл. А можно сказать так: победили работяги, проиграл подрядчик Жил Афонсо. Все решил случай: случайно задрались двое приятелей, случайно ввязались в свалку все остальные, леса ходуном заходили, и жестяной чан, стоявший наверху, закачался, закачался и рухнул вниз.

— Берегись!

И рухнул чан прямо на подрядчика Афонсо, и побелел тут белый по-настоящему.

А когда сеньор Жил Афонсо лежал на земле, был он черен, как уголь, от злобы и мокр, как мышь. Вода из чана окатила его с ног до головы.

Тут, конечно, драка прекратилась. Все снова замолчали, застыли как зачарованные. В наступившей тишине свистнул паровичок с близлежащей узкоколейки. Десятник Сантос, словно знахарь-шаман, суетился возле бесчувственного Жила, а тот только судорожно подергивал руками и ногами.

— Да шевелитесь же, олухи! Сделайте что-нибудь, — кричал Сантос.

Тут старый Бастиан, опираясь на свой посох, неспешно двинулся к поверженному во прах белому, склонился над ним, и сеньор Жил вскоре заворочал глазами и залопотал что-то невразумительное:

— …мираю… сволочи… вино… Вино!

Кто-то хихикнул, но Бастиан строго покачал головой. Шаншо, следовавший за стариком по пятам, спрыснул пострадавшего водой — в жестяном чане, наделавшем столько бед, еще оставалось на донышке. А вода была черная как деготь и такая же густая и вонючая. Десятник подскочил к ним, вырвал чан, что было сил пнул его ногой… Только тогда подрядчик поднялся на ноги:

— Несите бочонок! Черти проклятые, сукины дети! Пьянь подзаборная! Несите бочонок! Сантос! Сантос! Тащи вино!

Сеньор Жил был совершенно ошеломлен и качался из стороны в сторону. Десятник кинулся поддержать его под локоть. Заглушая посвист холодного ветра, грянул дружный хохот. Все веселились, а подрядчик Жил, весь перекошенный, двигался к своему джипу под насмешливую песню чернокожих работяг.

Собрал пел, Пирулито играл на своей диканзе, Зе-Жозефа бренчал на гитаре — начался настоящий карнавал, как в старое доброе время, а Жил Афонсо, сеньор хозяин, посреди всего этого столпотворения выкрикивал, хоть никто его не слышал, угрозы, приказы, ругательства:

— Поехали! Заводи мотор! Сантос! Сантос! Не забудь про штрафы и вычеты! Мерзавцы! Они меня в гроб сведут!

Но танцующим было до слов хозяина не больше дела, чем до пыли, которую взвихривали их ноги. Ладони хлопали все звонче, губы свистели все громче, пальцы щелкали все резче. И все перекрывал хрипатый голос отчаянного мулата.

Джип резко взял с места, увозя Жила и Сантоса, в воздухе полоскались позабытые плакаты, висели «ура» и «долой!».

Автомобиль зарычал и умчался, а буквы припасенных для встречи министра плакатов на глазах тускнели, покрывались пылью времени.

* * *

Ну, вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!

Перевод А. Богдановского.

Макана, Мариана, Нанинья

Глава I,

в которой рассказывается о том, как девица Манана, очаровательная крестница знатной дамы и уроженка языческого муссека, стала благодаря доброму деянию преподобного отца невестой незнакомого ей человека и как она отдала свою любовь Лите, юному лицеисту и будущему дону Луису Мигелу Каллейросу,

или

Женщина — ангел небесный

Все эти необычайные события происходили в Луанде давным-давно, в старые времена. У знатной дамы Марии Виктории Каллейрос Ваз-Кунья жила девочка Манана, взятая ею на воспитание из языческого муссека, что, разумеется, делало честь доброй репутации доны Марии Виктории. Став взрослой девушкой, крестница доны Марии и духовная дочь преподобного отца Мониза, настоятеля церкви Кармо, так и осталась жить в доме сеньоры Каллейрос на одной из фешенебельных улиц Луанды в квартале Бунго, называемом также Кипакас или Ипака. Она много помогала по хозяйству, а в свободное время занималась вышиванием, и сеньора любила Манану как родную дочь, хотя сердце ее и было переполнено материнскими чувствами, которые она питала к своему единственному сыну.

Сезон дождей близился к концу, и этот майский день одного из благословенных двадцатых годов выдался особенно жарким; солнце уже клонилось к горизонту, но воздух был еще насыщен влагой, от земли исходил горячий пар, и духота становилась все сильнее. Запахи моря и гниющей на берегу рыбы смешивались с пряным ароматом специй, хранящихся на складах неподалеку от порта, где взад и вперед сновали грузчики с мешками корицы и гвоздики. Мухи, лениво жужжа, неторопливо вились в воздухе. Слабый ветерок доносил запах пальмового масла, которым были наполнены бочки, в беспорядке наваленные возле складов. По нагретой лучами предзакатного солнца воде в заливе чуть заметно пробегала рябь. Около часовни матушки Забел мерно покачивался на волнах каик со спущенными парусами, а вокруг него стоял запах луковой похлебки. Лишь запряженная быками повозка, скрипя несмазанными колесами, тщетно пыталась нарушить тишину, оркестрованную приглушенными шумами. Даже кокосовые пальмы позади двухэтажного дома доны Марии Виктории не шелестели в тот день веерами своих пропыленных листьев. В комнатах тоже было душно; горячий воздух, навевая лень, словно смягчал все краски и звуки.

Манана гладила белье у себя в комнате, откуда не выветривался аромат лекарственных трав, а Лита единоборствовал с латинскими склонениями, когда дона Мария Виктория, находясь в церкви, вдруг вспомнила, что они остались дома одни, и на душе у нее сделалось неспокойно.

— Смилуйся надо мною, господи! Охрани их от дурных поступков, пресвятая дева!

Дона Мария Виктория была пожилая сухощавая дама, прямая как палка, с маленькой, похожей на птичью головой на тонкой шее. Черная мантилья на седеющих волосах, выпученные глазки, живые и острые, скошенный подбородок — все это только усиливало сходство с птицей; слова она цедила медленно, точно пила нектар с лепестков цветка. Охватившая ее тревога была столь велика, что она никак не могла собраться с мыслями и хоть на мгновение приблизиться к богу, и даже слова молитвы не приносили ей обычного утешения. Когда она давала волю своему воображению, ее бросало то в жар, то в холод, дрожь сменялась ознобом — хотя ткань ее платья и была довольно плотной. Дона Мария Виктория подняла глаза к алтарю и до тех пор смотрела на колеблющееся пламя больших восковых свечей, которые она сама зажгла, пока взор ее не затуманился и легкая дымка не скрыла от нее позолоченные лепные украшения на стенах и изображение мадонны в голубых и серебряных тонах. Долго сидела она так на скамье, освещенная солнечными лучами и мерцающим пламенем свечей. Старый, потрепанный молитвенник лежал у нее на коленях, а пальцы машинально перебирали гладкие бусины четок. Она горестно вздыхала, крестилась и, чуть шевеля губами, повторяла знакомые с детства слова молитвы. Поднимавшийся из кадила ладан, пробиваясь сквозь солнечные лучи, распространял по церкви удушливый запах. Растревоженное сердце доны Марии Виктории гулко билось. «Боже милосердный, спаси и помилуй нас, грешных».

Мысленно она была уже дома, где Манана гладила белье, а сын, вероятно, корпел над латынью, терпеливо заучивая спряжения, и черные круги у него под глазами становились все больше, что служило для матери еще одной причиной для беспокойства. Она давно уже заметила эти круги и считала их следствием усердного прилежания Литы, а также переутомления от игр со сверстниками. В переходном возрасте мальчики быстро растут, вон как он вытянулся, длинный, худой, настоящий Ваз-Кунья, да и ходить в лицей — под палящими лучами тропического солнца — ему приходится далеко. Такими доводами она пыталась успокоить свое вдовье сердце. Однако отец Мониз, заходивший к ней по субботам на чашку чаю, снова вселял в нее тревогу своими туманными намеками, и снова мучительные мысли начинали одолевать дону Марию Викторию, а мирные занятия крестницы вышиванием и стряпней не казались ей такими уж безобидными. Снова жизнь превращалась в пытку — она изводила себя тем, что пыталась везде отыскивать следы греха. Но хотя глаза ее кое-что примечали, благочестивая душа отказывалась прислушиваться к советам отца Мониза, считая, что он, как и большинство мужчин, склонен к преувеличениям.

— Видите ли, преподобный отец, Лите пока очень трудно противостоять искушениям дьявола, — сказала она однажды своим глухим, напоминающим шелест листвы голосом. — Он еще так молод! — Посмотрев на лукаво посмеивающегося священника, она вдруг почувствовала себя уязвленной и властным тоном королевы добавила:

— Ведь он Каллейрос, преподобный отец!

Дона Мария Виктория хотела напомнить этим священнику, что ее Луизиньо, или Лита, как она обычно называла сына, потомок древнего рода, рода избранных, сумевших преодолеть языческое пристрастие к низменным утехам и не имеющих ничего общего с закосневшими в грехе африканцами. Оскорбленный намеком на свое плебейское происхождение — ибо чем мог похвастаться род Жозе Мониза да Силвы! — преподобный отец улыбнулся с показным, ставшим уже профессиональным смирением:

— Полно, полно, дона Мария Виктория! Вам, конечно, известно все, что от бога. Ну а то, что от лукавого, знаю я, мне это поверяют на исповеди. И потом… Каллейросы…

Он не стал продолжать, побоявшись обидеть доверчивую вдову, всегда и во всем готовую видеть только добро, даже когда зло было различимо невооруженным глазом. Однако в глубине души отец Мониз злорадствовал, затаив неудовлетворенное чувство мести; для него отнюдь не представляло тайны, что в потоке благородной голубой крови Каллейросов плывет маленькая черная лодка — дедом доны Марии Виктории был знаменитый в свое время работорговец, отчаянный пират, которому принадлежало несколько невольничьих кораблей, а бабкой, как поговаривали злые языки, африканка, чернокожая невольница, пользовавшаяся особым расположением хозяина за то, что родила ему сына; впрочем, впоследствии она поплатилась головой, став жертвой своих жаждущих мести сородичей. Но разумеется, все это была наглая клевета, порожденные завистью сплетни. Таким образом недруги пытались опорочить мужа доны Марии Виктории, дона Франсиско Иносенсио Ваз-Кунью, о присутствии духа и мужестве коего в смертный час ходили легенды. И священник упорно стремился изгнать из сердца сомнения, а из головы низкие мысли, несовместимые с чувством признательности и уважения к знатной семье. Он перерыл в библиотеках груды старинных рукописей, но не смог обнаружить ровным счетом ничего, подтверждающего его догадки. Зато упоминания о знатности рода Ваз-Куньи встречались постоянно. Как-то раз он вручил супругу доны Марии Виктории один из таких документов, сильно изъеденный жучком салале. Правда, священнику пришлось за него заплатить, и недешево, никто и предположить не мог, что человек, живущий на такие скромные средства, ухитрится скопить столько денег. С годами в облике доны Марии Виктории стали все яснее проступать африканские черты: кожа ее, прежде молочно-белая, пожелтела и приобрела цвет нечищеной меди или свежезаваренного чая из плодов абакате, а волосы все больше курчавились. И если виной тому было беспощадное время, то широкий нос Луизиньо и его светлые курчавые волосы служили доказательством иного — козней дьявола, недаром лукавый бесенок нет-нет да и проглядывал в глазах отца Мониза, хотя благие намерения и переполняли его сердце.

— Я из рода Каллейросов, — любила повторять знатная дама. И священник молча выслушивал это, отпивая маленькими глотками восхитительно сладкий английский чай из тонкой фарфоровой чашки, уцелевшей от старого сервиза.

В конце учебного года разразилась катастрофа — Лита получил по языкам неудовлетворительный балл. Это потрясло дону Марию Викторию — от ее высокомерия не осталось и следа, губы ее дрожали, в глазах застыла тревога.

— Преподобный отец! Поверьте мне, латынь — его призвание, настоящее призвание! Такие оценки по латыни и португальскому просто несправедливы… Все это так неожиданно, точно гром с ясного неба!.. Ничего не понимаю, но и с вашими доводами, преподобный отец, не могу согласиться. Необходимо выяснить — это мой моральный долг, — какой недуг подтачивает Луизиньо…

Видя растерянность своей надменной прихожанки, отец Мониз праздновал в душе маленькую победу. С присущим святым отцам великодушием он осторожно завел речь, то умолкая на полуслове, то ограничиваясь прозрачными намеками, о люциферовых яблоках в раю. Он хотел дать понять ослепленной материнской любовью доне Марии Виктории, что семнадцатилетний юноша уже не ребенок и присутствие в доме почтенной вдовы прелестной, с каждым днем расцветающей девушки…

— Да, Манана все хорошеет, я это вижу собственными глазами, а уж они-то всегда разглядят дьявола в обличье Евы, ибо души людские для меня отнюдь не загадка. И при чем тут, дона Мария Виктория, ее негритянское происхождение, если она красива и обольстительна и искушает, точно Люцифер!

Последнее слово он выделил, сделав на конечном слоге ударение, словно ему доставляло особое удовольствие произносить эту гласную, зажатую между двумя согласными. Дона Мария Виктория тотчас вскинула на него глаза, до тех пор устремленные на бусинки четок, но от нее все-таки ускользнула легкая тень мимолетного раздражения на лице священника, которое было теперь смиренным и благожелательным, что вполне соответствовало высказанным им добрым намерениям. Пастырь еще ни разу в жизни не усомнился в благотворном воздействии твердых мер и потому на прощанье весело сказал:

— Пришлите-ка ее ко мне в эту субботу пораньше, нужно украсить церковь для крестного хода. Я постараюсь ее уговорить… У меня есть на примете хороший парень, семинарист, а это уже кое-что для туземца, они ведь сущие дикари. Признаться откровенно, этот парень — обуза для семинарии, но христианин примерный. Умом не блещет, хотя, конечно, это не его вина…

— Низкое происхождение… — начала было дона Мария Виктория, но отец Мониз сказал:

— Грех злословить…

— Mea culpa, mea culpa…[3] — Слова замерли у нее на устах, а отец Мониз доверительным тоном исповедника заключил:

— Родители решили пристроить его в семинарию — им невмоготу больше кормить стольких детей, а у парня, сказать по совести, нет никаких способностей. Я все возьму на себя, дона Мария Виктория. В субботу познакомлю их, пускай присмотрятся друг к другу, а в конце сезона дождей можно и обвенчать. Не хочу брать грех на душу, но Ева всегда ведь сама соблазняет… А когда тебе семнадцать лет…

И он улыбнулся, вспомнив свою молодость. Если бы дона Мария Виктория не жила уже столько лет уединенно и замкнуто, его слова показались бы ей оскорбительными.

— Господи, уповаю на твое безграничное милосердие и доброту, смилуйся над нами! Просветли души детей моих. Помоги Манане стать добродетельной супругой. Возврати радость учения юному сердцу Литы, и я обещаю тебе…

Так молилась дона Мария Виктория в ту субботу, когда начались описываемые нами события. Вновь размышляла она над доводами священника и вновь не могла с ними согласиться. В церкви было очень жарко, ни одна складка не колыхнулась на спущенных шторах, запах ладана, казалось, заполнил собой все пространство вокруг. Дона Мария Виктория никак не могла собраться с мыслями, они разбредались в разные стороны, точно непокорные язычники, а сердце ее рвалось домой, в квартал Кипакас. К этому часу Манана, должно быть, уже вернулась от священника, познакомившись с тем, кого прочили ей в мужья, а Луизиньо, ее ненаглядный сын Лита, по-прежнему зубрит латынь, и слова знаменитых записок Цезаря скачут у него перед глазами.

Сегодня Манана не напевала, как обычно, когда гладила белье, и Луизиньо особенно остро ощущал пустоту и одиночество. Его потянуло к приятелям на пляж, близ Назаре, те всегда веселились и дурачились, а он никогда не чувствовал себя свободным. Жара вторглась в покои выстроенного в колониальном стиле дома, принеся с собой звуки заунывной песни грузчиков; соленый ветерок с моря обжигал кожу; кровь стучала в висках; буквы в хрестоматии напоминали маленькие мушиные пятна на белой бумаге. Он никак не мог сосредоточиться — Манана была тут, рядом. Он мог угадать, что она делает, по доносящимся из ее комнаты в конце коридора шорохам: вот она встряхивает белье, обрызгала его водой, берется за утюг, гладит, вот ставит утюг на место. И вдруг он слышит голос доны Марии Виктории, возвратившейся из церкви:

— Пора тебе наконец понять, что ты Каллейрос, сынок! Каллейрос Ваз-Кунья, — тут же добавила она, вспомнив о горячей привязанности Литы к умершему отцу.

Она поспешила разъяснить, что имеет в виду: с ребенка какой может быть спрос, но, когда мальчик вырастает, ему необходимо занять достойное место в мире. Только зачем было говорить об этом Лите, он понимал такие вещи не хуже матери — годы учения в лицее не прошли даром.

— Господь сотворил камни и птиц. А разве у камней есть что-нибудь общее с птицами? Ты понимаешь, о чем я? Я люблю Манану как родную дочь, ей ли у нас плохо живется! Но она не нашего круга. Не из нашего общества. В мире испокон веку так заведено: одно время для посева, другое — для сбора урожая, одни люди правят миром, другие им подчиняются!.. И горе господину, который вздумает побрататься со своими рабами! Это сближение уничтожит в нем все возвышенное, все благородное. Не смотри на меня так, сынок, я знаю, что все мы братья во Христе, все дети единого отца… Да разве я не отношусь к Манане как к родной?!

Лита слушал ее с отвращением и тоской, все это было ему давно знакомо. Только последние слова матери вдруг вывели его из оцепенения, вызвав недоумение, смешанное с горечью.

— Отец Мониз обещал подыскать Манане жилье, — сказала она. — Что хорошего в том, что девушка живет у нас в доме?.. Люди благородные ничего дурного, конечно, не подумают, но на чужой роток не накинешь платок, всюду, к сожалению, есть особы низкого происхождения, а эти судят о других по себе… Зачем нам становиться притчей во языцех?! Надо блюсти свою честь, как учил твой отец, да будет земля ему пухом!

Обещал подыскать жилье? Значит, Нанинья покинет их дом и будет ютиться где-то одна? Мысль о том, что он больше не сможет видеть ее, любоваться украдкой ее стройными ногами, когда она разжигает печь или гладит белье, причиняла ему невыносимую боль. И уже не придется держать ее руки в своих, слышать, как она то грустно вздыхает, то смеется без причины, касаться губами ее губ мягче бархата на старинном покрывале в спальне матери и опущенных долу глаз в ожидании ответной ласки? И ее руки-птицы не будут гладить его тело, и ему уже не коснуться ее маленьких нежных грудей? Последнее время Нанинья держала себя строго. Но как ему забыть те вечера, когда старый утюг раскалялся докрасна и угольки в своей железной клетке будто посмеивались, скаля красно-рыжие зубы, в воздухе стоял запах паленого, а они погружались в бездну любовных утех. Он раскрыл свой учебник, однако книги уже не доставляли ему прежней радости. Его обуревала страсть, мысли были заняты Мананой, он видел ее руки — все восхищались, какие они ловкие в работе, — и глаза, затаившиеся в тени пушистых ресниц. Он часто говорил ей:

— Твои руки так похожи на птичьи крылья!

Когда они разговаривали, Манана проявляла в своих речах такую рассудительность, что ему начинало казаться, будто она от природы умна и мудра, ни сердце, ни рассудок ее не могут затуманиться. Жарким вечером она чувствовала себя легко, свободно, и это его раздражало, даже сердило, потому что ее умение владеть собой только подчеркивало его инфантильность, его беспомощность. Она частенько повторяла, оставаясь с ним наедине:

— Нет, подумать только! У самого еще молоко на губах не обсохло, а он туда же! Уж не собираешься ли ты воспользоваться моей слабостью?

Резкие слова ранили его, он приходил в бешенство, хотя и понимал, что она права. Когда он смотрел на нее, красивую, улыбающуюся, его охватывало странное, непонятное чувство: казалось, будто оба они находятся вовсе не в двухэтажном доме в квартале Кипакас в Луанде, а где-то за тридевять земель, совсем одни, и не слышится больше гортанный говор грузчиков, и не чувствуется аромат пряностей и запах гнилой рыбы, отравляющий теплое дыхание залива; жизнь только начинается, счастливое, светлое будущее уготовано им. Подобное ощущение счастья он испытывал также, когда она пела. Или когда он лежал на узком диване, служившем ей кроватью, и смотрел на ее маленькие груди в тесном лифчике, сшитом руками крестной, которые напоминали ему голубок, отдыхающих в устланном травой гнезде. И вдруг она нарушала очарование насмешливой фразой. Или, почувствовав запах паленого, начинала браниться.

Как же теперь он будет встречаться с ней, чтобы чувствовать ее рядом, свободную и плененную, пылкую и рассудительную? Он всегда любил чуть покусывать кончики ее ушей, ей было щекотно, и она смеялась, вздрагивая всем телом, и в эти минуты ему почему-то представлялось, как в жаркие дни на водной поверхности залива близ Назаре начинается волнение перед приливом. Что же ему теперь делать?

— Нанинья! — позвал он. Голос его звучал хрипло, будто ему стоило большого труда произнести это слово. Она не ответила.

Он снова уткнулся в книгу. Мухи с жужжанием вились вокруг, и Луис Мигел раздраженно отмахивался от них. Пот каплями стекал по обнаженной груди, покрывающие ее волосы, похожие на пушок птенца, казались сейчас золотистыми. Черные буквы прыгали перед глазами, и он тщетно пытался перевести латинскую фразу:

— …petransivit gladius… petransivit gladius… пронзающая шпага, шпага, которая пронзает, шпага пронзила… Какая шпага? Это же меч!

Он вдруг почувствовал на себе взгляд Наниньи. Девушка выглядела беспомощной и беззащитной. Луис Мигел никогда еще не видел ее такой. Она походила на птичку кашеше, уставшую отчаянно биться о прутья клетки. И улыбка ее была печальной. Пушистые ресницы то поднимались, то опускались, словно она одновременно хотела и заплакать, и сдержать слезы и крепилась лишь потому, что ей было жаль огорчать его. Лита встал, закрыл книгу.

— Я звал тебя… — сказал он, и Манана в ответ улыбнулась. — Я звал тебя, Нанинья… — повторил он, не зная, что еще сказать, что для нее сделать.

— Я слышала. Просто идти не хотелось… — призналась она. В глазах ее застыла тоска, а голос звучал еле слышно. — Меня выдают замуж, Лита! Понимаешь? Меня выдают замуж!

И она залилась беззвучными слезами. Что ей еще оставалось? У Литы из глаз тоже покатились слезы; он взял Нанинью за руки, поднес их к своей груди, она ответила ему робкой благодарной улыбкой. Он нежно обнял ее, утешил первыми пришедшими в голову словами, бессвязными обещаниями влюбленного и, улыбаясь сквозь слезы, стал покрывать ее глаза поцелуями. Они сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу, слезы у Наниньи наконец высохли, глаза опять заблестели, и печаль ее излилась в словах:

— Меня выдадут замуж в августе или в сентябре, Лита. Я его совсем не знаю, никогда прежде не видела. Представляешь, он назвал меня барышней!

Потрясенный Лита слушал ее рассказ о встрече в церковной ризнице, и в его воображении вставала картина: с одной стороны сидит отец Мониз, с другой — даже не верится! — дона Мария Виктория, а она, Манана, между ними, точно идет суд и ее обвиняют в преступлении.

— Я не могу сказать, что он плохой, я его просто не знаю. Как же выходить замуж за человека, которого не знаешь и который вовсе не нравится?.. Он такой чопорный, надутый, в черном костюме и рубашке с крахмальным воротничком, очень похож на священника. Он мне совсем не понравился, ну нисколько…

Лита слушал и не хотел верить, его снедала тоска. Ласковая, чуть загрубевшая от домашней работы рука тронула его за подбородок. Луис Мигел поднял глаза: лицо Наниньи все еще было грустным, но, казалось, это последние отзвуки грозовой бури, бушевавшей в ее сердце, — скоро вновь появится улыбка и засияет ярче прежнего. И он проникся твердой уверенностью — никто и ничто не сможет помешать им: ни отец Мониз, ни семинарист, ни слепая любовь его матери. Никто не сможет их разлучить — поклялся он Нанинье. На губах ее вновь заиграла улыбка, голос же по-прежнему был еле слышен. Но не скорбь безнадежности звучала в нем, а грустная мудрость птицы, которая ни на миг не забывает, что она в тесной клетке, однако, чтобы не умереть от тоски, поет и в неволе.

— Нет, все пойдет прахом, Лита! Они разлучат нас. Ведь нам не под силу бороться с этим, правда?

Он возразил, что все в их руках, как они захотят, так и будет; они могут убежать из дома, достать лодку и отправиться в Лобиту или Бенгелу. Она улыбнулась спокойно и чуть покровительственно.

— Какой смысл бежать? Да и зачем нам бежать отсюда?..

— Тогда мы поженимся! — властно прервал он ее. Как настоящий Каллейрос, сказала бы охваченная невольной гордостью дона Мария Виктория, доведись ей услышать эти слова.

Нанинья весело рассмеялась. Ох уж этот Лита!.. Если бы он верховодил в их дружбе, то уж давно бы все кончилось. Если бы не ее осмотрительность, она, наверно, носила бы сейчас ребенка под сердцем, живот раздулся бы, ноги опухли да еще пришлось бы терпеть брань и насмешки на улице. И прощай ее доброе имя. Но стоило этому случиться, и всему бы пришел конец, они уже не могли бы самозабвенно предаваться играм, забывая обо всем на свете, когда утюг раскалялся докрасна, а дона Виктория должна была вот-вот вернуться из церкви, где отец Мониз, бывало, щипал Манану за мягкое место, как только крестная отворачивалась, задумавшись о том, какое бы веское возражение противопоставить его дьявольской убежденности.

— Я сама придумаю, что делать, Лита. Ты можешь посидеть спокойно?! Не ходи за мной, только поцелуй меня нежно-нежно, как ты умеешь… Ах ты, мой маленький! — И она направилась к двери. Луис Мигел бросился за ней вдогонку, но Манана увернулась, громко смеясь. А когда ему удалось настичь ее в комнатушке, где она обычно гладила белье, Манана отстранила его и серьезным тоном сказала: — Уходи! Мне надо подумать о жизни. Я ведь теперь невеста. Ты должен уважать меня.

Глаза ее лукаво блеснули, и это еще больше рассердило Литу. Он выбежал, в сердцах хлопнув дверью. Сначала он надеялся, что Манана передумает и позовет его, но не тут-то было — ни единый звук не нарушил тишину в доме.

— Чертовка! — выругался он и раскрыл хрестоматию.

Легкое дыхание насыщенного солеными брызгами ветерка принесло немного прохлады. Но солнце еще нещадно палило, и жара стояла такая, что струйки пота непрерывно стекали по телу. Потрепанная хрестоматия в сером коленкоровом переплете с тиснеными золотыми буквами и древними гербами на обложке казалась ужасно тяжелой. В смысл слов он не вникал, будто бы его вовсе не было. Сведения из хроник о переустройстве мира и войнах, которые вели измученные легионы Цезаря, вооруженные мечами и железной дисциплиной, не доходили до его сознания. Его мыслями владела Манана. Манана, Нанинья, ее звонкий переливчатый смех, ее готовность взойти на костер любви. Эта готовность пугала и влекла к ней Литу: Нанинья казалась ему взрослой женщиной, а он ощущал себя мальчишкой, потихоньку ворующим сладости. Как любила она слушать звучание непонятных слов, одинаково восхищаясь и классической, и «варварской» латынью! Он произносил латинские слова с особым акцентом, принятым в семинарии, что давало повод доне Марии Виктории и ее исповеднику из церкви Кармо прочить ему блестящее будущее. И теперь он перечитывал, тщетно пытаясь докопаться до смысла, описание одного из походов Цезаря во время галльской войны, и буквы стройными рядами проходили перед его взором, точно войска на параде: repente post tergum equitatus cernitur; cohortes aliae appropinquant; hostes terga vertunt; fugientibus equites occurrunt; fit magna cædes…[4]

Никогда больше ему уже не слышать, как Манана тихонько посмеивается, внимая необычному звучанию латинских слов, не видеть, как она, прикрыв глаза, лежит на цветастом покрывале. Что же с ним будет? Что с ним теперь будет?!

Лита расстегнул пуговицу на рубашке, взглянул на блестящие струйки пота, стекающие по груди, — они напоминали ему капли росы в золотистой траве. Вдруг в глубине коридора отворилась дверь, и послышался наконец голос Мананы, шуршание белья, действующее на него всегда успокаивающе, фырканье раздуваемого утюга, приглушенные вздохи. Вслушиваясь в эти звуки, Лита будто ощущал ее присутствие в комнате. Потом Нанинья представлялась ему совсем иной, какой он ее никогда не видел: обнаженная, с большим животом — в ней уже зреет новая жизнь, — а рядом незнакомый ему мужчина…

Луис Мигел яростно тряхнул головой, отгоняя видение. Лучше уж всю жизнь он будет слушать надоевшие нравоучения матери, которыми всегда заканчивался его мятеж — безуспешные попытки птицы вырваться из клетки на свободу. И тут Манана запела, ему показалось, что жара стала еще сильней. Она водила утюгом по разостланной на столе простыне в такт песне, и немудреные слова, в которых прежде звучало невинное лукавство, словно обрели теперь иной смысл, выражая то, что мучило ее и тревожило:

Хоть мы знаем давно, что любовь быстротечна,

Что одни лишь страданья нам страсть принесет,

Что возлюбленный клятвы забудет беспечно —

Все равно сердце женское любит и ждет.

Неужели он тоже обманщик? Или он совсем не тот, о ком поется в песне? Нет, конечно, нет. Однако необычная серьезность и грусть, звучавшие в пении Мананы, а главное, страстность, с какой она выводила последние строки, вызывали в нем неодолимую тоску. Он понимал, что теряет свое счастье. Лита вспомнил их вечерние игры, ее страстный шепот, когда руки его, взбунтовавшись, не признавали установленных границ и пытались идти все дальше и дальше. И вот теперь она невеста другого человека. Он захлопнул книгу, сбросил рубашку, покрутил ею в воздухе, чтобы освежиться, и крикнул:

— Манана!

Она тут же прибежала, испугавшись, что он назвал ее полным именем, а не уменьшительным, как всегда называл, если рядом не было доны Марии Виктории.

— Горячая вода есть? — И, поскольку она молчала, выжидающе глядя на него, он сказал срывающимся голосом, пытаясь придать ему властность: — Тогда налей в ванну холодной…

Только приняв ванну, считал он, можно очиститься от пропитавшей воздух пыли, забыть о влажном мареве, о шелесте кокосовых пальм в саду, о запахе специй и гниющей рыбы. Раздражение его все росло. Тоска будто реяла в воздухе; казалось, ее можно было увидеть, потрогать руками. А в глубине глаз Мананы затеплился огонек, готовый вспыхнуть и опалить товарища ее игр, — это была разрядка после недавней встречи в ризнице у отца Мониза; так обезумевшая от тоски птичка клюет руку того, кто хочет выпустить ее из клетки. Манана сказала весело:

— Я и не подумаю тереть тебе спину. Ты со мной обращаешься как со служанкой… — И она вышла.

«Я Каллейрос!» — хотел крикнуть он, с головой погрузившись в воду, но вместо этого раздалось лишь бульканье пузырей. И вне себя от злости он стал бить руками по воде, забрызгивая все вокруг. Ему было неважно, что скажет на это дона Мария Виктория, пусть выходит из себя и бранится, лишь бы увидеть, как Нанинья, опустившись на корточки, моет пол…

— Проклятая чертовка! — заорал он так громко, что слезы ярости выступили у него на глазах.

И тут раздался негромкий испуганный крик, и сразу же запахло дымом.

Он выскочил из ванны и, прикрывшись красным эмалированным тазиком, побежал по коридору. Горячий воздух касался прохладной кожи с еще не успевшими испариться капельками воды. Манана стояла в дверях своей комнаты: она вся светилась любовью. Утюг опрокинулся, и горячие угли рассыпались по полу, упавшая простыня белела большим пятном. Раскрытое окно было занавешено тростниковой циновкой, короткой и редкой, через которую лучи раскаленного дневного солнца все-таки проникали в комнату. Свет, падавший на Манану из окна, придавал ей новый, непривычный облик. Она была в простеньком платьице из тонкой ткани в мелкий черный цветочек на белом фоне, подаренном ей крестной матерью. Манана только немного укоротила рукава, так что обнажились руки, да пришила белый кружевной воротничок, оттеняющий смуглую шею, которая так боялась щекотки. Теперь, когда он увидел это платье не на иссохшем теле его матери, оно сразу утратило свой строгий, будничный вид и — странное дело! — на темной коже Мананы не казалось черным. Ее крик уже растворился в воздухе. Она стояла молча и будто перебирала бусины четок, как это делала одетая в то же платье дона Мария Виктория, молясь за здравие или за упокой души ее многочисленных живых и усопших родственников.

Глаза Мананы засветились лукавством, едва перед ней появился Лита. Гнев его внезапно утих, и мечты о счастье вновь овладели им. Косые лучи послеполуденного солнца упали на него, и он крепче прижал к себе красный эмалированный тазик, утративший вдруг свою яркость рядом со смуглой кожей Мананы. Они замерли словно в оцепенении. Первой опомнилась Нанинья. Она робко шагнула ему навстречу.

Воздух донес до Литы запах ее тела, облаченного в платье доны Марии Виктории Каллейрос Ваз-Кунья. Он узнал аромат лекарственных трав, хранившихся в ее комнате, эти травы дона Мария Виктория заваривала вместо чая и врачевала ими своих подруг от всех болезней. Нанинья улыбнулась, обнажив белые зубы. Ей показалось смешным, что он стоит перед ней мокрый и голый, стыдливо прикрываясь эмалированным тазиком. Кожа его, покрытая золотистыми волосами, красивая и бархатистая, точно покрывало на сундуке сандалового дерева, напоминала по цвету начищенную песком медную кастрюлю, и по его глазам, по тому, как он прижимал к себе красный тазик, она поняла, что он стыдится ее. И тогда она сказала на своем певучем языке:

— Ну что же ты встал как вкопанный?.. Проходи!

Она взяла его за руку и подвела к двери. Оба молчали, и его левая рука — в правой он все еще держал тазик — потянулась к пуговицам на ее платье. Взяв из рук Литы тазик, Нанинья крепко обняла его, и он пробормотал, запинаясь от смущения:

— Мама скоро придет.

Он сказал первое, что пришло в голову. И снова для него больше ничего не существовало на свете, кроме Мананы. Солнечные лучи просеивались через редкую циновку, точно мука сквозь сито. Дыхание у него перехватило. Он поцеловал ее дрогнувшие ресницы. Манана подняла на Литу глаза, и он взглянул в самую их глубину.

— Как это я могла забыть! Ведь сегодня двенадцатое мая! Разве ты не помнишь? Сейчас дона Мария Виктория вместе с отцом Монизом украшает церковь для крестного хода… — слова Наниньи рассеяли его тоску и тревогу.

И тогда вдруг в ее каморке взметнулся ураган чувств. Всколыхнулся пропахший ароматными травами воздух, и просеивающееся через жалюзи солнце на миг затмилось. Он ощущал дыхание Мананы, пахнущее имбирем, который она любила жевать. Слышал ее нежные слова, от которых на душе становилось легко и покойно, пока она вела его, ничего не видящего перед собой, к узкому диванчику, где обычно спала.

Снова подул ветер, зашелестел листьями кокосовых пальм, отозвавшихся тихим стоном, и торопливо побежал дальше; вскоре он был уже далеко. И тогда послышался приглушенный рокот прибоя. Пряным ароматом повеяло в комнате. Таким же ароматом благоухала и кожа Мананы, впитавшая в себя запах многих трав, которые собирала крестная мать; они придавали ей мягкость, теплое живое дыхание; настоем травы кашинде, сильно пахнущей анисом, она смазывала курчавые волосы, примешивая к ней горькую, как полынь, була-матари.

Лита прерывисто дышал, ощущая в теле непривычную легкость и истому. Нанинья лежала рядом, тихонько мурлыкая, точно котенок с вылизанной шерстью.

— Повтори мне еще эти красивые слова, — прошептала она.

Солнце за окном золотило предвечерний воздух, напоенный всеми ароматами побережья. Лита в полудреме принялся произносить вслух заученные недавно слова, и радость свершившегося обволакивала его теплым мягким облаком:

— «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!.. Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с Ливана!»[5]

Нанинья лежала рядом с ним; прикрыв глаза, она наслаждалась музыкой слов из далекого прошлого; казалось, они ласково касаются ее блестящей от пота юной груди.

Глава II,

в которой рассказывается о том, как Мариана, выданная за чиновника, решила приголубить лицеиста в постели вдовы, надев рубашку с одиннадцатью запахами, и как кровать из такулы превратилась в Архимедову ванну,

или

Злополучное искусство любви

Дон Франсиско Иносенсио Ваз-Кунья — таково было имя супруга доны Марии Виктории, который обладал законной привилегией носить его вместе с восемью остальными именами, столь же изысканными и аристократическими, а также с ласкательным Шикино, употребляемым в домашнем кругу, — по словам жены, «почил в бозе, и душа его отлетела в рай, упокоенная святым причастием». Благородная дама изъяснялась столь выспренне потому, что ее коробило плебейское выражение «откинул копыта», а именно таким манером раструбили по всему городу сплетники и недоброжелатели о его кончине, когда Луису Мигелу не было еще и четырех лет от роду. Плебейским ей казалось не само это выражение, давно получившее в языке права гражданства, а грубый намек на отсутствие всякой обуви, в то время как Ваз-Кунья неизменно носил в последние годы жизни высокие сапоги, что и подобало наследнику знатного рода, который твердостью духа и достоинством, не покидавшими его до последнего вздоха, вновь доказал свое превосходство над простолюдинами.

Дона Мария Виктория сохранила в сердце и в памяти идеализированный образ мужа, и подраставший Луис Мигел имел достойный пример для подражания. Вдова переняла от супруга его гордость и упрямство, полагая, что лучше сломаться, чем согнуться. Год за годом корпела она над шитьем, портя себе зрение, и пекла пирожки по хранившемуся в строжайшей тайне монастырскому рецепту для жителей Верхнего города, самого аристократического района Луанды. Она еще успевала плести корзины из матебы и рафии — занятие, вызывавшее улыбку у отца Мониза, когда в его голову закрадывалась дьявольская мыслишка о чернокожей дедовой любовнице. И постепенно, ведя такой праведный образ жизни, она состарилась. Однако из-за упорного стремления не ронять своего достоинства желание дать Лите классическое образование сделалось для доны Марии Виктории таким же привычным и необходимым, как каждодневные молитвы и исповеди.

Из-за этого упорного стремления не ударить в грязь лицом — черт бы его побрал! — вновь пошли наглые сплетни, распускаемые врагами и завистливыми приятелями дона Франсиско. Разве можно прожить на нищенскую ренту да на жалкие крохи, зарабатываемые таким несерьезным и малоприбыльным ремеслом! Не иначе как в кубышке у мужа было кое-что припрятано на черный день. Занимаясь своим дурацким промыслом, стоившим ему в конце концов жизни, он заводил подозрительные знакомства. Поговаривали, даже, что дон Франсиско был франкмасоном и принадлежал к тайному ордену. Вот где собака зарыта! Иначе чем можно было объяснить прилежным конторщикам и лодырям, миссионерам, задавшимся целью цивилизовать муссеки, болтунам адвокатам, тайно промышляющим торговлей рабами дельцам, чем можно было объяснить всей этой почтенной публике крах одного из крупнейших торговых домов Анголы, «Дениз Алпоин и наследники», совладельцем которого был дон Франсиско? В магазинах и лавках этой фирмы имелись в продаже чуть ли не все виды колониальных товаров, а склады ломились от пальмового и оливкового масла, пряностей, кож, соли и сушеной рыбы — словом, всего, что перевозят парусные суда, бороздящие океан. Тем, что дон Франсиско поступил безответственно, не глядя подмахнув счета?.. Ну уж нет! — шептались у него за спиной. Он прикарманил денежки. Жульничество стало просто манией у этих голодранцев голубой крови, щеголей без гроша в кармане, наивно полагающих, что еще не прошло время развлекающихся боем быков королей и романтических похищений девушек из монастырей.

Аристократ, который женился на мулатке сомнительного происхождения, — разве это секрет?! Каждый мальчишка знает! Хотя и щеголял в подпирающем подбородок крахмальном воротничке, в гетрах и безукоризненном цилиндре, хотя его массивное золотое кольцо с фамильным гербом и поблескивало вызывающе на солнце…

— Не обращайте внимания на завистников, — утешал его отец Мониз. — До их сердец не доходит слово божье, и таинство причастия им неведомо. Простите им низменные помыслы, сеньор Франсиско, ведь вы — человек возвышенной души…

Священник всегда держался в тени. Хотя аристократы из Верхнего города не ходили ни на мессы, ни исповедоваться к нему, они никогда не забывали щедро одарить отца Мониза, и потому с благословения божия и при покровительстве пресвятой богоматери Кармо приход его процветал, а крестный ход и прочие религиозные празднества славились на всю округу. Однако дон Франсиско Иносенсио — человек решительный — не мог довольствоваться полумерами, он жаждал крови — так он обычно говорил, если его не мог слышать какой-нибудь аристократик из Верхнего города, мнящий себя ангелом-миротворцем. Дон Франсиско все более распалялся.

— Поймите, преподобный отец, я переехал сюда из Верхнего города, нашего родового гнезда, где жили все Ваз-Куньи! Изолировал себя от мира, перестал заниматься общественной деятельностью, хотя все Ваз-Куньи с незапамятных времен считали своим первейшим долгом принимать в ней участие. Но я не потерял чувство собственного достоинства. О нет, пресвятой отец.

Он глядел на отца Мониза, совсем еще тогда молодого, и невольно подражал манере его речи, но, вспомнив о своем нынешнем скромном занятии, снова преисполнялся гордыни.

— Утвердившись в своем достоинстве, мы не имеем права терять его, какими бы жестокими ни были удары судьбы! Ни за что на свете! Мое достоинство ничуть не умаляется оттого, что теперь я возчик, а они, хоть и служат в конторах, достойнее не становятся…

От глаз священника не укрывалось, что дона Мария Виктория, плетущая неподалеку от них свои изделия из рафии и матебы, все время кивает головой в знак согласия. Фигура этого мужчины в поношенном, хотя и безупречного покроя жилете, в высоком накрахмаленном воротничке, в котором утопала шея, была, как всегда, внушительной. Его хорошо знал весь город, то враждебно к нему настроенный, то втайне восхищающийся им, но постоянно держащий его в поле зрения. Дон Франсиско, в отглаженном костюме цвета хаки и накрахмаленном воротничке, погоняющий ленивую упряжку быков, на которой он перевозил воду или мусор, сделался притчей во языцех. Это занятие и свело его в могилу, сетовала дона Мария Виктория, обвиняя воду в обострении у мужа ревматизма, а пищевые отбросы — в отравлении его ядами.

Злорадное торжество плебея рождалось у отца Мониза в тайниках души, куда не проникали ни молитвы, ни святая вода: вот до чего докатился потомок благородного аристократа, первооткрывателя новых земель, ближайшего сподвижника принца дона Педро. Этому аристократу довелось участвовать в битве при Алфарробейре, окончившейся катастрофой для португальской знати: достоверные, хотя впоследствии искаженные хроники сохранили для потомства знаменитое высказывание графа Авраншеса: «У нас еще хватит воинов, чтобы отомстить простолюдинам!» Широкая публика узнала об этом из статьи дона Франсиско, помещенной в августовском номере газеты «Защита Анголы». Статья его была написана в стилизованной под речь XVI века манере, что восхищало дону Марию Викторию, постоянную поклонницу литературных упражнений своего господина и повелителя.

— В хрониках упоминается также, что мой предок помогал дону Педро в переводах Цицерона. Но я не хочу принимать на веру апокрифические сведения. К чему украшать себя павлиньими перьями! — говорил дон Франсиско, раскуривая сохранившуюся от лучших времен голландскую сигару и незаметно придвигаясь все ближе к висевшему на стене портрету знаменитого предка.

Разглядеть черты лица на портрете было трудно: краски потускнели и картина превратилась в подобие чернового наброска. Однако на ней действительно был изображен первый Ваз-Кунья, приехавший в Анголу. А картину отыскал отец Мониз. Ну и, конечно, получил крупное денежное вознаграждение, преподнесенное ему в виде дара святой Ифигении, которую избрал своей покровительницей родовитый аристократ-неудачник. Не кто иной, как отец Мониз, отыскал в источенных жучком салале архивах важный документ — с него была снята копия, ибо оригинал тут же рассыпался в прах, точно останки древних захоронений. Документ этот подтверждал всем и каждому, у кого возникали в том сомнения, что в таком-то году в сем городе, именуемом Сан-Пауло-де-Лоанда, офицер Мигел Фелипе Алпоин Ваз-Кунья отказался выполнить указ, изданный Камеральным сенатом и направленный губернатору Мотта-Фео, — этим указом предписывалось запретить судоходство по каналу, отведенному от реки Кванза, чего с особым упорством добивались некоторые политические ссыльные. Таким образом, еще в 1816 году этот первый Ваз-Кунья дерзко заявил о своих неотъемлемых правах на канал, хотя не имел к нему ни малейшего отношения.

Все это было давно известно Луизиньо: дона Мария Виктория много раз повторяла эту историю, чтобы убедить скептически настроенных соседей. Однако теперь его уже ничто не занимало — ни хмуро взирающий на него с огромного портрета предок-аристократ, ни прекрасная старинная мебель, ни лежащие перед ним книги латинских классиков. Пора было готовиться к экзаменам, но он заранее знал, что все попытки их сдать будут обречены на провал. Жизнь утратила для него всякий смысл, слезы ярости закипали на глазах.

Дождь накрапывал тихо, почти беззвучно. Лучше и не мечтать о том, чтобы попасть в муссек Ингомботу, где жила теперь Манана с мужем. Отныне его ожидают одни разочарования, он уже никогда не увидит свою любимую и желанную у себя дома. Хуже того: придется встретиться с человеком, похитившим у него радость жизни. Моросил мелкий дождь, знакомо пахло мокрой землей. Дождик ласково, точно целуя, касался домов, прохожих, и, радуясь долгожданной влаге, деревья освобождались от пыли и обновляли листву. Перед уходом дона Мария Виктория, глядя на затянутое грозовыми тучами небо, сказала:

— Надо торопиться, дождь скоро пойдет. Не могу же я нарушить свой долг и не навестить отца Мониза, да и крестница к себе приглашала…

При этих словах сердце у Литы чуть не выскочило из груди. Как ему захотелось самому пойти к Нанинье, увидеться с ней наедине, взять за руки, коснуться губами опущенных век, осушить поцелуями слезы на ее лице.

Он готов был кусать руки от злости, забросить подальше все учебники, прокричать все ругательства, какие знал. Луис Мигел бесцельно слонялся по дому, смотрел из окна, как тяжелые капли дождя пригибают к земле ветви кокосовых пальм в саду. Он сбросил рубашку; из открытого окна потянуло прохладой, но она не принесла ему облегчения. Закрыл окно, лег, свернувшись калачиком, на узкий диванчик, где раньше спала Манана. Вспомнил ее тело, столько раз покоившееся здесь, и беззвучно, одними губами, прошептал:

— Нанинья, Нанинья…

Лите хотелось громко разрыдаться, выплакать всю свою боль и тоску. А вдруг он умрет от горя? Тогда она непременно придет и увидит его — с остановившимся уже взором, с безжизненно поникшими руками, — лежащего на ее кровати. В водосточных трубах журчала вода, потоком сбегавшая на улицу. А что, если она и в самом деле придет и его заветная мечта исполнится? В душе его снова поднялась волна горечи и злости. Если она придет, он скажет: уходи, я не хочу больше видеть тебя, ты заставила меня страдать целую неделю, я даже не знаю, где ты теперь живешь, и не могу заглянуть к тебе на минутку по дороге в лицей, а ты все смеешься; о, если бы увидеть тебя еще раз и больше уже не встречаться с тобой, ведь ты жена другого, а клялась быть моей, зачем мне смотреть на тебя, только испытывать новые мучения и ярость оттого, что не могу жить без тебя, ведь ты уже никогда не будешь моей, и злиться на то, что я такой маленький, глупый и неуклюжий и не могу увезти тебя в Бенгелу или на твой остров, о котором ты рассказывала. «Можешь взять меня за руку!» — сказала ты тогда властным тоном, и я замер secula seculoro[6], держа твою руку в своей и чувствуя, как всего меня охватывает жаркое пламя, а ты даже не позволила поцеловать себя… О, лучше мне умереть… умирая, я буду видеть, как ты, исстрадавшаяся от горя, целуешь меня в стекленеющие глаза, а я трогаю тебя за плечо, и ты поднимаешь ко мне улыбающееся лицо.

Вдруг он услышал стук в дверь. Это она! Казалось, солнце вдруг проглянуло на затянутом тучами небе. Он спрыгнул с кровати, бросился к двери, радостно засмеялся, предвкушая радость встречи с Наниньей.

Косые струи дождя падали на Литу, стоявшего на пороге. В голубоватой пелене тумана, окутавшего залив, точно растворились очертания предметов. Со складов, как всегда, доносился запах специй, и грузчики сновали под дождем, прикрыв головы мешками. Деревья лениво роняли с зеленых листьев капли воды; на цементной площадке перед домом звенела капель, словно кто-то тихо и радостно смеялся; горизонт стал синевато-стального цвета. Лита выглянул наружу. Текущая по площадке вода старательно смывала отпечатки чьих-то ног. Он тоскливо смотрел на них, опустошенный и разочарованный, затем захлопнул дверь. И не успел обернуться, как чьи-то руки накрыли его глаза. Знакомый запах, мягкие, чуть шершавые ладони, легкое дыхание. И насмешливый голос произнес:

— Угадай, кто это?

Он растерянно улыбнулся, придвинулся к ней, чтобы почувствовать, как ее груди коснутся его обнаженной спины, но она отступила назад и прошептала:

— Не узнаешь?

Он пододвинулся еще ближе, чтобы прижаться к ней. Однако она, засмеявшись, с легкостью птички увернулась от него:

— Ну угадай же!..

Уступивший, но счастливый, он шепнул, касаясь губами ее пальцев:

— Нанинья!

Голубка, какую он только что видел в своих мечтах, не ударила его, как он ожидал, кулачком в грудь, а замерла на месте, и это сразило Литу. Он громко расхохотался, и глаза ее сразу сделались печальными. На ней было знакомое ему платье из голубого и розового муслина и напоминающая цветочную клумбу шляпа, тоже голубая с розовым, украшенная ленточками, — чудо красоты, сотворенное руками доны Марии Виктории. А под мокрым платьем, плотно облепившим тело, вырисовывались маленькие груди. Лита еще не видел ее такой разряженной, и Манана показалась ему смешной. Только сандалии на ней были прежние и обуты на босу ногу.

— Ну и шляпа у тебя, да и остальной наряд…

Грозовые молнии блеснули в глазах Мананы. Она опрометью бросилась в свою комнату, он побежал за ней, испуганно бормоча:

— Нанинья! Я просто пошутил!

Она с яростью запустила в него шляпой, скинула платье, и не успел он снять свою одежду, как Манана уже сжимала его в объятиях, необычно грустная и молчаливая.

Дождь словно только и дожидался, чтобы они встретились, и забарабанил по крышам домов в центре города и в муссеках. Дона Мария Виктория пережидала его в церковной ризнице. А они были здесь одни, словно в ковчеге во время всемирного потопа. Нанинья разжала объятия, поцеловала Литу в закрытые глаза, затем уселась на диван, поджав под себя ноги и натянув рубашку на колени. Лита лег рядом, положив голову ей на грудь и вдыхая нежный аромат ее тела; ему хотелось услышать звук ее голоса, но Манана молчала. Он чувствовал, как постепенно отступают тоска и тревога и блаженный покой разливается по телу. Эта встреча с Наниньей, это ощущение изолированности от мира вновь вселяли в него уверенность, что все будет по-прежнему, что в их жизни ничего не изменилось. И они снова счастливы наперекор судьбе. Сегодня не нужно было спешить, они могли до бесконечности смотреть в глаза друг другу.

— Ну и что же он собой представляет? — вырвалось у него. Рано или поздно разговор все равно бы зашел о сопернике.

Она ответила без иронии и без презрения, стараясь придерживаться истины:

— Он ужасный тупица и деревенщина. Вчера я послала его к вам предупредить крестную, что приду навестить ее сегодня после обеда…

— А мама как раз направилась к тебе, она мне сказала, что ты пригласила ее…

— Видишь, я же тебе говорю, что он тупица. Все перепутал. Даже такого пустяка нельзя ему поручить, — сказала Манана серьезным тоном, но в глазах ее светилось лукавство. Они пристально смотрели друг на друга, заглядывая, казалось, в самую душу, и вдруг бросились в объятия, заливаясь счастливым смехом при мысли о том, как ловко удалось им всех провести благодаря дождю, который шел не переставая.

Они весело хохотали — Лита тоненько, как ребенок, Нанинья безмятежно и радостно.

Она поднялась, развесила свои намокшие вещи, а он все лежал и смотрел на ее силуэт, отчетливо вырисовывающийся на фоне сплошной стены дождя за окном. Потом она сняла рубашку и стала похожа на птичку, отряхивающую намокшие перышки.

— Нет, Лита! — решительно воспротивилась она. — Не здесь. Пойдем!

Она взяла его за руку и повела в спальню доны Марии Виктории, куда им долгое время запрещалось входить. Нанинья подошла к окну, раздвинула шторы — скупой свет дождливого угасающего дня ворвался в комнату. Дона Мария Виктория любила порядок, все было прибрано, расставлено по местам. Нанинья уже открывала огромный, окованный медью сундук, привезенный из Индии, в котором хранились праздничная одежда, старинные наряды, покровы для религиозных празднеств. Тут он робко попытался удержать ее за руку.

— Пусти, Лита! — Она прикоснулась своей щекой к его. На него пахнуло сандалом.

— Но Нанинья… Мамина спальня…

В черных глазах сверкнула молния, и гром прогромыхал в тихо произнесенных словах:

— Это для нашей свадьбы, Лита. Я хочу выйти за тебя замуж по-настоящему!

Любовь к Манане боролась в нем со страхом перед материнским гневом. Образ матери, запрещавшей сыну входить во вдовьи покои, неотступно стоял у него перед глазами.

— Ты не хочешь на мне жениться? Боишься, что дона Мария Виктория об этом узнает? Да она сама во всем виновата… Зачем выдала меня за этого простофилю?.. Разве ты не согласен со мной?

В сундуке сандалового дерева Манана нашла одиннадцать видов своих любимых трав. Листья розмарина, лаванды и мяты, уже превратившиеся в труху, пропитали аккуратно сложенную одежду дурманящим запахом. Дона Мария Виктория не уставала твердить, что эти травы привозят из Португалии специально для хранения вещей. В сундуке нашлись и местные травы — кашинде, мурианьока, имбирь. Одежда в сундуке годами не проветривалась, и потому пряный запах трав оказался очень крепким. Кровать была застелена голубовато-зеленым бархатным покрывалом, матово поблескивающим в сумрачном свете угасающего дня. Нанинья достала старинную батистовую рубашку, надела ее, и все закружилось и поплыло перед глазами у Литы, еще не успевшего прийти в себя. В голосе Мананы чувствовалась озабоченность:

— Ты недоволен, Лита?! Только так будет хорошо, только так!

Он молчал. Тогда она, закрыв сундук, подбежала к нему и начала раздевать. И будто буря поднялась на поверхности залива, вздымались волны, и косые струи дождя порывами ветра относило в сторону. Две хрупкие лодки, плывущие в штормящую ночь по голубизне старинного бархата, наконец достигли бухты, в которой не слышалось отзвуков бури. Умиротворенные, они лежали рядом, и сердца их учащенно бились.

— Не думай о нем, Лита. Не повторяй таких слов… Я плачу, видишь, я плачу! — Она подняла на него глаза, полные слез, и, осушая их поцелуями, Лита ощущал на губах вкус меда. — Одного тебя я люблю, а его видеть не могу, он всегда будет мне противен. Он требует гасить свет, когда раздевается, будто мы занимаемся чем-то постыдным. Вот глупец, правда?

Сердце у Литы разрывалось. Хотя Нанинья была рядом, ему казалось, что ее любовь принадлежит не ему, и, чем больше она уверяла его в своей привязанности, тем сильнее он сомневался. Теперь она с каждым днем будет становиться все более далекой, чужой, и в конце концов он потеряет ее навсегда. Это было невыносимо больно, слезы закипали у него на глазах.

— Не плачь, Лита.

— Хочу, чтобы ты была только моей, моей! Я не могу думать об этом кретине…

— Не терзай себя, Лита. Он же ничего для меня не значит, я к нему совершенно равнодушна, клянусь тебе! Поверь мне, Лита!

Она посмотрела на него затуманенными от слез глазами, и он, желая знать правду, требовательно спросил:

— Это действительно так?

Она кивнула в ответ и спрятала лицо у него на груди. От ее тела исходил запах теплой влажной земли. Ее кожа всегда сохраняла любой, хоть раз коснувшийся ее запах. И вместе с лавандой и розмарином Лита почувствовал анисовый аромат травы кашинде. Он глубоко вздохнул, и приятная истома разлилась по телу, будто он отдыхал жарким днем в тени свежей от утренней росы мандиокейры в их саду или на берегу тихо журчащего ручья.

Нанинья мирно дремала у него на груди. Лита крепче прижал ее к себе, она что-то пробормотала на кимбунду. А он смотрел широко раскрытыми глазами на обитый побеленными циновками потолок и слушал, как дождь стучит по черепичной крыше, навевая дрему. С портрета на стене на него взирал дон Франсиско Иносенсио. Он встретился взглядом с глазами отца, которого совсем не помнил, знал только по рассказам матери, и, хотя она часто говорила о его манере ничего вокруг не замечать — ни людей, ни перемен в мире — и к тому же небольшая свеча, обычно озарявшая портрет, сейчас не горела, Лите вдруг сделалось необычайно стыдно. Он осторожно отстранил голову Наниньи, встал и повернул портрет к стене.

— Не делай этого… Пусть он видит, что ты стал таким же мужчиной, как и он!

У Мананы всегда находился веский довод, который решал сомнения Литы. Ему пришлось снова перевернуть портрет дона Франсиско Иносенсио, сурового и гордого. Нанинья сладко потянулась, точно котенок, прятавшийся от жары в прохладной тени, и позвала его:

— Иди сюда, Лита! Мне нужно с тобой поговорить…

Манана лежала на спине, скрестив руки и съежившись, ее темное тело было едва различимо в полумраке. На спинке кровати из кроваво-красной древесины такулы, добываемой в девственных лесах Нгулунгу и Моаки, играли багряные блики; дона Мария Виктория все собиралась сделать ее потемней, такой цвет казался ей плебейским. Лита лег рядом. Нанинья поцеловала его в глаза и заговорила, как всегда, спокойно и рассудительно: она уже два месяца замужем, ребенок, которого она ждет, растет очень быстро, и муж с первого дня начал ее подозревать…

— Послушай, Лита! У нашего народа есть такой обычай: наутро после брачной ночи приходят женщины и уносят рубашку и простыню молодой. Так вот, мать, крестная, тетка мужа — все явились утром за моей рубашкой и простыней и очень удивились, что они чистые. Мне было неприятно, но что поделаешь… Муж не пожалел денег — выставил бутылку хинной настойки, пирожные и другие угощения. Женщины остались довольны и шума не подняли. Он им объяснил, что у меня такая натура…

Лита слушал ее потрясенный. Нанинья рассказывала, как она пыталась рассеять сомнения мужа и как разными домашними средствами пробовала прервать беременность.

— Даже траву макунде в кипятке заваривала, ничего не помогло!

Она смеялась, безропотно принимая то, что ей уготовано, и спокойствие Мананы постепенно передалось Лите. Но муж ей не верит, продолжала Манана, каждый день задает вопросы, осторожно выведывает, высчитывает время, когда должен родиться ребенок. А вдруг он догадается, что тогда делать?

Манана зажала ему рот рукой, Лита шутливо оттолкнул ее, они напоминали детей, играющих на пляже в песке. Оба смеялись, и он шепнул ей в маленькое ушко:

— Мы должны найти «эврику» Архимеда!

Наконец-то она снова с ним, с этим лицеистом, знающим столько непонятных слов. Манана заставила его повторить ей и другие греческие и латинские слова — она так любила их слушать. Лита просклонял во всех падежах «дева», «рыба» и «варвар», как он сам себя назвал, приладив над верхней губой карандаш и скорчив страшную гримасу.

Дождь утихал, словно устав за целый день, выглянуло предзакатное солнце, засверкали капельки влаги на листве деревьев и на паутине. Нежно касаясь губами Мананы, Лита сказал очень серьезно, что она, такая спокойная и красивая, похожа на святую, что она была зачата непорочно и что ребенок ее тоже не является плодом греха…

— И твой муж тут тоже ни при чем! — Он вдруг почувствовал гордость Каллейросов, впитанную с молоком матери и упроченную воспитанием. — Ты пресвятая дева, моя богородица, моя единственная любовь!

Она улыбнулась ему:

— Подумать только! Прямо как в катехизисе, правда?

— Да, Нанинья!.. И появился архангел Гавриил с трубой…

— Погоди-ка, погоди немного!

Она встрепенулась и повторила, глядя на удивленного Литу:

— Погоди немного, я, кажется, кое-что придумала…

На голубовато-зеленой глади бархатного моря, вблизи берега, поросшего деревьями такулы, их юные тела содрогались от веселого, задорного смеха, уже столько лет не звучавшего в этой сумрачной комнате.

Глава III,

в которой рассказывается о том, как несчастная в браке Нанинья, оставаясь верной своей единственной любви, решила доказать, что, когда муж поет, он рогов не замечает, и как изучение в семинарии Священного писания обернулось палкой о трех концах,

или

Падение ангела

Воспетая народными и псевдонародными поэтами, Ингомбота представляла в те далекие времена беспорядочное скопление деревянных домов, тростниковых хижин, жалких лачуг и двухэтажных особняков; застраивался муссек без всякого плана, как кому вздумается. И поскольку Ингомбота находилась довольно далеко от городской цивилизации, там привольно росли тамаринд и гажажа, создавая тенистые оазисы в раскаленной зноем пустыне. Жители муссека, изрядные фантазеры, говорили, что по вечерам появляются на улицах тени деревьев-колдунов. Они сочинили множество историй и легенд о том, как на маленьком кладбище вспыхивают по ночам светильники, и гиены, рыскающие повсюду, плачут и смеются в темноте у самых дверей, и потому в часы, когда свободно разгуливают злодеи колдуны, небезопасно выходить за ворота без дубинки или зонта с тяжелым набалдашником. По той же причине обитатели Ингомботы не любили долго засиживаться в гостях, хотя кому не нравится слушать старинные предания и поверья. Едва начинало темнеть и дневной зной сменялся прохладой, гости вставали из-за стола, накрытого в саду, и расходились по домам, прихватив с собой на всякий случай горящий факел, словно заранее готовились к карнавальному шествию.

Когда стемнело и на небе появились звезды, в окне одного домика в Ингомботе показалась дона Мариана. Блики неровно мерцающего пламени керосиновой лампы, стоявшей в комнате, падали на Манану так, что она казалась окруженной сверкающим нимбом; кожа ее блестела и отливала бронзой. Она походила на мадонну с полотен старых европейских мастеров. Вздыхая, Манана смотрела на небо, усеянное звездами, и рассеянно поглаживала грудь. Она сама напоминала маленькую звездочку. Ветер засвистел в листве деревьев. Пути его неисповедимы: он то уносит с собой запахи и звуки в дальние края, то, напротив, приносит их, как было теперь. До Мананы донеслось щебетание птиц в вышине, бульканье похлебки на костре, ритмы постепенно убыстряющегося танца.

В Ингомботе царила тишина, ярко сверкало над головой звездное небо. Дона Мариана Жоан Нето, стоя в одиночестве у окна, наслаждалась прохладой. Строгий супруг Марианы не разделял ее тяги к прекрасному. Сидя за столом, он упорно, точно муравей, карабкающийся вверх по стволу, изучал основные положения устава для чиновников. И так каждый вечер, час за часом, он повторял по складам слова, составлял из них фразы и с усилием запихивал их в кладовую памяти. Вдруг его голос вернул Манану к действительности. Он говорил на кимбунду с португальским акцентом, и, хотя бывший семинарист старался обращаться с женой вежливо и деликатно, в тоне его всегда слышались упрямые нотки.

— Манана! Прошу тебя, бога ради, закрой окно! Как я смогу быть здоровым отцом для наших детей, если в комнате такой сквозняк?!

Высунувшись в окно, Манана что-то пробормотала в ответ, ее охватила злость. Ну что это за человек? Как он может так жить? Вечно занят своим уставом да бумагами. Она захлопнула окно, прогнав таким образом звездную ночь, и сказала:

— С вашего позволения…

— С кем ты там разговариваешь?

— Со звездами на небе! — резко ответила Мариана.

Стоило ей взглянуть на него, как она снова чувствовала острую неприязнь. Каждый день повторяется одно и то же: он приходит с работы, садится за стол и начинает изучать устав — статья за статьей. Ничто больше его не интересует. Некрасивым его не назовешь, хотя он очень располнел и складки жира нависают над поясом брюк. Казалось, будто его матовую кожу почистили наждаком, а потом забыли отлакировать, и тут Манана вспоминала, какая бархатистая, цвета начищенной песком медной кастрюли кожа у Литы; крестная Виктория обычно варила в такой кастрюле компоты и сладкие блюда. Манана рассеянно огляделась по сторонам — каждая вещь была на своем месте; это я вышивала, когда Лита сидел рядом, думала она, это — когда Лита надулся, потому что я на него накричала; это кроше я делала, когда Лита положил голову мне на колени, а я все грозилась уколоть его крючком; этот рисунок я заканчивала, когда Лита был вне себя от ярости — оставались считанные дни до венчания, нам с доной Викторией надо было еще готовить приданое, и я отказалась убежать с ним из дому, как он предлагал; тогда он бросился в траву под акациями и долго рыдал, оплакивая утрату своего сокровища. И какое ему было дело до угроз и проклятий отца Мониза!

В доме царила безукоризненная чистота. Даже если Нанинья не успевала днем навести порядок, муж, приходя со службы, сам прибирал комнаты, повторяя: «Цивилизация приучает нас к порядку, мы ведь не дикари, чтобы жить как придется». И тогда Манану охватывала злость. Она злилась на всех, даже на Литу, который допустил, чтобы она покинула свою комнату, залитую медовым светом солнца и наполненную ароматом травы кашинде, где слышен был шелест кокосовых пальм за окном и шаги прохожих на улице. А тут никаких запахов нет и в помине. Муж выбросил все ее травы, сказав, что знахарство противоречит новейшим достижениям науки и надо скорее покончить с этим пережитком старины.

— Такие пейзажи, где изображены снег и горы, ничего не говорят нашему сердцу, — ворчал он, разглядывая картинки из старого календаря. Он хотел, чтобы у них в гостиной, как у всех добрых христиан, висела репродукция с картины «Тайная вечеря».

— Но они же такие красивые, — возражала Манана.

В его глазах загорался злобный огонек, который он прятал за стеклами очков в тонкой оправе. Манана еще отчетливо не представляла себе, что есть добро, а что зло. Она не любила мужа и думала только о том, как бы с ним поскорее рассориться и уйти навсегда, хотя он был человек добрый, щедро ее одаривал и она ни в чем не нуждалась. Только почему-то ей казалось, будто он ребенок, а не взрослый. Он ничего не умел делать своими руками, за что бы ни взялся, все у него получалось нескладно, шиворот-навыворот. Когда они поселились на новом месте, он не сумел даже завести знакомство с соседями, все отговаривался, что у него много работы, и глупо ухмылялся. Конечно, соседи решили, что он деревенщина, и стали их избегать. Лишь когда разговор касался серьезных дел, он, преодолевая робость, высказывал свои соображения, и порой они бывали довольно дельными.

Манана прошла в кухню, распахнула там окно, чтобы еще раз посмотреть на звезды в небе, безмолвных свидетелей того, что должно было произойти этим вечером. Мулемба чернела в саду большим расплывчатым пятном, и Манана настороженно всматривалась в переплетения ее густых ветвей, однако черно-зеленая крона, где гулял ветер, отвечала ей лишь шорохами. Из-за туч выплыла луна, и в ее слабом свете стали видны очертания беспорядочно разбросанных по муссеку домов и деревья кажу, но вдалеке, на песчаных пустошах, Манана ничего не могла разглядеть.

Она затворила окно с твердым намерением избегать сегодня стычек с мужем. Взглянула на старенький будильник — подарок крестной. Нет, еще рано, оставалось больше получаса. Истомленная ожиданием, Манана почувствовала, как тревога ее нарастает. Она разгладила платье на животе, ставшем уже заметно округлым, и вдруг почувствовала на себе, как нередко бывало в последние дни, холодный взгляд мужа, будто он прикидывал в уме, когда это живот успел так вырасти. Ей вспомнилась последняя встреча с Литой, их задорный смех в ту субботу, когда дождь лил не переставая, и Манана улыбнулась. Она вошла в гостиную. Муж уже стоял посреди комнаты, устремив поверх металлической оправы очков остановившийся взгляд, и пел сильным и чистым голосом что-то очень грустное. Прежде ей никогда не приходилось слышать пение мужа, хотя отец Мониз с похвалой отзывался о том, как он пел в семинарском хоре. Однажды она попросила мужа спеть, но он только смущенно засмеялся в ответ и сказал, стараясь казаться как можно более солидным:

— Это было давно… А теперь я человек женатый, дона Мариана! — И вновь уселся за стол и стал просматривать бумаги, которые всегда приносил с собой со службы.

А вот сейчас он пел. Его маленькая пухлая рука поднималась и опускалась в такт пению, будто он взмахивал дирижерской палочкой. Напеву, казалось, было тесно в четырех стенах, и он рвался на простор, наполняя звуками вечернюю тишину. Торжественной размеренностью ритма и гармоничностью мелодия напоминала хорал, исполняемый в церкви в сопровождении органа. Мариане почудилось, будто музыка обволакивает ее. Но вдруг она отчетливо расслышала знакомые слова — их часто шептал ей на ухо Лита, хотя она и не знала, что они означают. Ей стало больно, словно их похитили у нее, словно этот человек завладел их с Литой сокровищем и теперь обманом вздумал присвоить себе то, что ему не принадлежало. Ей неудержимо захотелось заставить его замолчать, но она не могла его раздражать — намеченный час приближался. Она любовно погладила живот, подумав про себя: пой, пой, все равно ребенок не твой!

Вдруг пение смолкло. И тогда Манану охватил гнев на мужа за то, что он таит в своем сердце недоверие и подозрительность: за два месяца совместной жизни она успела это понять. Она уже не могла разобраться в своих ощущениях, в душе у нее была полная неразбериха, Манана растворила окно: маленькое светлое пятно на небе возвещало, что скоро из-за туч снова выйдет луна. Манана испугалась, время бежало быстро, а ей хотелось бы вернуть его назад и стать прежней, любить только Литу, делать только то, что казалось разумным, жить только тем угасающим днем, тающим быстро, как тростниковый сахар. О, если бы Лита опять положил голову ей на колени, она бы бросила все свои дела и смотрела бы на него, пока дона Мария Виктория молилась в церкви, перебирая четки, а отец Мониз рассеивал сомнения ее благочестивой души, получая за это причитающееся ему вознаграждение. Ничего другого Манана не желала. Из сада доносился тихий, приглушенный шум в кроне деревьев — вероятно, снова набежал запоздавший ветерок, защебетала проснувшаяся птаха. Манана вздрогнула и, высунувшись в окно, устремила взгляд поверх черепичных крыш. Вновь воцарившаяся в саду тишина наполняла душу покоем и какой-то безрассудной радостью, от нее еще сильнее забилось сердце. Она глотнула свежего воздуха и зажмурилась.

— Вот бы мне стать звездой… О, если бы превратиться в звезду и взлететь на небо… — Ее голос нарушил тишину в доме, хотя слова прозвучали чуть слышно.

Стать звездой, мерцающей в поднебесье, и вдруг очутиться в руках-птицах Литы, ее ненаглядного и единственного.

— Как хорошо быть звездой!..

— Замолчи, Мариана! Ты что, с ума сошла? Бормочешь что-то про себя, точно безумная, да еще на кимбунду!

Он подошел к ней, обнял за талию, пытаясь смягчить улыбкой резкость своих слов. Но в глазах Наниньи сверкнули молнии, предвестники начинающейся грозы:

— Как?! Нельзя на родном языке даже слово сказать?!

— Да нет, дело не в этом! Пойми, пора тебе научиться хорошим манерам, ты ведь теперь не просто Манана, а дона Мариана, моя супруга, жена чиновника третьего класса…

Манана безучастно смотрела на него. Сейчас она походила на пойманную птичку, ожидающую мгновения, чтобы выпорхнуть на свободу: она замерла в руке у шалуна мальчишки, открывающего дверцу клетки, но вот пальцы его разжимаются, и, удивленный, он видит, как птица с громким щебетом взмывает в голубое небо. Манана обвила рукой шею мужа и прошептала:

— Ведь еще рано ложиться спать, правда?

— Пора, пора, завтра надо рано вставать…

— Жара просто невыносимая! Давай погуляем в саду.

— Что же, мы и ночевать будем в саду?

— Да нет! Мы только немножко погуляем, подышим воздухом…

Она внимательно смотрела на него, наблюдая, какое действие произвели ее слова. Затем сняла с него очки — он хлопал глазами, точно сова или летучая мышь, обезумевшая от солнечного света, и Манана снова почувствовала к нему отвращение.

— Ну пошли! Посидим полчасика в саду, потом лучше спать будем.

— Ты у меня прямо сумасшедшая. — Он уже улыбался. — Девочка-сумасбродка. Гулять на ночь глядя, вместо того чтобы лечь в удобную кровать…

— Доставь мне такое удовольствие, пожалуйста!

Она обняла его, и они вышли. В саду снова защебетали птицы. Они присели на циновку под мандиокейрой; Нанинья сняла с него, все еще надутого и недовольного, очки и отложила их в сторону, ласковым жестом прикрыла усталые глаза и замерла, ощущая в себе биение новой жизни.

На небе светила полная луна, она была серебристо-голубая, круглая, как живот Мананы, и пятна на ней походили на причудливые фигуры. Ветер унялся, и тишину вокруг нарушал только шелест ветвей мандиокейры. Старая мулемба неподалеку от них отбрасывала на землю тень, в небе сияли звезды. Манана взяла мужа за руку, подержала ее и положила на свой живот.

— Чувствуешь? — спросила она. Рука мужа лежала неподвижно, он все еще не доверял ей. Отведя глаза в сторону, он ответил:

— Да, чувствую. — Неужели он улыбнулся или ей только показалось?

— Нет, я не о том. Он очень вырос, правда?..

Муж пристально посмотрел на нее, будто хотел понять, что таится за этими невзначай оброненными словами. Снова его охватили сомнения, как ни пытался он отогнать их, снова он слышал глас Люцифера, вопиющего в пустыне смятенной души. А Манана вдруг с невинным видом сказала:

— Знаешь, меня это тоже удивляет, вот я и решила посоветоваться с крестной. Может, она разъяснит, в чем тут дело…

— С тетушкой Лембой диа Нзуангонго? — спросил он на кимбунду.

— Что ты! С сеньорой Марией Викторией.

Она тут же перешла на португальский, мягко произнося своим мелодичным голосом слова на чужом языке. И ей показалось, что слова эти будят черные тени возле деревьев, ударяются об ограду сада.

— Я спросила ее, может ли женщина ждать ребенка, если она еще не была близка со своим будущем мужем?

— Что за ерунду ты несешь? — Он хотел было встать и уйти в дом, но она удержала его за руку, серьезная и решительная, совсем непохожая на прежнюю веселую Нанинью.

— Подожди! Ты потом будешь задавать мне вопросы, я и сама ничего толком не понимаю. Я почувствовала, что беременна, едва мы с тобой обвенчались.

— Как?! Да не можешь ты говорить потише, что ли?

Голос Марианы зазвучал еще громче, точно она хотела, чтобы все ее слышали. Муж подозрительно вслушивался в каждое слово.

— Крестная мне сказала — и это истинная правда, так написано в книгах, хочешь, она тебе все разъяснит и покажет книги, или спроси у отца Мониза, — что, когда женщина всем сердцем полюбит мужчину, у нее может сам по себе зародиться ребенок… Так случается, если сильно полюбишь…

Муж приподнялся, обнял ее за плечи и, доверчиво улыбаясь, попросил рассказать об этом подробнее — он обрадовался даже столь неправдоподобному объяснению. Замирая от страха, Нанинья призналась:

— Знаешь, я беременна почти пять месяцев…

В ответ он улыбнулся, взял ее за подбородок и, страстно желая оправдать жену перед собой, перед богом, перед облаченным в белую сутану отцом Монизом, произнес слово, от которого Манана вздрогнула, потому что оно напомнило о тех незнакомых словах, которые шептал ей на ухо Лита:

— Партеногенез! Вероятно, твоя крестная назвала это так…

Он хотел было засмеяться, но с трудом выдавил из себя улыбку, сомнения не покидали его. Да, он сам слышал о подобных случаях, отец Жоакин — не простой преподаватель семинарии, он получил в Риме степень магистра теологии — называл столь чудесное зарождение жизни этим греческим словом. И муж Марианы повторил:

— Партеногенез!

Круглая луна, серебристо-голубая, светила над городом. Она озаряла своим призрачным светом и мулембу в квартале Кипакас, где прежде жила Нанинья, и ее родственницу в саду Ингомботы. Не спуская глаз с кроны деревьев, Манана негромко произнесла:

— У девицы, правда?

Эти слова прозвучали как условленный знак, поданный командиром воинам, за которым следует атака, как магическая формула «Сезам, откройся!». Тотчас же отозвалась птичка гайета, слабо прочирикавшая свою немудреную песенку, будто она еще не совсем проснулась или не хотела нарушать вечернюю тишину. Звук этот был едва слышен, словно верещал одинокий сверчок в молчании светлой ночи. И Манана радостно улыбнулась. Казалось, она никак не могла очнуться от грез. Фигура ее слилась с полумраком в тени мандиокейры, луч луны высвечивал лишь лицо и руки.

«Погляди!» — хотела она воскликнуть, но голос отказался ей повиноваться, слышно было только, как без устали щебечет гайета.

Тут муж обернулся сам, и глазам его предстало чудо. Он поспешно осенил себя крестным знамением, чтобы избавиться от наваждения.

В шелестящей листве мулембы отчетливо виднелась белая фигура ангела с серебристыми крыльями, медленно спускающаяся вниз. Вокруг него разливалось голубоватое сияние. Волосы у него были светлые, глаза блестели в темноте. На нем была длинная белая туника, в одной руке он держал фонарь, отбрасывающий пучок света, в другой — трубу. Он спускался со спокойным и деловитым видом. Достигнув нижней ветки мулембы, он остановился. Манана и ее супруг, замершие на циновке под мандиокейрой, изумленно глядели на видение. Гайета умолкла, и воцарилась полная тишина, только ветер доносил издалека неясные отзвуки, да еще слышалось шуршание белой туники архангела. И тогда раздался его голос. Слова были исполнены милосердия, доброты и твердой убежденности — будто и впрямь это был глас божий, они разрушали все сомнения, зародившиеся среди плевел, произрастающих в каждой душе человеческой.

— Послушай, человече! О сын Жоана Мануэла Нето, я обращаюсь к тебе!

В наступившей тишине можно было расслышать, как бьется сердце. С тем же пафосом архангел продолжал:

— Не отвернись от жены твоей Марианы, ибо ребенок, которого она в себе носит, плод вашей освященной богом любви! И зародился он не от греховной связи, а с благословения господа нашего… Воистину так!..

Приглушенное эхо прокатилось по саду.

Мулемба чуть слышно зашелестела листвой, словно подтверждая эти слова, вновь зачирикала гайета. Еще шире распахнув свои серебристые крылья, архангел голосом мягким и проникновенным продолжал:

— И она произведет на свет сына, которого ты наречешь Луисом. Да исполнится воля господня! И дочь, которую ты наречешь Марианой. Такова воля божья…

И непонятно откуда взявшийся смешок мгновенно растаял, тотчас заглушенный пением гайеты. И вновь воцарилось молчание. Нанинья вздрогнула, уже раскаиваясь в своей выдумке, ей стало стыдно.

Муж ее собрался было вознести молитву во славу божию, но вдруг взгляд его остановился на темных брюках архангела. Он увидел ножны, торчащие из-под туники, и в голове у него все окончательно смешалось. А в тишине ночи вновь послышался негромкий смех, заглушаемый птичьим щебетом.

— Ты видела? — спросил он. Сомнения ожили в нем с новой силой. — Ты слышала?

Не успела Манана поднять на него глаза, как в мгновение ока все вокруг ожило, пробудилась потревоженная криком ночь:

— Держи его, держи!

Муж Марианы, хотя обычно он был неповоротлив и неуклюж, проворно вскочил и в два прыжка оказался около мулембы. Он схватил архангела за серебристое крыло. Ножны у архангела! Этот атрибут — чья-то выдумка, о них никогда не упоминалось в Священном писании, которое он изучал в семинарии.

— Ах ты, сукин сын…

И тут раздался страшный треск, точно свершилось пророчество из Апокалипсиса. Ветка, на которой стоял архангел, обломилась, и белое полотнище повисло в воздухе, зацепившись за сук. Ночь наполнилась испуганным кудахтаньем кур и кукареканьем петухов, руганью и проклятиями, доносившимися из темноты. Смех, приглушаемый чириканьем гайеты, зазвучал грозно, точно проклятие Иеговы. В муссеке поднялась суматоха и кутерьма, повредив ногу при падении, завопил архангел. Перекрывая все звуки, раздался голос Марианиного мужа:

— Держи его, держи!

Но ничего уже нельзя было сделать. Еще раз мелькнув в листве деревьев, архангел исчез, и никому не удалось схватить ни его самого, ни его подручного музыканта-гайету. Только петухи, растревоженные раньше времени, кукарекали что есть мочи.

— Держи его, держи!

Призыв остался без ответа. Ингомбота еще спит, лишь ветер доносит взрывы смеха. И снова вдалеке звучит щебетание гайеты — должно быть, она уже сочиняет песенку о том, что произошло этой ночью в муссеке Ингомбота. А Нанинья молчит, тихая, будто оцепеневшая. И все еще не нарушает тишину ее муж, бывший семинарист, а теперь чиновник третьего класса. Он в сердцах бросает на землю вырванное у лжеархангела крыло из раскрашенной бумаги. Сжимая в руках плетку, он вслушивается в наполненную шорохами ночь. Манана, Нанинья, которая могла быть такой счастливой с юным лицеистом из квартала Кипакас, теперь жена Матеуса Жоана Нето, только ниже опускает голову.

И местные кумушки, которым до всего есть дело, сочинят, услыхав на рассвете ее крики, целую историю о том, что случилось в стародавние времена в Ингомботе, в саду под деревом мандиокейрой.

Бледная, точно невыспавшаяся, луна слабо освещает землю. В эти часы, попусту растрачиваемые на сон, в Ингомботе стоит мертвая тишина. А над нашей Луандой всегда сияют звезды, это ее истории.

Перевод Е. Ряузовой.

История девушки Санты

1

В те времена, когда произошла эта история, слово «Луанда» уже писалось на европейский манер, через одно «у», а Жулиньо Канини — или Антонио Жулио дос Сантос, как звали его белые, — уже сидел в каталажке.

Вовсе не правда, что все началось в то холодное утро, когда Санта в очередной раз повздорила со своей мачехой, — все началось гораздо раньше, родилось в шепотах и сплетнях, в насмешливых песенках, которые юные бездельники сложили сами или услышали от стариков. Все, о чем говорили друг другу на ухо, все, что по отдельности не имело значения, вдруг хлынуло потоком. И все как с цепи сорвались — принялись ругать девушку Санту последними словами и восхвалять ее мачеху, дону Шиминью.

Нет, не в то холодное утро началась эта история — солнце ведь тоже заново рождается каждый раз, а на самом деле оно одно и то же, вечное и неизменное, — задолго до того утра на рассвете и по вечерам, а также и среди дня колотила дона Шиминья свою падчерицу ручкой от швабры, хлестала ее по щекам. Санта не плакала — она вообще всегда была молчалива и скрытна, — но яростные крики ее мачехи давно уже привлекали всех охочих до подробностей чужой жизни. И они приходили, судили и рядили, сочувствовали и злословили, глядя на запыхавшуюся и расхристанную дону Шиминью. А все дело было в том, что Санта, девица тридцати с лишним лет, все не хотела выходить замуж, хотя сватались к ней многие.

И слушали соседи такие речи доны Шиминьи:

— Ох, судьба моя злосчастная! За что мне такое наказание?! Вы поглядите на нее! Только и думает о танцах да о кавалерах. Хочет замуж. Все деньги свои, все приданое по ветру пустила на сласти да на подарки. Бездельники со всего города днюют у нее и ночуют, пьют и едят! А замуж выйти, матери помочь она и не думает!

А чуть попозже — может, и вчера еще — доносилось из их дома вот что:

— Поглядите на эту девицу! Не девица, а перестарок! Всех разогнала, ни один жених ей негож — у каждого какой-нибудь изъян да отыщется. Я работаю день-деньской как каторжная, деньги зарабатываю, а она на мои деньги женихов принимает, да все без толку! Один расход с нею! И все молчит, проклятая, молчит и таится!..

Послушав это, люди расходились в смущении: хотелось им понять суть криков, рассердиться или опечалиться, подать добрый совет — да не выходило ничего. Дона Шиминья же кричала без умолку, без устали — привыкла зазывать покупателей, — от крика ее звенело в ушах. А Санта помалкивала. Странноватая она была: если кто-нибудь задавал ей вопрос, она задумывалась, медленно скользила по лицу собеседника своими черно-синими глазами, потом улыбалась. И всякая охота выспрашивать проходила, когда задумчивый, тихий голос произносил:

— Врет она… Живу как живется.

И в этих спокойных словах было все то, что кипело в душе, что изливалось в ледяных, мучительных слезах бессонными бесконечными ночами. И разве мог собеседник отгадать то, что было так глубоко спрятано? А Санта видела это и прощалась, стараясь, чтобы любопытный ушел первым.

Но о чем молчат уста, скажут глаза — это не мной придумано, и все смотрели, как она идет, смотрели на ее едва заметную грудь и стройные ноги. Шла ли она вечером из Байши, или утром, или в знойный полдень, всегда жалась в густую тень деревьев, шла медленно, хоть горб ее был почти незаметен под особого кроя платьем. Шла, а потом исчезала, так что собеседник недоумевал — не с привидением ли он сейчас говорил?

А родилась она толстенькой, здоровенькой, крикливой — родители дали обет пречистой деве, — горб появился уже потом, да и не горб это был, а просто сильная сутулость, отчего-то кости стали расти не так как надо. Горбунья без горба! Санта очень страдала от своего уродства, но никому никогда ни на что не жаловалась — характер с детства был как кремень, — не плакала, когда сорванцы-мальчишки ее дразнили. Даже наоборот: в конце месяца накупала конфет и леденцов, созывала Зито, Маскоте, Пайзиньо и других, и они, пристыженные и притихшие, принимали угощенье.

— Мы больше не будем, Сантинья, — говорил Маскоте, — кровью христовой клянусь, не будем.

Но стоило ей отойти на десять шагов, как вслед ей уже неслось:

— Семерым женихам Санта отказала…

И никто не видел, как облачко грусти набегает на ее лицо, никто не слышал, как бьется ее сердце, — так весело сверкали ее зубы, когда она улыбалась, а улыбалась она почти всегда.

Вот какая была Санта — добродушная и не злоречивая, и женихи у нее были, несмотря на ее увечье. И если кто-нибудь из юношей просил разрешения проводить ее или присылал открыточку с нежными словами, она не отказывала им. Она только улыбалась чему-то своему.

Тут обычно влетала дона Шиминья:

— А на какие деньги ты покупаешь подарки?! На что уходит твое жалованье, бесстыжая тварь?! Я хоть и мачеха, но лучше иной матери! И я не допущу!..

Она утверждала, что Санта подворовывает, и, швырнув девушку наземь, лупила ее палкой от половой щетки, лупила неторопливо и методично, без особой ярости, словно делала привычное дело по хозяйству. Санта даже стона не издавала, а только тихо плакала, как будто стыдясь своих слез. Дона Шиминья бранилась как грузчик, и тогда слабый голосок Санты отвечал:

— Неправда! Я не бесстыжая! Я не сука!

На это ей храбрости хватало. Она защищала своих женихов — даже тех, от кого только накануне ревмя ревела, даже тех, на кого жаловалась своей подруге, единственной, кто был посвящен в ее тайны:

— Опять, Лина, одно и то же. Ходил, ел-пил, потом денег попросил. Я видела, как одна гулящая ходит в юбке из той ткани, что я ему подарила. Ну, что мне делать?!

Но в жалобах ее не было ни гнева, ни ненависти. Огорчалась, конечно, грустила, горевала — особенно когда вспоминала первого своего жениха, Манеко.

Она никогда не повышала голоса. Снова колотила ее дона Шиминья — вяло и неохотно, как по обязанности, а те, кто проходил по улице, слышали ответ Санты — ответ внушал уважение. А дона Шиминья рассказывала подругам:

— Ох уж эти мне тихони. Вы ведь меня знаете — я врать не люблю! Разве я ей зла желаю? Она отказывает одному за другим. Разве ж я против, если она выйдет замуж? Сами посудите: познакомится, приведет, потом он все деньги из нее вытянет, она ко мне: «Мама, он курит диамбу[7], нигде не работает и не хочет». Приведет другого, та же история. Опять ко мне: «Мама! Он ко мне пристает!» Велика важность: жених обнял — так уж сразу «пристает»! Что мне с ней делать?

Дона Шиминья говорила чистую правду. Разве не видели добрые люди, как стоят бывшие женихи у ограды, ища прохлады в знойный день в тени старого тамаринда Канини, а потом уходят? Разве не блестели темно-синие глаза Санты ярче, разве не делалась ее походка легче в те дни, когда она отказывала очередному жениху? Он уходил, а она смеялась, слушая, как мальчишки распевают сложенную про нее песенку:

Семерым женихам Санта отказала,

Семью пять — тридцать пять,

Начинай сначала!

Светило солнце; дул ветер; приходили и уходили женихи: их было так много, что соседи сбились со счета и уже не обращали на них внимания. Все это только служило поводом для шушуканья и сплетен, перемигиванья и праздной болтовни. Санта грустила.

* * *

Произошло это в конце дня: было не жарко, дождь уже прошел, ветер еще не налетел.

Санта шла привычной дорогой, как всегда, остановилась передохнуть у старой мулембейры. Горб, казалось, стал больше и тяжелее — долго стояла она в освежающей тени огромного дерева. Потом медленно, словно нехотя, отправилась в путь, ни разу не оглянулась назад. Никто не замечал ее: мальчишки поодаль во что-то играли, а старики поняли, что происходит, лишь услышав брань и крики доны Шиминьи.

Все было как всегда: собрались кучкой у дверей, из-за которых доносились звуки ударов. Потом показалась на крыльце сама дона Шиминья, и все поняли, что разговор вышел серьезный: была она растрепана, расстегнута, полуодета и очень громко кричала, размахивая руками. Пришлось ее придержать, а не то она в запале сбросила бы с себя одежду и показалась бы всей улице в чем мать родила.

— Пустите меня! — выкрикивала дона Шиминья. — Пустите! Я ей как мать родная! За что, господь, так сурово караешь? За какие грехи? Не я ее носила, не я ее рожала, так почему же мне выпало на долю так страдать? И из-за кого? Из-за вонючего кафуза[8]…

Посыпалась отборная ругань на португальском и на кимбунду; подруги держали дону Шиминью за руки, чтобы она не побежала голосить и жаловаться на всю округу. Мачеха вырывалась. Соседи сострадали. Стали звать Санту:

— Санта! Санта! Иди сюда! Взгляни, до чего довела мачеху!

— Иди сюда! Посмотри, как страдает дона Шиминья!

И она вышла — выплыла, как облачко. Дона Шиминья со свирепой любовью посмотрела на нее. Ничего в девушке не изменилось: была она все такая же хрупкая, тоненькая, тихая, только вроде бы бедра стали круче. А ее черно-синие, огромные, почти без ресниц, как у рыбы, глаза — не сразу и заметна была их красота, такой лился из них свет — слепо уставились на соседей. И Санта тихо и кротко произнесла всегдашние свои слова:

— Это неправда. Все, что мама сказала вам, — неправда.

Тут все принялись укоризненно качать головами, прищелкивать языком: разве можно девице, незамужней, бездетной, в родительском доме живущей, обвинять во лжи мать. Ну, пусть не родная она ей, но кто ее кормил-поил, обувал-одевал, растил-воспитывал, наказывал за провинности, старался вразумить и образумить? В этот миг очнулась и сама дона Шиминья.

Она схватила Санту за волосы, швырнула падчерицу на землю, стала хлестать по щекам. Санта и не пыталась защищаться, пальцем не пошевелила, чтобы прикрыть лицо. Она повторяла одно и то же, и голос ее дрожал, так что слов было почти не разобрать:

— Это неправда. Все это неправда. Я не люблю Жижи, но он совсем не такой. Мама на него наговаривает по злобе. Честное слово!

Старая Луминга оторвала мачеху от падчерицы, отвела Санту в дом. Соседи не расходились, пошучивали, а сами между тем вспоминали, какой новый свет сиял в черно-синих, лишенных ресниц глазах Санты.

Мало-помалу успокоившись, дона Шиминья рассказала о новом возлюбленном падчерицы. Чертов семинарист задурил Санте голову своими из книг вычитанными глупостями, дурацкими разговорами. Дона Шиминья стала подозревать, что Санта тайно увлеклась ворожбой, спиритизмом и прочим вздором, — и подозрения ее подтвердились.

— Каково матери было увидеть такое! Каково матери видеть, как ее дочь — пусть и не родная, — голая, без единого лоскутка одежды, занимается волшбой?!

Это зрелище въяве предстало очам доны Шиминьи, и она опять стала рваться в дом, чтобы отколотить Санту.

— Пустите, пустите меня! Я мать! — И она рухнула наземь. Ее подняли. — И называют это безобразие гимнастикой! Хватает же наглости. Он ей напел в уши, что гимнастика избавит ее от горба! Я в клочья разодрала поганую книжку, которую он ей подсунул. Там картинки, а на них — голые мужчины и женщины! А она не отдавала! Чуть не подралась со мной!

Она опять хотела ринуться к падчерице, но ее удержали. Тогда, дрожа всем телом, она опустилась на землю.

— Гимнастика йогов — вот как она это называет! Только меня не проведешь! Я знаю, что это за гимнастика! Стоит голая, прижалась к стене, а сама смотрит на себя в зеркало… Это самая настоящая волшба!

…Неправда, неправда. Но Санта больше не могла выдержать. Она бросилась на свой топчан и заплакала, зарыдала, кусая подушку, стуча кулачком. Было отчего: Жижи пришлось прогнать — он слишком много себе позволил; развеялась еще одна иллюзия: Санте казалось, что он совсем другой, непохожий на других парней, не курит, пьет только самую малость, чтобы не обидеть приятелей… И вот пожалуйста — оказался такой же, как все, даже еще хуже… Начитался скверных книжек… Она ему сказала: «Больше не ходи сюда!» — а потом весь День проплакала, и от пыли одиночества першило в горле, когда она стояла под старой мулембейрой — той самой, на которой он когда-то хотел вырезать сердце, а в нем — их имена… Плакала Санта и оттого, что мачеха все наврала: от гимнастики йогов ей и вправду стало легче, спина понемножку распрямлялась…

И от искренних слез Санты люди жались поближе к стенам своих домов.

* * *

Глаза у Санты были кроткие, спокойные и смотрели прямо в лицо тому, с кем она говорила. Иные считали, что глаза у нее уродливые: без ресниц, как у рыбы, и цвет какой-то непостоянный. Другим нравился их влажный блеск, нравилось, что они не то синие, не то черные и меняют цвет, как тихая озерная вода под ветерком. А ресницы у Санты выпали еще в детстве, и много лет спустя она просыпалась в ужасе: хотела открыть глаза, посмотреть, как скользят солнечные лучи по стене, и не могла. Веки слиплись, точно склеенные каким-то желтым клеем. Санта плакала от страха, но потом привыкла и больше не звала дону Шиминью, которая когда-то приходила с чашкой теплой воды и осторожно обмывала ваткой склеенные веки, возвращала больным глазам свет, а душе — радость. Теперь вместо этого она плакала — научилась плакать по своему желанию, — и слезы постепенно размывали липкий клей.

Сейчас ей было стыдно: день выдался такой погожий, свежий ветерок посвистывал в жердях изгороди, сонно попискивали птицы да изредка слышались голоса людей — люди шли на работу. И вдруг начался этот крик и гвалт, и набежало множество народу.

Вначале все просто стояли у дома — жалели Санту, которую так нещадно бьют. И женихи все разбежались, испугавшись этой истории с Жижи. Снова, несмотря на ранний час, начался шум, послышались звуки ударов, крики доны Шиминьи. Луминга первая потеряла терпение, постучала в дверь, закричала:

— Кума Шиминья! Хватит! Не мучь девчонку!

Никто не отозвался. Слышались только удары, а потом все стихло. Луминга в нерешительности поглядела на соседей; но никто не осмеливался войти в дом: дона Шиминья была дама известная, ее уважали и побаивались, она зарабатывала немалые деньги благодаря своему искусству: готовила на продажу разные лакомства. И когда она показалась на крыльце, все попятились в почтительном страхе и удивлении. Дона Шиминья молчала, и никто не осмеливался нарушить это молчание. А потом устало заговорила, и голос ее заглушил рыдания Санты — и рыдала-то девушка в этот день не так, как всегда.

— Позор мне, соседи! Позор на мою голову!

Она снова замолчала. Ветер шелестел на крыше, шуршал темно-зелеными листьями мулембейры. Наступало утро. Люди, сгрудившись в кучу, ждали. Каждый в глубине души надеялся, что наконец-то случилось то, о чем все раньше шушукались и сплетничали, то, что могло случиться, но вопреки лукавым усмешкам и подмигиваниям не происходило. Сейчас же и вправду что-то стряслось. То, о чем они говорили, то, во что не верили, хоть и передавали дальше, произошло, а девица Санта только притворялась тихоней, а на самом деле оказалась бесстыдницей, каких свет не видывал.

Присев у дверей, дона Шиминья начала рассказывать, и соседи тут же почуяли: речь пойдет не о том, что Санта прогнала очередного жениха или ухлопала половину жалованья на подарки, тут дело посерьезней. Лица нахмурились.

— Она рассказала мне все. Да разве она человек? У человека сердце есть. У нее, Санты, — ни сердца, ни стыда, ни уважения к старшим. Она все мне рассказала, соседки. И похоже, что это правда. Спуталась с белым. Говорит, что любит его. Хочет от него ребенка родить и воспитать.

Стало так тихо, что слышно было, как дышат люди и шелестит под ветром листва. То, о чем подозревали и шептались, оказалось правдой, и правдой пугающей: теперь она облеклась в слова и вызывала ярость. Где это видано — согрешить и во всеуслышание, словно бы с похвальбой, рассказать о своем грехе как о добром деянии?! О грехе, пусть даже невольном, надо молчать, надо закопать его поглубже и не вспоминать о нем. Но тут люди вспомнили, что дона Шиминья много раз говорила: Санта упрямо хочет ребенка, и потому в ожесточившихся сердцах приоткрылась щелочка для жалости и прощения. Соседи призадумались, но дона Шиминья была начеку.

— Потаскуха она! Что за судьба мне выпала! Я ведь ей как родная мать. Я ее вырастила, вынянчила! Работу ей нашла, и не за спасибо: свои деньги отдала, чтобы взяли ее. И вот благодарность?! Опозорила, опозорила…

Луминга, женщина старая, мудрая, всего на свете повидавшая, сказала:

— Так-таки сама все и выложила?

— Сама! Поверите ли: я, говорит, беременная. Я на нее с кулаками, а она: не бейте, мама, своему внуку повредите. У меня и руки опустились. А она плачет: «Святая Анна, защитница моя, знает, что я не виновата. Я не грешница, не распутница, а только одна больше жить не могу».

Соседки загомонили, а потом разом стихли. Все осуждали Санту, но каждый по-своему. Был тут, помимо этого, и страх, были и угрызения совести. Дона Шиминья продолжала что-то бормотать, словно бы оправдывалась. А в дверях показалась Санта, стала перед всеми. Ни дать ни взять — явление богородицы.

Ее тонкое тело распрямилось, вроде бы она хотела, чтобы все ее разглядели, а глаза были кроткие и безгрешные. Люди выбросили дурные мысли, позабыли про свой праведный гнев, глядя на девушку Санту. Она больше не плакала, и одежда не висела клочьями. Желтая косынка стягивала курчавые волосы. Она о чем-то думала, долго думала, и никто не решался нарушить молчание, чтобы не сбить ее, а потом обвела толпу соседей взглядом, на каждого посмотрела в отдельности, и каждый чувствовал, что взгляд этот проникает ему в самую душу, читает самые потаенные мысли. Иные отвели глаза, попятились, едва не пустились наутек. Снова разгорелась злоба, заглушив сострадание и непонятные угрызения совести. Издалека донеслись вопли мальчишек, затеявших какую-то игру. Санта посмотрела туда, на зеленые кроны мулембейр, — там она всегда встречалась с поклонниками, — неосознанным движением прикоснулась к животу. В другой руке она держала чемодан и маленький мешочек.

— Бесстыдница, — прошипела Милия.

— Конечно, бесстыдница, весь стыд доне Шиминье достанется…

Все опять смолкли. Моргнули кроткие испуганные глаза. Санта сделала несколько шагов, попросила:

— Благословите…

Дона Шиминья оглядела падчерицу своими мышиными глазками, потом сплюнула с презрением — больше у нее уже ни на что сил не оставалось.

Санта поправила свой желтый платочек, пригладила выбившиеся волосы и пошла прочь, не сказав больше ни единого слова. Она не слышала, как распевают мальчишки среди деревьев — сколько раз улыбались там женихам ее сине-черные глаза. Ныне и присно слышала она лишь голос собственного сердца.

2

Макуту появился на свет совсем не так, как другие муссеки.

Поначалу это был просто огромный пустырь — красновато-желтые пески, среди которых упрямо росла одичавшая маниока — брошенное на произвол судьбы дитя пашни. На пустыре свистел горячий ветер. Ему было где разгуляться — местность была совсем ровная, если не считать четырех мулембейр. Только вдалеке, там, где уже чувствовалось дыхание океана, стояли, зеленели деревья, окружая полупересохшее озерцо.

Вот в одно такое ветреное утро пришел в Макуту человек. Он прислонился к стене древней лачуги и окинул взглядом пески. Ветер гнал по равнине красноватую пыль, она оседала на чахлых, иссохших от зноя листьях маниоки, покрывала их темным налетом. Он больше не смотрел в сторону моря: все равно ничего не увидишь. Далеко оно. Вокруг пришельца в гигантском котле времени варилась жизнь и смерть обитателей Макуту, а рядом с ним стояла убогая бакалейная лавка, где продавалось все что угодно: табак и спички, иголки и нитки, масло пальмовое и оливковое, сахар и соль, уголь и вино.

Человек твердо знал: здесь родится жизнь, через песок потечет река, а он должен омыться ее водами, поудить из нее рыбки.

И года не прошло, как в доме под огромным тамариндом появились окна с железными ставнями, и новые двери, и новая цинковая крыша, и полки стали ломиться от товаров, товары-то все были тщательно прикрыты, чтобы мухи не садились, и сам хозяин стоял в дверях. Безграмотная вывеска над его головой возвещала: «Лафка Сантоса».

Кто же был этот невысокий, совсем молодой еще человек с такими серьезными глазами, всегда приветливый и любезный, неизменно довольный собой и своим маленьким предприятием? Он был белым, но вскоре выучился сносно объясняться на кимбунду. Кто же он был?

Это выяснилось еще через год. Об этом говорили шепотом, друг другу на ухо — потому что юного Сантоса, Санду, очень уважали, — а начал эти разговоры некий Анакелето Фелисиано. Он сказал, что жил с Сантосом в одном муссеке, когда Луанда еще не успела проглотить его, на том берегу Пренды. Тогда этот Сантос ходил в деревянных башмаках, и все лицо у него было в каких-то пятнах, вроде веснушек — они появляются у белых от африканского климата и очень чешутся, а расчесывать их нельзя. Тогда у него еще не было таких нахальных усиков, но Анакелето все равно узнал его — это он, провалиться мне на этом месте, тот самый Санду-Сантос, которого взашей прогнали из лавки старого Рейса, где он служил приказчиком…

— Я своими ушами слышал, что он целый год обкрадывал хозяина — вы ведь знаете, братья, эти белые такой неблагодарный народ. Рейс выписал его из Португалии, кормил, поил, одевал, жалованье платил, в компаньоны хотел взять. А у Рейса глаз наметанный, но паренек оказался похитрей. В чемодане у него нашли только пятьдесят ангольских эскудо — чаевые от сеньора Рейса… Но все равно вышел скандал, сеньор Рейс отколотил его и выгнал… Вроде это он и есть.

— Работал, правда, работал я в начале тридцатых годов у Рейса Канибала, — говорил Сантос старому Мбаши, — он мой соотечественник, два года работал не за страх, а за совесть. А ушел я оттуда по своей охоте, и память старого Рейса для меня священна: он меня вывез из Португалии, научил своему делу и грамоте научил. И вообще, кроме добра, я от него ничего не видел. А почему ушел — на то у меня свои причины…

И эта новая тайна развеяла в дым сплетню Анакелето. Сантос даже подружился с ним: тот зашел в его лавку, и они выпили вместе, разговорились, вспомнили старого Рейса, который помер несколько лет назад — с сердцем что-то случилось. С тех пор Анакелето очень гордился тем, что первым признал Сантоса.

Итак, Анакелето выпивал за счет нового приятеля, но все равно слухи ползли: не то Сантос все же обокрал своего хозяина, не то Рейс застукал его со служанкой, которую приберегал для себя, и выходило, что Сантос уволился не по своей охоте. А древний старик Мбаши, известный своей честностью, все допытывался: как это так, выгнали с позором, приехал сюда без гроша в кармане, и глазом не успели моргнуть — лавка под железной крышей, а в лавке товары горой? Однако люди вспомнили, что каждый год 14 августа Сантос запирал лавку, надевал костюм, повязывал галстук и куда-то уезжал. Анакелето запутывал все дело еще больше:

— Это день рождения сеньора Рейса, Сантос ездит заказывать поминальную мессу.

Поди разбери, что тут правда, что вранье. Туманное дело…

А пустырь мало-помалу обрастал жителями. Сажали тунговые деревья, строили домики, крыли крыши тростником, а кто и железом. Отовсюду стекались люди — все, кому по тем или иным причинам несладко жилось дома. Земля-то была ничья, вот и селились. Знакомились, соседствовали. Как же было миновать лавку Сантоса — теперь его звали Канини, — там происходили все беседы, там люди становились друзьями? Все были равны, всех откуда-то прогнали. Дела Сантоса шли в гору: требовалось все больше провизии и одежды, так что он даже взял себе помощника. А в одно прекрасное утро жители увидели, что Жулио мерит землю рулеткой и о чем-то толкует с каменщиками из Макулузу Шодо и Купертиньо. Привезли доски, камень и тес. Пришла из Луанды машина с кровельным железом. Никто больше не задавал вопросов. Канини сказал матушке Нгонго, которую шутя звал своей компаньонкой и поставщицей — она продавала ему фрукты и табак:

— Переезжаю, матушка! Перебираюсь на новое место. Поближе к центру нашего городка.

Матушка Нгонго — она, кстати, была матерью самой красивой в поселке мулатки, светлокожей и большеглазой, обожавшей танцульки и ухажеров, — так вот, матушка Нгонго, как женщина сметливая и поднаторевшая в коммерции, сразу поняла: Канини переселяется к тому самому обмелевшему озерцу и теперь станет взимать плату и за воду тоже. Город наступал на Макуту все стремительней, Канини скоро окажется в самом центре, и торговать ему будет еще сподручней. Старуха улыбнулась, раскусив хитрость неугомонного и веселого белого. Она услышала смех своей дочки, вспомнила, как восхищенно разглядывала она усики Сантоса (Нгонго тогда сделала вид, что ничего не замечает), и о чем-то задумалась.

Через несколько лет выяснилось, что старуха не ошиблась в предположениях. Своим процветанием лавка сеньора Сантоса обязана была озеру и на удивление удачному местоположению. А поначалу и вода приносила некоторый доход: люди приходили за водой и заглядывали в лавку — не захочешь, а чего-нибудь да купишь. Канини был щедр:

— Вода бесплатно, сеньора! Вы же у меня накупили вон на сколько… Берите, берите ваши ведра. Вода — подарок от нашей фирмы.

Прошло еще немного времени, и вот новый сюрприз: под деревом откуда ни возьмись появился ослик — словно по воздуху прилетел. На нем теперь развозили воду по всему поселку. Жители привыкли к этому и больше не посылали мальчишек за водой — много ли унесешь на голове?

Вскоре там же, возле озера, появился и огород, зелень росла круглый год; чтобы пройти к воде, надо было топтать грядки, а на это никто не мог решиться, так что Канини обошелся без забора и без изгороди. Постепенно забылось, что озеро когда-то принадлежало всем и никому. Хозяином его отныне считался Антонио Жулио Сантос, он же Канини.

А домов у него теперь было целых три: в одном, под черепичной крышей, он жил, в двух других помещалась лавка. Там все было по-прежнему: те же в зеленую краску крашенные окна и двери, только вывеску искусник Анакелето намалевал новую: «Лавка Канини».

А через некоторое время, если нужно было кому-нибудь объяснить, что это еще за Макуту такое, говорили просто: «Ну, где Канини живет, знаешь?», и водой приторговывать ему теперь не было надобности. Дом его значился во всех административных отчетах, в лавках торговали тканями и готовым платьем, продуктами и разными яствами. Всем заправлял и распоряжался папаша Машиньо, родом с Островов Зеленого Мыса, он же варил несравненную брагу двух сортов. Был у Канини и кабачок, где торговали распивочно и навынос, был, наконец, дом, где жил он с женой, был склад для угля, было множество разных палаточек и пристроечек. И надо всем этим высился гигантский тамаринд, шелестел густыми ветвями, словно рассказывая стародавние предания про колдунов и оборотней, охранял хозяйство Канини от зноя и жара.

И туда, под его прохладную сень, выходил по воскресеньям сам Канини в голубой пижаме тонкого шелка, выпивал со старым Мбаши, Анакелето и несколькими другими «основателями» Макуту, как они сами себя называли. А Ви́на приносила им стаканы с лимонным освежающим напитком.

Я не оговорился — Вина. Вина, единственная дочь сеньоры Нгонго, при крещении получившая имя Этелвины, вышла замуж за Канини. Все было честь по чести — и обручальное кольцо, и фата, только народу было мало: свидетели невесты — старый Себастьян с супругой, — сеньора Нгонго, для такого случая вырядившаяся в старомодное, из сундука вытащенное платье, и свидетели жениха.

— Свадьба почище чем в городе! — говорил по этому поводу Анакелето, которому непременно нужно было сунуть нос в чужие дела. — Красиво оделись, слова лишнего не проронили…

А сам Жулиньо Канини, он же Антонио Жулио дос Сантос, как торжественно вывел он в регистрационной книге, нарядный и улыбающийся, стоял в то солнечное субботнее утро рука об руку со своей молодой женой, сеньорой Этелвиной Нето дос Сантос, и с тещей, сеньорой Пасиенсией Нето — раньше все звали ее попросту матушка Нгонго.

* * *

Перемены совершаются исподволь, незаметно: обнаруживаешь их, когда уже и следа от прежнего не остается.

Стал потихоньку меняться и Жулиньо: меньше говорил, чаще хмурился, реже выходил под старый тамаринд к приятелям. Зато дела его шли в гору. Люди говорили: ворожит ему старая Нгонго. Денежки в доме теперь считали тщательно, все до последнего медяка, и, сколько ни получали, все было мало. Дело процветало, у Машиньо были медовые речи и железная рука, он все делал сам, освободив хозяина от всех забот. Появились и новые люди: выбрав ночку потемней, потихоньку пробирались они в контору Жулиньо. В Макуту их недолюбливали: считалось, что это они отваживают его от дружеских посиделок, что это из-за них он так изменился и так часто хмурится. А когда их не было, Канини и вправду улыбался в усы охотней, но все равно на молодом его лице лежала печать какой-то стариковской заботы. Ходил он всегда весь чистенький, наглаженный, подкрахмаленный — Вина старалась. Но справедливости ради скажу, что и раньше, бывало, не подумаешь, что ему приходится разливать масло, отвешивать зерно, пересыпать уголь: ни пятнышка не было у него на рубашке. Не похож он был на лавочника-кабатчика из захолустья. Разговаривал всегда вежливо, приятно, негромко. Портила его только походка: тяжело шаркал он подошвами, переваливался с боку на бок, как селезень. Но старики говорили: это ничего, вприпрыжку хорошо ходить только зеленым юнцам, жизни не знающим, а у человека солидного, основательного поступь должна быть твердая, шаг тяжелый. Сантос улыбался на это, приглаживая усы — а в усах сверкало уже немало белых нитей, — поправляя седеющие — это в тридцать-то четыре года — волосы.

Да, он заметно изменился: грустил, задумывался, взгляд его то и дело застывал на одной точке. Что-то его томило и печалило. Постепенно забывались его прибаутки: «Вот, говорят, «дружба дружбой, а табачок врозь». Я с этим не согласен. Дела надо делать с друзьями, уж они-то тебя не надуют…» — потому что все дела вел зеленомысец Машиньо.

Правда, он продолжал верить в долг, но требовал теперь верного обеспечения, а проще сказать — ценного залога, и управляющий Машиньо ходил по домам, отбирал вещи за неуплату. Раньше этим занимался сам Канини: говорил, что у него голова пухнет от накладных, расписок и фактур — «сами знаете, покупаю я за наличные, а продаю в долг», — и клиенту становилось жаль его, он сам отдавал ему что-нибудь в счет долга, пока Сантос перебьется. А теперь? Теперь все было по-другому: приезжали дружки Машиньо, и залог исчезал, словно его никогда и не было. Прибежит, бывало, владелец, принесет деньги, а выкупать-то и нечего. Тут начнутся крики и жалобы. Выйдет к нему Канини, повеет тогда прежним:

— Войди в положение, Канзуа! Срочно надо было платить. Закон не я придумал, с законом не шути. Что У тебя взяли? Часы? «Зенит»? Подожди минутку…

Он возвращался, приносил вина, выпивал с посетителем, а потом вытаскивал часы на цепочке, отдавал гостю, и все улаживалось полюбовно, гость еще и благодарил: часы есть часы, а что они другой марки и стоят подешевле, так это неважно…

— Жулик! — говорили босые работяги Амарала, попивая неразбавленное винцо.

— Чего зря наговаривать?! Канини — наш, он тут вырос, мы его с детства знаем, — отвечали им старожилы Макуту: Сантос крепко держал их и вежливым обхождением, и долгами.

И все же приходилось задумываться: клевещи, клевещи — что-нибудь да останется. Кто-то приезжал к Жулиньо по вечерам, и были это, по всей видимости, люди темные, бродяги и воры, и становился он день ото дня все угрюмей, и от всего этого в сердцах соседей появилось сомнение, а потом и недоверие.

Когда пошли дожди, началась история с автомобилем.

Все помнили, как через два месяца после свадьбы пригнал Жулиньо старенький «форд» и как Зека Пальарес возился с ним, отлаживая, смазывая, копаясь в моторе, подтягивая рессоры.

— На помойке нашел или новые друзья подарили? — издевался Амарал с приятелями.

И опять загадка: на этой машине Жулиньо не ездил в столицу за товаром. А куда же он ездил? Спрашивали Вину, а она отвечала, что муж ездит в леса Дембоса, в Кибалу, может, и в Кисаму. Отправлялся он неизменно на рассвете, затемно. Что возил? Неизвестно. Возвращался всегда неожиданно — машина в грязи по крышу, а сам как всегда — чистенький, без пятнышка. Вылезал, улыбаясь, целовал жену. Зеваки видели, как из машины доставали то мешок кукурузной муки, то гроздь бананов, то пакет угля, то козленка со спутанными ногами. Зря злословил Амарал: никакой контрабанды, все для дома, для стола, даже не на продажу, а так, друзей угостить. После его возвращения и вправду устраивался обед, угощали вареной козлятиной или жарким, и рассаживались под старым тамариндом, шумно шелестевшим листвой, старый Мбаши, теща Пасиенсия, посаженая мать невесты Нгалаша, Анакелето и кое-кто еще из старых друзей.

— Мы пионеры Макуту, мы его основатели! — говорил Канини, наполняя стаканы белым вином, обнимая сидевшую рядом с ним Вину. На лице его было прежнее выражение довольства собой и всеми вокруг.

Автомобиль уезжал и возвращался, управляющий ходил по домам, отбирал вещи в залог. Его ненавидели все сильней, говорили, это он испортил Жулиньо, он да старая Нгонго, которая думает только о барышах, копит деньги для дочери и для будущего внука.

В таких разговорах люди отводили душу, потому что всех сердила бывшая торговка Нгонго, которая теперь не позволяла называть себя иначе как дона Пасиенсия:

— Меня зовут ’Сиенсия, запомните раз и навсегда! ’Сиенсия, и никак иначе! Я — теща Канини!

Наступила зима, пошли дожди. Сломалась машина. Вот и кончились путешествия Жулио, думали люди. Наконец пришла весна, а за нею и лето. Канини сел в поезд и куда-то уехал — надолго, на несколько недель. Потом вернулся, и еще месяц прошел в недоверчивом и подозрительном спокойствии. Канини перестал показываться даже в лавке, целый день просиживал взаперти, в своей конторе. Вина стояла за прилавком; живот ее был уже очень заметен, покупатели добродушно ухмылялись. Канини никуда больше не ездил, канули в прошлое праздники по случаю его возвращения. Старый Мбаши, обидевшись, даже сказал как-то раз:

— Что это с ним творится?! Порчу на него навели, что ли? Иначе не объяснишь…

Тут же разнесся слух, что Канини сглазили, околдовали, вытряхнули из него душу, и стал он как живая кукла — что ему скажут, то он и сделает. Дона Пасиенсия, услышав об этих толках, хотела даже послать за знахарем, чтобы снять порчу. Жулиньо, хоть усы у него уже были крепко тронуты сединой, рассмеялся, как мальчишка, когда узнал об этом.

— Успеется, мама! Вот погуляем у Матеуса на свадьбе…

А арестовали Жулиньо как раз после свадьбы Матеуса. У Жулиньо родился сын, он больше не отлучался из дому надолго, старенький «форд» стоял на приколе под деревом, на нем ездили теперь только по воскресеньям в Барру или в Байшу — поблизости, — все шло как прежде, и старый Мбаши, позабыв свою Библию, вздохнул с облегчением:

— Выходит, я был прав. Его сглазили, а потом вылечили… Должно быть, недешево обошлось…

Но то ли судьба повернулась спиной, то ли навели порчу, то ли погубил хозяина зеленомысец-управляющий, но так или иначе оказался Жулиньо в тюрьме.

…Он смотрел в забранное решеткой окно на тюремный двор, на обедающих под навесом полицейских. Потом засмеялся, подошел к маленькому зеркалу на стене, поправил узел галстука, оглядел свой праздничный костюм. Много морщин появилось на лбу, вокруг глаз, усы стали совсем белые, волосы, блестевшие от бриллиантина, сильно поредели — это в тридцать четыре года! Он вдруг почувствовал себя старым, безмерно усталым, почувствовал, что попал в капкан. Вокруг талии у него была привязана тесемка с кошелечками, а в кошелечках — волшебный порошок. Он поддернул брюки.

Шарик катался у него во рту от щеки к щеке. Жулиньо стал всматриваться в свое отражение — не оттопыривается ли щека? Нет, ничего не заметно. Он попробовал произнести несколько слов: все в порядке, шарик не мешал говорить. Он поправил пиджак, сел, снова встал. Задумался. С улицы донесся шум мотора. Хлопнула дверь. Офицер из следственного отдела шел через двор, остановился поболтать с полицейскими, чему-то засмеялся, вошел в здание тюрьмы. Лента с кошелечками впилась в поясницу Жулио.

— Сеньор Антонио Жулио? Вы готовы?

Не успел. Надзиратель уже распахивал дверь камеры. Жулиньо застегнул пиджак на все пуговицы, улыбнулся скромно:

— Готов.

У городка Макуту была своя судьба, непохожая на другие. Обычно бывает так: живут люди, а потом приходит к ним торгаш со сладкими речами и грязными делами. А Антонио Жулиньо приехал, увидел будущее — и остался. Городок рос вокруг него; он заставил городок расти вокруг себя, он сам рос вместе с ним, рос в туманные хмурые дни и ясные лунные ночи. И городок Макуту добился своего — исчез сеньор Антонио Жулио дос Сантос, вместо него появился Жулиньо, Канини.

3

Мать Санты умерла в родах, и об этом хорошо знала матушка Нгонго, в былые времена — торговка, а ныне теща Жулиньо.

Все было так, как она рассказывала. Сеньора Лемба, мать Санты, всю жизнь хотела ребенка — и ничего не получалось: мужья бросали ее как раз из-за бесплодия. Тогда она решилась на крайнюю меру: пешком обошла все чудотворные места от Малы до Нзалы; посетила одного знахаря, слава о котором гремела по всей стране; тайно показалась другому целителю, по прозвищу Барон; дала обет пресвятой деве, покровительнице и утешительнице несчастных. И чудо свершилось — она забеременела и через положенный срок родила девочку. Девочка появилась на свет, заплакала, но сеньора Лемба первого ее крика уже не слышала. Умерла. И если злоязычные сплетники утверждали, что сотворил это чудо падре Жоан, то не стоит принимать эти россказни на веру: мало ли что болтают бездельники по кабакам и тавернам за оплетенными бутылями браги и вина, совести у них нет, вот и все. Только после смерти сеньора Матеуса, приключившейся в Сан-Томе, стихли разговоры: девочка и цветом кожи, и чертами лица походила на отца, и росла она здоровой и крепкой, благодаря попечению своей мачехи — жены, а теперь вдовы первого мужа доны Лембы. Ребенка окрестили честь по чести и нарекли, как водится, Сантой[9]. Полное ее имя было Санта Матеус Жоан.

И вот теперь, по прошествии многих лет, крепко поругавшись с мачехой, стоит Санта под шумными ветвями мулембейры. Ветер шевелит листву, рябит гладь озерца, солнечный диск сегодня маленький, тусклый, словно пеплом присыпан, только-только занимается день. Городок просыпается, оживает, шумит. Скоро люди пойдут на работу и увидят ее, Санту, и начнут расспрашивать, и допытываться, и сочувствовать. И Санта в тоске крепко прижимает к груди торбочку с самодельными детскими вещами — приданое нерожденному еще ребенку. Как все плохо, а будет еще хуже, и виновата во всем она сама. Зачем сказала? Почему подумала, что, если выложить все начистоту доне Шиминье, та простит, поймет и не бросит ее в беде? Ох, нет, люди не любят правду, у людей нет сердца, людям не дано понять, что невмоготу ей было жить как жила, что хотелось еще чего-то, мужа хотелось, который не шлялся бы по кабакам. В чем же она виновата? Жизнь унылая и одинокая, а ведь ей уж за тридцать; не хотела Санта ссориться с мачехой и доводить дело до скандала. А дона Шиминья ничегошеньки не поняла:

— Если ты правду говоришь, он не примет тебя теперь. Отвертится! А лучше всего, — продолжала мачеха, — пойти к знахарю, вытравить плод, или уж попросить приворожить Канини: он сейчас в тюрьме сидит, пусть заплатит за избавление от ребеночка.

Но Санта только невесело рассмеялась — она и подумать не могла о том, чтобы последовать этому совету, извести нерожденное дитя.

— Не будет этого: рожу.

Тут дона Шиминья рассвирепела, стала браниться, побила падчерицу.

— Тебя же погонят со службы! Беременную никто держать не станет! Бесстыдница! Потаскушка!

Грубые слова отравили утренний чистый воздух. Санта испугалась: ведь и Канини не хотел ребенка, ведь и он говорил, что надо поберечься… Правда, он боялся, что Вина узнает. Пойдет про него дурная слава, люди будут обходить его лавку, торговля захиреет. Для него это самое главное. Санта припомнила все, улыбнулась — она-то любила Канини, и Канини тоже клялся ей в любви…

Неужели не сможет она спасти свое дитя — тропинку к счастью, к новой жизни? Вина ведь такая же, как и она… В душе появилась надежда, исчезли все опасения, словно ветер их задул. Надо пойти к Вине, Вина — мать, она ее выслушает, она ей поможет. Разве допустит она, чтоб погубили ребенка, которого зачал ее муж? Санта на ее месте никогда бы не согласилась на такое, она бы сказала:

— Это наше дитя! Расти его, рожай, мы тебе поможем, чем сможем.

Санта так размечталась, что словно въяве услыхала слова Вины, приободрилась, заулыбалась. Небо было уже ясное, голубое, солнце поднялось, высушило слезы у нее на глазах. Санта посмотрела в ту сторону, где под огромным раскидистым деревом помещались лавки Канини. Там и живет Вина вместе со своей матерью, тетушкой Нгонго. Они одни остались, Жулиньо в тюрьму забрали, всем распоряжается зеленомысец Машиньо. Пойти туда? Пойти, все рассказать Вине как подруге? Она ее примет! Есть же у нее сердце — человек все-таки, не зверь… Она сейчас, наверно, грустит, скучает без Жулиньо. Общая беда их сблизит, подружит: как может женщина желать смерти ребенку своего мужа?!

Санта еще раз оглядела кучку домов под тамариндом: самый большой — крытый черепицей, окна и двери в зеленую краску выкрашены; рядом — поменьше, под цинковой крышей, а за ним огромный сарай, там у Канини склад. Вон и вывеска: «Торговый дом Канини».

Санта подумала о будущем сыне того, кто владел всем этим богатством, притулившимся под сенью тамаринда, и снова оробела. Как будет? Выйдет ли толк? Ветер раздувал пиджаки и брюки, вывешенные у входа в лавку. Пелена слез застилала ей глаза, мешала смотреть. Ветер хотел отогнать Санту обратно, превратить правду в пустую выдумку. Перед глазами Санты возник, как мираж, пугающий образ всех богатств Жулиньо Канини.

— Жулиньо!.. — отважно и нежно произнесла она, и в этом слове была и новая сила, и отзвук тех слов, что шептала она когда-то на празднике. И явственно послышался ей смех Канини и его ласковый голос с легким акцентом.

Она невесело улыбнулась, поправила выбившиеся из-под косынки волосы, сделала шаг вперед. Потом еще шаг. Еще и еще.

* * *

«Хорошо на свете жить», — часто повторяли старики, а когда Санта сердилась, слушая это, и говорила: «Жизнь наша убогая и противная», — они бранили ее за непочтительность.

Слушая разговоры своих подруг, она никогда не вмешивалась, не спорила, сидела и кротко молчала, только большие ее глаза вдруг гасли: не нравились ей эти разговоры… Она раскладывала пилюли по коробочкам, разливала микстуры по бутылочкам, а сама твердила про себя, что никогда не будет такой, как ее товарки, никогда не согласится безропотно принять уготованную ей судьбу.

Горбик ее был почти незаметен благодаря искусству портнихи, за ней ухаживали, она смущенно улыбалась, так что невозможно было догадаться, как она счастлива. Некоторые думали, что улыбается и посмеивается она из кокетства, думает так подцепить кавалера. Вот чепуха какая: она любила разговаривать со своими поклонниками, ей хотелось заглянуть им в душу, узнать, что там скрывается, может, душа-то — золотая. Всякий знает: вроде пепел и зола, а разгреби уголья — сверкнет живой огонек. Обидно только было, когда замечали ее горбик, смеялись над ним…

Как обидно стало ей на свадьбе Матеуса, который тоже когда-то за ней ухаживал, когда Шикито и Капопа — ведь они с детства друг друга знают — осрамили ее перед всеми гостями, спели про нее неприличную песенку. А Жулиньо к тому времени уже успел перемолвиться с ней словечком, какой он был внимательный и вежливый, даже предложил ей вместе с ним проводить беременную Вину домой — той стало нехорошо. А на обратном пути Жулиньо так нежно говорил с ней, такие слова произносил — она их никогда не забудет… А тут эти трое — Шикито, Капопа и еще один, незнакомый, напомаженный, — настроили свои гитары и запели. Все обрадовались, пошли танцевать, а песенка-то была про нее, и очень обидная…

Она убежала тогда под тамаринд, дала волю слезам, даже забыла, что дерево-то это, говорят, волшебное, так просто к нему лучше не ходить. Канини нашел ее там, утешил, и впервые в жизни перестала Санта думать о себе, о своей кривой, как спина, жизни: нашелся человек, который сам все понял, обо всем догадался, все принял в расчет…

Что ж она — легкого поведения? Почему так липнут к ней мужчины?

Марселина, Рожелия, Бебиана и все остальные ее подруги тоже гуляли с парнями, но никто так не домогался их, как домогались тихую, молчаливую, погруженную в свои мысли Санту. Ее это даже огорчало, она взвешивала каждое слово, обдумывала, что надеть — лишь бы не выглядеть вызывающе. Она смотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, чем же она так привлекает мужчин. Ничего особенного: ноги хоть и прямые, да тонкие, грудь маленькая, тугая, как у девчонки, когда идешь, ничего не колыхается — не то что у других. Вот разве бедра широки и круты, словно все, чем обделила ее природа, решила она возместить в бедрах.

Почему же такие слова говорил ей управляющий сеньор Коста, когда они остались в лаборатории одни?!

Она и раньше охотно с ним разговаривала — хороший человек, немолодой уже, даже, скорее, пожилой, никогда ничего себе не позволял, не в пример другим. Потому так огорчили ее жаркие, сигарами пахнущие слова, которые шептал ей, задыхаясь, сеньор Коста, обещая снять ей домик, обеспечить на всю жизнь. И, увидев в глазах Санты слезы, испуг, отвращение, вдруг проговорил быстро, чтобы загладить вину:

— Ведь я не женат, Санта! Я по-доброму хочу… Я с серьезными… — И смотрел при этом на ее бедра. А Санту так и опахнуло жаром, обдало какой-то горячей волной. Она знала это чувство, и не любила его, и любила — сама не могла понять, — и стыдилась его, и плакала, что никак не может с ним сладить. А Коста, устыдившись, понурился, ушел. Санта побежала в туалетную комнату плакать. И много раз еще после того плакала, вспоминая управляющего, такого обходительного и вежливого, и то, как он сам застеснялся своих слов…

— Бедная я, несчастная, — плакала Санта по ночам.

Ей хотелось, чтобы к ней относились с уважением: ведь она никогда не отвечала на улыбки и заигрыванья незнакомых, никогда не позволяла прижиматься к себе в танце — оттого и не любила танго, обещаний не раздавала. А полюбить никого не могла — чуть только приближала она парня, как начиналось… Какое уж тут уважение!.. Санта все чаще вспоминала обещанный домик, где она будет сама себе хозяйка, сможет жить так, как ей вздумается, а не как старики велят. Но душа болела: скажешь «да» — и получишь, но тут виделся ей сеньор Коста, и понимала она, что это не то, и все существо ее, все ее девичье тело противились, и тогда само собой выговаривалось «нет». Она плакала от досады на себя, оттого, что родилась на свет.

— Что у меня в лице такое, Лина, что мне проходу не дают? Ведь я ж не потаскушка, не гулящая! Ну скажи, Лина, скажи! — И она снова плакала, и слезы застилали ее черно-синие глаза — казалось, дождь идет над морем.

— Да ничего особенного, Санта. Мужчины все такие… Сеньор Коста, что ли, пристает?

Она не отвечала на вопросы любопытной подруги, никогда ничего не рассказывала, а сама горевала и тосковала все сильней.

Однажды, по дороге домой, поднимаясь по улице Миссан, она все-таки не выдержала — надо было хоть с кем-то поделиться своим смятением — и спросила Лину, наперед зная ее ответ:

— Скажи, вот если бы тебе предложили свой домик за то… чтобы жить вместе… ты бы согласилась?

Сказала — и прикусила язык. Маленькая, всезнающая Лина расхохоталась:

— Еще бы! Если я что схвачу, так уж не выпущу! Я такая!

А теперь она, Санта, ждет ребенка от женатого человека, и человек этот даже почти что и не был любовником ей, не встречался с нею в укромных уголках, как Линины кавалеры… Но она даже не успела улыбнуться такой нелепости: за углом показался зеленый дом Канини. Словно холодный ветер ударил в грудь. Санта остановилась, прижалась к стене — ноги не держали.

Нет, она не потаскушка, а Вину знает с детства, подругами были.

* * *

Управляющий Машиньо сказал ей, что Вина в саду, но та, услышав знакомый голос, сама уже шла навстречу. Сияла ее улыбка, светилась атласная мулатская кожа.

— Санта? Это ты? Здравствуй! Входи! — заговорила она, но тут же, словно спохватившись, вспомнив, кто она такая, приняла надменный вид: не скажешь, что вместе по улицам бегали, вместе учились в школе кройки и шитья. — Садись. Садись же! Почему ты такая бледная?

Они прошли через сад, обогнув тот самый дом под железной крышей, о котором шло столько разговоров в городе, вошли в комнату. Санта, как и положено гостье, что-то говорила, сама не понимая своих слов. Она глядела по сторонам, и зависть поднималась в ее душе. Солнечный свет, лившийся через плотно задернутые ситцевые занавески, чудесно преображал обстановку: самодельная крашеная мебель казалась старинной, сделанной из ценного дерева, перешедшей от прадедов по наследству. Пылинки плясали в солнечном луче, падавшем на швейную машину «Зингер» — предмет особой гордости Вины: у нее были искусные и проворные руки. Санта вглядывалась в ее округлившееся — она недавно ведь только родила — лицо и вдруг, сама не зная почему, испытала прилив ненависти к ее ничем не стесненному телу в просторной, широкой блузе и юбке — Вина еще кормила сына. Какое-то особое, словно бы медовое сияние исходило от всей ее фигуры. Вина, казалось, сошла с картинки в книжке — мадонна с младенцем, да и только. Живые глазки ее смеялись, она быстро спрашивала:

— Ну рассказывай, Санта! Мне что-то говорили… Только я сплетен не слушаю. Тебя выгнала мачеха, да? Сегодня?

Санта вздрогнула. Вдруг мачеха уже успела что-то наговорить про Канини? Губы ее задрожали в робкой улыбке, но она притворилась, что не понимает вопроса, стала спрашивать про здоровье тетушки Нгонго: «Где она? Я хочу, чтоб она меня благословила» — и Витиньо.

— Они пошли погулять, говорят, утром это полезно. Скоро должны вернуться…

Бывшая торговка фруктами не желала, чтобы ее называли Нгонго, раз дочка вышла замуж за белого, но все равно ходила в национальном костюме, хотя Вина много раз пыталась приучить ее к юбке. Имя поменяла, а привычки — нет.

Разве Вина замужем? — говорили завистники: у кого их нет. Разве это замужество? Венчания-то не было — значит, не считается. В мэрию сходить мало! Живет она с ним, вот и все замужество.

Но сейчас, в этот тихий утренний час, все было так, как представлялось Санте в мечтах: дом, сын того человека, который мог бы изменить и ее жизнь, улыбающаяся, дружелюбная Вина… Санте только было стыдно за те слова, за грязные сплетни, которые сейчас она должна была повторить. Но, поглядев в ясные глаза подруги, она решилась:

— Сядь, Вина! Жизнь у меня какая-то нескладная, как я сама. Только я не заслужила такого! Клянусь тебе! Я никому зла не делала, и чужого счастья мне не надо, я своего хочу! Ты ведь меня давно знаешь, неужели и ты, как дона Шиминья, думаешь, что я пропащая, гулящая? Скажи мне, Вина!

— Ну что ты, Санта! Дона Шиминья ведь не со зла так говорит, она тебе добра желает…

— Чего ж она тогда меня бьет смертным боем? Не дает мне найти такого, за кого бы я пошла замуж?! Ругается, что женихам отказываю. Разве это грех? Разве я виновата? Все как один пьяницы, бабники, им бы попользоваться да смыться с глаз. Не знаю, Вина, сама не знаю, что со мной происходит…

Вина слушала внимательно, но тоска, звучавшая в голосе Санты, ее удивила: раньше Санта всегда была весела, смешлива, никому не завидовала, а Вина — за мужем, как за каменной стеной, — посмеивалась, подзуживала, охотно поддерживала разговор. Сейчас она не узнавала свою подругу: глаза окружены лиловыми тенями, но казались еще синей, чем всегда, даже вроде бы ресницы появились. Возле рта залегли морщинки, горбик казался больше. Что с ней? Вся какая-то потерянная, неприкаянная, и в то же время — отчаянно веселая. Руки лихорадочно крутили-вертели мешочек, который она принесла с собой. Вина пристально взглянула Санте в глаза — из них катились слезы.

— Хватит, Сантинья, хватит! — Слабость подруги рассердила ее. — Нечего хныкать. Рассказывай, в чем дело! Облегчи душу.

«Опыт учит, да жизнь велит» — это присловье хорошо помнила Санта, и потому она не смогла промолчать. Сбивчиво, захлебываясь рыданиями, она рассказала все: и про то, что произошло на свадьбе Матеуса, и про ребенка, которого носила под сердцем, и про ссору с мачехой, и про то, что ее могут выгнать со службы, и про то, что дома ей житья не стало…

Вина слушала молча и не верила: похоже, что Санта все это придумала. Бедная девочка, до сих пор не оставила надежды найти хорошего мужа…

— Клянусь тебе, Вина, что не вру. Тот, от кого я жду ребенка, сейчас сидит в тюрьме, выйдет не скоро, а может, и никогда не выйдет… А меня прогонят со службы.

— Перестань! Все образуется! Я тебе помогу, не сомневайся. Ты ведь моя подруга, мы с тобой знакомы чуть не с пеленок. Только надо немножко подождать: Жулиньо может рассердиться, если я с ним не посоветуюсь. Он сейчас в отъезде. — А про себя добавила: «Надо все маме рассказать — как она еще посмотрит на это дело, они с доной Шиминьей подруги — не разлей вода. Она может и жилье подыскать, всех в городе знает…»

— Но я хочу оставить ребенка!

— Об этом еще успеем подумать. Сначала нужно найти куда голову приклонить. — То, чего она не договаривала, словно иголкой впивалось в сердце Санты.

Она поднялась, вытерла слезы, взглянула на подругу, стараясь понять ее слова. Она-то думала: поплачут вместе, как сестры. Ничего подобного — Вина суха и деловита, говорит только о пристанище… Как ей объяснить, что для нее рождение ребенка, как это изменит ее одинокую жизнь. Ведь сама мать, а вот не понимает. Так стоит ли ей рассказывать остальное? Вина посоветует ей избавиться от ребенка — от ребенка своего мужа. Никогда Санта не пойдет на это, что бы ей ни говорили…

— Знаешь, дона Шиминья посоветовала мне вытравить плод. Можешь себе представить? Отказаться от такого счастья! Ты подумай — сама предложила, повернулся же язык! Ни за что на свете! Буду рожать!

— Дона Шиминья, по-моему, права… Она жизнь прожила, знает, если говорит.

Вина боялась, что сейчас придет старая Нгонго, начнутся расспросы, получится неловко: старуха ни за что не позволит помогать распутнице.

— И нечего так смотреть на меня! Я же не говорю: избавляйся от ребенка. Только подумай: что будет дальше? Ведь отец неизвестен? За кого же ты замуж пойдешь?

Санта кротко глядела на нее своими большими черно-синими глазами без ресниц — удивительно красили они ее растерянное лицо. Потом машинально открыла мешочек с детским приданым, взглянула на вещи, связанные и сшитые ее руками. Сердце колотилось в груди, и стук его, казалось, отдавался во всем теле. Она увидела в этот миг улыбку Вины и вдруг успокоилась, душа словно опустела, очистилась, и в ней родилось новое чувство — злое желание причинить боль подруге, смутить ее безмятежное, ленивое спокойствие. Перед ней стояла не Вина, а чудом помолодевшая мачеха, дона Шиминья. Вихрем пронеслись перед глазами все ее обидчики: сеньор Коста, похотливо разглядывающий ее бедра, Матеус, сжимающий ее маленькие, беззащитные груди, мальчишки, распевающие обидные песни. В тишине сонной комнаты странно прозвенел ее внезапный смех.

— Отец известен, Вина. Хочешь знать, кто он? Ты ведь моя подруга, ты имеешь право знать все. Это Жулиньо! Твой муж! Мы любим друг друга! Мы будем жить вместе! У нас будет… ребенок!

Она запнулась, потеряв на миг дыхание, и заплакала. Вина кинулась на нее, схватила за руки, стараясь повалить; посыпались, как камни на железную крышу, ругательства, разбили молчаливое спокойствие, царившее в доме. Потом они дрались молча, тяжело дыша, кусались, рвали друг на друге платья в слепой и немой ярости. Слышны были только стоны. Разнял их управляющий Машиньо, вбежавший на крик Вины. Он схватил хозяйку за плечи, а та, извиваясь всем телом, рвалась к сопернице, чтобы в мелкие клочки порвать содержимое ее мешочка. Потом заглянул в дверь и приказчик, но зеленомысец прогнал его. В дверях уже стояли люди, спрашивали, в чем дело, что стряслось. Вина кричала благим матом, проклиная Санту и весь род ее, включая и не рожденного еще ребенка. Никто не мог и предположить, что дочка старой Нгонго знает такие слова…

— Шлюха ты подзаборная! Подстилка! Потаскуха! Сука! Никто на тебя не польстится, дерьмо! Посмела в моем доме меня же и оскорбить! Посмела сказать, что мой муж сидит в тюрьме!

Она рвалась из рук державшего ее Машиньо и продолжала кричать:

— Выкатила свои рыбьи глаза! Уродина! Никому ты даром не нужна!

С другого конца города на ее крики бежала во всю свою старушечью прыть дона Пасиенсия, служанка-крестница с ребенком на руках еле поспевала за ней. Еще издали, еще не разобравшись, в чем дело, но предчувствуя скандал, Нгонго выкрикивала:

— Я вам сейчас покажу! Кто посмел тронуть мою дочь? Кто ее обидел? На помощь! На помощь!

Но Санта почувствовала ее страх. Она слушала брань Вины молча, только улыбалась и ни слова не отвечала, и это тоже восстановило всех против нее. Она была спокойна, словно все эти ругательства относились не к ней, словно все, что выкрикивала Вина, не имело никакого значения. Под сердцем у нее — дитя Канини, он родится мулатиком, она ему расскажет всю правду, а до остального ей дела нет. Она с сожалением взглянула на Вину, сказала только:

— Я — ассимилированная[10]. На весь город вопить не стану. И ругаться, как ты, не умею.

Она пошла прочь своей припрыгивающей птичьей походкой, с вызовом покачивая бедрами; на пороге все-таки не утерпела, оглянулась:

— Стоит мне захотеть, сюда сбежались бы все мои подруги и знакомые. Поняла? Они бы тебе ответили достойно, показали бы тебе, кто ты такая есть и какую жизнь ведешь… Но я — культурная женщина, не то что ты, метиска дерьмовая. Мне тебя жаль.

И только когда раздался хриплый голос старой Нгонго, мешавшей португальскую брань с ругательствами на кимбунду, грозившей и проклинавшей, Санта подхватила свой мешочек и пустилась бежать под свист, вопли и улюлюканье всех окрестных мальчишек.

4

— Не унывай, дружище! Жизнь наша — что река… — сказал Канини тюремный писарь Перейра, мулат из Амбаки.

Он ничего больше не добавил, но Жулиньо и без того знал, о чем речь.

Он знал, что река начинается с бормотания едва заметного ручейка — вплотную надо подойти, чтобы разглядеть. Потом проходит время, часы складываются в дни, льют дожди, тают снега, прибывает вода, и вот не ручеек, а самая настоящая река течет меж берегов. Она пробирается через тихие низины, через зеленеющие под солнцем рощи, встретив препятствие, разделяется на несколько рукавов — там, зарывшись в ил, спят сомы, — а мимо плавно, как во сне, проплывают тронутые изморозью зеленые берега. Мир, покой, тишина. Только доносится с берега шум — это шумит жизнь, которую охраняет и кормит неспешно текущая река. Нет жизни без реки: она дает воду на поля, в ее сонном лоне живут, производят себе подобных и умирают рыбы и звери. Но приходит час, и река встречает другую реку, чужие воды вламываются в ее торжественный ход, спорят с ним, а потом соединяют жизнь и текут вместе. Наша река чувствует озноб от ледяных вод незнакомых горных потоков и обжигающую свежесть согретой близким солнцем, горячей как огонь реки и, неся тяжесть чужих вод — а как далеко позади остался еле заметный ее исток, — летит все стремительней и радуется своему могучему бегу.

Как похожа наша жизнь на этот бурлящий и клокочущий поток!

Мечты наши похожи на подмытые дождями, рухнувшие в воду баобабы, пляшущие в клочьях пены на стремнине, а деяния наши — на брызги грязной воды: отряхнулся — и забыл. Жизнь мчит вперед отважно и весело, ничего не страшась, не пугаясь своего торопливого хода. Журчат и смеются охлажденные в ледяном озере воды — нет от них вреда и ущерба ни травянистым берегам, ни близлежащим лугам, ни танцующим на их глади пирогам, ни рыбакам, которые, расставляя сети, поют песни, похожие на гимны водным божествам. Крокодилы выбираются на отмели и дремлют в песке, греются на солнце… Но вот внезапно умолкает шум реки, и вылезают на поверхность черные тинистые прибрежные камни. Река прокладывает себе путь на сушу, пытается уклониться, убежать, спрятаться под деревьями, которые шелестят своей листвой. Река борется, бесится, истекает белой кровью пены, отступает и вновь кидается вперед. Поздно — она уже стиснута и зажата, она уже не так безмятежна и спокойна, она бросается туда, где ей не рады, где ее не принимают. В агонии падает она грудью на острые клинки прибрежных камней, бьется, кружится и отступает к скалам, ластится к ним и наконец движется прежним своим путем.

Жизнь человеческая — что река, точней не скажешь.

А бывает и по-другому: все начинается на этих заточенных камнях, там колыбель нашей реки, и она, едва родившись на свет, несется сломя голову навстречу испытаниям и опасностям и не знает, что впереди ее ждет покой и медленное движение под ветром и солнечным светом.

У каждой реки свой час счастливого спокойствия и блаженной лени.

Есть такой час и в каждой жизни.

Но вот река впадает в море, и тогда она уже не помнит пройденного ею пути, не помнит, с кем боролась она по дороге, с кем смешала свои воды. Она вливается в огромное море и становится его частью, но кто-то может ведь и не заметить этой скромной лепты: что с рекой, что без нее — море-то одинаковое.

Реки соединяются, вливаются друг в друга со всеми своими притоками, и если они не помогут друг другу по пути, то им никогда не впасть в огромное море, не дать ему то, что принадлежало им искони и что добыто в дороге, не увеличить эту прекрасную, вовеки не знающую покоя стихию.

Так судьбы отдельных людей составляют мир.

Это истина, и Канини знал, что это истина, но от этого ему было не легче. Ибо человек, как река, привыкает к зеленым рощам, которые его окружают, и хранит в памяти все деревья, все травы, всех зверей, встреченных в пути. И человек тоскует по тому месту, где родился: по тому озерцу, или ручейку, или зазеленевшей мшистой расщелине в скале, где скопилась дождевая вода, — все равно. Мы несем с собой то, что нам кажется нашим, и впадаем в море-мир, а рядом оказываются другие реки, соединившиеся с нашей рекой, чужие воды. Что мы такое? Мы — часть безмерной воды, составленной из нас, из нашего смеха, слез, солнца и из всех остальных, уже от нас неотличимых.

«Я вырос в Макуту. Воды этой реки, радости и печали, горести и надежды здешних людей принадлежат мне», — думал Канини. Все это и ему принадлежало испокон века: жизнь, похожая на стоячую воду маленького озера под старым тамариндом, была отчасти и его жизнью. И вдруг что-то изменилось. Макуту стал чужим — появились запахи, к которым не привыкли его ноздри, родились краски, от которых болели глаза. В жизнь Макуту влились новые жизни. И маленькая речка его судьбы, неспешно катившая свои воды, повстречалась с другими реками, сладкими и солеными, влилась в них, приняла их в себя — и продолжалась жизнь Антонио Жулио, причалившего когда-то к этому зеленому острову под сенью старых деревьев. Да только не он теперь распоряжался течением этих вод. Его ручеек влился в реку Макуту, которая вместе со всеми остальными муссеками впадала в море мира. Появился Амарал, и возникла вражда, слепая, безотчетная зависть. Приехал Шико Зоба — прикидывался другом, а на деле переманивал у него клиентов. Все они только и ждали, чтобы он споткнулся, и строили свои заведения поблизости от его лавок, и желали ему погибели…

Берега стали чужими — вышли из-под его единоличной власти. Все слилось воедино в огромном море, все реки впали в него, и никому теперь не было дела до того, кто же первым понес в него свои воды.

Макуту — это река. Жизнь Канини — тоже. Реки текли рядом. Исчезло беспечное счастье. Реки встретились с морем, в котором было уже множество иных рек.

* * *

— Не горюйте, сеньора! Жизнь человеческая — что река…

Это снова рассыпается в любезностях вокруг Вины писарь Фонтес Перейра, порхает вокруг нее мотыльком, а плачущая Вина прощается с мужем.

— «Жертвы только тогда хороши, если есть настоящая ширь у души»[11]. Четыре года? Это только говорится так, а на деле выйдет меньше. Не отчаивайтесь раньше времени. Глядишь, половину зачтут условно…

Вот оно прозвучало, заветное слово. Писарь все посмеивается, все веселится, как на вечеринке у друзей.

— Время пролетит — и не заметите. Больше двух лет уж точно не просидит. Не горюйте, сеньора, не расстраивайтесь понапрасну, все дело на вас остается.

Он продолжал трещать и когда в тюремном дворе появился Канини. Вина едва узнала мужа: он казался глубоким стариком или человеком, который только-только очнулся от наведенной на него порчи и теперь с изумлением оглядывается по сторонам: как все изменилось, до чего же все не похоже на то, что грезилось ему в колдовском забытьи.

И Вина вышла из тюрьмы вместе со старым Мбаши и со своей крестной, а писарь Перейра на ухо шепнул Канини:

— На жалобу старой скандалистки Шиминьи Камболо внимания не обращай. Девица-то совершеннолетняя, а ты у нее был не первый…

Он улыбается, но Канини, погруженный в свои мысли, не обращает на его слова никакого внимания. Только сейчас дошли до него первые слова писаря: четыре года! Четыре года он будет в разлуке… Как бы не пришлось Вине ублажать управляющего Машиньо — ведь все дело у него в руках, он знает всю клиентуру, и ближнюю и дальнюю, он в курсе всех махинаций Жулио… Канини хотел найти какой-нибудь выход. Придется все начинать заново. «Жизнь человеческая — что река», — вдруг вспомнил он и невесело хмыкнул. Он был как во сне, словно спал с открытыми глазами, не сняв праздничного костюма, не развязав галстука. После суда он был какой-то одурелый, и только звучали в голове назойливые слова: «Девица-то совершеннолетняя, ты у нее не первый…»

Канини вскочил на ноги, желая прогнать наваждение. Но Санта не уходит, не исчезает: он видел ее подпрыгивающую птичью походку, слышал ее радостный детский смех — он-то и привлек Канини, — вспоминал ее глаза, бесстрашные глаза глупой пичуги, красивые глаза… Видел, как плавно качаются ее бедра, когда она робко шагает по улице, видел твердые, как незрелые яблоки, маленькие груди. И снова слышался ему ее беззащитный смех, снова виделись о чем-то молящие глаза.

А ведь у нее был горб — все об этом знали. Он сам, Канини, не раз улыбался, когда мальчишки дразнили Санту, посмеивался, когда Вина принималась поносить подругу за привередливость и легкомыслие; как же: кавалеров — не счесть, а в женихи ни один негож… Вина сердилась, а он защищал Санту, лениво прикрыв глаза:

— Чего ты бесишься, не понимаю. Живет как хочет… Тебе-то что за дело?

И снова вспоминал он свадьбу Матеуса.

Он был там посаженым отцом, подарки ему ничего не стоили: для жениха набрал в лавке, чего хотел. Сейчас он видел тот праздник, веселое и шумное застолье, смех и мужские рассказы о соблазненных женщинах, об обманутых мужьях, о драках соперников, о ревности и револьверной пальбе. Канини слушал эту болтовню и сам что-то рассказывал, но глаза его снова и снова искали беззащитную тихую девушку, сидевшую поодаль в толпе подруг: она не вставала, почти не шевелилась — как села, так и сидела. Канини злился на себя за свой интерес: с какой стати он, Антонио Жулио дос Сантос, владелец всех лавок в округе, обладатель самого крупного счета в банке, уставился на эту горбатенькую замухрышку? Но было в ней что-то такое — а что, не поймешь, — что властно приковывало к Санте внимание, не позволяло смотреть на других, думать о чем-нибудь еще, какая-то магия исходила от нее. Чертовщина какая-то! Не понять, отчего было это наваждение: то ли от толкотни танцев, то ли от всеобщего веселого возбуждения, царившего на празднике, то ли оттого, как покачивались ее крутые бедра, когда она шла на высоких каблуках, то ли от ее робкой, стремительно скользящей по губам улыбки? Он смотрел и с удовольствием замечал, что, поймав на себе его взгляд, Санта вдруг сделалась очень серьезной, даже нахмурилась и густо покраснела. К празднику она изменила прическу: и видно, ей стоило немалых трудов гладко уложить непослушные волосы, которые раньше, в будни, туго стягивала косынка.

Он подумал даже, как приятно, должно быть, запустить пальцы ей в волосы, легонько подергать, погладить, почесать…

— Чтоб мне лопнуть! Мачеха подала жалобу!

Он был сам себе противен, он жалел Санту, он злился на этот проклятый праздник, на пьяную ночь… В воспоминаниях все, что произошло тогда, выглядело уродливо и убого — он злился и на Санту, которая так тихо и отчаянно плакала, после того как ему удалось наконец увести ее в укромный угол и поцеловать. Она не противилась его ласкам, а только смотрела неподвижными испуганными глазами, не в силах высвободиться из его объятий, а потом ее взгляд, в котором уже не было слез, все так же слепо следовал за ним повсюду. Она спросила тихо:

— Ты меня любишь?..

Он разозлился еще больше: это печальное, беззащитное существо, старая дева, разборчивая невеста, неизменно выгонявшая всех женихов, теперь просила у него то, чего он дать ей не мог, и спрашивала о том, на что он не в силах был ответить. Она спрашивала мягко, покорно и в то же время требовательно, и ему захотелось ударить ее. Но Санта не кокетничала и не притворялась: когда он попытался было снова привлечь ее к себе, смехом ответив на ее вопрос, она вырвалась и убежала, оставив его в одиночестве.

— Так я не согласна! Я не из тех…

Это взбесило и раззадорило его еще больше. Свадьба шла своим чередом, а Санта упорно поворачивалась к нему спиной, и больше не удалось ему заглянуть в ее иссиня-черные глаза. Вправду ли она обиделась? Ярость его росла, гордость была уязвлена. Пригласив ее на танго, он властно, словно вспомнив, кто хозяин муссека, сказал:

— Я сейчас выйду отсюда и буду ждать. Знаешь беседку в глубине сада? Приходи туда.

В двух шагах от себя он увидел пристальные тихие глаза Санты.

— Ты мне очень нравишься, я люблю тебя, — вдруг сказал он и почувствовал озноб от того, какой благодарностью вспыхнуло лицо Санты от этих словно светящихся в темноте слов.

— Жизнь человеческая — что река? Дерьмо это, а не река. — И Канини снова ничком бросается на койку, желая освободиться от тоски, стыда и злобы, прогнать образ Санты. Но снова видится ему, как осторожно шел он по саду — он, Жулиньо Канини, Антонио Жулио дос Сантос, хозяин всех лавок в округе, богач и властелин, по своему усмотрению распоряжавшийся любовью и ненавистью жителей муссека, не знавший от приглянувшихся ему женщин ни отбоя, ни отказа, как прыгал он, белый человек, через изгородь, словно вор-куроцап, и сидел, скорчившись, в темноте, как мальчишка на первом свидании. Он не слышал шагов Санты, так тихо она подошла. Сердце билось в груди, как залетевшая в комнату птица. Руки его потянулись к ее волосам. Он ощутил холод ее губ, жар ее тела. Взлетело и опустилось платье.

Он открывает глаза: все вранье. Было темно. Санта, прижавшись к нему, страдальчески улыбалась, и эта тень страдания на ее улыбающемся лице была словно изморозь на листьях.

Черно-синие глаза глядели на него прямо и открыто. Она сидела не шевелясь и была уже не похожа на себя прежнюю: что-то появилось в ней новое. Канини снова ощутил прилив ярости — захотелось ударить ее, избить, убить, чтобы погасла навсегда эта улыбка. Душа Санты была ясна, как ее глаза, не ведала ни злобы, ни страха. Девушка, медленно подбирая слова, боязливо произнесла:

— Ты мой! Теперь ты мой, Жулиньо…

Она одернула платье и вдруг стала такой, как всегда. Обняла Жулиньо и принялась целовать куда попало, а он, взбешенный, одинокий, перепачканный в земле, стыдясь и ругая себя, оглядывался по сторонам, словно затравленный зверь, пытаясь найти выход из сада, какой-нибудь пролом в изгороди.

— Говоришь, человек — что река? Вранье! Человек — это животное, безмозглая скотина.

…Он так ясно видит перед собой тот сад и дерево, а под деревом — девушку и снова ощущает мгновенный ветерок от взметнувшегося подола и запах духов — тех, которые продаются во всех аптеках, — и плевки поцелуев, и горячие несвязные слова, что стыд, как дурнота, овладевает им.

Он расстегивает пиджак, задирает рубаху, нащупывает на талии тесемку.

— Этого только не хватало.

Он совсем забыл об этом: читал копию приговора, потом началось прощание, ободряющие слова приятелей, слезы Вины, утешения писаря, бесплодные и неотступные воспоминания. Забыл. Совсем забыл про эту тесемку с крохотными кошелечками, наполненными магическим, волшебным порошком. Вина раздобыла где-то колдуна, знаменитого ученика еще более знаменитого когда-то знахаря — его самого уже не было на свете. Вина привезла этот порошочек, заставила надеть, нарассказывала разных случаев, когда снадобье помогло, сослалась на опыт матери — и Канини уступил. Шарик, скатанный из этого затвердевшего, как горошина, порошка, он положил за щеку. Неужели он проглотил его, когда услышал приговор? Тесемка врезалась в поясницу, и к этому ощущению примешивалось предчувствие чего-то недоброго. Черным блестящим порошком он провел четыре креста: на обеих щеках, на лбу, на груди. Пора было в суд.

А теперь он смотрел на себя в зеркало. Он ли это? Что это — следы от магических крестов или просто загар? Он дернул, тесемка лопнула, он швырнул ее в стену.

Взлетело облачко черной мелкой пыли, взлетело, заплясало в солнечном луче, лившемся в маленькое зарешеченное оконце камеры, и стало таять. И Канини начал чихать — легкий порошок пропитал воздух, — чихать и ругаться по-португальски и на кимбунду, проклиная волшебный порошок, который по совету матери, сеньоры Нгонго, издалека привезла ему Вина.

5

— Ты слышишь меня, пресвятая дева, Мария всеблагая, защитница моя и покровительница, та, кому я обязана появлением своим на свет? Я верую в тебя и в предвечного отца, верую в святую римскую католическую апостольскую церковь, верую в отпущение грехов… Пречистая дева, ты одна знаешь, что́ храню я в сердце. Я молчу, говорю только с тобой и одной тебе доверяю, защитница моя…

Богородице, дево, радуйся, господь с тобой…

Я молюсь тебе, дева Мария, и ни о чем тебя не прошу. Сердце мое томится, и ты одна можешь ниспослать ему покой и мир… Я говорю с тобой, и ты видишь, что уста мои правдивы, а душа моя чиста… Почему оставила ты меня, пресвятая дева? Почему я такая? Почему преследуют меня люди, почему я как птица без гнезда и пристанища и никому от меня ни тепло и ни холодно? Почему люди так жестоки? Никто меня не любит, всегда я одна… Жизнь моя проходит впустую, льется, как дождик — господь посылает его с неба, а он растекается по грязной земле… Цвет, который мне к лицу, людям не нравится. Если ношу юбку, они говорят: бесстыдница, забыла наши обычаи. Надеваю панос[12] — и все смеются, такая я в нем уродливая. Работаю усердно — они говорят: выслуживается… Разве можно так жить?

А с любовью еще того хуже… Долго искала я того, за кого вышла бы замуж, — никого не нашла. Понравится мне кто — плохо; не понравится — тоже плохо: я перестарок, я засиделась. Говорят, я все трачу им на подарки, но ведь я трачу собственные деньги!

А сами мужчины, пресвятая дева? Почему господь бог создал их такими? Почему я должна терпеть, как они лгут и притворяются, лишь бы выманить у меня побольше денег или затащить в кусты?.. Прости, пречистая дева, за такие слова. Разве я потаскушка?

Прошу тебя, умоляю, но для себя ничего не хочу! Видишь мой горб? Стала делать гимнастику — не смей, говорят! Побили. А я хочу быть прямой. Почему я не такая, как все остальные? Почему все надо мной смеются или жалеют меня? Дева Мария, матерь божья, загляни в мою душу…

У других есть все, а у меня — ничего. Может, уродство мое мне послано в наказание, но их-то почему ты не покараешь? У них спина прямая, но живут-то они не по господним заповедям, а надо мной смеются.

Даже маленькие дети, безгрешные, зла не знающие, — я их люблю больше всего на свете, как и сын твой, — даже они распевают про меня глупые песенки, кричат в спину обидные слова, смеются, когда я прохожу мимо, смеются, когда я улыбаюсь, смеются, когда меня бьют. Разве это справедливо, матерь божья?

Прости, прости, я сама знаю, что справедливо: это кара за мои грехи, а за какие — неведомо…

Аве, Мария благодатная…

А почему ж тогда они говорят: Санта, ты такая, Санта, ты сякая, а за собой ничего не замечают? Разве одна я грешница? Разве другие не грешат? Разве мечтать о сыне, который бы меня развеселил, который бы вырос и меня защитил, — это грех? И сын мой, выходит, зачат во грехе? Не смотри на меня так, пресвятая дева, не укоряй…

А Вина, жена его?.. Разве это жена? Какая она ему жена, раз только в книге записаны, в доме сына твоего не были?! Ни венчания, ни свадьбы — ничего! Любовница она ему, а не жена. У нее все есть, так нельзя ли мне от ее краюхи хоть корочку?

У меня только и есть что мой мальчик, но никто ему не рад. Мачеха велит, чтобы я извела его, вытравила, и Вина — бесстыжая! — тоже так мне советовала. Как же мне спасти, пречистая, то, что мне дорого? Только ты, ты одна, заступница, утешительница, ты одна можешь нас спасти. Молю тебя, спаси его — он один мне на свете нужен!

Разве я слишком многого прошу? У других все есть: и пшеница растет, и одежда не пачкается, и мужья не напиваются допьяна. А у меня ничего, ничего, кроме горба.

Носит меня по жизни, словно песок по ветру. Ничто ко мне не пристает, ничто меня не держит, никому я не нужна. У птицы есть гнездо, где она высиживает своих птенцов, и крокодил — богом проклятая тварь — откладывает яйца в горячем речном песке. И домашняя скотина, и дикое зверье живет своей жизнью, как надо. На дерево льется дождь, и оно плодоносит в свой срок. А я? Да, я забыла, пречистая дева, что они не люди, прости… Я не о том говорю… Я не о том молю тебя. Спаси отца моего ребенка, он хороший человек. Что ж из того, что дело это тайное? Он любит меня, а я люблю его. Разве это грех? Птица отыскивает другую птицу себе под пару, вьет с ней гнездо, выводит птенцов — я все это знаю, пречистая, не смотри на меня с укоризной… Но я хочу сына, что же мне делать? Хочу своего! Я не распутница, не думай! Это случилось ночью, но я все помню — значит, мы сошлись с ним по любви. Я никому не причинила ни вреда, ни обиды. Он такой красивый, и голос у него нежный, и он меня уважал: не стал предлагать мне домик, не хотел взять на содержание. Он честный.

Пресвятая дева, я не грешница: мы были вдвоем, и никто нас не видел в саду, а он смеялся так ласково, и сверчки трещали… Молчу, молчу, сама не знаю, что говорю… Но ведь ты тоже женщина, ты должна понять… Если я не стыжусь все это рассказывать, то нет греха. Нет, ты все-таки сердишься, я вижу… Не буду больше.

Я издалека пришла помолиться тебе, покаяться в грехах, а дом твой пуст и заперт на замок, и рабочие красят его стены. Почему же заперт твой дом? Мне негде очистить душу, негде исповедаться, негде получить твое благословение.

А к другой я не хочу идти, я не верю, что это тоже ты. Ты — единственная! Падре хотел, чтобы я пришла к нему, говорил: там есть алтарь, можно принести дары и богоматерь там ничем не хуже. Но я сразу поняла: это дьявол меня искушает, и принялась тебе молиться. Я не могу вернуться в Луанду, не попросив тебя о великой милости. Я никому не желаю ни зла, ни смерти, мне не нужны деньги чужих мужчин, хоть честь моя и погублена навеки, но все равно не хочу! Я не распутница, что хочет сладкого, а потом льет горькие слезы. Я только хочу сына своего родить!

Я дала служке денег, и он открыл двери, впустил меня к тебе, оставил нас наедине… Ведь ты — это ты, правда? Не смейся надо мной. Ведь это тебе дала обет моя мать, и верю я только в тебя, а другим святым не верю и не молюсь. Я благодарна тебе и за то, что ты мне дала работу. Правда, платят мало, и работа тяжелая, и люди вокруг плохие… Матерь божья, из кого же мне выбирать? Говорят, я тщеславная, что не верю им… Кому ж мне верить? Они рады тебя одурманить марихуаной, чтобы ты разделила с ними их грех, они подарят тебе колечко или брошку, ты возьмешь, обрадуешься, только наденешь — а на улице вдруг тебя схватят, обзовут, отнимут, и окажется, что подарочек-то был краденый. Отдавай, кричат, снимай чужое, кто это тебе дал? Тяжелая у нас, у женщин, доля.

А какие сладкие слова говорят, как улещивают: и жениться готовы, и до свадьбы ни-ни, и детей обещают, и свой дом… А руки тянут, хватают руками-то… Попробуй-ка, пречистая, выйди вечером, когда темно, тут же накинутся… Разве ж можно им верить хоть вот настолько? Как с ними жить? Замуж за них, за таких, идти?

Если бы на службе платили побольше, я бы уехала в другое место, с другими людьми зналась, вылечилась бы от своего уродства…

Ты не слушай, что я болтаю, ты ведь все знаешь, что у меня на душе. Ты сама мать… Даже хозяин ко мне пристает. Ну что делать? Сжалься надо мной, Мария всеблагая!

Я не смею стоять на коленях у твоего престола, я грешница, но зато я верую в тебя и в святую церковь, я не из тех, что молятся, в грудь себя бьют, а потом… Потом идут на радение, на волшбу! Я не такая! Я верую в тебя, я твоя дочь, и вот мне приходится извести мое дитя, а той, жене его — да не жена она, а просто полюбовница, — ни с чем расставаться не нужно… Нет, я ни о чем тебя не прошу! Я только рассказываю, душу хочу излить. Хочу тебя предупредить: такие, как жена того человека, все врут! Они тебя обманывают! Я вот здесь, у твоих ног, а они на радении! Кровью Христовой клянусь, что чистую правду говорю. Чтоб мужу моему не выйти из тюрьмы, если вру, а он мой муж, мой, и я его люблю. А та, врунья, хочет, чтоб я погубила свое нерожденное дитя, дитя, которое он зачал. Разве он ей муж? Полюбовник он!

Я прошу тебя только об одном, пресвятая дева: пусть он выйдет из тюрьмы, пусть не засудят его, не приговорят. Он не виноват, его оговорили. Я не за себя прошу, а за него! Пусть его выпустят! Выведи его! А они говорят, что надо пойти к колдуну, устроить волшбу…

Прости меня, прости, я не то говорю. Но ведь ты сильней, чем их колдуны и жрецы, так сделай же, чтобы отец моего ребенка вышел из тюрьмы. Только скажи, и я все сделаю. Что скажешь, то и сделаю! Я хочу, чтобы он вернулся к себе домой: ведь у меня во чреве его сын. И еще сделай так, чтобы роды были благополучные, чтоб он родился здоровым…

Почему у тебя такие сердитые глаза, милосердная матерь?

Дослушай меня до конца. Дослушай мою правду. Не сердись. Я знаю, что он женатый, ну и что? Но ведь есть такой закон, твой закон: да оставит человек отца и мать, да прилепится он к жене своей… И убежать нельзя? Грешно? Я сама знаю, что грешно, не сердись… Но ведь я его самого люблю, а не его деньги, как та. У меня ничего нет, я никого не знаю, кроме мачехи, я бедна, я горбата. Зачем же он со мной связался? Значит, любит? Значит, нет греха. Ты сама посуди, сколько в округе девушек, они и моложе меня, и спина у них прямая, а он выбрал меня. Сердце подсказало. Я родилась, потому что тебе дали обет, я тебе посвящена, значит, я никакого зла никому причинить не могу.

Ты ведь все знаешь, ты в душах читаешь. Если я ошиблась, накажи. Накажи как хочешь, только пусть роды пройдут благополучно, дай ребенку родиться, я любую боль готова вытерпеть…

Ты злая, пречистая дева, ты злая! Я тебя насквозь вижу! Какие большие у тебя глаза, а в глазах — угроза. Не грози, не сердись, не смотри так…

Ты, наверно, удивляешься, что он полюбил меня? Я и сама удивляюсь. Но он меня любит по-настоящему. Не наказывай меня за суетность — я про свое увечье помню. Только нет у меня никакого горба — просто кости стали расти криво… Видишь? Ага! Помрачнела… То-то.

Не смотри на меня так, пречистая! Вот видишь, какая я? Видишь? Все на месте, все как у всех. И он меня любит. Посмотри на меня: я не хуже других. А что грудь мала, так это ничего: только бы молока хватило, а больше ни о чем я не забочусь, и одеваюсь скромно, не то что эти притворы, у которых все напоказ и наружу, все перетянуто и обтянуто. Я только его одного люблю. Его — и тебя, пресвятая дева. Вглядись, и в твоих глазах я буду прямей и стройней их всех и ничем не обделена. Я не первая, но я и не последняя! Почему ж нельзя мне счастья?!

Что? Нельзя раздеваться в храме? Прости. Я только хотела, чтобы ты меня увидела. Видишь, я плачу. Я молюсь тебе: выведи его из тюрьмы, разреши меня от бремени благополучно и убери мой горб. Ты ведь всемогуща, пресвятая дева, а я никогда ничего у тебя не просила. Ты опять сердишься? Я же только однажды согрешила… Молюсь тебе, молюсь как положено…

Аве, Мария благодатная.

Вот теперь хорошо… Ты не гневаешься, не насмехаешься. Глаза твои улыбаются. Защити меня, не забудь мое несчастье. Я отблагодарю…

Сделай милость для него, для сына… Вот видишь — ожерелье. В твой день я опять приду сюда, стены уже будут покрашены, будет шествие в твою честь, и отдам его тебе. Красивое, правда? И вот еще конвертик, это тоже тебе, в благодарность. Мне совестно, пречистая: у твоих ног лежат такие красивые кольца, из чистого золота, видно, богатые люди обет дали… Но денег у меня хватило только на это ожерелье… Зато я и не приду за ним потихоньку, как некоторые, я даю его тебе навсегда. Я даю тебе все, что у меня есть.

Больше не сердишься? Прости, пречистая, что я родилась на свет, людям не дано заглянуть тебе в душу. Вот и это тоже прими, я сама ее сшила, она почти что ненадеванная, чистая! И подумай сама: весь смысл жизни — в любви. Пойми меня, прости меня. Для тебя душа человеческая — открытая книга, и нет в моей душе зла.

Как хорошо, когда глаза твои смеются.

Теперь я счастлива! Иду! Да пребудет надо мной твой святой покров!

* * *

У дверей своей мачехи, доны Шиминьи, стоит Санта, стоит и смотрит, как закатывается солнце за крону мулембейры. Вечер тихий, безветренный. Под широким платьем почти не видно округлившегося живота — только намек какой-то…

Здесь, в Макуту, много еще женщин, у которых один муж на всех.

Перевод А. Богдановского.

Последний оборотень из Макулузу

То, о чем я собираюсь рассказать, произошло давным-давно, в ночь на 11 марта 1938 года в Макулузу, а Макулузу в те времена был нашим муссеком.

Значит, так: жили-были там трое. Женщина по имени Жоана, а по профессии — прачка, дочь ее Катита и отец Кизуза. Жили они в глинобитной мазанке, крытой тростником, и теперь уже очень немногие смогли бы показать то место, где она стояла. Если стать лицом к Макулузу, то хижина эта окажется по правую руку, по левую же увидите заросли колючих акаций, а посередине — довольно-таки порядочное озерцо. В сезон дождей оно наполнялось, в зной — пересыхало. Тут, может быть, кто-нибудь из знающих людей меня поправит и скажет: это уже не Макулузу, а другой муссек — Кинашиши. Что ж, правильно. Да только дело все в том, что в Макулузу прошла вся жизнь этих людей и должали они не кому-нибудь, а отцу нынешнего лавочника Антонио, и определяется, где живет человек, вовсе не тем, где именно стоит его дом. Так что были они из нашего муссека, и в том я готов поклясться.

Значит, жили они да поживали, а потом Жоана умерла. Умерла, оставила дочку Катиту сиротой. Старик совсем одряхлел, почти ослеп, и много чего стали про него поговаривать: кто постарше — с почтением, кто помоложе — со страхом. Звучали тут слова: ворожба, волшба, наговор, сглаз и другие — нам и не выговорить, — но ясно было одно: наводил он страх на всю округу.

И со смертью дочери его, Жоаны, дело было нечисто.

Померла она в одночасье.

То есть хворала-то она долго, говорили, что-то у нее было с печенью, желчь разлилась. И случилось однажды, что исчезла рябая курица-несушка, мать одиннадцати желтеньких цыплят, которые носились по всем окрестным дворам и оплакивали гибель своей защитницы и покровительницы. А к вечеру, оставив бесплодные поиски и утерев слезы, Жоана сказала так:

— Предки мои покойные, укажите мне вора! Тени прадедов моих, найдите мою курицу! Я рыдала, я искала — нету курицы! Я кричала, я просила — сгинула несушка! Что ж, соседи, пеняйте на себя! Я начну ворожбу! На чужом дворе курица не снесет ни одного яйца! А если посадите ее на чужие яйца — цыплята не выведутся, яйца сгниют. А петух, который ее потопчет, вскорости сдохнет. А зерно, что ей дадут, она клевать не станет!

И к вечеру следующего дня соседка Ндреза обнаружила на пороге своего домика сверток, а в нем перо из хвоста рябой курицы, коготь лысого петуха, две старинные медные монетки, целую россыпь дешевеньких стеклянных бус. Фетиш был налицо. А еще через некоторое время нашлась и курица — соседский мальчик Зито обнаружил ее. Но была она уже дохлая — голова застряла между кольями изгороди Ндрезы, все вокруг исцарапано когтями — видно, билась курочка, стараясь высвободиться, да шея не пускала. Всем стало ясно: никто ее не крал, не убивал, просто недоглядели за не в меру любопытной несушкой…

«Напророчила бед, а сама не убереглась» — эти слова тетушки Ндрезы припомнились через неделю, на бдении у тела Жоаны. Тут и раздумывать долго не надо было: конечно, это она, Ндреза, перевела заклятье Жоаны на нее саму.

Покойницу похоронили как полагается, исполнили все обряды, но разговоры о колдовстве и ворожбе не стихали. И в один прекрасный день по муссеку пополз слух: объявился оборотень.

Вначале не верили. Как это так — оборотень? Ну, порчу навести — понятно, дело известное: свести в могилу прижитого на стороне сына своего мужа или еще что в том же роде, — но оборотень? Чтоб человек превращался в зверя и пожирал себе подобного — где это видано?

Однако белый плотник Ребошо, не так давно в лютой бедности отошедший в мир иной, встретил как-то раз оборотня-людоеда. И самое главное — в день этой встречи плотник не был пьян, как обычно, не нес околесицу про дочку-англичанку и ее несметные сокровища. Он прибежал в таверну Америко, вытаращив от страха глаза, и голос у него дрожал, как у ребенка в темноте. Шел он обычной дорогой, как вдруг у самого берега Флоресты из-под деревьев вышел ему навстречу оборотень, протянул руки, и засверкали, длинные острые когти — как у ягуара. И запахло вдруг диким зверем, и заревел он в точности как ягуар. Конечно, никто Ребошо не поверил, хоть он в ту ночь домой идти не решился, а переночевал на полу в таверне, а ведь был настоящий белый.

Потом пришел черед старого Конго. Я затем только передаю вам эти россказни, что Конго-то от оборотня убежать не смог. Пришлось ему с ним поговорить и вымолить пощаду. У него на глазах дикий зверь превратился в человека и произнес такие слова:

— Нет, такого старого я есть не буду! Такого дряхлого не хочу! — И говорил он все это по-португальски, мешая его с кимбунду, так что многие засомневались — может быть, оборотень — белый?

Но потом мало-помалу разобрались и решили, что оборотень белым быть не может. Скорей всего, это какой-нибудь местный старик, которого родные знать не хотят — кому он нужен? — вот он и обернулся диким зверем, чтобы добывать себе пропитание.

Я с умыслом приберег под конец свидетельство, которому не захочешь, да поверишь. Сеньор Алфеу — не пьянчужка-плотник, и не выживший из ума старик Конго, и не испуганный несмышленыш, каким я был в то время, — сеньор Алфеу был настоящий белый, не только по крови. Он был фельдшером и носил очки, и все равно оборотень не побоялся пересечь ему дорогу. Вы подумайте — белого не побоялся! Пусть он родом из Амбаки и ничего особенного собою не представлял, все равно: получил начальное медицинское образование, прошел курс пропедевтики (даже не выговоришь!), и в научных познаниях его никто не сомневался, и к суевериям он, как человек ученый, был не склонен. Правда, до Лиссабона он не доехал, поезд из Амбаки довез его только до Луанды, и надежды стать «сеньором доктором» развеялись как дым, потому что обратно он приехал всего-навсего с дипломом фельдшера. Еще говорили, что в него вселился дух покойного знахаря Кангуши Кангомбе и Алфеу в совершенстве познал все целебные свойства трав и корней, листьев и стеблей, научился использовать когти и рога животных, мог вылечить, а мог и погубить человека. Свидетельство фельдшера-знахаря заслуживает внимания, это не пустяки. Так вот, он клялся пятью язвами господа нашего и памятью покойной матери, что своими глазами видел, как на повороте дороги, ведущей в Ферро-де-Энгомар, Сабалу Педро обернулся ягуаром.

Вот так и текла жизнь в нашем муссеке: все со страхом толковали о наговорах, волшбе, оборотнях и тому подобном, пока не произошли те события, про которые я и хочу вам рассказать.

* * *

Как уже было сказано, семья эта жила в Кинашиши, но считалось, что она из Макулузу. Осталось из всей семьи двое: дед и внучка. Да, чуть не забыл: еще кот.

Деда на самом деле звали не Кизуза, а Жоан Домингос — поскольку сам он был неграмотен, вывел это имя в его трудовой книжке лавочник Америко и взял за это всего пять щеток. А настоящее его имя, всеми уже забытое, было Мугонго. И он, почти выживший из ума и полуслепой, сидел целый день на солнышке и мастерил щетки, швабры — пол подметать: руки у него все еще были проворные и искусные.

А Катита была девочка как девочка. В церкви св. Павла ее крестили и нарекли Изабел. Семи лет от роду могла она и дом прибрать, и еду сготовить, и деда обиходить. Глаза у нее были кроткие, напоминали два маленьких озера и очень ее красили.

Прохладными вечерами шли они по тысячу раз хоженным дорогам: впереди Катита, за нею шаркал, опираясь на палку, старик. Старому да малому дорога далека. Наступали сумерки, покачивались в такт шагам на головах охапки тростника, знакомые приветствовали их: «Добрый вечер!», «Здравствуй, дедушка Кизуза!» «Как поживаете?», они добирались до дому. Раскладывали перед дверью костер, готовили ужин, а старик бормотал бессвязные, лишенные смысла слова, и никто не мог их понять — видно, были они отголосками путаницы, царившей в его бедной седой голове. Девочка вешала над огнем котелок, и аромат красноватого варева щекотал ноздри. Приходил на ночлег, набив брюхо выловленной по чужим огородам добычей, и толстый кот. Покойница Жоана звала его Фуфуту, а потом сосед-грамотей вычитал в какой-то книжке имя Мурлыка — так и стали его звать, хоть мурлыкал он раз в год по обещанию: молчаливая была зверюга.

В тот день, о котором у нас пойдет речь, дед и внучка ходили за хворостом дальше, чем обычно, припозднились и шли домой, когда уже совсем стемнело.

Ночное небо подмигивало людям мерцающими звездами. Почтенные кумушки вытащили на улицу плетеные стулья, уселись возле домов, чинно беседуя. Тишина окутывала шумный муссек, и только Туника во что бы то ни стало хотела нарушить это дремотное спокойствие. Она играла сама с собой, бездумно и беспрестанно повторяя слова считалки, а мысли ее были далеко — бог знает, где бродят мысли девчонки: спроси ее — она и сама не скажет.

Она подпрыгивала на месте как воробышек, но, услышав, что я зову Катиту, замерла.

— Катита! Катита!

Катита была так погружена в свои размышления, что от звука моего голоса вздрогнула. Она шла впереди, за нею, опираясь на палку, ковылял дед. Оба тащили по охапке тростника с еще зелеными верхушками. Я снова позвал ее:

— Катита! Иди сюда! Давай играть!

— А во что?

— Сначала иди, потом придумаем!

Она засмеялась — меня, мол, не проведешь.

— Нет, ты сначала придумай, а потом уж я приду.

Тут и старик Кизуза перевел на меня неподвижный взгляд незрячих глаз и спросил:

— Это ты, Казузе? Зовешь мою внучку, да? Она уйдет играть, а меня бросит посреди дороги одного?

Старик был добродушен и общителен, он узнавал нас по голосам — они выводили его из той непроглядной тьмы, в которую погружался его слабеющий разум.

Он моргнул потухшими глазами, протянул вперед руку. Я придвинулся ближе, подставил голову под тонкую костлявую руку. Старик всегда подолгу гладил нас по волосам — мы уже к этому привыкли. Я ждал. Туника замолкла, Катита глядела на нас. Туника предпочла бы поиграть с Катитой, поговорить с нею о куклах, а то Карминда стала много о себе воображать, строить из себя взрослую.

— Оставайся, Катита, поиграй, — разрешил Кизуза и тут же добавил, угадав невысказанное беспокойство маленькой женщины: — Обо мне не тревожься, я пойду в таверну, поужинаю…

В те дни, когда Катита оставалась поиграть с нами, она ужинала у кого-нибудь из нас. В темноте прозвенел смех Туники. Я взял у Катиты палку, спросил:

— Можно я вас провожу, дедушка?

На иссохшем лице старика заиграла улыбка, засветились безжизненные глаза.

— Пойдем, внучек. Я всегда говорил: у детей — рожица в грязи, да сердце золотое… Дьявол нас по ночам караулит… По ночам все сердца поют…

Он запел что-то несвязное и непонятное:

— Звезда поет, тьма поет, собачий хвост поет… — и засмеялся.

Мне стало не по себе, словно холодным ветром подуло от этих слов. Катита, взяв Тунику за руку, уже шла прочь. Старик стоял в темноте, и тьма окутывала его рассудок, редкими зарницами посверкивали там искры разума. С трудом понимал я обрывки его возбужденных речей: смысл появлялся и исчезал, как пузыри на только что уложенном гудроне в жаркий день. Мне казалось, что рука старика шарит где-то глубоко у меня в груди, что длинные ногти вонзаются в мое сердце.

Я рванулся вперед, и палка от половой щетки, за которую он держался, упала. Стало тихо. Связка тростника опустилась на песок. Долго еще слышалось невнятное бормотанье старика, его шаркающие шаги, а потом раздались восклицания — это он дошел до таверны.

Я убежал.

Ночное небо над головой грозило дождем, тьма погасила звезды, где-то у горизонта, у реки Иколо, вспыхнула молния, вспыхнула и погасла, потом, наводя страх, загрохотал гром. Липкий пот тек по спинам, люди торопились под крышу, многие даже не успели доесть свой ужин и тащили в дом тарелки. В немой тьме слышны стали голоса ночных тварей: заухал филин, застрекотали жуки-медведки, затрещал сверчок, зашелестели крылья нетопыря, с глухим стуком упали наземь плоды гуайавы, послышался писк какой-то птицы в гнезде; плачуще заблеяла коза, испуганная внезапным появлением проголодавшегося козленка… Когда я подошел к дому, сеньора Домингос уже стояла там вместе со всеми своими детьми. Капитан Абано раскладывал шезлонг, чтобы мирно выпить медовухи. Тут же были и Ндреза вместе с Зито.

— Иди скорей сюда, Зека! — закричала, увидев меня, сеньора Домингос — Где ты оставил старика?

Страх все еще продолжал сжимать мне сердце, и я соврал:

— Я довел его прямо до дверей таверны сеньора Америко. Помог войти.

Стараясь примоститься поближе, я оттолкнул Шошомбо, а он двинул меня локтем. Мы сцепились. Ндреза разняла нас:

— А ну, прекратите. Вечно этим двоим неймется. Тихо, сорванцы!

Капитан, развалившись в шезлонге и дымя трубкой как паровоз, пробурчал, что, если это безобразие будет продолжаться, он ничего рассказывать не станет, ни словечка не проронит. На это Туника, жавшаяся к матери, как цыпленок к наседке, не по возрасту дерзко ответила:

— Подумаешь! У тебя, отец, все истории одинаковые: плыл человек в лодке, молния сверкнула и унесла его с собой…

— Придержи-ка язык! — прикрикнула на нее Ндреза, а сеньора Домингос пообещала, что будет рассказывать сама.

Все захлопали в ладоши от радости. Но сначала — загадки. Мы все очень любили отгадывать загадки: думаешь-думаешь, ломаешь голову, медленно подбираешься, и вдруг — сверкнет отгадка. Дона Домингос помнила множество загадок еще с детства, ей загадывали их еще родители, и страшно представить, как давно это было: нас на свете не было, мы еще даже не родились.

— Загадки! Загадки! — закричали мы с Зито и Шошомбо, и даже Катита весело сияла глазами, смеялась вместе с нами, прося начать поскорей. Мне очень нравилось, как она смеется — красиво было.

Дона Домингос согласилась, сверкнула белыми зубами — все зубы у нее были целы, — и вновь воцарилась тишина, только слышно было, как потрескивает табак в трубке капитана Абано. Мы все уставились на рассказчицу, нетерпеливо ожидая загадок, хоть и знали, что никому — разве только Карминдинье — не удастся дать правильный ответ. Дона Домингос никогда не повторялась: каждый раз придумывала или вспоминала новые — все они хранились где-то у нее в голове. А иногда предлагала и старую загадку, чуть-чуть что-то в ней меняла, и мы снова становились в тупик.

Прогремел гром, молния промчалась по небу, тоненько задребезжала железная крыша — то ли от ветра, то ли от грома — никто не знал. Ндреза взглянула на небо, а там все снова было тихо и темно. Тогда дона Домингос медленно по своему обыкновению — точно таким голосом, тихим и серьезным, бранила она нас за провинности — начала загадывать загадки. Зазвучали слова нашего древнего языка, словно прилетели из тех времен, когда все — от мала до велика — собирались вместе. Как всегда, сначала пошли те, что попроще.

«Поднять можно, а через забор перебросить нельзя». И мы задумались, и отгадка вертелась на языке, словно искала выхода в ночную тьму. Капитан улыбался, не желая подсказывать. Первой, конечно, отгадала Карминдинья:

— Пух!

Все завопили хором — Карминдинья своим правильным ответом озарила непроглядную темень вокруг. Шошомбо, закрыв глаза, качался из стороны в сторону, и я, улучив момент, стукнул его по шее. Он вскочил, чуть не плача, и по ошибке набросился на Зито:

— Это ты меня ударил, гад паршивый?

— Не смей ругаться! Кто тебя научил таким словам?! Сидите тихо, а то больше не стану загадывать.

Мгновенно все замолчали. На этот раз Ндреза опередила дону Домингос.

«По полю гуляет, следа не оставляет». Снова вспыхнула молния, и стали видны моргающие глаза. Даже Карминдинья не могла отгадать: сидела серьезная, нахмуренная — я никогда ее такой не видел, — лоб прорезали морщины. Ндреза торжествующе повторила свою загадку, обращаясь теперь к капитану:

— Что ж, моряк, молчишь?

Мы хором засмеялись, радуясь, что взрослый попал в такое затруднительное положение, а Туника все настаивала:

— Ну, отец, что ж ты? Ну?

Но я один при свете новой зарницы увидел, как лукаво блестят глаза моряка: он прекрасно знал отгадку и нарочно молчал, оттягивая время. Я понял это, почувствовал благодарную радость. Он ждал, пока Ндреза нарадуется вдосталь. А она, подхлестываемая его молчанием, не унималась:

— Моряк, а не знает! Как не стыдно, сосед!..

Он вынул изо рта трубку, чтобы она не мешала смеяться — все мы были ему чужие, но любил он нас не меньше, чем родного своего Шошомбо, — и вдруг обратился ко мне:

— Казузе! Ну-ка, ответь ты, докажи сеньоре Ндрезе, что ее загадка — для грудных младенцев!

Мне стало стыдно: я не знал, что ответить, как разгадать загадку, а молчать тоже было нельзя, раз уж он обратился ко мне.

— Думай, думай, сынок! «По полю гуляет, следа не оставляет». Что это?

Все у меня в голове перемешалось. «Моряк, а не знаешь»… «Следа не оставляет»… и дружелюбный смех Абано, и его лукавые глаза. Все ждали. И вдруг — то ли в голове у меня, то ли на черном небе — сверкнуло, и я крикнул, заранее зная, что не ошибся, прочитав подтверждение своей отгадке в смеющихся глазах моряка.

— Корабль!

— Верно! Корабль! — закричали все, захлопали в ладоши, и от раскатистого смеха Бенто Абано, от одобрительного взгляда Ндрезы маленькое мое сердце наполнилось гордостью — и никаких других чувств там не осталось.

— Что я вам говорил? Даже малыш знает!

Моряк торжествовал победу и снова раскуривал трубку, но огонек спички горел не ярче, чем его глаза.

— Ну, теперь берегись! Теперь я буду загадывать! Посмотрим, кто отгадает! Кто желает попытать счастья?

— Как не стыдно? Одну отгадал, да и то не сам, а теперь хочешь на нас отыграться? Давай загадывай, не боимся!

Ндреза даже приподнялась, чтобы не проронить ни слова, уселась покрепче, стала ждать.

— Ну, слушайте внимательно! Ест-пьет, а денег не платит. Кто такой?

Все примолкли и дружно нахмурили лбы. Ветер в наступившей тишине донес из таверны обрывки восклицаний — там сидел старый Казуза, и его внучка хотела было уже идти за ним, но Ндреза усадила ее на место.

— Ест-пьет, а денег не платит…

— Никогда такой не слышала…

Даже взрослые ничего не могли придумать, а мы сидели тихо и только ждали, кто же первым отыщет разгадку и даст ответ. Капитан Абано вальяжно раскинулся в плетеном кресле, взглянул на звезды — они словно хотели прорвать плотную ткань тьмы — и медленно, смакуя каждое слово, повторил свою загадку.

Первой отважилась ответить Ндреза.

— Иностранец, да? — произнесла она робко, как будто сама знала, что ответ ее неверен, и говорила просто так, на всякий случай.

— Нет, — покачал головой Бенто и со смехом поглядел на нас. — Что я вам говорил? Женщина может отгадать только то, что раньше знала. Ну, кто додумался? Ты, Зека? Ты, Зито? Стыдно, стыдно, детки. Что ж ты молчишь, Карминдинья, умница-разумница? Выходит, вы не знаете, что тот, кто ест-пьет…

— Подсказывать нельзя, сосед!

— А я и не подсказываю! Я повторяю.

— Ест-пьет… Нет, не знаю! Сдаюсь!

Ндреза и дона Домингос засмеялись, не соглашаясь с поражением.

— Дурацкая загадка! Такой и нет! Сам придумал небось, я такой сроду не слыхивала. Говори, кто это!

— Вот так всегда! Как отгадаете, так прекрасная загадка, а как сядете в лужу, так дурацкая. Ну, слушайте внимательно. Ест-пьет, а денег не платит…

Он немного помедлил, оглядел устремленные к нему лица, сжалился над нами, широко развел руками и договорил:

— …арестант!

Мы продолжали молчать и ждать. Никто не засмеялся, ни у кого не зажглись огоньки в глазах, как бывало всегда. Мне без этих огоньков стало зябко, а от слов капитана — еще зябче. И я спросил:

— Арестант? Как это так, Абано?

— А вот так, сынок. Разве арестант не ест, не пьет?

— Ну и что с того? Мы тоже пьем и едим! — Дона Домингос рассердилась не на шутку: она не любила проигрывать и злилась, если кто-нибудь в какой-нибудь игре одерживал над ней верх.

— Пьем, едим, — передразнил ее капитан, и мы не могли удержаться от смеха, так похоже у него вышло. — Пьем, едим, да платим за то, что съедим и выпьем. А он не платит! За него государство платит.

— Да, сосед, славная загадка! — немедленно оценила ее Ндреза и от души засмеялась вместе с капитаном. Потом сказала, что никогда не слышала такой и обязательно будет загадывать ее друзьям.

— Это новая, да? Где ты ее услышал?

— В Мосамедес.

— Да полно врать! В Мосамедес не говорят по-нашему! Придумал тоже! Дурацкая загадка. Нашел что ребятишкам загадывать!

Дона Домингос, огорченная поражением, разворчалась на капитана, но он не стал с нею спорить, а хладнокровно ответил:

— Ладно! Загадывай свою. Я больше не буду.

Однако пыл доны Домингос уже угас от кроткого спокойствия мужа; и она молчала. Мы уже знали, что когда взрослые так замолкают, лучше не приставать к ним, а дождаться, пока они снова заговорят. А просить в такую минуту новую загадку, или какую-нибудь историю, или новую игру — гиблое дело.

Так мы и сидели. Молчали. Только горячий ветер выл все сильнее, наводил страх. Снова небо над головой располосовали молнии, послышался раскат грома. Смех и крики в таверне становились все громче: наверно, кто-то оставил дверь открытой, и вдруг до нас донеслась песенка старого Кизузы. Она прилетела вместе с ветром прямо к нам, и от нее стало еще страшнее и тоскливее. Мы знали, что старика напоили и теперь заставят плясать, чтобы посмеяться над немощным слепцом.

До нас долетали непонятные слова на кимбунду. Может быть, они были бессмысленны, как и поступки старого Кизузы. Может быть, они лишь заставляли двигаться в ритме старинного танца его ноги, которые помнили этот напев с детства — еще со времен рабства.

Но, видно, капитану, доне Домингос и Ндрезе эти слова говорили что-то еще, потому что Абано поднялся, спрятал в карман трубку и сказал:

— Я сейчас вернусь. Пойду спрошу, не отвести ли старика домой, Катита, пойдем.

Девочка опечалилась. Ресницы захлопали чаще — слушая шум, доносившийся из таверны, она была готова заплакать. Дона Домингос пришла ей на выручку:

— Оставь ее. Пусть еще посидит. Я сейчас расскажу им одну историю. Зито и Зека потом проводят ее домой — они уже большие.

Насчет Зито — правда, но я-то еще считался маленьким, и ее слова обрадовали меня. Когда она произнесла слово «история», я придвинулся ближе, и сердце мое заколотилось.

— Ну, что же мне вам рассказать?

— Про заколдованную птицу!

— Как? Опять? Это потому, что там действует девочка-гордячка? — вмешалась в разговор Ндреза, и всем стало неловко. Карминдинья что-то еле слышно пробурчала себе под нос, но я разобрал несколько слов и ущипнул ее. Вслух она не решалась ничего сказать — боялась обидеть старшую.

— Про льва и обезьяну!

— Надоело про зверей! — закричал Шошомбо. — Я хочу про людей.

— Но ведь в сказке звери как люди. Разве не так?

Но он упрямо стоял на своем. Однако, когда дона Домингос заговорила, все примолкли, не проронили ни единого словечка. Было так тихо, что явственно слышались шорохи ночи, вплотную подступавшей со всех сторон. Было жутковато, а мы внимательно слушали дону Домингос, сидя тихо, как мыши.

— Жил да был…

Казалось, что тьма стала гуще и беспросветнее и вот-вот проглотит нас. Ветер завывал то по-звериному, то по-человечески, крыша из оцинкованной жести погромыхивала под его порывами. Всюду мерещилась опасность. Глаза блестели. Крики, доносившиеся из таверны, вдруг превратились в те самые, которые слышались героине сказки. Каждое слово проникало в душу, каждое движение приковывало к себе наши взгляды. И сердца испуганно колотились, а потом замирали: дона Домингос рассказывала искусно, превращаясь то в одного, то в другого персонажа, голос ее становился то ворчливым, то злобным. Исчез наш муссек, мы чудом перенеслись в хижину на опушке леса. Ночь, дождь, молния, гром, смех и песни в таверне — все это было и как будто не было. Когда дона Домингос объявила, как будет называться ее история, когда впервые прозвучало слово «оборотень», новый, не изведанный еще страх охватил нас. Чудилось, что он уже прокрался во тьме и притаился с нами рядом и вот-вот обхватит, стиснет кого-нибудь длинными и гибкими, как ветви жибойи, руками. От страха трудно стало дышать и глотать. О девчонках я уж не говорю: Карминдинья и Туника вцепились друг в друга, ничего не замечая вокруг. Сеньора Ндреза машинально шевелила губами, повторяя за рассказчицей. Тьма сгущалась.

…Когда дона Домингос дошла до самого страшного места, Катита не выдержала и испустила вопль. Когда же оборотень проглотил и женщину, и ее детей, все боялись пошевелиться, глубоко вздохнуть, моргнуть.

Рассказ был окончен. Все молчали, и ночь была безмолвна. Снова сверкнула в небе молния, Катита прижалась к подружке, а дона Домингос, как всегда в конце, сказала:

— Плохо ли, хорошо — рассказала как умела…

Она, наверно, и сама была не рада, что завела эту историю про оборотня как раз тогда, когда весь муссек был полон слухами такого рода.

Стал накрапывать дождь, и мы вошли в дом: Катиту ждал ужин. Вскоре вернулся капитан Абано, сказал девочке, что дед ее уже пришел домой. Дона Домингос и Ндреза тоже отправились восвояси, и мы остались втроем: Зито, я и Катита.

Глаза ее были неподвижны и широко открыты, холодные руки дрожали. Все мы были напуганы до полусмерти, хоть Зито и храбрился, повесив себе на шею свою рогатку. Ватными от страха ногами ступали мы по темному песку. Чтобы приободриться, я стал насвистывать, но Катита ласково зажала мне рот ладонью. Я взглянул ей в лицо, увидел неподвижные белые глаза и испугался еще сильней. Однако, чувствуя ее руку, все же раздвинул губы в притворной, слабой улыбке.

Зито шел впереди. Страх не выпускал нас из своих когтей, и мы знали, догадывались, что сегодня ночью нас ждет встреча с оборотнем.

* * *

Как я уже говорил, жили они в одном муссеке, а обитали в другом. Было их двое, если не считать кота: старик Кизуза и его внучка Катита, наша подружка.

Я как сейчас вижу перед собой наш путь той ночью: слева — теплое, шелестящее дыхание Флоресты; справа — непроглядная темень, такая страшная, что мы не решались даже поглядеть туда; прямо — узкий желтый ломтик луны. Лягушки квакали и прыгали в тихую воду, и ее плеск сопровождал нас всю дорогу. Мы стояли тихие, испуганные, чувствовали себя совсем одинокими и еле передвигали ноги от страха.

От многих страхов. Когда подошли к Флоресте, слезы хлынули у Катиты ручьем, ноги подкосились, так что нам с Зито пришлось поддержать ее с обеих сторон, а она только повторяла без остановки, вселяя в нас еще больший страх:

— Он придет, придет, придет…

Зито тоже был не в себе: он все время смеялся и беспрестанно стрелял из рогатки куда попало, камни свистели в воздухе. Бам — слышали мы, когда он попадал в ствол дерева, тш-ш — когда сбитые камнем листья соскальзывали в воду. Лягушки вдруг смолкли, и в этой немой тишине раздавался только жалобный скрип и стон ветвей — деревья точно предчувствовали скорую смерть. А Зито как сумасшедший только и знал, что снова и снова натягивать свою резинку. Листья. Шорохи. Мы.

Потом страх добрался и до меня, словно перетек по дрожащим рукам Катиты, которая цеплялась за меня. Мне бы очень хотелось улыбнуться, чтобы подбодрить ее, но не получалось — сил не хватало; сердце трепыхалось, как выпавший из гнезда птенец.

— Да не бойся ты! Я с тобой!

Все вокруг было так, как в той истории, которую только что рассказала нам дона Домингос, — того и гляди, из колючего кустарника выбежит чудовище в человеческом образе. Хриплые голоса деревьев мешались с воем ветра и хихиканьем листвы. Тощая луна отбрасывала пляшущие тени, прорезала тьму, и ее лучи задевали лица, как паутина. А вдалеке, по ту сторону нашего страха, на том берегу тихого озера, блестевшего под луной, ждала нас хижина старого Кизузы. Но и там притаился страх: домик был такой одинокий и чернел даже посреди окружавшей его тьмы, притулившись под огромными мафумейрами. Но все-таки он был нам знаком: там живет добрый, старый, слепой Кизуза, там, подняв хвост трубой, бродит кот Мурлыка. Оборотню там делать нечего: он ждет нас тут, он притаился во тьме, готовясь схватить беспечного прохожего…

И в этот миг Зито, крепкий, бесстрашный паренек, вдруг закричал — от испуга или ужаса так не кричат. За всю свою жизнь он так не кричал: Зито первым увидел на том месте, где полагалось быть входу в хижину, то, чего никто еще не видел, то, о чем мы все столько думали, — появившегося из тьмы оборотня.

Вначале показалось слабенькое желтое пламя, метавшееся из стороны в сторону, как будто оно танцевало батуке. Ветер раздувал его. Деревья застонали громче, но листва продолжала смеяться наперекор всему. И вдруг, как ни усердствовал ветер, пламя замерло, перестало колебаться и рассыпать искры. Уже нельзя было разглядеть в его пляске фигуру человека, силуэт зверя, очертание дерева. Ничего. Желтое в середине, черное по краям пламя — и больше ничего. Крик застрял у нас в глотке, три пары остановившихся глаз уставились на это чудо.

И тут мы увидели, как из хижины появляется оборотень.

Вот показались глаза; маленькое пламя стало злым и холодным сердцем, таким же губительным, как и породивший его огонь. А глаза — поначалу они были размером с игольное ушко, — узкие синие глаза стали расти и желтеть, округляться, как у кошки или леопарда. Медленно, словно оживший мертвец или бредущий по глубокому прибрежному песку зверь, столбик пламени задрожал и двинулся к двери, оскалил зубы, вырос в размерах. Между глазами вырос волос оборотня, длинный, черный, торчащий вверх. Тело оборотня терялось во тьме, потом оно согнулось, рассыпая вокруг искры, разделилось надвое: одно шагнуло к воде, другое взметнулось вверх, в черное небо, словно искало путь к нам навстречу.

Мы бросились бежать.

Лес больше не пугал нас, тьма была нам знакома.

Потом, забившись под дерево, мы стали всматриваться и вслушиваться: до нас долетал хриплый крик ягуара. А вокруг меня шелестели, свисая почти до земли, лианы — огромное дерево поскрипывало под ветром, его листья сплетались с высокой травой. У каждого дерева, у каждой травинки был свой запах; я различал в темноте и красную акацию — ее красно-желтые цветы горели, как раны, даже в темноте — и ту, с бледно-розовыми лепестками — я любил ее больше всего. Я чувствовал и чересчур сладкий аромат желтой акации, я видел, что крошечные цветки фиалки похожи на какие-то замысловатые украшения. А над всем этим возвышались, суля защиту, могучие стволы мафумейр — по ним стремительно скользили толстые зеленые ящерицы, и все остальные запахи заглушал аромат поваленного эвкалипта, лежавшего на берегу, — мы любили устраивать на нем игры.

Так мы лежали, притаившись в высокой траве: все кругом было привычное и знакомое, но страх не покидал нас. А Катита рядом со мной шептала молитвы — одну за другой, как в церкви святого Павла.

Она все молилась и молилась, и ее шепот был сейчас нам необходим: без него мы не поняли бы, что происходит вокруг. А оборотень был уже готов к нападению, он уже завершил обряд волшбы, мы слышали его неразборчивое бормотанье — так же бормотал и дедушка Кизуза, — он хотел обмануть нас, заманить к себе, потому что через озерцо перебраться был не в силах. Да, слова были похожи на те, что произносил старый слепец, а вот заговорить его голосом оборотень не смог.

Тут я почувствовал какое-то дуновение у себя на шее — словно кто-то погладил ее шелковинкой. Что это? Дыхание оборотня? Упал и скользнул по телу цветок акации? Я вскочил на ноги, столкнулся с Зито, услышал, как плачет Катита, а он отпихнул меня в сторону и заслонил собой. Я увидел, что его курчавые волосы стоят дыбом, точно он захотел походить на белого. В руках у него мелькнула рогатка, запела натягиваемая резинка. Глаза Зито вглядывались в хохочущего, бормочущего оборотня.

— Зито, не смей! — Катита бросилась к нему.

Но камень уже засвистел в воздухе… Тощая луна скрылась за тучей, лягушки перестали квакать (может быть, они в темноте всегда молчат?), ветер улетел прочь, и все во Флоресте смолкло. И тогда мы услышали небывалый, никогда еще не слыханный вопль: как будто в унисон разъяренному коту замычал бык, и стеклянные глаза оборотня разбились, не сойти мне с этого места, если вру, разлетелись на тысячу осколков.

Зито угодил ему прямо в душу, мы поняли это по его воплю. Огненное сердце, первооснова всего сущего, покатилось по земле, по траве, сжигая по пути цепочку черных муравьев, заметавшихся в поисках спасения. Из хижины ударил столб ядовитого дыма, показался желто-красный огонь. А душа оборотня — или то была не душа? — как разбитый кувшин, покатилась куда-то. Ей надо было найти новую оболочку, ибо в тело человека-оборотня она уже вернуться не могла.

А кусок души — именно в нем помещались разбитые камнем глаза — укатился далеко в сторону и поджег высокую траву, которая вспыхнула мгновенно.

Катита кинулась вперед, а мой страх от всего, что мне довелось увидеть и услышать, исчез. Девочка бежала по воде, и руки ее вились вокруг тела, как крылья безумной бабочки. Вода захлестывала ее маленькие ноги, вода становилась красной, желтой, зеленой и голубой, как душа оборотня, догоравшая на берегу, прыгавшая по стенам хижины, сложенным из сухого тростника…

Сбежались встревоженные соседи, стали кричать, искать ведра, черпать воду из озера и тушить пожар. Но ничего у них не вышло: спасти домик не удалось. Из них из всех только мы — трое дрожащих от холода и страха детей — знали: это не просто пожар от брошенной спички или непотушенного очага. Это горели останки оборотня, и никто не в силах их потушить: этот огонь вырвался из ада, он исчезнет, обернется пеплом и золой, только когда сам захочет.

Кто-то тихо всхлипывал рядом со мной. Я сказал еле слышно, чтобы Зито не обратил внимания:

— Катита, это ты плачешь? Не надо. Ведь я с тобой. Я здесь.

Она кивнула. Окинула меня взглядом своих глубоких глаз, заплаканных и испуганных. Она была красивая — только надо приглядеться как следует. Мы оба стучали зубами, потому что вымокли в озере, мы были перепачканы в грязи и красноватой глине, от нас пахло дымом и гарью — запах этот, казалось, пропитал нас насквозь и вернул нас к жизни, подтолкнул к людям, ко всем, ко всему…

Я вытянул шею, и голова моя оказалась рядом с головой Катиты. Мы сели на землю, прислонившись друг к другу. Мы молчали. Мы ничего не видели. Ее ресницы больше не хлопали, как раньше. Ее неподвижный взгляд был устремлен туда, где люди из нашего муссека тушили догоравший пожар. Можно было подойти поближе, посмотреть.

На залитом водой пепелище мы увидели скрюченную ногу, обугленную руку оборотня. Во рту скалилось в улыбке несколько желтых зубов, словно дразня людей, которые несли его останки прочь от того места, где стояла когда-то хижина старого Кизузы, а теперь было пепелище. Все понимали, отчего смеется оборотень: рад, что покинул свою человеческую оболочку, а сам скрылся. Души у него не было, это я напутал — ведь он не человек и не зверь, — а вот то, что у него внутри, скрылось, исчезло, чтобы когда-нибудь вернуться — в сказке или на самом деле.

А нас окружала немая ночь — ночь оборотня, и еле-еле слышались обычные ее звуки: писк, шорох листьев, кваканье, далекий раскат грома…

И вдруг раздался голос. Голос Катиты. Тихий и красивый голос внучки старого Кизузы. Она вскочила на ноги, опершись на меня, и сердце мое вдруг пропустило удар. Катита пела песню своего деда и, хотя в глазах у нее стояли слезы, улыбалась.

А мне хотелось заплакать, и я ничего не мог с собой поделать. Я вообще ничего не мог сделать, я мог только сострадать ей. А Зито смеялся, пулял из рогатки, плевал в воду. Пришли люди, накрыли одеялом останки оборотня, потом взяли нас троих за руки и повели к домам, где в окошках еще светились огоньки.

* * *

А старик Кизуза так и пропал: с той минуты, как он вышел из таверны, никто его не видел. Слепой ворчун исчез во тьме, ушел — и как в воду канул.

И больше никогда не появлялись оборотни в муссеке Макулузу, который теперь стал белым кварталом Луанды.

Перевод А. Богдановского.

МЫ ИЗ МАКУЛУЗУ

…Незачем оглядываться туда, откуда мы пришли. Настало время выбирать, куда идти дальше.

Из народной сказки

José Luandino Vieira

NÓS, OS DO MAKULUSU

Lisboa, 1975

© Sá da Costa, Lisboa, 1975

Все было просто, просто, как выстрел из ружья: он воевал, был прапорщиком, пуля настигла его, и он упал замертво — кровь Маниньо обагрила землю. Он погиб не на поле боя, его подстрелили из засады, и ему было горько — я в этом не сомневаюсь, — что приходится умирать так нелепо, от случайного выстрела. Как это он говорил? «Безмятежно жиреющей курице и невдомек, что сегодня воскресенье». И вот он сам оказался курицей, глупой курицей… У него была мания — стать героем, он воображал себя великим полководцем, и в этом моя вина, я дал ему почитать «Историю войн государства Ангола» Антонио Кадорнеги, чтобы посмотреть, сумеет ли он в ней разобраться, а получилось так, что он дал мне урок, мне следовало быть на его месте, потому что он был лучше всех нас, и вот сегодня мы его отпеваем в церкви. Четверо несут гроб, и, поскольку все мы очень разные — и по росту, и по походке, и по обуревающим нас чувствам, гроб колышется, точно лодка на волнах в открытом море, и Маниньо, наверное, укачало, вот именно, укачало, как было в тот день, когда я сказал ему:

— Трус!

Он только засмеялся в ответ, словно солнце проглянуло из-за туч, и смуглое лицо Рут, стоявшей возле него, тоже засветилось улыбкой. Если бы ты не была почти что моей невесткой — теперь тебе уже никогда ею не быть, — если бы ты не была мулаткой, я бы подзадорил тебя, твой смех разгорался бы, как костер, пока ты сама не погибла бы в его пламени, — этот огонь потихоньку тлеет в тебе всегда, но тут Маниньо решил вмешаться:

— Хотел бы я увидеть тебя на войне! Вокруг свистят пули, и никуда от них не деться… Это я могу назвать тебя трусом, ты отгородился от всего своими возвышенными идеями, а какой от них прок, они даже от политики далеки…

Он дает мне подзатыльник, дружески щелкает по голове, и Рут вдруг становится серьезной: в его голосе ей послышалось жужжание пуль. Я это почувствовал.

— И с чего это ты взялся читать мне наставления, Майш Вельо?! Откуда у тебя, закоренелого атеиста, понятие о морали?..

Еще с детства мы выражали так свою привязанность и братскую любовь, награждали друг друга затрещинами и подзатыльниками, изощрялись в насмешках, а затем обнимались. Так было и на сей раз, Рут только вскрикивала от испуга, когда потерявшая управление лодка кренилась набок — мы забывали травить шкоты:

— Да вы оба просто сумасшедшие!..

И вот Маниньо, полководец царства войны, лежит в гробу и будто улыбается мне, а солнце смотрит на него с высоты: подумать только, такое маленькое отверстие, чуть побольше игольного ушка, а жизнь покидает человека. Все было просто, так просто… я тогда еще не знал, что его смерть близка, он тоже ни о чем не подозревал, только Рут была очень серьезной, ее оскорблял наш смех.

Неужели любящие женщины чувствуют по смеху любимого, что его смерть близка?

Мария никогда меня не любила, она вообще не могла кого-нибудь полюбить. Если я смеялся, она тоже смеялась в ответ, а разве так о чем-нибудь догадаешься? А без предчувствий любовь не бывает ве́щей, где уж тут предвидеть смерть, без предчувствий любовь вообще не любовь, а пустое и бессмысленное кружение мотылька-однодневки, такая любовь похожа на саванну, в которой подожгли траву и кустарник, чтобы было легче охотиться и возделывать почву, но земля после пожара стала серой от пепла и бесплодной. Поэтому захудалая деревенька ее чувств должна постоянно менять свое местоположение, ей необходимы все новые заросли кустарника, чтобы вырубать и сжигать их, все новые объекты страстей, чтобы смеяться вместе с ними и так никогда ничему и не научиться, пока старость не оставит свои отметины — пепел на ее прекрасном белом теле, и потом она вдруг умрет, и эта никчемная жизнь не успеет испещрить ее лицо морщинами мудрой скорби, которые придают своеобразное достоинство лику усопшего. Никогда она меня не любила — я это понял сегодня, 24 октября, на булыжной мостовой переулка, ведущего к Торговой улице, которой уже не одна сотня лет. Я иду в церковь Кармо, а солнце расцвечивает всеми цветами радуги попугая в чьем-то окне, и мне радостно, что у меня нет слез для похорон Маниньо. Коко и Дино стоят в ожидании у дверей, до меня уже доносится запах жареной трески. Красивая женщина эта Мария, что и говорить, но я содрогаюсь от стыда, вспомнив, с каким упоением любил ее и как мы с ней лежали на траве, зеленой и мягкой, точно омытая дождем мурава нашего детства.

— Правда здесь здорово?!

Маниньо смеется, озаренный солнечным светом, он с любопытством разглядывает узкую улочку, и я понимаю, что он хочет сказать своим смехом: что в Луанде мне нравятся лишь немногие места, что я называю Луандой лишь Торговую улицу, улицу Цветов, переулок Висельников, бывшие муссеки…

Он меня поддразнивает:

— Улицы рабов…

Мы ведем скрытую от всех, только нам понятную игру, передавая один другому с помощью телепатии столько раз слышанные слова — улицы нищеты… улицы несбывшихся надежд… колониальные, колониалистские, кровавые улицы…

— Зайдем? Или вы решили загипнотизировать друг друга?

Среди нас нет Пайзиньо, но Пайзиньо не будет. Он не придет, никогда не придет в церковь Кармо, куда я направляюсь. Все так же, как и два года назад, пахнет жареной треской, только я стал совсем другим. Теперь этот запах кажется мне отвратительным, меня от него мутит, как бы не стошнило прямо на улице — я не могу себе такого позволить, ведь я в пиджаке и при галстуке, да еще с черной повязкой на рукаве, а блевать в трауре невоспитанно.

— Официант! Порцию трески и три порции жаркого…

Почему Маниньо заказал три порции, а не четыре? Почему он тогда не посчитал Пайзиньо и Пайзиньо действительно не пришел? Я уселся напротив входной двери — залитого солнцем узкого прямоугольника в глубине зала — и не спускал с нее глаз, чтобы не прозевать, когда придет отец: мне хотелось видеть улыбающиеся глаза нашего старичка, стоящего против света, его фигуру, выделяющуюся темным пятном на ослепительно белом фоне, мне хотелось также видеть смеющиеся глаза сидящего рядом со мной Маниньо, а мои глаза, наверное, сейчас совсем по-идиотски округлились, подумал я и хмыкнул, и тут Коко рассердился:

— Смейся, смейся, сколько тебе влезет! Только мне кажется, что вопрос очень серьезный…

Он думал, что мы с Маниньо слушаем, как он в эту минуту рассказывает Дино об одном солдате, кажется, по имени Машино, который отказался воевать в Алжире. Но младшего брата рассмешила моя хитроумная уловка — сесть лицом к двери, — и он сказал, вернее, вполголоса пробормотал:

— Вспомнил совет рабочего Брито — всегда поворачиваться лицом к входу, спиной к стене?!

Я промолчал. Только одно имя никогда не находило отклика в моей душе — имя рабочего Брито.

— Нет, спасибо, достаточно! Я не люблю, когда много масла…

В освещенном солнцем проеме двери появляются крепкие, покрытые темным пушком ноги, я смотрю на них и узнаю — они очень похожи на ноги моей матери, она так же стояла два года назад, только теперь руки праздно сложены на животе поверх передника, она ждет. А треска в оливковом масле все шипит на сковородке, я кладу себе на тарелку капусты, и меня душит смех, но расхохотаться я не могу: эти ноги напоминают мне материнские, а думать так о ногах собственной матери неприлично; задетый моим неуместным смехом, Коко все не унимается, и Дино просит меня ответить.

— Да я согласен с вами, ребята, совершенно согласен! Если бы меня призвали в армию, я бы тоже так поступил. Нет-нет, спасибо, я не хочу жареной курицы… Не сомневаюсь, что она вкусная и хорошо приготовлена, но я не хочу. Лучше я поем трески…

Наверное, ты бы расхохотался теперь в гробу, вспомнив, как, сидя под виноградной лозой за одним столом с друзьями нашего детства, ты сказал со своей подкупающей ласковой улыбкой: «Sânjicas quijilas?»[13] Я хотел бы, чтобы ты повторил сейчас эти слова, что-то душно, я немного оттягиваю ворот рубашки, наверное, мне просто показалось, что в переулке пахнет жареной треской? Я хотел бы, чтобы ты снова подтолкнул меня локтем, как тогда, кивнув на тонкую золотистую струйку соуса из пальмового масла, стекающую по гладко выбритому подбородку отца, и, маленький, тощий, ненасытный — бездонная бочка, как говорила мама, — съел в один присест, смеющийся и довольный собой, всю свою порцию, следуя совету отца: надо сделать шарик из маниоковой каши, опустить его в желтый дымящийся соус и проглотить не разжевывая. Стол накрыт в самом прохладном месте, в тени мандиокейры, мама оглядывается по сторонам, словно все еще не верит, что отец уже вернулся с работы, она видит нештукатуренные камни стены и старую цинковую крышу и кладет мне, удрученному своей неудачей, левую руку на колено: она хочет придать мне смелости и сама обрести ее, она хочет, чтобы я поел — пальцами или ложкой, все равно, — но я не могу. Я гляжу на тарелку с белой курятиной в желтом соусе, тарелка начинает покачиваться и кружиться перед глазами, меня тошнит, как тошнило на палубе «Колониал», когда мы плыли из Португалии в Анголу, и хочется заплакать, положить голову маме на грудь и заплакать. Но я не смею, потому что Маниньо, а он младше меня, смеется и ест, и отец страшно доволен; время от времени он оборачивается ко мне и строго говорит: «Ешь, сынок! Люди подумают, что ты слишком разборчив!» Как ты мог такое сказать, старый Пауло, если еще не знаешь, буду ли я разборчив в жизни? Ты думаешь, стоит тебе нахмурить густые брови, и я сразу сделаюсь покладистым и покорным? Тут мама ласково берет меня за руку и тихонько просит: «Сделай, как велит отец! Мне тоже не нравится курица…» Она грустно улыбается, привыкшая всегда уступать, но никогда не теряющая мужества.

Я проглатываю приправленный пальмовым маслом кусок курицы, он едва не застревает в горле, по подбородку течет сладкий соус. Дино шепчет мне на ухо: «Совсем как в Португалии, правда?» — а мне, говоря откровенно, чуточку стыдно есть жареную треску, когда они с аппетитом пожирают наперченное жаркое, сидя под тенистой мандиокейрой.

Мама сказала: «Жаркое уже стоит в холодильнике…»

Почему, ну почему я вдруг начинаю смеяться? Громкий смех вырывается из самых глубин души, я испуган, я в ужасе, моя боль скрыта под этим смехом и кричит мне: «Неужели тебя совсем не трогает горе? Неужели ты совсем ничего не чувствуешь?» Истерзанная горем мама подходит к Рут, которая неподвижно лежит на ее кровати, устремив в потолок отсутствующий взгляд. Но эти невольно рассмешившие меня слова — слова матери, которая девять месяцев носила Маниньо под сердцем и двадцать четыре года в сердце и во всех своих помыслах, — были вызваны горестным недоумением: как же так, она живет, а ее сын, полководец страждущих душ, умер, и ее первыми словами, похожими на капли дождя в потоке слез и рыданий, были: «Жаркое уже стоит в холодильнике, неужели Маниньо никогда больше его не попробует?»

Да, я начинаю понимать, догадываюсь, куда затащили меня приятели — на грифельной доске написано: «Имеются креветки», а ниже: «Жаркое по-охотничьи», я снова оказался сейчас в таверне «Укромное местечко» и сижу вместе с Маниньо, который уплетает жареную курицу. Но я заказываю лишь пачку сигарет, хотя не курю. Официантка приносит мне сигареты и спички, я вижу, что по моим неловким, без сноровки движениям, по тому, как я осторожно, точно передо мною коробка динамита, беру пачку «Ситала», она сразу сообразила, что я не курю. Но даже черная повязка на рукаве не вызывает сочувственного понимания на ее удивленном лице.

— Почему вы к нам больше не заглядывали, сеньор?..

Неужели она и впрямь меня узнала? Что во мне такого, отчего, увидев меня однажды, люди потом спрашивают: «Почему вы к нам не заходите, почему вы больше к нам не заглядываете, сеньор?..»

Мне страшно, я ничего не отвечаю, бегу из таверны — прошлое преследует меня.

Пайзиньо все еще не пришел, и я беспокоюсь. Я подхожу к дверям, стараясь разобраться, где тут вход, а где выход, на Торговой улице все имеет значение. Солнце еще не в зените, но улица с двумя рядами старых домов уже залита светом. От жары, назойливого жужжания мух и тишины меня начинает мутить. И от прогоркшего пальмового масла тоже. Я слышу, как Дино громогласно провозглашает, у него мания произносить тосты:

— За твое здоровье, успехи и счастливое возвращение…

«И целься вернее, Маниньо!» — мысленно добавляю я и содрогаюсь от своих слов, мне больно при одной мысли о войне, а Пайзиньо все не идет. И вдруг я начинаю понимать, что существует тайная, неразрывная связь между верным прицелом моего брата и приходом Пайзиньо. И жизнью Кибиаки, скрывающегося в лесах.

Потому что это он, Пайзиньо, с плачем растянулся на земле, и кровь сочится из раны на светлой курчавой голове; в тот вечер он пришел к нам поиграть точно в назначенный срок, а теперь уже не придет.

Отец дремлет в шезлонге под мандиокейрой, Маниньо что-то строит из камней перед входом, я стою позади него, глядя вокруг невидящими глазами, и чувствую, что в животе у меня революция.

— Дай нам пройти, мальчик!

Старая или молодая была эта женщина? Я люблю всматриваться в новые лица. Что прочел в ее чертах любопытный ребенок? Как ни стараюсь, ничего не могу припомнить. Ее худенькое тело было закутано в полосатую материю с голубыми крестиками, только черноволосая голова не покрыта да на шее, поверх кимоно, несколько рядов стеклянных бус, круглых и блестящих, как глаза, устремленные на меня. Мне шесть лет, для своего возраста я высок, но мальчуган, которого она держит за руку, с меня ростом; он по пояс голый, и светлая кожа его кажется просто немного грязной. Однако у него курчавые африканские волосы, они притягивают мой взор, и всякий раз, глядя на них, я провожу рукой по своему жесткому бобрику и завидую. Оба они спокойны, женщина и мальчуган, которого она держит за руку.

— Дай нам пройти, мальчик! Сеньор со[14] Пауло дома?

Я не понимаю, кого она имеет в виду, мне невдомек, кто такой сеньор со Пауло; у нас есть Маниньо, есть я, Майш Вельо, Старший, хотя и не успевший еще вырасти, есть мамочка, ее зовут Эструдес, и отец. Разве отца тоже как-нибудь зовут? Мама всегда говорит: «ваш отец», или: «послушай, милый!», или: «о господи, что это за человек!» А революция у меня в животе продолжается, желтый соус и куриное мясо рвутся наружу — прежде я никогда не пробовал это кушанье, и оно напомнило мне собранную в скирду солому, только мама ласковыми уговорами заставила меня проглотить кусок.

И тут я слышу, как мама выходит из дому, берет на руки Маниньо, ставит его рядом со мной, и таким образом мы все трое оказываемся лицом к лицу с босоногой женщиной в полосатом одеянии и мальчуганом со светлой курчавой головой.

Я смотрю на маму, пытаясь, как всегда, угадать, что она мне скажет, что надо делать, и меня охватывает страх, сердце мое начинает громко стучать, как барабан во время празднества батуке; лицо у мамы сразу осунулось, постарело, морщинки стали заметнее, что-то причиняет ей боль, потому она и не спускает глаз со смуглого мальчугана, которого держит за руку чернокожая женщина, мальчуган бесстрастен и неподвижен, точно деревянный божок.

Мария не спускает с меня глаз, а отец мечется по платформе в поисках ее багажа. Идет дождь, и на железнодорожной станции в Верхнем городе, как всегда, столпотворение и суета. Она в легком шелковом платьице, в модных босоножках, ноги у нее тонкие, белокурые волосы напоминают солому, а когда она смеется, то показывает все свои мелкие зубы. Но она улыбается только маме, которая задает ей бесчисленные вопросы о наших родственниках, а отца все нет, он бегает с бирками в руках в поисках чемоданов и готов наброситься с руганью на первого встречного. Клубы пара окутывают нас, точно холодный ночной туман, и это на минуту отделяет нас от остального мира. Мария не спускает с меня глаз, а глаза у нее медового цвета. Как поживает кузина Жулия? А Жоан все еще работает на ферме? Вопросы, вопросы без конца, а она, высокомерная, как принцесса, только улыбается и кивает головой. Наверное, она презирает маму за то, что губы у нее не накрашены, как у кузины Жулии. И я вдруг начинаю ненавидеть эту задаваку, я даю себе клятву, что не скажу ей ни слова, ни одного, пускай с ней любезничает Маниньо, с меня хватит одноклассниц из лицея, на что мне сдалась сопливая деревенщина из четвертого класса какой-то захолустной школы в Голунго? Как это она говорила, хвастушка несчастная?

— В школе Родригеса Грасы я первая ученица, и мама еще не решила, стоит ли переводить меня в колледж при женском монастыре. Правда, она уже говорила об этом со своим кузеном, и он обещал написать туда…

Двенадцатилетняя соплячка с медовыми глазами и желтыми, как солома, волосами, galinha cassafo, a saliente[15], как сказал, передразнивая ее повадки, Пайзиньо, ты болтаешь без умолку о вступительных экзаменах в лицей, но чего ты добиваешься, упорно уставившись на меня, и чего больше — меда или желчи — в твоих широко раскрытых глазах?

— Значит, ты мой двоюродный брат?

Раздается свисток паровоза, поезд пыхтя трогается с места и медленно движется. Окутанные моросящим дождем, мы кажемся совсем нереальными, еще более далекими друг от друга.

— Ты Маниньо?

Я отрицательно качаю головой. «Клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, козьим пометом, что ничего не скажу!» Я молчу, не проронив ни слова.

— Значит, ты другой брат?..

Вот именно другой, чертовка! И мне нестерпимо хочется нарушить данную полминуты назад клятву и выругаться.

— Тот самый умница, который все знает, умеет рисовать и писать сочинения? — продолжает она. И мама невольно улыбается заключенному перемирию.

— Ну что же ты! Почему ты не поцелуешь свою двоюродную сестру Марию?

— Ну что же ты, дурачок! Поцелуй скорее свою крестную! Прямо стыд и срам, прости господи! Вы уж извините его, сеньора!

Отец смеется. Смуглый мальчуган прячется за мать, слышен отцовский голос:

— Ладно. Приходи за одеждой завтра. Сеньора недавно приехала, она устала с дороги, да и ребята тоже.

Только припоминая ночь после посещения той женщины, когда я ворочался в постели, не в силах уснуть, все подробности разговора между отцом и матерью и клятвы отца, я в состоянии объяснить, почему вдруг так изменилось и осунулось лицо матери, разглядывавшей мальчугана.

— Это же в порядке вещей, жена! У них такой обычай: когда им понравился белый, они просят его быть крестным отцом их детей…

Отец смеется беззаботным смехом уверенного в себе человека, который умеет отличить правду от лжи и всегда говорит правду:

— Надо же такое выдумать! Мои глаза у этого ублюдка, безотцовщины! Словно такие женщины знают, от кого у них дети… Я согласился быть крестным отцом, только и всего!..

Это твои глаза, Пауло, конечно, это твои глаза, я вижу их у этого мальчугана. Он не так-то уж черен, скорее похож на белого, который давно не мылся. Я хорошо знаю твои глаза, я видела их каждый день у детей — Маниньо и Майш Вельо, но мне не хочется верить, что это действительно так, что ты любил черную женщину, я ничего не знаю о них, я их только видела, а какие они внутри, похожи на нас? Как же ты мог это сделать, муженек, ты, такой брезгливый, такой чистюля?

Ты думала о колдовстве, о приворотном зелье, о наговорной воде, мама, ты думала то же самое, что я теперь думаю о тебе, и ты правильно угадала.

Чувствуют ли женщины, страдающие от измены мужей, кровное родство своих детей с их незаконными братьями и сестрами?

Солнце нещадно палит, и мне хочется поскорее уйти отсюда, забыть об этой двери, только что освещенной солнцем, а теперь находящейся в тени, здесь мне встретилась официантка с волосатыми, как у моей матери, ногами, узнавшая меня через два года. Мне хочется пройтись из конца в конец по этой улочке, которую я люблю и ненавижу. Пайзиньо тогда так и не пришел, мы прождали его несколько часов, он испортил мне обед, и это по его вине я был жесток с Коко, потому что перед глазами у меня стояла светлая курчавая голова, залитая кровью, а в ушах отдавались ритмичные удары резиновой дубинки и неторопливый голос полицейского, понимающего, что ему подвластно даже время, — он не спеша раскуривает сигарету, но и пальцем не шевелит, чтобы прекратить избиение:

— Нет, голубчик, так не годится!.. Давай выкладывай все по порядку. Нам надо знать все, сукин сын! Ну, будешь говорить или нет? На что ты надеешься, непонятно…

Я было собрался объяснить Маниньо, что не только поэтому не люблю жареную курицу, но он оборвал меня на полуслове, захохотал и рассказал обо всем на свой лад:

— Видели бы вы физиономию Майш Вельо, когда его тошнило от жареной курицы и маниоковой каши с подливой! Превосходная, кстати сказать, была курица, да и соус отменный, не знаю, отчего его вырвало, наверное, впервые попробовал такое блюдо, мне оно всегда страшно нравилось, а этот тип занимался политикой с молодых ногтей, желудок его, видите ли, не принимал ангольской еды, он ее слишком «уважал», не мог потреблять, как позднее повторилось и с мулаточками…

Щелчок по носу, другой щелчок и подзатыльник, поднятый стакан с вином, шумная радость, омраченная отсутствием Пайзиньо, — он так и стоял, окровавленный, у меня перед глазами.

— За твое здоровье, Маниньо!

— За ваше, Майш Вельо и все мои друзья!

Меня вырвало маниоковой кашей с курицей, и, как учил отец, я крикнул:

— Черномазые! Шелудивые псы!

Малыш нашей соседки захихикал, но всегда немногословный сын нашей прачки с яростью набросился на меня:

— Черный — это уголь, а ты дерьмо белесое!

Я ощетинился, приготовился дать отпор, заглянул в его голубые глаза, такие же, как у Маниньо и как у меня, другой паренек тоже захотел вмешаться, «подлить кофейку», лишь потом я узнал, что означает «подлить кофейку», и сразу стала ясна расстановка сил: мне расхотелось начинать драку. Их было двое, я побоялся, что драка пойдет не по правилам, они меня здорово поколотят, а Маниньо еще слишком мал, однако именно он метко запустил в обидчика камнем, и из белокурой курчавой головы хлынула кровь.

Но нет, не потому я не люблю жареной курицы, и мне не «запретили есть кур», как утверждал Маниньо, но это я открыл для себя позднее и уже не могу поделиться с тобой открытием, а ты бы порадовался, мой младший братишка, узнав, как я был счастлив в тот день, как мне приятно до сих пор восстанавливать его в памяти — только мы с мамой знаем, и поэтому она никогда не возражает, если я отказываюсь есть курицу, даже когда отец грозит залепить мне подзатыльник, — это было еще до твоей смерти, до того, как ты произнес эту фразу: «Безмятежно жиреющей курице и невдомек, что сегодня воскресенье».

«А у тебя волосы как перья у взъерошенной курицы!» Я видел, какую причинил ей боль. Мария побледнела, ее девичья гордость была задета. Но это еще были пустяки, этого было мало — подумаешь, я ее обидел, и она огорчилась, я сам огорчился еще больше, меня куда сильнее задели ее слова, сказанные в дверях, когда я пришел к ней, чтобы позаниматься, а в доме никого не оказалось, он был тихий и словно необитаемый в тот вечер, только ее медовые глаза, устремленные на меня, блестели в темноте коридора. Я открыл дверь и уже собрался уходить, но она с гордым видом заложила руки за спину, прислонилась к стене, выпрямилась, выставив свои груди, появившиеся у нее за два последних года. Передо мной была уже не соплячка, некогда спросившая: «Значит, ты другой брат, умница?» Теперь Мария неожиданно расхохоталась, и ее злой смех уязвил меня в самое сердце.

— Ты трус и слабак! Где уж тебе иметь дело с девушками! Твоя сестра говорила мне…

— А у тебя волосы как перья у взъерошенной курицы! — взвился я, точно ужаленный осой, не знаю, что мне причиняло острую боль — ее оскорбление или уверенность в том, что я и в самом деле оробею и у меня не хватит смелости сделать с ней то, чего она ожидала, и потому мое оскорбление показалось мне новым притворством, новым проявлением трусости. Но Мария никогда меня не любила, я понял это сегодня, пройдя из конца в конец Торговую улицу, мою незабвенную улочку, о которой я столько слышал в Музее Анголы. Мария сама обхватила меня руками, прижалась ко мне и поцеловала в губы пылко и неумело, с такой яростью, что на губах у меня выступила кровь, и с тех пор мы всегда целовались, точно влюбленные враги, да мы такими и были, хотя никто, кроме нас, этого не знал и мы никогда не признавались в этом друг другу.

Мария была моей единственной и постоянной возлюбленной, пока не вышла замуж за другого; и любовь к ней являлась для меня постоянным источником радости, вплоть до сегодняшнего дня, 24 октября, а теперь ее уже нет, потому что в моем сердце радость смешалась с болью и в нем царят теперь смятение и печаль. Я направляюсь в церковь Кармо, я избрал эту старую дорогу нашей старой Луанды, мне хочется побывать там, где Маниньо ругал меня за то, что я не решался сделать выбор; теперь я знаю, он доказал мне своей жизнью и смертью, что старые дороги никогда не приводят к цели. Ведь он сам оказался на узкой проселочной дороге, или тропе, чтобы проделать путь домой в покрытом от мух москитной сеткой гробу, и глаза его плотно сомкнуты — должно быть, это от пива; мы выпили его слишком много, поджидая Пайзиньо и разговаривая. Никто не слушал своего собеседника, все было уже прочитано и разобрано, обсуждено и рассмотрено.

«Руки — это наш мозг!» — младшему брату понравилась эта мысль, и Коко, снимая и надевая очки, все старался убедить его, что раз такое утверждение верно, то, перевернутое наоборот, оно и подавно будет правильным. То есть поэтому, стало быть, следовательно…

— А ты что скажешь, Майш Вельо?

Сегодня я скажу, что направляюсь к тебе, что мне хотелось бы видеть сейчас лишь солнечную улыбку Пайзиньо, стоящего позади тебя у дверей таверны, где солнечный луч золотит столб пыли.

— Я с тобой согласен…

— Me cago en la leche de tu acuerdo![16] — так, кажется, говорили герои Хемингуэя?

Я тоже знаю этот роман, ты прекрасно помнишь, как я читал его для тебя, терпеливо переводя с английского языка на португальский, ты сперва заливался счастливым смехом — тебе ужасно нравился старый Ансельмо, сопровождавший англичанина, а потом, когда старик умер, ты плакал, потому что он «сделал то, что должно было быть сделано, зная, что если он это сделает, то умрет», ты сам мне признался, а теперь ты не хочешь этого выполнить, не хочешь сделать то, что должно быть сделано. Вот в чем загвоздка, ты меня хорошо знаешь, младший братишка Маниньо, ты меня знаешь и уже догадался, о чем я думаю, и хочешь ответить, но что меня больше всего выводит из равновесия, мой благородный брат и товарищ, так это твоя манера смешивать истину с ложью или полуправдой, и теперь мы уже не можем быть искренними, как прежде, в детстве.

— Я тебе объясню, дружище! Послушай меня хорошенько! Ты и все те, кто, подобно тебе, включился в освободительное движение — а я надеюсь, оно станет развиваться! — вы, кому выпала судьба родиться несколькими годами раньше, чем я…

Ты молча смотришь на меня, а говорит Коко, но перевести его слова на общедоступный язык могу только я, и я это делаю, поглядывая на дверь позади него, сердце мое учащенно колотится от выпитого и от тревоги за Пайзиньо — где же он пропадает, почему не идет? Ты говоришь: берись за оружие и иди воевать, неси свои лозунги в массы, претворяй свои мысли в дела, не болтай попусту. Вот тогда мы посмотрим. Поймут ли они тебя? Примут ли они тебя? Не думай об этом, Майш Вельо… Иначе зачем ты учился, читал столько книг, зачем ходил на собрания молодежи? К чему этот неподдельный страх в твоих глазах, исказивший твое красивое лицо, которое мне так нравится, — и все оттого, что не идет Пайзиньо, его нет, и ты содрогаешься от ужаса, представляя, что с ним может случиться. Это уже не пустяк, не ваши напыщенные слова! Ты ведь не пойдешь в лес, к партизанам, Майш Вельо, наверное, нет. Я знаю, что ты боишься, однако чувство собственного достоинства в тебе сильнее страха, и ты преодолеешь его и пойдешь, если надо, хотя он будет следовать за тобой как тень. Но с каждым пройденным шагом ты будешь освобождаться от страха, пока окончательно от него не отделаешься, измученный непосильной борьбой, но целый и невредимый. Конечно, малая крупица твоих опасений все-таки останется, хотя ты и разделаешься с унижающей тебя трусостью. Можно победить страх, однако тебе никогда не преодолеть неуверенность, это куда серьезней, ведь ты такой, у тебя математический ум и трезвая логика. И ты не уверен, что они поймут тебя, Майш Вельо, и они сами не смогут тебе этого обещать, у них тоже нет уверенности. Ее обретают лишь в процессе борьбы и труда: сражаясь и созидая, человек тоже меняется. Возникнув и утвердившись, эта уверенность вновь обратится в сомнение. И тогда для тебя останется только один путь…

— Эта сложная действительность обогатит литературу новыми темами и новым жизненным опытом, — говорит Дино, глядя прямо в ставшие серо-стальными от ненависти глаза Маниньо, и слова его отдаются эхом в мгновенно наступившей тишине.

Ты знаешь, Майш Вельо, эту распространенную у нас игру в политику, типа канасты. По-твоему, рискованная игра? Не спорю. Однако те, кто идет на риск, часто выигрывают. Можно долгое время быть в проигрыше, а потом вдруг отыграться. И выбранная тобой масть защищает тебя, Майш Вельо. Поверь мне, она придает тебе определенность, по крайней мере тебе никогда не выпадет пустой номер. Сегодня проигрываю я! А завтра, возможно, они?! Нужно только вести свою игру, учитывая ходы противника. Да, завтра я отправляюсь на войну, убивать или умирать, и никто больше меня не желает, чтобы эта война поскорее кончилась. Это опасная игра, зато честная, ибо условия и возможности для всех равны. И это уже первое завоевание, какое дает им мое участие в войне, это наше первое сближение на равных, ведь нас ничто не связывает, кроме смерти — я буду ее виновником, если увижу врага первым, или он, если заметит меня раньше. Ты смотришь на мою форму? По-твоему, у меня не хватит смелости сбросить ее и отказаться воевать, как вы тут рассказывали про этих парней из Алжира? Но я знаю то, о чем ты даже не подозреваешь: просто дезертировать — это своего рода отвлеченная идея, абстракция и тому подобное. Поверь мне, Майш Вельо, куда труднее облачиться сейчас в маскировочную форму и отправиться к Марикоте, провести с ней последнюю ночь, с ней, а не с Рут, ведь та будет холодна как лед: любящие женщины чувствуют дыхание смерти, а Марикота будет щедро, как всегда, расточать мне свои ласки; каждый убитый мною в бою партизан может оказаться ее братом, Кибиакой, но она будет плакать потому, что я иду на войну, а не потому, что я могу убить ее брата. Она тоже знает, все женщины знают, что любовь и жизнь — две смертельные игры, что если ее брат увидит меня — о Кибиака, друг нашего детства, прыгай скорей и давай выпустим из клеток птиц гунгастро! — со своего дерева, то его рука не дрогнет, когда он прицелится в меня из карабина убитого им плантатора, и он не дрогнет, и я не дрогну, если замечу его первым, и наведу на него мой пистолет-автомат, и с легким сердцем увижу, как он упадет с дерева в высокую и мягкую траву нашего детства. Я не стану шарить по его карманам, не буду стремиться его спасти, чтобы потом он погиб под пытками, когда его постараются заставить сказать то, чего он не скажет. Кибиака навеки останется или остался в залитой гудроном траве бывшего муссека Макулузу, где мы, дети этого муссека, изнемогая от боли и усталости, дрались до победного конца, и вот мы направляемся, все еще грязные после драки, к матушке Нгонго купить у нее сластей микондо и кикуэрру. Понимаешь, Майш Вельо, это и в самом деле очень трудно сделать, и я должен себя преодолеть. Трава Макулузу высохла под гудроном, а мы стали взрослыми. И пока мы не сможем понять один другого, нам придется убивать друг друга. Это закон нашей жизни, тягостный долг и в то же время смысл нашего существования, единственная форма, какую я могу ему придать, ибо я стою сейчас перед выбором — убивать или быть убитым в бою.

Я знаю, что ты понимаешь, но не принимаешь, где уж тебе догадаться, что́ для меня значит спокойно спать рядом с Марикотой и видеть, что она знает и принимает мое решение убивать или быть убитым. По-твоему, мы ведем несправедливую войну, Майш Вельо. Только скажи мне, что я могу сделать, чтобы уничтожить несправедливость? Или докажи свою правоту, докажи, что выбор пути, о котором мы непрестанно спорили столько времени, сделан тобой правильно. Возьми винтовку и иди сражаться на стороне брата Марикоты, убей меня. Ну так что же, Майш Вельо? Ты читаешь Маркса и ешь жареную треску, не так ли? Ты не спишь с негритянками и мулатками — хорошо, что невестка у тебя мулатка, я за нее спокоен… — из уважения к ним. Подумай хорошенько, Майш Вельо! Ты запутался в противоречиях: из уважения к ним ты отказываешь этим женщинам в человечности, любовь — нехитрая штука, однако именно в ней люди раскрываются с самой неожиданной стороны, только в любви можно общаться, учиться, узнавать… Я, конечно, шучу, но, понимаешь, у меня тяжело на сердце, оно переполнено горечью. Раздавай направо и налево свои агитки, а я буду убивать негров, Майш Вельо! И я знаю, что они скажут тебе то же самое: «Раздавай направо и налево свои агитки, а я буду убивать белых!»

Видишь ли, Майш Вельо, я ненавижу войну не меньше, чем ты. Но существует лишь один способ покончить с ней, с этой проклятой войной, которой мы оба с тобой не хотим: довести ее как можно быстрее до конца, истощить, израсходовать ее всю, уничтожить.

Только потому, что ты прав, я прав тоже.

Я выхожу на Церковную набережную, но почему-то не чувствую запаха моря. Хочется вдохнуть полной грудью соленый морской воздух, но я не могу, ничего не выходит, этому мешают белые цветы у меня в руках, темный костюм, одолженный у приятеля, и галстук. Одетому невозможно ощутить близость моря, запах его чувствуешь только обнаженным, всей кожей.

— Да вы оба просто сумасшедшие!

Никем не управляемая лодка качается на волнах и никак не пристанет к берегу, я схватил Маниньо за волосы, сжимаю светлые пряди в своих руках его нога упирается мне в грудь. Мы барахтаемся в воде, смеющиеся и счастливые, и тогда Рут серьезно и строго предупреждает меня, хотя и виду не подает, что испугана:

— Послушай, Майш Вельо! Займись лучше лодкой! Знаешь, я плохо плаваю. А вы наелись за обедом до отвала и еще резвитесь в воде…

Я прекрасно понял тебя, Рут, не притворяйся, даже не произнесенное слово можно угадать, оно уже созрело в твоем мозгу, хотя ты боишься его сказать, сердце твое щемит, я знаю; любящие женщины чувствуют близость смерти по смеху. По-твоему, мы можем умереть в воде от прилива крови, правда? Умереть и плыть после смерти неизвестно куда, покачиваясь на волнах, пока рыбы не обгложут наши трупы со вздувшимися животами, как вздулся бы твой живот, если бы ты носила под сердцем сына Маниньо, будь у вас время иметь детей, однако макута[17] жизни и макута смерти заключили между собой договор. И ты лежишь, худая и бесплодная, на кровати моей матери, устремив в потолок тусклые, невидящие глаза. Что ты увидишь там, когда придешь в себя? Будешь ли ты плакать, смеяться или тихонько запоешь трогательную песенку о любви, которую ты, тихая и просветленная, напевала своему белокурому возлюбленному на скамейке в парке Героев обороны Шавеса? Но пока еще рано, пуля не сразила Маниньо, и кровь из раны не пролилась, мы трое хохочем, лодка кренится набок, ты поднимаешь руку, чтобы подобрать растрепавшиеся волосы, и я вижу, как при этом движении поднимаются кверху твои груди цвета ореха кола-макезо. Я сажусь к рулю, ты убираешь руку с кормы, а Маниньо идет на нос и нарочито неуклюже принимается травить шкоты, парус бьется на ветру, ударяется о борт лодки — все это он проделывает только для того, чтобы задеть меня.

Пахнет морем, пахнет твоим смуглым телом, моя прекрасная почти невестка, оно впитало запах моря и водорослей, и вдруг заходящее солнце будто воспламенило на берегу холм, засаженный до середины красными акациями, и в твоем смехе мне чудится смех Марии, которая отражается в водной глади, как ты сейчас отражаешься в моих глазах и глазах Маниньо.

— Вот и она!

Почему, ну почему, когда ты приходишь к нам, ты кажешься мне королевой, я смотрю и представляю тебя в одежде XVII столетия, рядом с твоим полководцем, который даже не повернул головы, услыхав мой радостный крик, возвещающий о твоем появлении.

Пришла Рут и принесла с собой немного солнечного света — ведь уже пробило три часа — и горечь разочарования: опять появился кто-то другой, а не Пайзиньо.

Мне хочется выбросить букет белых цветов, который я раздобыл с таким трудом, но я знаю, что мама рассердится, если я явлюсь с пустыми руками, я обещал. Они помешали мне ощутить запах моря, запах, которым успело пропитаться тело Рут, когда я поднялся и подал ей стул, а она поцеловала жениха, моего младшего брата, Коко и Дино вдруг почувствовали себя опустошенными, трупы слов оказались погребенными в их ушах, ведь мулатка, почти моя невестка, олицетворяла собой не книжную премудрость, а сад жизни.

Снова в ушах у меня раздается голос Маниньо. Я знаю, что он хотел мне сказать — и не успел, и сказал уже после, а теперь мне чудится его голос в шорохе цветов, которые я ему принесу, белых цветов, и руки мулатки Рут не станут теребить их лепестки. Он хотел сказать: фанфаронство! То, что ты отказываешься любить мулаток и негритянок, — это фан-фа-рон-ство!

Погляди на меня, я обнимаю твою почти невестку, ой-ой-ой, старший брат, не издевайся над моей улыбкой и надеждой, ты никогда меня не предашь, ты уважаешь темный цвет кожи и — как знать? — может быть, часто презираешь чернокожих людей… Ты видишь это крепкое, пропитанное запахом моря тело и не знаешь, как гладка его кожа, как прекрасен его ореховый цвет и аромат, как оно блестит, беззаветно отдаваясь любви. Послушай меня, Майш Вельо, это лучшие из женщин, они куда более женственны, чем бесцветные и пресные интеллектуалки, хотя ты предпочитаешь именно их, и твоя последовательность представляется мне всего-навсего патернализмом, милосердием, да-да, милосердием! Ты не желаешь причинить им зла, не то тебя замучат угрызения совести, ты не хочешь, чтобы думали, будто ты на стороне африканцев только потому, чтобы спать с их дочерьми и сестрами, ты полагаешь, что оказываешь им услугу, подаешь милостыню, раз не пользуешься ими, предоставляя это другим, кто придерживается иных взглядов, и потому можешь осуждать этих людей, быть выше их, ведь в нашей родной Луанде колонизаторы всё считают дозволенным, женщины — их собственность, предмет купли-продажи. Ты прав, Майш Вельо, но знаешь ли ты, как права, как всегда справедлива любовь женщины? Ты много размышляешь, однако тебе известны лишь женщины-эрудитки, которые, даже занимаясь любовью, цитируют целые отрывки из книг Франсуазы Саган — да еще в оригинале! Это же дискриминация, ты разделяешь женщин на достойных и недостойных твоей любви, ты отказываешь им в гуманности. Ведь если женщина искренне любит, это самое чистое и революционно настроенное в мире существо!

— Поклянись, что ты никогда не любил другой!

— Клянусь!

— Что я первая, кого ты целуешь?!

— Клянусь!

— Что я первая твоя возлюбленная?!

— Клянусь!

Мария кусает меня в губы, ей мало моих слов, она хочет получить доказательство моей искренности, она мне не верит, притворяясь довольной, чтобы на минуту потешить себя иллюзиями. Внезапно Мария откидывается назад, и я падаю на нее, но у меня не хватает духа сделать то, чего она от меня добивается, и она вопросительно смотрит мне в глаза своими широко раскрытыми глазами. Мне страшно: а что потом? — и я начинаю лихорадочно говорить, фантазировать о нашей будущей жизни, и, если бы кто-то неожиданно вошедший не помешал ей, она бы принялась потихоньку гладить мое тело рукой — она же прекрасно понимает, что одно лишь прикосновение ее тонкой белой руки, маленькой и пухлой, такой спокойной и такой властной, приводит меня в трепет.

— Привет, Маниньо! — Мой свист пронзает предрассветную тишину — так свистят мальчишки у нас в муссеке, и он останавливается.

— Привет! Да это Майш Вельо! Ты стал, как я погляжу, настоящим жителем муссека!

На нем американская рубашка с картинками, смех его по-прежнему светел, на голове граммофон, а рядом его приятель с граммофонной трубой в руках, африканец чернее ночи. Четыре часа утра, и, хотя рассвет уже близок, еще темно, их смех для меня как солнце:

— Наконец-то я поймал тебя на месте преступления! И не оправдывайся, что идешь с собрания, все равно не поверю… Ты был у девочек…

Он даже не мог мне дать подзатыльник: мешал водруженный на светловолосой голове граммофон.

— Понимаешь, мы так здорово веселились, и вдруг лопнула пружина. Мы идем к Нето поставить новую…

Его друг, стоя рядом, смеется, после пирушки у него хорошее настроение. Подумать только, ведь это Маниньо женился на мулатке, это он ходил по пирушкам, он любил африканку Марикоту, можно сказать нашу сестру. Он пил и ел, болтал и смеялся и всегда был с ними, с теми, кого я люблю, он бродил ночами по пустынным улицам нашей Луанды. И это в него выстрелили из карабина, маленькая дырочка в груди, чуть заметное отверстие, и через него вместе с кровью утекла его жизнь…

Мама воскликнула: «Его убил террорист!» Мне захотелось ее поправить, прервать хором причитавших в голос соболезнующих соседок и тихий мамин плач и сказать: «Партизан», но никто бы меня не понял, мы говорили с ними на разных языках, они называли партизан террористами и в ту минуту думали только о смерти, а мне хотелось подчеркнуть, что смерти бывают разные, но им все казалось единым: террористы, партизаны, война, смерть — дырочка от пули, совсем маленькая, чуть побольше игольного ушка, и жизнь покидает человека, а ведь мать девять месяцев носила его под сердцем и рожала в муках, а теперь ей снова приходится мучиться, видя его в гробу. Я хотел бы увидеть винтовку в руках моего младшего брата Маниньо, хотел бы измерить след от пули на его теле дулом его винтовки. Неужели эти девять миллиметров равноценны человеческой жизни? Равноценны человеческому достоинству прекрасного юноши двадцати четырех лет от роду, неразрывно связанного с юной девушкой?

Человеческое достоинство, Майш Вельо, должно измеряться при равных условиях, хотя мы с тобой и находимся по разные стороны баррикады: нельзя, чтобы у одного было оружие, а у другого нет, когда у одного есть то, чего нет у другого, о достоинстве не может быть и речи — тот, у кого нет оружия, должен исключить противника из обычных своих представлений о чести.

— Прежде всего он должен устранить неравенство, заставить врага отбросить ружье, чтобы шансы у них стали равными! — кричу я, обращаясь к солнцу, и все с удивлением на меня смотрят.

Мы уже встали из-за стола. Коко и Дино обнимают Маниньо и что-то напевают вполголоса, а он, счастливый, запрокидывает голову назад, похрустывая пальцами, и зовет Рут; я молча беру его под руку, и внезапно мне становится грустно: моего младшего брата Маниньо уже здесь нет, он шагает вместе с товарищами далеко отсюда, у самой границы, между Укуа и Намбуангонго, в маскировочной форме, а партизан прицеливается в него из карабина, стоившего жизни бойцу из его отряда, чтобы отомстить за пролитую кровь. Посмотри на меня внимательно, Рут, посмотри мне в глаза, я едва сдерживаю слезы, но не плачу, боюсь, что она подумает, будто я слишком много выпил, и только бессмысленно улыбаюсь.

— Неискренняя у тебя улыбка, Майш Вельо. Лучше уж поплачь, я сама чуть не разревелась…

Она впервые назвала меня Майш Вельо, а не привычным уменьшительным именем, и я заплакал, прежде чем отправиться на залитую солнцем Торговую улицу, потому что понял из ее обращения ко мне, что они с Маниньо уже стали мужем и женой, она не захотела, чтобы он отправился умирать, не взяв с собой всю любовь ее смуглого орехового цвета тела.

После нас придут те, что сумеют заслужить утраченное одними и завоеванное другими человеческое достоинство, я все еще слышу эти слова, хотя соседки трещат без умолку: террористы, убийцы, война…

Маниньо умер. Не все ли равно, какие произносят теперь слова, вдруг приходит мне в голову, и я молчу. Только мой брат-прапорщик может понять различие между словами, но он продолжает хохотать, как только он один и умеет, и зовет Рут — она уже ближе ко мне, чем к нему, поняв, что я знаю: любовь и смерть — две грани, два измерения ее тела. И Рут неожиданно хватает меня за руку и умоляюще взывает ко мне:

— Не отпускай его на войну, Майш Вельо! Не отпускай его на войну! Ради всего святого…

Маниньо и партизан с карабином понимают различие между словами, но Маниньо спит в гробу вечным сном, покрытый от мух москитной сеткой, а застреливший его партизан был заживо сожжен. Его подожгли прямо на дереве из огнемета, когда обнаружили, что у него кончились патроны. Мне сообщил об этом капитан, он хотел утешить меня таким известием, но лицо его приняло странное выражение — горе, причиненное смертью моего брата-прапорщика, было запачкано, опорочено садистским блеском глаз этого капитана, глаз, понемногу утрачивающих страх, леденящий кровь при виде горящего человека-факела. Он сказал:

— Я поднял вашего брата, а он улыбался. Я никогда не видел такой улыбки у мертвого…

Один только я, никогда не видевший этой улыбки, буду помнить ее всю жизнь. Потому что Рут забудет, она примется хохотать как безумная, она и вправду лишится рассудка, едва очнется от горя, а у Марикоты воспоминания о Маниньо будут вытеснены ласками других мужчин. И все же счастливы те, кому довелось заслужить его любовь — высшую награду в нашей небогатой радостями жизни.

Один только я да капитан колониальной армии, видевший гибель Маниньо и подобравший его тело, а потом приехавший мне все рассказать. Сейчас он тоже находится в церкви, забился в темный угол, ему стыдно, что он живой рядом с этим молодым офицером, улыбавшимся перед смертью, он-то, капитан, знает, что никогда не будет улыбаться, потому что страх, точно новая кожа, пристал к нему на всю жизнь.

Солнце светит мне прямо в глаза, еще не просохшие от слез, когда мы выходим из переулка, Рут останавливается, зачарованная солнечной улыбкой Маниньо, как всегда шумного и жизнелюбивого, который обнимает сильными, щедрыми руками чуть смущенного Пайзиньо — он издали подает мне условный знак — товарищ по борьбе нас не выдал. Я счастлив, мне хочется засмеяться, громко, беззаботно, ведь Пайзиньо наконец пришел, но я не могу: в его смехе и даже в присутствии здесь, с нами, мне видится, как вскоре это увидит Рут во время нашей прогулки на лодке, смерть Маниньо.

И, не скрывая слез, без цветов, я вхожу в церковь Кармо.

Улица Цветов, цветочная улица, почему-то я не нашел на ней ни одного цветка, чтобы положить тебе в гроб, Маниньо, ты опять издеваешься над моим пристрастием к старым улицам, в яростном урагане разрушения их уцелело в Луанде всего четыре или пять. Ты радовался, глядя на расчищающие площадку бульдозеры, хлопал в ладоши, заливаясь счастливым смехом, и твердил: «Все начать заново! Надо стереть с лица земли кровь рабов, которой здесь до сих пор пропитаны особняки богачей и камни на мостовой». И как ты любил, на рассвете возвращаясь от меня, из моей комнатушки, ставшей вдруг жалкой и убогой, словно она стыдилась твоего присутствия в ней, когда все ветхое здание сотрясалось от твоих отягченных радостью шагов, как ты любил остановиться по малой нужде посреди одной из старых улиц, Солнечной или Торговой, Рыночной или Азиатского переулка, и криком разбудить предрассветную тишину:

— Надо смыть кровь рабов мочой хозяев!

Улица Цветов, я иду к доне Мари-Жозе попросить у нее белых цветов, которые она разводит с наслаждением некрофилки и всегда охотно дает, оросив попутно слезами, всем, кто, подобно мне — а меня она знает с детства, — одеты в траур и просят у нее цветы на похороны. Ей приятно, я в этом не сомневаюсь, быть нам полезной, хотя бы при похоронах близких, выпадающих на нашу долю, — это ее единственная отрада. Я вижу проникновенный взгляд матушки Мари-Жозе, устремленный на покрытые каплями росы белые лепестки в целлофане, она хочет улыбнуться, но у нее не хватает духу, и тогда я сам улыбаюсь ей, пускай она скажет мне в утешение или в награду, что ее старшая дочь тоже умерла для моего брата как возлюбленная.

— Маниньо погиб! Подумать только, какая страшная участь… Ведь у них был роман с Леной, ты знал?

Я знал, я видел сделанную ими с помощью автоматического аппарата фотографию, на которой оба они, невинные дети, стояли обнаженными, и нельзя было догадаться, где, когда и как была сделана эта фотография. Они были сняты на фоне неба, моря и песка, а такие пейзажи встречаются и на Капри, и на нашем острове Муссуло, и в песках бразильского штата Сеара, и на Яве, и на Кубе, а может быть, существуют только в моем воображении. Маниньо решительно разорвал фотографию на четыре части и так же решительно поднес ее к зажигалке, бумага горела на его ладони, а он даже не поморщился от боли и, когда остался один пепел, поднес его ко рту и проглотил:

— Рут заслуживает такой жертвы!

Искренне любящие женщины никогда не могут смириться с выдуманной любовью, существовавшей в воображении их любимых до встречи с ними.

Какое лицо, какие черты, какая жизнь глядят на меня из зеркала? Тридцать четыре года сгорания нервных клеток, и все те же, всегда одинаковые глаза, все те же — ты, мое зеркало, уверяешь меня, что я все такой же. Я завязываю галстук, получается хорошо, но я не ношу галстуков и пиджаков, и эти не мои, надев их, я вдруг кажусь себе чужим, это кто-то другой, а не я, говорит зеркало. Глаза мои смотрят на мое отражение, тогда я беру последнюю фотографию размером с увеличенную в четыре раза открытку — она отпечатана на плохой бумаге, без ретуши. Как и всякая красивая девушка, Мария имела свои причуды: ей во что бы то ни стало хотелось получить мое фото во весь рост; меня смешит старательно выведенное китайской тушью посвящение даме моего сердца. Она возвратила фотографию, поняв, что это увеличенное изображение самого себя мне ненавистно. Однако потом оно мне понравилось, потому что прежде принадлежало Марии, и я, двадцатичетырехлетний, смотрю с нее прямо в объектив фотоаппарата, без улыбки, улыбку я замечаю теперь в своих глазах, отражающихся в зеркале. Я ставлю фотографию рядом с собой, гляжу в зеркало, четырежды два — восемь, восемь всегда одинаковых глаз. Как это ты говорила, Мария?

— Глаза дьявола на ангельском лице!

Тебя зовут просто Мария, это мне понравилось в тебе прежде всего. Я возненавидел одно обыкновенное женское имя с тех пор, как в седьмой школе ребята подняли на смех имя моей матери, и оно утратило для меня красоту. Я сказал: сын Пауло такого-то и такого-то и Марии Эструдес, а учительница меня поправила, да так резко, словно кричала на служанку, носившую имя моей матери:

— Жертрудес!

А с твоим именем такого случиться не может, правда? Вот почему, опасаясь твоих жадных поцелуев, приводящих меня в смятение, я люблю тебя, моя почти незнакомая двоюродная сестра пятнадцати лет. Я говорю: Мария, а не Мария-Элена, не Мария-Роза, не Мария да Консейсао или Мария да Пурификасао. У тебя нет другого имени, которое бы нарушило мраморную гладкость твоего лица, красоту твоих непокорных льняных волос. От твоего имени веет свежестью, оно согревает. Мария! — обращаюсь я к зеркалу, но между этим именем и фотографией другого, который был мной, и его многократными отражениями в зеркале стоят десять лет. Мария! — повторяю я. Однако твое имя — лишь облачко пара от моего дыхания на холодной поверхности зеркала, и мало-помалу оно исчезает. Твое имя никогда не вызывает у меня в памяти служанок, хотя почти всех их зовут Мариями, зато я на всю жизнь запомнил, как каждый год каждому учителю, заполнявшему мой ученический дневник, мне приходилось, к стыду моему, повторять: …мать — Мария Жертрудес…

И я произносил это имя, точно оно было не одно, а целых три, три непреодолимых препятствия: Мария — раз, четкое, с раскатистым «р» Жер — два, и Эструдес — три; я так привык говорить его, что никак не могу отучиться. «Эструдес, к вашим услугам», — повторяет мама заказчицам, бросая работу, чтобы примерить блузку, приметать кружевную оборку, сделать ажурную вставку, подшить подол платья, поднять петлю на чулке.

Я закрываю маленькое окошко, выходящее в сад нашего соседа, слесаря по металлу, раздумывая над тем, где бы еще раздобыть цветов. Маниньо не понравится запах тех, что я принесу, они пахнут мертвечиной, а я хочу, чтобы он чувствовал иной запах, нежный и грустный аромат цветов, чтобы он не сказал с отвращением: «Они пахнут мертвечиной, как и ты, Лена, эти дерьмовые цветы твоей матери», как сказал несколько лет назад, на Пальмовой аллее, под сирийскими акациями, с которых, точно капли дождя, падали цветы, когда они с Леной сидели на ступеньках теннисного клуба, а Лена в ответ расстегнула на груди блузку, положила его голову себе на грудь и сказала, весело улыбаясь:

— Но я пахну розами, Ниньо!

Я хочу принести цветы, которые существуют лишь в моем воображении или на груди Лены — они пахнут розами, но это не розы, — правда, тебе сейчас они уже не нужны. Ты лежишь в полутемной церкви, под тюлевым покрывалом, тебя не проводят в последний путь ни Лена, ни Марикота, ни Рут, потому что Рут, оцепеневшая от горя, смотрит в потолок сухими глазами, не в состоянии сдвинуться с места.

Однако я поклялся принести тебе цветы и ищу их, нелепый в своем траурном костюме, на обложках стоящих на этажерке книг, а может быть, это твои пальцы пробегают по корешкам?! Тепло твоих рук сохранилось в этой книге, написанной по-английски, ты начал было читать ее в переводе на португальский, но, не осилив и четырех страниц, выбросил в мусорный ящик, и во мне еще живо ощущение счастья, когда я слушал твои слова, относящиеся к роману Хемингуэя, который я теперь перелистываю, больше не глядя в зеркало:

— Будто я отравы наелся! Его даже переименовали здесь в Жордао! Разве имена можно переводить, черт побери?! Они как люди, которые их носят! Имя — это отличительный признак, новая кожа, прирастающая к нам на всю жизнь. Или Роберт Джордан был португальцем, черт возьми?!

Твои вспышки гнева, эта горячность, этот смех, это дружелюбие даже в ссорах — напрасно я теперь ищу все это, твои глаза закрылись навсегда, они обращены в потусторонний мир. Я поклялся принести тебе цветы, пахнущие розами, но не розы.

Солнце на улице ласково гладит меня своими лучами-пальцами, и я еще не знаю, что направляюсь к матушке Мари-Жозе за цветами для мертвых, она мне их даст, белые цветы с груди своей дочери, ставшей где-то в Европе продажной женщиной. Я вновь ощущаю ласковое тепло ладони Маниньо, повторяющего слова клятвы — я ее сам сочинил; все мы поклялись никогда, ни при каких обстоятельствах не предавать друг друга — тогда тоже были белые цветы, только с деревьев мупинейры, что служат питьем и едой для колибри, и с красных акаций, что заменяли питье и еду в наших детских играх; другие цветы, гниющие среди мусора на свалке, нас не интересовали, и мы гордо ступали по ним во время прогулок, равнодушные к погибающей красоте. Сегодня на склоне дня я увижу этот холм, лодка закачается на волнах, и в лучах заходящего солнца он предстанет передо мной весь пунцовый, как губы кусающей меня Марии. Но в тот предзакатный час я ее не увижу. Я шагаю впереди, на шее у меня рогатка — ожерелье вождя; замыкает шествие Пайзиньо, у него лук из бугенвиллеи и стрелы из катанду; Кибиака вооружен рогаткой, Маниньо тоже, и глаза его, высматривающие птиц, печальны. Высокая, колышущаяся от ветра трава по пояс, распустившиеся после дождя желтые цветы — мы осторожно продвигаемся вперед. Вокруг таинственный лес, заросшие кустарником поляны, и отовсюду могут появиться враги, солдаты колониальной армии или партизаны, я говорю: индейцы, а Кибиака выражает вслух наши затаенные страхи, скорее воображаемые, чем реальные, однако заставляющие быстрей биться сердце:

— Колдуны, оборотни.

— Маниньо, а Маниньо! А что, если нам сначала пойти в Назаре, поставить ловушки для птиц?

Однако командую тут я: нет, и еще раз нет. Мы должны обследовать заколдованную пещеру Макокаложи, ведь Антониньо со своей ватагой вернулся оттуда сам не свой: им почудилось, будто там обитают духи повешенных в тюрьме преступников — Жоана Немца, Адама Пырни Ножом и Старика, — а эти дуралеи боятся привидений. Мы должны доказать слабакам из Голубого квартала, трусам из Ингомботы, что ребята из Макулузу не им чета. Мы принесем с собой белую глину, чтобы эти недоноски убедились: мы и в самом деле побывали в пещере; на ее дне влажная глина, и в ней растут вечнозеленые кусты колючей кассунейры. Мы поклялись, что не отступим, не предадим друг друга ни при каких обстоятельствах, усевшись в кружок, мы сложили посредине рогатки, лук и стрелы из катанду. Со стороны моря, должно быть, виднелись лишь возвышавшиеся среди травы детские головы: светловолосые — Маниньо и Пайзиньо, и черные — Кибиаки и моя, только у него волосы по-африкански курчавые, а у меня прямые, чуть волнистые, — и воздетые к небу, как в молитве, руки:

— Клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, козьим пометом, что ни за что не убегу!

Но только я да Пайзиньо знаем, что такое мы — ребята из Макулузу.

Мне хотелось бы вновь заглянуть в зеркало моей судьбы, но я уже вышел из дома, я на улице, мне хотелось бы снова себя увидеть, я вдруг осознай, что через десять лет мне стукнет сорок четыре, каким я тогда стану? Но разве можно заранее предугадать, что в тот день рождения я окажусь в Португалии и буду рыдать, раненный в самое сердце, в объятиях сестры. Не знаю, почему это в полумраке моей комнаты, откуда я только что вышел, мне чудятся ее глаза и только ею заняты теперь мои мысли. Она хоть и была младшей, но очень рано от нас уехала и поселилась, выйдя замуж, в Лиссабоне. Я всегда презирал ее до глубины души. Волосы у меня уже не будут такими густыми, как прежде, они поредеют на макушке, и это грустно, потому что лицо почти не изменится, детски наивное лицо ангелочка, и я стану смешным — плешивый ребенок. А глаза дьявола утратят свой блеск: за долгие годы, проведенные вдали от нашей родной Луанды, они выцветут от горя и тоски, ведь я никогда не смогу сюда вернуться, увидеть мою Луанду, пройтись по ее улицам, как прежде, когда мы спорили до хрипоты с мертвым теперь Маниньо, который хотел смыть кровь мочой своего язвительного смеха, а в результате пролил и свою кровь, обагрив ею родную землю — он любил ее с щедрой, плодотворной, очищающей душу ненавистью. Но я еще не знаю о его гибели, и моя сестра Забел — тоже…

— Майш Вельо, как ты переменился! Впрочем, тебе всегда недоставало здравого смысла…

Нет, вы только посмотрите, как встретила меня эта жирная корова! Мы не виделись почти тридцать лет, и эта дуреха брякнула мне то же самое, что сегодня, когда я пришел избитый и весь в крови после драки с Манел Виейрой, ее возлюбленным, который вечно прячется в своем саду под юбками у мамочки-секретарши, работающей в таможне.

— Эй ты, маменькин сынок! У тебя на губах молоко не обсохло!

— А ты больно умным стал, профессор кислых щей!

— Эй, Виейринья! Почему ты никогда не гуляешь с нами? Хочешь, пойдем вместе в бар «Плати вперед»?.. Или мама спрятала твои брюки и выдает их тебе только по воскресеньям?

— Я не вожусь с черномазыми, шелудивыми псами…

— O ió muene uatobo kala sanji…[18] — веско заметил на кимбунду Пайзиньо: мы почти всегда говорили на двух языках.

Моя сестра — почему я никогда не называл ее сестренкой, как Маниньо звали братишкой, а меня Старшим, Майш Вельо, а только официально, моя сестра? — прислала соболезнование, телеграмму принесли мне прямо в контору, она все еще лежит у меня в кармане, и, будь я Маниньо и обладай его смелостью, я бы написал ей ответ и на эту, присланную теперь, телеграмму, а заодно и на холодный прием, который она окажет мне десять лет спустя, когда я полысею, хотя лицо у меня останется прежним, красивое лицо, вызывающее у тебя зависть, мадам булыжник, я бы написал каллиграфическим почерком: «Моя дорогая толстая корова, я ведь знаю, что ты еще больше растолстела от пирожных и пирожков, которые сжираешь в огромном количестве со спокойной совестью учительницы и матери своих детей — твой заморыш муж исправно выполняет супружеские обязанности, правда каждую ночь, лежа с ним, ты воображаешь себя с другим. А по утрам отправляешься в лицей, на другой берег опоясывающей город реки, и мечты о несостоявшемся, невозможном счастье сопровождают тебя, ты несешь их с собой, бережно упакованные, в портфеле, вперемешку с ватой, губной помадой и прочими дамскими вещицами, с ученическими дневниками и учебниками, где разложены по полочкам и расклассифицированы все добытые человечеством знания, сонная и отупевшая от бесконечного повторения, ведь с тех пор, как ты вышла из стен Нормальной школы, ты только и делаешь, что твердишь, точно попугай, одно и то же, — ты несешь с собой эти мечты в будоражащих тебя великосветских журналах «Керида», «Корасао» и «Гранд Отель», это причитающаяся тебе доля, без нее ты не стояла бы так твердо на ногах и не смогла бы удовлетвориться занятиями в лицее, сладостями и моралью проститутки-неудачницы, ведь ты такая, белокурая корова с толстой задницей, моя сестра». Вот какое письмо надо было бы тебе отослать, но я недостоин это сделать, написать его должен был Маниньо, только у него кончились чернила, он мертв. И я достал из кармана телеграмму и разорвал ее на тысячу клочков; я послал бы такой ответ, если бы смог. Телеграмму с запахом и привкусом приторных ванильных пирожных из сбитых яиц — ты методически, пунктуально посылаешь такие телеграммы к каждому празднику, поздравляя с днем рождения маму, Маниньо и даже меня. Они всегда одинаковые, весом в сто двадцать пять граммов, бумага всегда одна и та же, (купленная в одном и том же торговом доме. А в сопровождающих их письмах, авиа и заказных, ты обязательно добавляешь, чтоб подчеркнуть свою скромность: «…известная во всем мире бумага». В сегодняшней телеграмме, хоть я ее и не читал, ты, конечно, написала, я же знаю тебя, сестра-корова, «искренне скорбим», напичкав ее всяческими соболезнованиями, горечью утраты, сожалениями и тоской, ты ловко умеешь лгать на бумаге, которую мне принес почтальон, — как бы не так, будто ты помнишь Маниньо! — я уверен, ты не дала бы почтальону за доставку и десяти тостанов на чай, это уж точно, как дважды два четыре, ведь все, что ты зарабатываешь, откладывается жиром на твоем пышном и сладострастном теле откормленной буржуазной дамы.

— Ой, мама, ты слышишь, как он надо мной издевается?! Вечно говорит обо мне гадости, толстухой дразнит!

Айюэ́, видеть ее, шестнадцатилетнюю, разъяренной — одно из самых любимых моих детских удовольствий. Она уже воображает себя дамой из высшего общества, говорит только о своих подружках из богатых семей: этой купили такую-то обновку, той — другую, и я задеваю ее больное место: она стягивает себя двумя поясами, а потом съедает одну за другой две дюжины пирожных с кремом, как тут не быть толстой! Но у меня для нее есть слово и пообиднее: «задница», — грубое слово из лексикона черных африканцев, оно ее особенно обижает, и она мне никогда не простит издевки, не простит даже через десять лет, когда я окажусь у нее в гостях в Лиссабоне, и она снова примется доказывать, что была права в своей неприязни к африканцам:

— Негры?.. Это низкие, презренные существа! Макаки бесхвостые…

Но, выкрикнув последние слова, сестра спохватывается и умолкает, давнее прозвище она будет помнить до гробовой доски художественного литья, которую ей закажут по высшему разряду: не может же ее надгробный памятник быть серийного производства. И она угостит меня ванильными пирожными из сбитых яиц, и я стану их есть, я проголодался, мне, как часам, нужен завод. В сорок четыре года начинаешь чувствовать усталость, приходится каждый день делать одно и то же, некоторые наши ровесники способны разговаривать только на одну тему — о недомоганиях и болезнях. Я приложу все усилия, чтобы удержаться от резкостей и чинно вести себя в твоей уютной, оклеенной обоями гостиной, куда не доходит сырой воздух с берега реки, я не стану поспешно, почти не разжевывая, глотать пирожные, как глотал в детстве маниоковую кашу, ты же всегда брезговала этой «негритянской едой», говоря, что у тебя от нее колики в желудке. Ты и намека от меня не услышишь о твоей тучности, и, как полагается благовоспитанному человеку, я не произнесу вслух твое знаменитое прозвище, хотя оно и вертится у меня на языке:

— Эй, Макака!

Мне хочется возвратиться домой и снова увидеть в зеркале, каким я стану через десять лет, да, именно так: пускай с сегодняшнего дня пройдут десять лет, однако сейчас передо мной уже матушка Мари-Жозе. Мне хочется снова увидеть себя в зеркале, в моей комнате на улице Цветов, на древней улице нашей Луанды, но вдруг раздается голос Пайзиньо:

— Так мы никогда не попадем в пещеру!

И мы, первооткрыватели новых земель, склоняемся над таинственным, красноватым от глины входом в пещеру и проникаем туда, спускаясь на глубину шести, семи или даже восьми метров. С подветренной стороны вдруг возникает заросший цветущими акациями холм, и я, с трудом оторвав глаза от смуглых грудей моей почти невестки, указываю на него Маниньо:

— Ты смог бы найти отсюда дорогу к пещере Макокаложи?..

Это другая игра, в которой Рут не участвует. Но когда я смотрю на нее, она улыбается нашим воспоминаниям. Влюбленная женщина обладает способностью всюду собирать мед жизни, точно пчелиная матка; она слушает нас и улыбается, как никогда больше не будет улыбаться, только я еще этого не знаю.

— Есть лишь один способ, Кибиака. Видишь дерево мушишейро? Снимайте ремни!

Это говорю я, математик, любящий во всем точность, я знаю, что делать, и командую. Пайзиньо снимает ремень, у Кибиаки его вообще нет, я держу свой в руках. И тогда с помощью лука — он служил нам и африканским ножом, и арабским кинжалом, и дротиком индейца, и испанской шпагой, словом, всем, что мы только могли вообразить, — я сдираю с мушишейро кору. И делаю веревку. Сколько в ней метров — четыре, десять? Наверное, колючие кусты кассунейры поднимут нас на смех, над нами будут издеваться маменькины сынки из Голубого квартала, и придется их проучить камнями, дубинками, а то и просто кулаками. Нет, это потом. А сейчас мы заглядываем в глубь заколдованной пещеры, только Кибиака, который боится оборотней, делает вид, будто прислушивается к вою ветра или шагам кого-то, кто преследует нас, чтобы опередить и украсть славу и спрятанные в Макокаложи сокровища.

— Я иду первым!

Только один голос мог выкрикнуть эти слова, только у одного паренька на свете курчавые светлые волосы и глаза моего отца, его лжекрестного. Это Пайзиньо, заводила и вожак всех ребят из муссеков нашей родной Луанды. В тот день именно он вселил в нас мужество. Самодельная веревка достигала только середины пещеры, и он, уцепившись за ее конец, почти касается верхушек кассунейр и цветущих веток мупинейры. Он раскачивается на веревке и смотрит вверх: в круглом отверстии голубое небо, словно полная луна с пятнами наших серьезных, застывших в ожидании лиц, вот, вероятно, что он увидел, прежде чем упасть в пустоту, в неизвестность, на дно таинственной пещеры, и его крик ударяет нас прямо в растерянные физиономии:

— Enu mal’é![19]

Теперь все мы уже смотрим снизу, с восьмиметровой глубины, в круглое отверстие, в котором виднеется голубое небо без единого облачка, ствол мушишейро с ободранной корой и раскачивающаяся на ветру веревка. Зеленые ящерицы разбежались при нашем появлении, лишь немногих нам удалось прикончить меткими выстрелами из рогаток. Дно пещеры было из белой глины, прохладной и влажной, такой пользуются знахари и колдуны. А над входом в преисподнюю, куда мы добровольно спустились, гудел ветер. Я гляжу на Пайзиньо, его глаза обращены ко мне; я гляжу на Маниньо, он тоже смотрит на меня; а Кибиака сосет цветы мупинейры — он сластена. Мы втыкаем в землю свои луки, выкапываем кусок глины и завертываем в носовой платок Маниньо, чтобы задаваки из Голубого квартала своими глазами ее видели и убедились, что мы в самом деле нашли священную глину на дне пещеры. Мы прибавляем к этой добыче четыре мертвые зеленовато-голубые ящерицы, цветы мупинейры, ягоды кассунейры, скорлупу ореха кола. Ветер все гудит, Пайзиньо кладет мне на плечо руки и смеется, я в ответ тоже смеюсь:

— А все-таки мы побывали в пещере, черт побери!

Лук из бугенвиллеи ломается у него в руках, тогда он втыкает в дыру, откуда мы украли сокровище, священную глину, четыре стрелы из катанду и фазанье перо — наш знак, эмблему первооткрывателей, а вокруг наши рогатки, и он, Пайзиньо, вдруг становится нашим капитаном, вожаком, он произносит скороговоркой какие-то слова на кимбунду, и говорит их так быстро, что я не понимаю, до нас с Маниньо не доходит их смысл, но они нас страшат, когда мы видим вытаращенные от испуга глаза Кибиаки. Пайзиньо достал из кармана перочинный ножик, сделал небольшой надрез у себя на запястье; одна, две, три, четыре, выступили капельки крови — Пайзиньо знает, где делать надрез, — и вот я впервые вижу нашу кровь. Меня поразило, что кровь Маниньо, Пайзиньо и наша с Кибиакой — это самая обыкновенная темная жидкость, я впервые вижу кровь Маниньо и никогда больше ее не увижу, вся она осталась там, на поросшей травой земле, куда он упал, сожалея о том, что погиб не в бою, и сделался белым, как саван из тюля, в который его завернули от мух, пока залп ружейного салюта во время погребения не пробудит его от грез о всеобщей любви, он так мечтал видеть ее повсюду, ненавидя собственную ненависть. Ветер шумит у нас над головами, мы держим в руках священную глину, смешанную с кровью, белые глаза мупинейры, красные глаза и ягоды кустарника кассунейры глядят на наши сомкнутые в пожатии руки, и я слышу голоса, я смотрюсь в зеркало четырех глаз, устремленных на меня сейчас так же, как тогда:

— Клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, козьим пометом никогда не предавать друзей!

Пайзиньо, наш жрец-мулат, повторяет:

— Никогда не предавать нашей дружбы!

Кибиака, вечно опасающийся привидений и оборотней, переводит на язык кимбунду: «Ukamba uakamba…»[20]

Мы почти все уже понимали тогда оба языка: кимбунду и португальский; какое же было третье слово клятвы, произнесенное Кибиакой? Я гляжу на белые цветы, матушка Мари-Жозе дала мне их от чистого сердца, а цветы мупинейры до сих пор для меня как мед, я ощущаю во рту их сладкий вкус. Какое же все-таки третье слово, черт возьми?! Ukamba uakamba… Ukamba — дружба, свойство или состояние дружбы, иначе говоря, состояние взаимного расположения, вот-вот: состояние дружбы; uakamba — отсутствие, неимение («Ukamb’o sonhi, uakamb’o sonhi, kangudu ka tuji…» — «У тебя нет способности мечтать, ты бездушный человек…» — выругала меня проститутка Балабина, когда я смотрел на ее покрытые коростой и до крови расчесанные ноги), а как же дальше? Я не в состоянии вспомнить, мне хочется смеяться над этими цветами для мертвых, которые я держу в руках, над галстуком и пиджаком, над выражающей соболезнование телеграммой Макаки, краткой и отвратительной, которую я порвал, но никак не могу выбросить из головы; мне хочется смеяться, однако я сдерживаю себя, потому что мама страдает, я вижу, что за эту первую проведенную в Африке неделю она страдала больше, чем за всю последующую жизнь, прожитую там, — мы в открытом море на пароходе «Колониал», и она все время лежит на палубе, свесив голову за борт.

Отец сказал: «Iauuaba!»[21] — и Маниньо засмеялся. Он сказал: «Uatouadinha!»[22] — и Маниньо опять засмеялся.

Нам уже хотелось говорить на двух языках, тебе с твоим светлым и чистым смехом это казалось естественным, меня одолевало жгучее неистребимое желание познакомиться со всем, что мне не принадлежало, только я молчал, не желая выдавать своего тайного намерения. Но мамино лицо кривила болезненная гримаса, она слушала эти странные певучие слова, все более отдалявшие ее от мужа, а его приближавшие к той певучей и насмешливой речи, какую наш отец услыхал еще в порту, когда пароход пристал к берегу и прачка проговорила, ласково посмеиваясь над отцом, над своим сеньором со Пауло:

— Uatouadinha, ngana iami!..[23]

Мы уже почти одинаково свободно говорили на двух языках, а «толстая корова» написала мне из Португалии, где она училась в университете, жирея от неумеренного употребления сладкого: «Я получила новое удостоверение личности и попросила, чтобы там написали: родилась в Сан-Пауло де Асумпсао. Пускай думают, что этот квартал все равно что город». Так она избавилась от грязного муссека, воняющего неграми, торгашами, кукурузной мукой, рабами, кровью, мочой Маниньо на вековых камнях, свидетелях исторических событий, избавилась от прозвища «толстозадая макака» и от Луанды, нашей покровительницы в любви, дружбе и смерти.

Мне хочется обругать ее дерьмовой проституткой, но мама выразительно смотрит на меня, и я молчу. Теперь я уже не представляю, какая она, и это для меня больнее всего, даже того, что она мне когда-либо писала; я никогда ей не отвечал и не просил маму приписать в конце письма: «Привет от твоего брата Майш Вельо».

— Ukamba uakamba… ukamba uakamba…

Мамины руки праздно лежат на коленях, молиться и перебирать четки она будет потом, после того как вымоет посуду, и до тех пор, пока не начнет клевать носом от усталости — тогда она ляжет спать. Сейчас мама слушает по радио последние известия, а я сижу рядом с ней за столом и наскоро ужинаю: ем капусту, приправленную постным маслом, и вареный в мундире картофель, каждый вечер я съедаю несколько круто посоленных картофелин — видали, какие причуды у этого мальчишки, он питается только рыбой да овощами, — а может быть, чтобы послушать португальские фадо, мама уже перевела радио на другую волну, программу католической церкви. Или же просит почитать ей газету, читать ей вслух, медленно и внятно — для меня утонченное наслаждение, пускай она все хорошенько поймет, пускай признает правоту тех идей, что ставят под сомнение здравый смысл не по своей вине невежественной крестьянки. Она слышит вопрос, однако ответ ее не интересует, я вижу это по глазам, — ответ заключается в спокойной и молчаливой уверенности, живущей в ее душе, эта уверенность родилась в тот день, когда мама решила признать, что эти люди и в самом деле такие: приглашают хозяев быть крестными своих детей и никогда не знают наверняка, кто отец их ребенка. И если Маниньо мобилизуют, мама, неужели эти грустные глаза так и останутся незрячими из-за твоего здравого смысла, из-за твоих инстинктивных и ошибочных догадок?

— Господи, сынок! Разве, по-твоему, все эти жестокости могут быть правдой?

Как же мне ответить, если вопрос стоит только так — правда или ложь? — ведь ей нужно четкое «да» или «нет». Как мне размежевать события, чтобы досконально, деталь за деталью, слово за словом, объяснить их, а потом соединить разрозненное в единое целое и выполнить ее желание, ответить «да» или «нет»? Как убедить эту женщину, которая всю жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, отказывалась делать завивку и красить помадой губы, даже если отец угрожающе сверкал на нее глазами:

— С этой дурехой и пойти-то куда-нибудь стыдно…

Мама до сих пор сама стирает, гладит, готовит еду и не хочет, никогда не хотела завести служанку, пока упадок сил, болезни и смерть не вынудят ее покончить с повседневным ритуалом приговоренного к пожизненному труду муравья. Если она всю жизнь работала, как я ей скажу: да, мама, это правда, если это не одна только правда? Или лучше сказать: это ложь, но ведь это не одна только ложь?

Я ловлю зарубежную радиостанцию с востока, уже пора. Размеренный голос диктора сегодня хорошо слышен, так хорошо, что я приглушаю звук и делаю маме знак рукой. Она послушно подходит, ставит стул поближе к громкоговорителю, точно находится в исповедальне, прикладывает к нему ухо и слушает, как человек из далекой страны рассказывает о непонятных ей вещах, она инстинктивно чувствует его правоту, и эти идеи вступают в противоречие с ее здравым смыслом и ее ограниченным, основанным на каждодневном наблюдении жизненным опытом.

— Господи, сынок! Разве, по-твоему, все эти убийства могли совершаться на самом деле?

Мама! Ты колонистка, слышишь? Колонистка, вот ты кто. Колонист, колониалист. Как мне сделать, чтобы ты приняла и правду, и ложь, которые нельзя отделить друг от друга просто так, наугад, пока мы не узнаем всего; как тебе объяснить, что сейчас здесь, в нашей родной Луанде, в 1961 году, правда стала ложью: Маниньо учится в университете, я занят неполный рабочий день, отец умер, твоя дочка Забелинья преподает в далекой Португалии в лицее, тебя могут убить, и меня могут убить, а потом скажут с полным на то основанием: она была хорошей белой, он был хорошим белым? Благодеяния, которые ты творишь, мама, суп, что ты раздаешь беднякам, милостыни, что ты распределяешь, работу, что ты поручаешь сделать, завтраки, что ты даешь, — это зло, худшее из зол: делать добро, не глядя кому; ты живешь готовыми фразами, сложившимися в твоем ограниченном уме крестьянки, ведь ты до сих пор ею осталась, а ограниченный ум очень опасен. Делать добро, не глядя кому, — значит унижать, оскорблять; сперва необходимо, чтобы ты признала существование тех, кто не хочет тебе добра, кто желает добра другим, и тогда, уж пожалуйста, твори добро, не оглядываясь вокруг, возлюби ближнего как самое себя, поступай, как ты найдешь нужным, левая рука твоя пусть не ведает, что творит правая, тогда, конечно, все будет хорошо и справедливо, моя грустная, растерявшая иллюзии мама! Ты смотришь на меня и слушаешь гимн, завершающий передачу зарубежного радио, ты задумалась, я знаю, я читаю это в твоих глазах и не хочу говорить тебе ни «да», ни «нет». Ты уже много страдала, ты уже столько раз умирала, униженная и усталая, и тебе еще предстоит увидеть своего ясноглазого, с солнечной улыбкой сына мертвым — терроризм, колониализм — под белым тюлем, защищающим его тело от мух. Ты задумалась, мама, а я молча улыбаюсь, потому что ты всегда верила в улыбку на моем ангельском, по словам двоюродной сестры Марии, лице:

— Неужели у меня сын большевик! Пресвятая дева Фатима, спаси его и помилуй!

Ты колонистка, мама, отвечаю я тебе мысленно, я вижу, как твои мозолистые руки перебирают четки. Ты колонистка, одна из тех, что занимают чужое место, как теперь принято говорить. Это и правильно, и неправильно: из-за твоего присутствия здесь кто-то отсутствует, ты причина ежедневных убийств и вековых несправедливостей. Но понимаешь, мама? Большевик ли я, в чем обвиняет меня твой здравый смысл, или нет, в чем убеждает тебя моя улыбка, — не очень-то я стремлюсь углубляться в политику. Поэтому мне смешно: неужели это из-за тебя совершаются ежедневные убийства и вековые несправедливости? Возможно, так оно и есть. Однако я что-то не видел твоего счета в банке, вероятней всего, его нет и в помине, и мне смешно…

Знаешь, мама, ты колонистка, ты занимаешь место, которое не может занять другой; все это чистая правда, однако не является ли она просто законом физики? Ведь ты, мамочка, осталась такой же, какой была всегда, с тех самых пор, как холодными босоногими зимами твоего детства собирала оливки, ты всего-навсего козел отпущения. Но если бы не существовало тебя и не существовало бы других женщин и мужчин, и меня в том числе, неужели бы тогда никто не занимал принадлежащее другому место?

Я выхожу из дому и направляюсь в церковь, вот я на улице Цветов, у старой Мари-Жозе, ублажающей смерть своими цветами, я заглянул матери прямо в глаза, мне хотелось увидеть на ее широком скуластом лице отражение всего, что я создал в своем воображении и принял за истину, чтобы не осталось ничего непонятного. А вдруг я не прав? Я смотрел и сравнивал ее с тысячами других, которых хорошо знал или видел мимоходом, о которых читал или слышал, что они существовали. У всех были большие, загрубелые от работы руки с коротко остриженными ногтями, ноги с расширенными венами, нетвердо стоящие на высоких каблуках, и я, не желающий верить в бога, в то, что он действительно существует, благодарю его и прошу у него для тебя всяческих милостей — ведь ты учила меня в детстве молиться и в церкви Кармо, и в Се, и в Кабо, и в Сан-Пауло — за то, что ты никогда не красила губы, моя мама, хотя сердце у меня разрывалось от боли и мне хотелось броситься на отца с кулаками, когда он тебя оскорблял:

— Дура какая-то! Стыдно с ней на людях показаться! Деревенщина!

Знакомое слово нашего детства, оскорбительное в устах старого Пауло, ты, Мария, впервые услышала его от моего отца, и благодаря этому слову, благодаря тому, как ты произносила его, я сумел постичь тогда твое сердце, сердце красивой и холодной женщины, а твои губы, жаждущие моих поцелуев, научили меня с самого начала нашей любви не быть похожим на того, кем ты меня дразнила; ты научилась этому слову у старого Пауло:

— Деревенщина!

Ты хотела напомнить мне, что с двенадцати до двадцати четырех лет я был влюблен в тебя, что это от тебя я узнал, какие носят женщины платья, комбинации, лифчики и прочие предметы туалета… Что ты первая меня поцеловала, первая коснулась моего тела, первая пробудила во мне страсть. Что ты сама меня бросила, а потом вернулась ко мне через год. Теперь ты уже много лет живешь отдельно от нас, стала скромницей и смиренно молишься за мое ангельское лицо, а ведь было время, когда мы лежали с тобой под одеялом, за шкафом со старой обувью, из которого всегда пахло кожей, а мама была уверена, что мы на дневном спектакле вместе с Маниньо, и ты заставила меня поклясться, что я верю, будто у тебя никогда никого больше не было, вместо того чтобы самому требовать такой клятвы, осыпать тебя ненасытными поцелуями, кусать, бить и мучать, добиваться у тебя клятв, моя Мария с нежным именем, с нежным белым телом, жадно поглощавшая все, что было у меня самого сокровенного, самого мужского и что сам я хотел бы тебе отдать; печаль души моей, которую мои дьявольские глаза выдавали своим затаенным блеском. Но ты, никогда и ни в чем не сомневавшаяся, никогда не испытывавшая страданий, как ты можешь знать, что без тоски человек еще не до конца человек?

Я принял от тебя на память только вот эту фотографию, и ты нацарапала ручкой с черными чернилами посвящение, ты набрала в ручку вместо чернил китайской туши, разведя ее водой, чтобы сделать надпись, язвительную и раздраженную — ты была уверена, что я все равно возьму фотографию, как бы ты надо мной ни издевалась. В ушах у меня все еще звучит последнее ласковое слово, которое ты мне сказала, это было в пустом лифте, и я вижу у тебя на глазах слезы, ты думала, это от злости, а теперь мне ясно, что они были от любви:

— Бабник!

Ты знала, что не обидишь меня, знала, что глаза мои всегда загораются, когда ты уходишь, и я ощущаю самую чистую гордость — она до сих пор переполняет меня, — самую чистую, неумирающую гордость, видя, как ты уходишь, что-то бормоча себе под нос, точно безумная, ведь я заставлял тебя в эти минуты забывать обо всем, освобождаться от своей бренной оболочки, видеть голубую землю, вращающуюся в космосе, акации, проливающие над нами кровавые слезы, и устремленные на тебя мои глаза, непреклонные, словно фары полицейской машины; а потом, помнишь, Мария, потом я закрывал глаза, едва ты открывала свои, приходя в себя, испуганная, ошеломленная этим, ослепляющим полетом в вечность, и даже не могла вспомнить дорогу домой, даже не могла ее вспомнить, и я чувствовал, не открывая глаз, что ты смотришь на меня с ненавистью, глаза твои сверкают гневом оттого, что я заставил тебя пережить такое, что казалось тебе страшным унижением: ты никогда не могла окончательно завладеть мною.

Ты сердилась вполне справедливо, белокурая Мария. Стремясь любить меня, как тебе хотелось, ты забывала, что тебе всего двенадцать лет, и, сам того не желая, я наносил тебе поражение. Мне хочется попросить у тебя прощения за это, потому что ты научила меня, что ни одна истинно любящая женщина не прощает, если с ней не отправляются в рай, который открывается нам в любви. Вот уж тогда я бы никогда больше не был с тобой самоуверенным.

Существует ли на свете счастливая любовь?

Солнечные лучи с трудом проникают сквозь листву векового дерева муссало, ты привела меня под его сень рукой твоей памяти, Мария, на посыпанную песком площадку, где некогда ступали твои ноги, однако здесь я прощаюсь с тобой, мне предстоит встреча с Маниньо и Рут, и я стараюсь не запылить начищенные ботинки. Я не хочу, чтобы Маниньо издевался над моим неряшливым видом. Он был лучше всех нас и заслуживает, чтобы я поступил вопреки предрассудку, сделавшемуся для меня своей противоположностью. Узнай же, Маниньо, глядящий на меня из надписи, которую я читаю на памятнике, что я почистил ботинки сам, своими руками. Это доставит тебе больше удовольствия, чем мертвые цветы доны Мари-Жозе, а ведь ты любил ее дочь, пахнущую розами. Я почистил их сам, своими руками.

Вот я и снова здесь, моя старинная знакомая, площадка перед памятником в честь завоевания Эфиопии. Я приходил сюда по ночам, когда моя улица Цветов слишком уж нестерпимо пахла рабами и речами Маниньо, чересчур зажигательными в четырех стенах тесной комнатки, заваленной книгами. И вот мы выходим на улицу, Коко и Маниньо, как всегда, отстали и ожесточенно спорят друг с другом. А я молча иду рядом с Пайзиньо, мы смотрим на деревья и улыбаемся при виде огромного памятника, который они стыдливо прячут в своей тени: старая, позеленевшая от времени бронзовая пушка, водруженная на искусственный холм, и дощечка с надписью — ничто не связывает, не соединяет эти три предмета, разве что наш смех, бессмысленность монумента да чувство стыда за тех, кто его воздвиг.

Признание поражения, стыд за утрату мужской потенции, за бессилие мужественных героев времен покорения Эфиопии — вот что такое этот памятник, символ наших потерь, ведь дуло орудия поднято над землей всего под углом в двадцать градусов, да и то лишь благодаря заменяющим пилюли воинственным речам…

Неужели и правда умолк навсегда твой непочтительный голос, Маниньо? Ты никогда больше не помочишься у подножия памятника и не заблестят у тебя на глазах слезы ярости, как в тот раз, когда ты кричал Коко: «Они убивали, умерщвляли, умирали, распутничали, торговали рабами, основывали новые миры, разрушали старые, но они были мужчинами, черт побери! А мужчинам нельзя ставить вместо памятника эдакое гнусное дерьмо на песчаной площадке посреди жалких деревьев, чтобы обыватели толпами стекались сюда по праздникам с туалетной бумагой вызубренных на память речей…»

Я все поглядывал на Рут, словно прося извинения за твои грубые слова, и видел, что ей стыдно слушать подобные выражения, засоряющие речь, точно сорняки пшеницу, и вдруг она улыбнулась, и, знаешь, Маниньо, я впервые увидел, как она улыбается, когда ты говоришь. Нет, ты не знаешь, конечно, и я уже не могу тебе этого рассказать, ты не в состоянии меня выслушать. Но все равно мне хотелось бы, чтобы ты узнал, это бы тебе понравилось, только пуля, проделавшая в твоем теле маленькое отверстие, едва ли не с игольное ушко, лишила тебя вместе с жизнью даже такой возможности. Твоя невеста, любовница и жена, которая никогда не примирится с тем, что ты умер, и будет целые дни напролет тихонько напевать наивную песенку о любви, и говорить с тобой, и смеяться одна среди голых стен, улыбнулась самой прекрасной своей улыбкой, как раз когда ты сказал: «Эдакое гнусное дерьмо!»

Вот так и рождается любовь — при взгляде на стебелек цветка, от боли, от недозволенного в дамском обществе крепкого словца.

— Она-то хоть белая! — вопит отец, и я весь съеживаюсь, мне предстоит снова услышать то, что я уже не раз слышал, я больше не намерен выслушивать всякий вздор и смотреть на покрытые коростой, расчесанные до крови ноги и на бедра в синяках, на которые я клялся себе больше не смотреть и всегда, замирая от восторга, выжидал удобного случая их увидеть и услышать плеск воды в тазу — вот она подняла его, поставила на табуретку, вот снова в сердцах шваркнула на пол и закричала:

— Иду-иду, черт возьми! Этим мужчинам вечно некогда…

Моя сестра любила бывать в гостях только у проститутки Балабины, белой, краснолицей и старой, и мама плачет, потому что отец обрывает ее сетования на полуслове и угрожающе вопит:

— Она-то хоть белая! А разве это дело, что твои сыновья все время торчат в доме у этого негра-надсмотрщика, сына старой Нгонго, нечего сказать, хорошо ты их воспитала!.. Никто со мной не считается, всем на меня наплевать!.. Разрази меня гром, если однажды вы не отведаете у меня кнута!

Твои сыновья! Сестре моей семь лет, мне двенадцать, Маниньо десять, но только сестра родилась здесь, в нашей родной Луанде. И потому отец говорит: твои сыновья. Я сижу у него на коленях, жесткая борода щекочет меня, и он поет по моей просьбе такую песню:

На войне потерял я глаза,

Потеряв их, утратил я все…

Маниньо не хочет, чтобы он пел эту песню, она ему не нравится, он требует другую, даже сам начинает ее напевать: «Стал я стар, мочусь в штаны, мне теперь не до жены!» — и мы втроем подхватываем хором, сидя на пороге дома в песчаном муссеке Макулузу, мама счастлива наступившим в семье согласием, я чувствую это даже по тому, как она кладет рыбу на сковородку — она жарит ее прямо в саду, под деревом, — и говорит моей сестре:

— Помолчи, Забелинья! Такие песни не для девочек.

Не для девочек?

— Как там поется дальше, Майш Вельо? Как там поется, напомни мне слова, черт возьми! Не смущайся, Рут нас не слушает, у тебя красивый голос, Майш Вельо, очень красивый голос, а мне хочется смеяться до упаду, этот зануда Коко просто осточертел мне своими бумагами, он грызет их, точно жучок салале. Ведь правда, он похож на салале в очках, прохиндей?

И поскольку Рут молчит — «Если она меня попросит, клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, козьим пометом, ни за что не буду петь!» — она уже знает, какой я, мне легче согласиться, чем отказать, и я пою, мне хочется, чтобы на глазах у тебя выступили слезы от хохота, мне хочется снова увидеть, как ты подносишь руку к горлу, показывая этим жестом, что уже не можешь больше смеяться, ты охрип, надорвал связки, мне хочется снова увидеть, Маниньо, как ты срываешься с места и бежишь подальше от подножия этого памятника герою-конкистадору Пауло Диазу де Новайсу, хватаясь за живот, еще немного, и ты задохнешься от смеха, и я все пою, а Рут сохраняет полную серьезность, она не участвует в нашей игре, когда мы награждаем друг друга подзатыльниками и заливаемся хохотом, лупим один другого по спине и тут же обнимаемся, и я пою. С каким удовольствием запел бы я теперь у твоего гроба в церкви Кармо, покрытого двухцветным национальным флагом, стоя в молчаливом ожидании ружейного салюта, твоя сабля и офицерская фуражка лежат поверх знамени, покачиваясь, точно наша лодка при попутном ветре, гроб с твоим телом несут четверо, они разного роста и сложения, у них разные чувства и разной длины шаги. Эти люди несут тебя к зияющей в земле красноватой от глины яме, твоей последней пещере Макокаложи:

Моя ситцевая блузка

Расползается по швам,

Что надеть мне, прям не знаю,

Салазару стыд и срам!

Где тут думать о богатстве,

Нищета стучится к нам!

— «Дарственная короля дона Себастьяна… Пауло Диазу де Новайсу и его наследникам капитании[24] и губернаторства в Анголе», да еще с тогдашней орфографией и всеми особенностями стиля той эпохи: «Поселите на означенной территории капитании сто жителей с их женами и детьми, и пускай среди них будет несколько землепашцев со всеми необходимыми для земледелия семенами и растениями…»

Ты не смеешься, мой младший братишка, слушая этот исторический документ, который Коко исследует вдоль и поперек со свойственной ему дотошностью, потому что он отвергает демагогию, ему нужны доказательства, факты, однако блеск твоих глаз, так похожих на мои, интонация твоего голоса заставляют сидящую возле меня Рут вздрогнуть:

— А железные цепи, которыми рабов сковывали за шею? А корзины отрезанных для устрашения негров носов и ушей, разве это не правда?

Я тоже все это знаю, Коко, я тоже знаю, и именно поэтому говорю тебе: да, было такое время, был такой уровень умственного и общественного развития, когда надо было убивать и умирать, таков был закон, и ему подчинялись не рассуждая, я это знаю, как и ты; но все знать и все понимать не значит все принимать. Не требуй от меня, чтобы в 1962 году я принял и одобрил все, что происходит сейчас в нашей родной Луанде, не требуй даже моего понимания. То была психология старой эпохи, но времена изменились, а психология осталась прежней, такого не должно быть, мой друг Коко, грызущий старинные документы, точно жучок салале. Не должно быть! И потом, существует еще одно обстоятельство, ты не мог о нем умолчать, ты сам заговорил о нем, ведь ты честный малый. Рут улыбается мне, как она чиста и прекрасна, как хорошо, если бы она провела своим мизинцем по моим взбухшим на руке венам и усмирила бурлящую кровь, ты сказал: дарственная, я тоже все понимаю, однако нелегко объяснить то, что я думаю, моему другу Коко, ах Рут, Рут, дай мне только покончить с этим архивным жучком, и я тебе улыбнусь, клянусь, я стану тебе улыбаться, чтобы видеть, как ты заулыбаешься в ответ, потому что для меня это все равно что вытащить счастливый жребий — жизнь, любовь — пан или пропал.

— Дарственная? А кто дал ему право дарить?

Так даже лучше, мой низкорослый приятель, надень очки, без очков ты еще уродливее, и не нервничай — так оно даже лучше. Это мы составим дарственную, только не для того, чтобы прибрать к рукам все богатство страны, уже год ведется война, повсюду льется кровь, и это дает мне право сказать: мы поставим печать на дарственной грамоте, — мы, что сражаемся на фронтах и убиваем друг друга. Остальное принадлежит истории: если времена переменились, психология, образ мыслей тоже должны перемениться, пускай даже с помощью бомбы или гранаты, — мы, мой приятель, представители прежней психологии, уже принадлежим истории, здесь, сейчас, на этой площадке под деревьями, озаренные лунным светом нашей родной Луанды. Но ты, моя любимая, — иное дело, позволь мне улыбнуться тебе, я хочу, чтобы у наших будущих детей была другая психология, потому что настало другое время, позволь мне запечатлеть эту дарственную на твоей коже, в твоем теле, согласна?

Я читаю все это в твоем взгляде, Маниньо, тебе дали двухнедельный отпуск, ты смотришь на эту мулатку, в присутствии которой я робею, она сидит рядом со мной, а Пайзиньо бродит неподалеку, молча размышляя о еще неизвестных мне проблемах, и вот я вижу, как ты поднимаешься с места, оставляешь Коко одного барахтаться в пыли истории и улыбаешься нам, полководец древнего королевства, в пышном одеянии, в шляпе с пером и шпагой, ты улыбаешься Рут, стоя перед ней уже совершенно спокойный, — стебелек цветка, вскрик боли, недозволенное в дамском обществе слово — вот что ты для нее такое.

— Пойдем поедим мороженого?

Ты лежишь на спине, на кровати нашей матери, глаза твои сухие, ты все еще не пришла в себя, что будет, когда ты очнешься от горя? Истерический смех, рыдания в четырех стенах белой палаты, наивная песенка о любви, которую ты станешь напевать каждый день?

Ты никогда не будешь принадлежать другому. Я слышу, как ты говоришь не произнесенные тобой слова, что по собственной воле, в здравом уме и твердой памяти ты милостиво предоставляешь своей абсолютной королевской властью моему младшему братишке Маниньо дарственную, вступающую в силу с этого дня и получающую неопровержимую ценность документа среди живых на веки веков.

Я знаю, мне рассказывала мама, что впервые я ел курицу в начале мая того года, когда мы приехали на нашу родину, в Луанду. Мне было тогда около шести лет, но я вижу тебя, Маниньо, словно это было вчера, слышу, как ты говоришь: «Безмятежно жиреющей курице и невдомек, что сегодня воскресенье», ведь это мой младший братишка, покрытый тюлевым покрывалом, лежит в полумраке церкви, и усталые люди нарушают зевками исполненную почтения к смерти тишину. Я уважаю твое горе, мама, и твою усталость тоже, ты колотишь себя в грудь и твердишь, вся сотрясаясь от рыданий: «Почему? Почему? Почему?» — только не проси, чтобы я смотрел на тебя, не заставляй меня видеть тебя в этот момент. Я был с тобой в церкви, и Маниньо тоже, приходский священник, коммивояжер благословений, был в полном парадном облачении, а позади него толпились прихожане со своими мешками и корзинками, ты была такой молодой и красивой, твое широкоскулое лицо светилось радостью и здоровьем, совесть твоя была спокойна, этот покой зиждился на вере в бога и на слепом доверии к его служителям на земле, завещанном тебе прошлыми веками, когда крестьянки бегали зимой босиком и сбивали с деревьев плоды оливок с благословения сеньора священника. Ты держала курицу за крылья, чтобы она не квохтала, а у меня в маленьких ребячьих руках было полдюжины яиц, по три в каждой, вид у меня был пришибленный, точно у ослика-работяги на привязи, священник так и сказал, раскатисто произнося букву «р»: «Ослик-ррработяга на пррривязи!»

Мне ужасно хочется зареветь, но мне почти шесть лет, мама говорит, я мужчина в доме, и этому мужчине, одетому как девчонка, приходится терпеть прикосновение белой и мягкой руки священника, такие руки никогда ко мне не прикасались, дедушкина рука была вся сморщенная, а мамина такая жесткая, загрубевшая от работы, что у меня все болело, едва она притрагивалась ко мне. Белая рука гладит меня по волосам, и они болят у корней, сразу видно, священник не умеет соразмерять ее силу: у него никогда не было детей и он не привык их ласкать, он даже не смотрит на меня, его рука слепа, это рукоятка машины, он заглядывает в опущенные долу глаза матери, и та робко говорит:

— Да, сеньор священник… Большое спасибо, сеньор священник… Благодарение господу, сеньор священник…

Мы с ней одновременно протягиваем священнику шесть яиц, которые я держу обеими руками, и курицу со связанными крыльями, я понятия не имею, для чего нужна курица, я никогда не пробовал ее мяса, даже не знал, что кур едят.

— Значит, вы отправляетесь в Африку? Пауло все-таки решился? Он был не очень-то примерным прихожанином… не ходил слушать мессу… Едете, значит, в Африку, да? На родину черррномазых, чтобы их цивилизиррровать?

Мама прощается, целует у него руку, он кропит нас святой водой, а мне хочется рассмеяться, потому что Маниньо в своем углу строит гримасы, высовывает язык, но я не отвязываю ослика-работягу, не вступаю в игру, священник брызгает на нас водой, кропит ею, и я сохраню в памяти его слова, пока не услышу их здесь, сейчас, в насчитывающей несколько столетий церкви пресвятой богоматери Кармо в квартале Ингомбота нашей родной Луанды, но как жаль, что Маниньо больше не может состроить мне забавную рожицу, мертвецы — народ серьезный, иначе затаенный смех мучал бы угрызениями совести тех, что стоят у гроба, вплоть до их собственных похорон.

— Dominus vobiscum![25]

Лошадка плетется рысью, по бокам у нее свисают переметные сумы, на всаднике черная шляпа, как это говорится — переметные сумы или седельные вьюки? — и верующие бегут за ним вслед по пыльной дороге, ухватившись за стремя, каждый со своей стороны, вот такими я представляю себе пастырей божьих, глядя на священника церкви Кармо, такими я их всегда себе представлял, и меня разбирает смех, когда мадемуазель Виктория велит мне читать на уроке басню «Старик, мальчик и осел», она постоянно наказывает меня, называет ослиным ухом, ибо я никак не могу дочитать басню до конца, хохочу до слез, а потом получаю по двадцать четыре удара палматорио[26] по каждой руке.

— Доминос епископ?

— Твой отец Франсиско!

Товарищ, открывший мне дверь после обмена этими напоминающими церковную службу словами, возвращается к столу, он в майке и шортах и ест спелый плод папайи, дынного дерева из Фунды, ест прямо ложкой с отколотой ручкой, потом достает из горшка с вечнозеленым растением макамбирой старый свернутый носок, вытряхивает оттуда скомканный бумажный шарик, разглаживает его, расправляет, но бумага не поддается, остаются складки — и я вижу мелкие, четко выведенные буквы, это почерк Пайзиньо, держу пари, «клянусь кровью Христовой…». Сидя в этой комнате на утрамбованном земляном полу, он писал записку, стол ему заменял вон тот стул, в руках он держал огрызок карандаша: ему нравится писать такими, — да, это почерк Пайзиньо.

— Нам необходимо перейти в подполье, это его приказ…

— Хорошо.

Пайзиньо так и не придет на похороны Маниньо, я этого еще не знаю и все поглядываю на часы, вытаскивая их из-под манжета слишком широкой для чужого пиджака рубашки, но этот незнакомый человек смотрит на меня так же внимательно, как заставляли смотреть Пайзиньо, когда его приводили ко мне в контору, капитан нам еще не звонил, мама то ли уже приготовила, то ли еще ощипывала кур для жаркого, чтобы поставить их в холодильник, Рут стучала по клавишам машинки, печатая тексты отчетов и официальных сообщений, поглядывала на море из окна своей комнатушки, она ощущала запах моря, словно находилась в лодке далеко от берега или уже совсем рядом с ним, «Подтягивай шкоты, Майш Вельо, подтягивай сильней, держись по ветру!», как в тот день, два года назад, когда она почувствовала смерть в смехе Маниньо. Все повторилось и на другой день. Только смерть никогда не повторяется, два года пролетят незаметно — «…Моя любовь, прошло уже три месяца военных действий, а мой пистолет-автомат еще ни разу не выстрелил», — и сердце привыкло его ждать, видеть, как он уходит и возвращается, не иметь о нем известий, любовь превратилась в номер полевой почты, который Рут ставила на конвертах своих ежедневных писем. Капитан еще не пришел с отражением в глазах предсмертной улыбки Маниньо, чтобы положить ее рядом с его обескровленным трупом к ногам тех, кто так любил его, лучшего среди нас… Этот незнакомый человек сказал:

— Ваша кузина Жулия из Голунго прислала вам гроздь бананов. Грузовик оттуда находится у отеля «Национал». Вы хотите, чтобы я принес их сюда, или сами за ними сходите?

Это был условленный знак опасности.

Трусливое сердце, ты сыграло со мной скверную шутку, зачем ты, малодушный предатель, сделало так, чтобы вся кровь мгновенно отхлынула от моего лица и я стал совсем бледным, белым как мел, заскрежетал зубами, начал непроизвольно зевать! Лучше заставь поток моей крови течь спокойно и безмятежно, как полноводная река при ветре или в безветрие, при луне или без луны; и ты тоже предательница, моя красная кровь, капли которой смешались с белой глиной во время нашей детской клятвы: «Клянусь кровью Христовой…» И ты, брат, мой сводный брат, сын моего отца, с похожими на мои глазами, поддерживаешь мое убывающее мужество. Ты — полководец муссеков, значит, тот человек, евший папайю из Фунды, арестован? Это и означают слова о грозди бананов? А вдруг он не выдержит пыток и все расскажет? Он знает только, что я белый, который сказал: «Твой отец Франсиско», он видел меня только один раз. Погоди, Пайзиньо, не уходи, иди сюда, посиди рядом со мной, совсем скоро принесут Маниньо: четыре разные руки, ружейный салют, неподвижное знамя — ведь сегодня нет ветра. Но ты так и не придешь на похороны, ты сам велел соблюдать осторожность, мы уже стояли в дверях, я что-то нарочито громко сказал, чтобы заглушить твои произнесенные шепотом слова: «Мы больше не будем встречаться, пока я тебе не дам знать».

— Глядите! Это там, вон на той улице… Дона Эструдес, окажите мне такую любезность, оставьте для меня гроздь бананов…

— А как надо правильно говорить, сеньор, гроздь или связку? А как произносится — гроздь или грость? Скажите, мне так хочется знать. Ага! Значит, гроздь. Да благословит вас господь за помощь!

Для своего возраста мы казались высокими и умели хорошо читать и писать, и слесарь по металлу Брито, всю жизнь проработавший в мастерской, почерневший от пыли и копоти, величал нас, мальчишек, «сеньорами», точно мы были взрослыми. И вот эту дружбу со слесарем Брито я считаю началом нашего счастья, И одновременно источником глубоко затаенной боли, ты о ней знаешь, Маниньо, а ты понятия о ней не имеешь, мамочка, раз ты требуешь, чтобы я вскочил с места и направился к входной двери, где меня ожидает сеньор Брито. Но я не пойду к нему, мама, не пойду. Потому что он причинил мне величайшее зло, какое только мог причинить; потому что он заставил меня испытать такие же страдания, какие выпали на твою долю, когда ты узнала о смерти младшего сына; потому что из-за него я лишился покоя счастливого своим неведением ребенка, каким был до тех пор, любознательного первого ученика, получавшего награды в школе. «Ах, так это тот самый умница, который все знает и даже умеет рисовать?..» — как я тоскую, Мария, о нашем прошлом, об этой твоей необдуманно жестокой насмешке, больше даже, чем о том, что впервые увидели мои глаза и чего я не забуду, пока бьется сердце.

Для тебя, Маниньо, горят восковые свечи, они будут сопровождать твою душу в полумраке церкви, и для него тоже; от тела мертвого юноши с трудом оторвали убитую горем мать, целовавшую его засыпанные песком глаза с криком боли и ужаса, веками раздававшимся над ангольской землей: «Mon’ami, mon’ami! a-mu-jibila nê!»[27]

Его обвинили в воровстве и принялись обыскивать, уже мертвого, разорвали рубашку, белые брюки, даже синие в полоску трусы, высыпали на землю все содержимое папки, которую он нес под мышкой, не забыли и о пряжке на ремне, о темных очках, обо всем, что страх и уснувший разум считали опасным и подозрительным, а ты, скорбящая мать, в твоем широком одеянии из черной материи, распахнутом, точно крылья огромной летучей мыши, сосущей кровь мертвеца, казалась им зловещим предзнаменованием грядущих бед. Кто-то зажег свечу, маленький огарок за упокой души этого несчастного, который мирно шел с работы домой, когда вдруг весь наш муссек наполнился криками, топотом бегущих ног — я распахиваю окно, все кафе и скверы на улице Сан-Пауло опустели, и разъяренная толпа вопит, охваченная единым порывом:

— Смерть негру!

Никто не знает, кого и за что хотят убить, народу сбежалось едва ли не сто тысяч человек, и все кричат, пытаясь скрыть свой страх. Ты это видел, Маниньо, я тоже видел, и тогда Пайзиньо захлопнул окно, потому что ты готов был из него выпрыгнуть, я удержал тебя взглядом, три пары одинаковых глаз глядят друг на друга — одни в отчаянии — оттого, что нельзя выйти на улицу и показать всю силу своего гнева; другие в тоске — оттого, что не может восторжествовать справедливость; третьи — мои — исполнены печали и тревоги, они устремлены на юношу в белом, прижавшегося к стене, ладони его рук, точно белые бабочки, взлетают навстречу дикой своре бродячих собак мабеко:

— Я ничего не брал, хозяин! Клянусь, это не я!

Округлившиеся от ужаса глаза и страх, сжимающий кольцо, стиснутые кулаки, закрытые ставни, ветер смерти бежит по улицам, ветер выпущенных на волю оборотней, и нет поблизости колдуна, способного их усмирить, подчинить своей власти. Кулаки, камни, палки, хриплое дыхание, короткие возгласы: «Так его, так! Хорошо! Получай, мерзавец!» — сбегаются опоздавшие:

— Смерть негру!

Он был уже у самого дома, оставалось совсем немного, он уже собирался вычеркнуть этот день в мысленном календаре, который каждый из нас держит в голове, то был бы седьмой день, когда умирают утром, с семи до семи тридцати, воскресают с семи тридцати до пяти, пока работают в конторе, а затем начался его крестный путь, восхождение на голгофу, по улице Миссии в квартале Кинашиши, — с каждым шагом все больней сжималось его сердце, все более зоркими и внимательными становились глаза. Не глядя, они видели всех и все и притворялись равнодушными, наученные предшествующими шестью днями: беззаботная полуулыбка, серьезное лицо, покровительственный вид отца семейства — такой житейской премудрости научили его шесть дней умирания на улице. Ему предстоял седьмой день, он мечтал отдохнуть под мелодичное бульканье воды в кастрюле, в которой мать готовила еду, а теперь она распласталась над ним, точно летучая мышь, живое воплощение боли, и целует его запорошенные красным песком глаза, окровавленное, все в ссадинах лицо. Слесарь Брито хватает железный лом и легко, без всякого усилия, точно перед ним зрелый плод папайи, рассекает юноше череп, я видел это сквозь щели в жалюзи, от которой братья, несмотря на все старания, никак не могли меня оттащить. У слесаря Брито было все то же продолговатое худое лицо с одним глазом, крючковатый нос и почти черная от дыма и копоти кожа — только улыбка на нем отсутствовала, робкая восторженная улыбка, с давних пор выражавшая его восхищение мною, тем, что меня приняли в лицей:

— Да поможет вам бог, сеньор!

— Мой сынок, мой сынок! Айюэ́, моего сыночка убили! — только ли этот крик я слышу или целый хор, составленный из миллионов подобных криков?

Мать убитого юноши не замечает обступившей ее толпы, она ни на кого не глядит, лучше не смотреть на опущенные долу глаза и перепуганные лица, мало-помалу радость вырвавшегося на волю страха проходит, и люди разбредаются по домам; матери горько видеть бессмысленную улыбку, застывшую на физиономии одноглазого убийцы ее сына; она хочет лишь того, что уже невозможно, что никогда больше не повторится: чтобы на следующий день после обычного завтрака — жареных кукурузных початков, маниоковой каши, земляных орехов жингуба — ее сын отправился обычной дорогой в контору и восьмой день сделался бы для них днем радости. Она думает только о своем сыне и даже не замечает, что толпа убийц рассеивается. Но я не прощу — все во мне содрогается от негодования, — я никогда не прощу этой смерти, очевидцем которой был; «учиться, организовывать; вести пропаганду, организовывать, организовывать», и Пайзиньо думал, много думал, а не просто принимал на веру советы старших товарищей. Знаешь, мама, как это больно, когда после бессонных ночей, неуверенности в себе, сомнений, споров и размышлений выстроишь наконец все аргументы в стройный логический ряд, точно сработаешь своими руками ладную хижину на сваях под тростниковой крышей, и вдруг тебе скажут, что она непригодна для жилья — в ней нет выхода или входа? Только пожив в такой хижине, можно узнать, подходит она нам или нет. И это причиняет боль, как тебе причиняет боль смерть Маниньо, вот ты снова глядишь на него невидящими глазами. Потому что наши идеи выношены и взлелеяны нами точно так же, как ты вынашивала и лелеяла своего младшего сына, и мы защищаем их в чреве нашего ума от миллионов других клеток, стремящихся оплодотворить эти идеи, ведь только одна из клеток способна принести долгожданные плоды.

— Мой сынок! Мой сынок, убили моего сына!

Сам ли я это думаю, представляю себе, воображаю, или мне в действительности слышится этот крик? Я поднимаю голову, оборачиваюсь назад и вижу тебя, мама, как же я забыл о тебе, mater dolorosa?[28] А ты все причитаешь:

— Сынок! Сыночек!

Кожа его бела, а сейчас он белее, чем саван, и не может услышать твои трогательные, исторгнутые горем слова. Они укрепили бы в нем ставшую непреклонной решимость покончить с войной ее же оружием — забросать гранатами, измотать поскорее ее силы, с чем я абсолютно не согласен.

Но я никогда не прощу тебе этого убийства, слесарь Брито. Даже если матушка Лемба, или Нгонго, или Кибуку простят тебя, я не прощу никогда, и, пока я жив, перед моими глазами будет стоять эта картина, а ведь я еще четырнадцатилетним мальчишкой научил тебя тому немногому, что знал сам, и получил от тебя урок важнейших жизненных истин, выраженных простыми словами, и ты уничтожил, убил их собственными руками, раскроив череп этому юноше в белых брюках. Помнишь, ты говорил мне, когда мы однажды обедали, сидя под бугенвиллеей, усыпанной белыми цветами:

— Классовая борьба! Я рабочий!

И я не могу простить, никогда в жизни не прощу тебе этого, слесарь Брито, — ведь ты уже был рабочим.

Если вы постоянно требуете от меня воспоминаний, будущее уже прожито здесь, в гробу, в полумраке церкви Пресвятой девы такой-то, прошлое — мягкая постель никогда не испытанного мною блаженства, а настоящее — это вот что: выцветшая от солнца фотография, голые стены, чернокожий учитель начальной школы — сейчас его уже нет в живых, — и я читаю по складам, стараясь произносить слова как можно лучше, я только год прожил в зоне распространения языка кимбунду: «Педро, что это за книга в зеленой обложке, которую дал тебе дедушка?»

— Нет, спасибо, преподобный отец! Я листаю букварь просто для развлечения… Здесь я впервые начал читать…

Не делай такого удивленного лица, мой бесполый ангел, не строй мне такой гримасы, ты же отрицаешь политику ассимиляции, не-дискриминации, не-эксплуатации и прочих -аций, особенно если перед словом, оканчивающимся на -ация, стоит отрицательная частичка «не», а потому не говори мне, устремив глаза на грубые деревянные скамейки, что здесь обучаются только африканцы — дети прислуги, жаждущие знаний и не имеющие возможности посещать обычную школу, — потому что я сам тут учился и моим рукам и ушам здорово доставалось от учителя, он был черней, чем зрачки твоих глаз, и по приказу моего отца привязывал меня к длинному шесту, пока отец вполголоса оскорблял его, да и он себя тоже, за то, что ему приходится бить меня, белого ребенка, вот здесь, на теле еще остался след от побоев — хочешь взглянуть? — а здесь от сумки из матебы с грифелем, грифельной доской и букварем Жоана де Деуса, той самой «книгой в зеленой обложке, которую дал тебе дедушка», бегавший мальчишкой в окрестностях португальского городка Назаре, как тут, в муссеке Макулузу, бегаем мы — Маниньо, Пайзиньо, Кибиака и я.

— Будь у меня деньги, ни за что бы не отдал его учиться к этому черномазому.

Я слышу, отец, как ты с только тебе присущей интонацией, исполненной презрения, говоришь «черномазому», и даже кустики волос в твоих ушах дрожат при звуке громового голоса, и я тут же делаю постную мину, мама сразу догадывается, в чем дело, ведь сегодня воскресенье, и он, мой учитель, делающий со мной все, что ты ему велишь, сидит рядом с тобой за столом, вы едите уху с сомом, прачка, мать Пайзиньо, специально приходила ее готовить. Кажется, есть и другие гости из нашего квартала, земляки, двоюродный брат из Голунго, а может быть, с кофейной плантации, толком не знаю, потому что мне грустно, и я смотрю только на маму, а она, веселая, снует взад-вперед и подает то вино, то маниоку, то рыбу, потом вы, осовевшие, отправитесь посидеть на свежем воздухе под мандиокейрой и обменяться новыми анекдотами, прихватив с собой глиняный кувшин с вином, мама в одиночестве сядет за стол обедать, а прачка станет есть в кухне на полу — точно собака, думаю я, — она и впрямь напоминает мне щенка. Твои усталые глаза, мама, заглядывают мне в лицо, и ты ласково, нежно говоришь:

— Хочешь еще немножко, а?

Это национальное португальское блюдо, вареные кукурузные початки с мелко нашинкованной капустой и репой, отец подтрунивает над твоим пристрастием к нему, называет его «жаркое из индюшки», но, поскольку я никак не могу привыкнуть к маниоковой каше с пальмовым маслом, я с жадностью ем кукурузные початки; слезы капают у мамы из глаз прямо в кастрюлю, я делаю вид, будто ничего не замечаю, а ей уже слышится раздраженный голос отца ночью в постели:

— Будь у меня деньги, мальчишка не учился бы у этого черномазого. Он слишком умен, чтобы ходить в эту дерьмовую церковную школу!

Я вздрагиваю всякий раз, когда слышу, как он говорит «черномазый», и мне становится стыдно.

Однако эта выцветшая от времени фотография, на которую падает луч солнца, с трудом проникающего сквозь ветви мандиокейры, не имеет никакого отношения к тому, что он говорит: мой отец изображен на ней в молодости, это он, подтянутый и элегантный, таким я его уже не помню. Он сидит, положив ногу на ногу, в белом парусиновом костюме, шляпу положил на другой стул, волосы с пробором посредине блестят от бриллиантина. Рядом с ним еще один молодой человек, отец рассказывал, что потом он погиб на охоте, в схватке с ягуаром или буйволом, звали его со Флориано, он в колониальном шлеме, на деревянном столе бутылки с вином; я слушаю отца, сидя у него на коленях в машине, он объясняет мне, что мы едем на остров, где находится бар, он свозит меня туда еще раз в воскресенье, угостит ангольскими национальными кушаньями с перцем жиндунго. Этого ни одна фотография не в состоянии напомнить, даже теперь, в послеполуденное время, когда солнце палит нещадно и я на мгновение забыл о мертвом Маниньо в церкви; и со свойственной нашему отцу манерой подробно объяснять, что к чему, здесь, сегодня я хочу поговорить об отце, мысленно вновь услышать его голос, словно бы опять с ним встретиться, ведь звук его голоса, все его умудренные жизненным опытом советы дают представление о том, каким человеком он был, и мало-помалу я воссоздаю его облик, теперь это уже не так трудно, потому что его улыбки больше не существует — она уже не появится на губах Маниньо.

Этот бар напоминал не то кафе, не то пивную — словом, был небольшим питейным заведением, их много на острове Муссуло, куда отец привез меня одного на машине, и я ужасно гордился, что из всей семьи он взял меня одного: Маниньо остался присматривать за нашей сопливой сестрой, а мама тогда болела малярией.

Отец умел играть на трубе: трам-пам-трам-пам-пам — и часто напевал португальское фадо времен войны 1914 года, он учил меня этой песенке, благодаря которой Рут через несколько лет встретилась с Маниньо, это произошло на площади с безобразным историческим памятником, и она отдалась на милость своего полководца. Я переворачиваю фотографию, на обратной стороне надпись, размытая нечаянно пролитой водой: 1 января тысяча девятьсот тридцать какого-то года.

Духовой оркестр бойко наяривает вальсы, молодежь танцует под звуки пьесы «Саммертайм», жара надолго завладела городом, он словно облачился в маскировочный стальной шлем из уродливо серых облаков, в предвечернем сумраке они кажутся черно-белыми тенями, а звезды напоминают недремлющее око часовых, наблюдающих за обстановкой, пока офицеры танцуют, и радость начинает рассеивать едва уловимый запах смерти и страха, исходящий от множества позолоченных шнуров, эполет на плечах и длинных или коротких рядов ярких орденских лент, приколотых с левой стороны, чуть повыше нагрудного кармана. Смокингов куда меньше, чем военных мундиров: всего один час, и мы вступим в третий год войны, знаешь, приятель, я человек бывалый, в этом деле собаку съел, но никогда еще мне не приходилось видеть, чтобы так скучно встречали Новый год, даже в прошлом году, когда пригласили мулаток из Китеше, было гораздо веселее, хотя их оказалось всего три, а нас — целая компания! И почему это нет серпантина, воздушных шаров, флажков, разноцветных ленточек или пальмовых веток, чтобы увенчать героев войны, отдыхающих от сражений, — это помогло бы придать более праздничный вид облачившемуся в мрачный стальной шлем городу?

И все же:

— Понимаете, завтра я могу умереть. Так почему бы сегодня мне не вспыхнуть как спичка, потеряв голову от прикосновения к нежной коже ваших плеч?

Осторожно, Маниньо! Мы вступаем в третий год войны, однако пока еще не появился второй Нгола Килванжи[29] и политики высших сфер свято верят, что так и будет до скончания века… Я услышал не произнесенные тобой слова, декольте твоей дамы все равно заставило бы тебя их сказать, когда бешеный ритм самбы босанова едва не принудил тебя пуститься в пляс, хотя ты не можешь себе такого позволить, ведь ты прапорщик с орденской лентой, ты должен сохранять серьезное выражение лица, ты находишься в офицерском собрании, среди избранных, а она — супруга главного поставщика армейского автотранспорта, так что прошу тебя, Маниньо, не делай этого, полночь еще не наступила, лучше побереги свои любезности для Рут, она сидит рядом со мной, не сводит с тебя глаз и шепчет мне с деланно равнодушным видом:

— Стоит ему только захотеть…

И это ты, верная подруга, которой не суждено стать его женой, будешь всю жизнь оплакивать Маниньо, но я этого еще не знаю, ты тоже не знаешь, зато супруга поставщика автотранспорта знает, поэтому она говорит ему, прибегая к своеобразному коду, учащенно дыша от быстрого танца и касаясь пальцами его пальцев:

— Только вам, храбрым парням, я хочу быть обязанной спокойным послеобеденным отдыхом!.. Однако смотрите, моя дочь заинтересовалась вами, она зовет меня…

Осторожно, Маниньо, ты не сапер-профессионал, и мина может взорваться прямо у тебя под ногами. Я помогу тебе расшифровать этот код, Рут мне подскажет, ты ведь научил ее смеяться, как один только ты умеешь. Я помогу тебе расшифровать этот код, на котором изъясняется сидящий за столом отец девушки с декольте-витриной, я отлично понимаю его смысл, только мне не хочется верить в предсказания, ты провоевал почти два года: «Любовь моя! Вот уже четыре месяца, как я на войне, однако ни разу еще не выстрелил из своего пистолета-автомата…» — и если бы смерть желала подкараулить тебя, который никогда от нее не прятался, она бы давно достигла своей цели, Я не принимаю житейской мудрости поставщика автотранспорта, она хороша лишь в применении к цифрам доходов и оценке биржевого курса. Зато в жизни, смерти и любви этот поставщик ровным счетом ничего не смыслит, но пусть даже так, я все равно переведу его закодированный текст на обыкновенный язык, только для того, чтобы вызвать твою улыбку, сидящая рядом со мной мулатка, почти моя невестка: «Вы умираете на войне, мой милый прапорщик, а мы платим. Умереть легко, заплатить гораздо труднее, деньги — это не кровь, которая в несколько минут выливается из раны. Чтобы разбогатеть, мне понадобились годы упорного труда, годы кровавых преступлений, бессонницы, годы накопительства и наживы, обращения капитала, амортизации, погашения займов».

Как же так, отец, где же твоя благоприобретенная мудрость колониста?

— Кто женился на мулатке и испил воды из Бенго, о земле, где он родился, никогда уже не вспомнит! Ты слышишь, сынок, что гласит народная мудрость?

Слышу, папа, слышу, только это не имеет ко мне никакого отношения, я никогда не спал с мулатками.

— Если хочешь испортить себе жизнь, купи подержанную машину, фотоаппарат или заведи любовницу-мулатку!..

Все равно после твоей смерти Рут станет твоей снохой, все эти предостережения ни к чему, отец, лучше поговорим о деньгах, которых тебе никогда не удавалось нажить, как ты ни старался, какие усилия ни прилагал, это тебя и сгубило, старый Пауло, — ты слишком много суетился, метался, ты хотел вести игру по всем правилам, не пачкая рук, не принимая участия в махинациях, а разве такое возможно: либо ты играешь в открытую, прибегая к мошенничеству, либо умираешь бедняком, как это и случилось с тобой. Зачем же ты делился со мной твоей пятисотлетней жизненной мудростью колониста:

— Макуты — ключ от царствия небесного и заслон от преисподней!..

Тогда, стало быть, капитан-капеллан, сидящий за столом поставщика автотранспорта, и является таким ключом, а его сынок, пригревшийся на тепленьком местечке в штабе при Управлении военной администрации, служит заслоном…

Давай, прапорщик, приценивайся к товару — думаешь, я не признал эти белокурые волосы и голубые глаза, — можешь обнимать ее, сколько тебе угодно, только моя дочь не для таких, как ты; я не торгую людьми, их покупали и продавали мои предки, а я поставляю армии грузовики, бронетранспортеры, бронированные автомобили и прочую военную технику. И однажды пуля ужалит тебя в грудь, и из маленького отверстия вытечет красное топливо для твоего насоса, перегоняющего по телу кровь, она вытечет вся до капли, и мотор никогда больше не заработает, и грузовик не тронется с места, а может, подорвешься на мине и никто не сможет подобрать твои останки, разбросанные после взрыва по кофейной плантации, и найдется немало высокопоставленных чиновников в министерствах, которые заплатят за этот кофе высокую цену на международном рынке — гарантирую тебе, кофе первосортный, особенно из Амбоина, что находится близ Габелы. Да и сама мина пахнет кофе, когда его кусты усыпаны белыми цветами и все деревце источает нежный аромат, цветы у него чистые, белоснежные, и еще нет листьев, и багрово-красные плоды не свисают с ветвей. Или это твоя кровь и куски твоего тела висят на них? От тебя пахнет смертью, мой милый прапорщик, и этот запах разносится по кофейной плантации, обнимай, обнимай мою дочь, все равно эта военная операция ни к чему не приведет, моей дочери это только пойдет на пользу, тело ее останется нетронутым для какого-нибудь высокопоставленного чиновника, а ты через несколько часов пойдешь спать с очередной шлюхой, а в пять утра — скорее, а не то опоздаешь! — отправится на фронт длинный состав из проданных мною грузовиков, джипов и бронетранспортеров, вооруженных автоматическими пулеметами, и ты отправишься вместе с ними, мой милый прапорщик, поставив ногу на правое крыло грузовика, ведь так полагается ездить офицеру, это придает храбрость солдатам и поднимает их моральный дух; я вижу, ты презрительно улыбаешься, да ты неблагонадежен, ты подозрительный элемент, из тех, что носят блестящие галуны, чтобы снайперы из спецкоманды могли их получше разглядеть, да, вот именно: ты глуп, обреченный на гибель герой, ты слишком опасен, чтобы стать моим зятем. От тебя несет смертью, а моя дочь пахнет кофе…

Я уже спрятал в ящик письменного стола фотографию прежних времен и снова нахожусь в церкви, где пахнет смертью; поставщик автотранспорта, отец юной девушки, оказался прав. Всегда ли бывает так, что нечистые оказываются правы? Это мне должен разъяснить Пайзиньо, но я не имею права его разыскивать, он даже не сможет прийти попрощаться с Маниньо, теперь нас, ребят из Макулузу, осталось только двое.

— Но ведь мы мужчины!

Я не хочу тебя видеть, мама, когда войду в церковь, и потому поджидаю удобного случая, чтобы отыскать тропинку, которая бы увела меня подальше от ритуальных обрядов со свечами и торопливой молитвой на латыни. И все же мне ужасно хотелось бы еще раз взглянуть на Маниньо, лучшего из нас, кому предназначались улыбки девушек и запах роз.

Запах смерти, запах кофе, запах роз, река крови внутри нашего тела — сколько пронесет она в себе запахов за всю жизнь? — запах вымытого душистым мылом тела Марии и зеленой травы, примятой нашими телами; запах сырости из глубины пещеры Макокаложи; запах сухой земли, смоченной первыми каплями дождя, когда гроб Маниньо, лучшего среди нас, опустят в могилу. И наконец, запах жженых клопов — вам никогда не приходилось на выпускном балу в честь окончания лицея нюхать этот запах, которым пропитался взятый напрокат костюм? — мне всего шестнадцать лет от роду, и моя любимая девушка говорит с милой улыбкой, уверенная в своей красоте и неотразимости:

— Что за странный запах! Это от костюма или еще от чего-нибудь?

Мария, Мария, какой непосредственной ты была во всем, даже в своей жестокости, ты жила с нами, пока кузина Жулия не решила, что я слишком вырос, чтобы ты могла оставаться у нас в безопасности, и переселила тебя в семью к Фонсекам, у которых сын был еще маленьким, а отец даже в кино не ходил без пиджака, мать же с трудом удерживала равновесие на пятисантиметровых каблуках, ты же знала, отчего у костюма такой запах, охота на клопов была одним из твоих немногих удовольствий по воскресеньям — жечь, давить, расплющивать, уничтожать.

Огнемет из свернутых в трубку газет, дым напалма от горящего керосина, кипящая вода в больших консервных банках и твои побелевшие от волнения губы, ты кричишь:

— Вон они там, там! Маниньо, дави же скорей, дави их, дурень!

И они, ошалевшие от яркого солнечного света, расползались кто куда, похожие на крохотных тараканов; мы наступали на них босыми ногами — щелк, и готово — капелька крови и этот запах, о котором ты говорила на выпускном вечере, только ты уже не была ни искренней, ни непосредственной, ни откровенной, ты не сказала прямо — пахнет клопами, а выразилась неопределенно: «Это от костюма или еще от чего-нибудь?»

Конечно, еще от чего-нибудь, Мария, еще от чего-нибудь: огромная на высоких ножках двуспальная кровать с медными шишечками и лепными украшениями над четырьмя колоннами, которые мама каждое воскресенье начищала лимонным соком с золой. И ведра кипящей воды, горящие факелы из газет, и охота на клопов, а в конце дня, когда мама садилась наконец отдохнуть, ее прерывающийся от отчаяния голос:

— Неужели мы никогда не покончим с клопами?!

И я, не оглядываясь, сбегаю по лестнице, ты несешься за мной и около старого заброшенного домика на склоне холма начинаешь бить меня кулачками в грудь, злая и холодная, тебе хочется, чтобы я в своем унижении захлебнулся рыданиями. Меня легко довести до слез, ты давно уже поняла, Мария, что я редко смеюсь и часто плачу, глаза мои не обманывают, и твои глаза медового цвета тоже не лгут, просто я не умею по ним читать. И пока до нас все еще доносится смутный шум — это разъезжаются по домам выпускники лицея: хлопают дверцы автомобилей, мама со служанкой или отец приехали охранять со всей строгостью невинность своей дочери, чтобы кто-нибудь не воспользовался ее неопытностью, они боятся утратить это сокровище, а вместе с ним честь, которой у них никогда не было, — мы считаем звезды, я тебе их показываю, ты запоминаешь, глядя мне в глаза, и даже сейчас мои пальцы помнят выпуклость вышитого белым мулине цветка на твоем голубом платье. «Я сама его вышивала», — гордо заявила ты мне, и я даже не мог представить твою склоненную над работой спину, я видел только твои медовые глаза, которые лгали даже тебе самой, лгали мне, а нам обоим хотелось верить, что все это правда.

Рут в церковь не пришла, незачем искать ее глазами; будто окаменевшая от горя, она все так же неподвижно лежит на кровати моей матери. А вдруг я ее сейчас увижу здесь? Вдруг подойду вместе с ней к Маниньо, к живому Маниньо, не к тому, что лежит в гробу? Но проще оставаться на месте, я начинаю уставать, легче представить его рядом со мной в воображении — вот мы втроем: я, Рут и полководец королевства любви, которому она подписала дарственную на себя самое, — присутствуем на отпевании покойника в церкви Кармо. Я веду Рут под руку, но мы уже не на новогоднем ужине в офицерском клубе, и я не знаю, кто со мной рядом, в голове у меня помутилось. Должно быть, это от запаха ладана и восковых свечей, они напоминают чьи-то глаза и, словно фонарики, освещают переход в потусторонний мир по мосту над рекой забвения — в Ормуз или Ариман? Да, должно быть, это от ладана, от всех впитавшихся в мою кожу запахов. Прости меня, Рут, наверное, я всю жизнь буду говорить встреченным мною женщинам «прости», я их недостоин, они никогда не нравятся мне безоговорочно, целиком, что-то в них раздражает меня, вызывает протест. И теперь я жалею, что ты осталась дома, я предпочел бы видеть тебя здесь, около меня, моя мулаточка, почти невестка. Я вижу тебя как живую: большие, широко раскрытые глаза, карие и наивные, словно нарисованные, четкие дуги бровей, густые короткие ресницы, нос — какой у тебя нос? Чуточку вздернутый, хотя ты этого не признаешь, одно удовольствие видеть, как раздуваются, трепещут его крылья, когда ты радуешься. Губы — разве в нашем словаре существует лишь одно слово «чувственные», чтобы описать твои губы? Они у тебя целомудренные, выражающие любовь к жизни. Овал лица самый обыкновенный, черные волосы разви́ты. Вот таким видится мне твой образ, нарисованный мною в воображении, только все равно это не ты, тебя здесь нет, моя почти невестка. Едва я соберу воедино твои черты, едва удастся уловить их, одну за другой, во всех подробностях, и хоть на мгновение составить из них единое целое, как все опять рассыпается, ускользает от меня, но это и не важно, все равно это не ты. Недостает какого-то пустяка, незначительной на первый взгляд особенности, отличающей тебя от других. Может быть, ласкового тепла, излучаемого твоей кожей? Или ее анисового оттенка, напоминающего по цвету орех кола-макезо? Или чуть заметной гримаски, едва намечающейся морщинки около губ? Улыбка — это жизнь, истинная жизнь, а истинной жизни как раз и не хватает в созданном мной образе, этот пробел можно восполнить, только если ты окажешься у меня перед глазами и скажешь со своей всегдашней улыбкой: «Приходи ко мне, Майш Вельо! Мы послушаем твою любимую музыку „Кабулу“…» — вот теперь ты такая, как обычно, настоящая.

Ты существуешь только с нами, только около нас.

Маленький дикий кролик кабулу на изумрудном лугу саванны, поросшем невысокой светло-зеленой молодой травой, белое пятно, перемещающееся прыжками, маленький кролик в зеленом космосе полей, взятый на прицел охотниками; крокодилу жакаре́, владыке подводного царства, ничего не стоит тебя схватить, ты такой жалкий и беззащитный, но еще более хрупка человеческая жизнь — ее легче оборвать, чем подстрелить кролика, которого на бескрайней плоской равнине подстерегает охотник.

Жизнь — нечто очень конкретное, я чувствую это по твоим непролитым слезам, по твоему отсутствию на похоронах Маниньо. И я встаю, посмеиваясь над самим собой, и ты ведешь меня, неисправимого идеалиста, за руку, и, если меня не распирает гордость оттого, что ты сама пригласила меня танцевать — о, какое нарушение приличий! — это потому, что я тебя искренне уважаю, потому что я всегда улыбаюсь, вспоминая, что ты однажды мне сказала, наверное, ты уже забыла об этом, мы были на острове Муссуло, Маниньо спал под кокосовой пальмой, мы с тобой болтали о том о сем, и вдруг ты очень серьезно, почти обиженно ответила на еще не произнесенные мною слова:

— Не унижай меня жалостью, Майш Вельо! Ведь я не калека…

И всякий раз как ты мне улыбаешься, моя будущая невестка, я думаю: как хорошо, что через несколько месяцев ты ею станешь, вот такой я тебя люблю, искренней и прямой, пышущей здоровьем, ты отнюдь не напоминаешь товар из роскошного магазина в пышной упаковке, к которому даже подступиться страшно из опасения его испортить.

Мы танцуем, наша радость омрачена — две падучие звезды не могут одновременно оказаться на танцплощадке, а Маниньо пробегает по небосводу, держа в объятиях Марикоту. От искренне любящей женщины ничего не скроешь, повторяю тебе.

Однако встречаются и цветные офицеры, не очень темнокожие, например прапорщик из отряда снайперов-охотников, таких офицеров достаточно, чтобы их можно было ставить в пример, не подчеркивая цвета кожи; я видел их там, на новогоднем ужине, или здесь, в полумраке церкви, который кажется еще гуще от горящих свечей и моих непролитых слез, испаряющихся, точно роса, я уже ничего не вижу. Запах в церкви смешивается с благородными запахами цивилизации и яркими красками новогоднего праздника. Атташе по культуре из посольства, несколько ошарашенный, может подтвердить: да, это правда, цветные в офицерском клубе были — и написать великолепную докладную записку об успехах этносоциологии на осалазаренных португалоязычных территориях.

Слесарь Брито, ты убил во мне веру в справедливость, вот в чем состоит истинная правда, но твои слова постоянно звучат у меня в ушах, хотя я и не здороваюсь с тобой в церкви, где мы оба с тобой сегодня присутствуем:

— Куропатка — птица очень точно настроенная!..

Первый полученный от тебя урок: я узнаю, что культура — это не то, что я изучаю по учебникам, или не совсем то, или совсем не то. Иначе как мог бы ты, почти неграмотный человек, которому я правлю сочинения и помогаю решать задачи по арифметике, употребить одно из наиболее многозначных прилагательных, какие только может породить хорошо усвоенная культура?! Я бы сказал (и словарь тоже): птица красивая, умная, плутоватая. А назвать ее «очень точно настроенной», ведь это скорее относится к музыкальному инструменту, токарному или фрезерному станку, смог один лишь ты. А это ведь так и есть — траектория полета куропатки абсолютно точная, без единого миллиметра отклонения, вот уж поистине хорошо настроенный инструмент.

Мне четырнадцать лет, ты еще не потерял свой глаз и с десяти лет величаешь меня сеньором, тебе невдомек, что твоя культура куда ближе к истинной культуре, чем моя:

— Классовая борьба! Я рабочий!

Второй усвоенный мной урок, позднее пересмотренный; только быть — этого еще недостаточно, надо каждый день, каждый час желать, чтобы ты был, чтобы мы все были. Быть — относится к прошлому, оно кончается, пускай ты еще существуешь. Как ты тогда сказал: «Всякая река начинается с родника». Вот именно, классовая борьба — это борьба между эксплуатируемыми и эксплуататорами, а существование в Анголе двух рас, черной и белой, все смешало в твоем сознании. И это совсем не просто. То есть это просто на бумаге, когда мысль высказана и стала общепризнанным, не вызывающим сомнений фактом. Но существуют не только общепризнанные истины, есть еще незначительные на первый взгляд отклонения, крошечные, можно сказать — карманные, событьица, случающиеся ежедневно, они-то и опровергают общепризнанные истины, отрицают их. И наверное, всегда будут отрицать?

— Всякая река начинается с родника.

Искать и находить родники, истоки — вот в чем задача. Проще и удобней изучать реку, находящуюся перед глазами: она протекает поблизости, в ней мы купаемся. Однако, чтобы подчинить ее своей воле, надо хорошенько ее узнать. И слесарь Брито заключает уже менее популярным и более научным языком:

— Если экономические условия жизни одинаковы, расовые предрассудки рассеются как дым!

Третий урок, преподанный мне, может быть, вопреки твоему желанию, я получил, когда ты убил одетого в белое чернокожего юношу, которого мать укрыла саваном многовекового крика ангольских женщин и своими слезами, — это был урок лжи! Полководцы, завоевывавшие новые государства и осваивавшие новые земли, давно исчезли с лица земли — образ мыслей, психология тех времен сохранились. Только действительно ли они исчезли? «Всякая река начинается с родника» — надо пройти всю реку по течению, с самого начала до устья. Коко скажет мне на площади с уродливым памятником, пытаясь опровергнуть точку зрения Пайзиньо — Пайзиньо или Маниньо? — «Тогдашняя психология была обусловлена особенностями эпохи». И еще подчеркнет интонацией слово «психология», и все же эта фраза ничего не прояснит, скорее она будет напоминать извинение.

И Маниньо — Маниньо или Пайзиньо? — возразит ему:

— Эпоха давно уже отошла в прошлое, а психология осталась! Так дальше не может продолжаться, дружище Коко, вечно роющийся в старинных документах! Не может и не должно продолжаться!

И новое самосознание, которое ты мало-помалу терпеливо во мне воспитывал своими мозолистыми от тяжелой работы руками, ты сам и уничтожил в одно мгновение. Но знаешь, это было даже неплохо, я тебя искренне благодарю. Я никогда не прощу тебе убийства чернокожего юноши, потому что ты был рабочим, но я благодарю тебя. Я перестал тебя уважать, я тебя презираю, однако теперь ты мне более понятен, возникла новая форма уважения. Ты уничтожил, отделил от меня наивного четырнадцатилетнего подростка, и потому мы трое продолжаем быть нерасторжимо связанными — ты, я и он, залпом проглотивший единственную имевшуюся у тебя книгу — «Десять дней, которые потрясли мир». А тебя мир потряс за неделю, я хочу верить, что это произошло всего за семь дней, только в душе твоей уже завелась червоточина, что-то тебя грызло, подтачивало, ты сам себя изводил. Я постоянно возвращаюсь ко второму и главному уроку: только быть — этого еще недостаточно, надо, чтобы мы все хотели быть.

Проблема в другом, милейший офицер, любитель крепких коктейлей и красоток всех цветов кожи — от загорелых под тропическим солнцем европеек до смуглянок мулаток, которые в некоторых уголках земного шара с удивлением будут читать надпись на плакате с изображением указующего перста арийца: «Вход только для белых» — или совсем уж не на библейский лад: «Собаки и негры не допускаются» — и так далее и тому подобное, ведь ты сам сочинял эти шедевры и знаешь их содержание куда лучше, чем я, черт возьми! Ты не позволишь цветным женщинам сидеть рядом с тобой, пусть даже это будет лишь на автобусной остановке. Проблема состоит не в этом, главное, что все они мулаты, you see[30], на новогоднем балу нет ни одного белого, в котором не текла бы кровь самых разных народов, mixed[31], как вы говорите, точно речь идет о коктейлях, более смешанная, чем у тех немногих африканцев в военной форме, что здесь присутствуют. С твоей точки зрения, более нечистая, чем у них. Понимаешь? Sorry[32], я продолжаю, мы с тобою словно играем в прятки, только ищи хорошенько — «Всякая река начинается с родника», — если ты в самом деле хочешь увидеть, не предлагай мне твои очки, я не желаю видеть твоими глазами. Меня поражает, что ты, выходец из страны homo oeconomicus[33], страны долларов, марок, рандов или дьявол их разберет каких денег, разглядываешь, сукин сын, подлый мерзавец, обтрепанные манжеты моей рубашки, замечаешь, едва вскинув глаза, что у мамы чернота под ногтями и она никогда не красит губы. Ну что ж, раз уж ты сидишь за нашим столом и пожираешь глазами мою почти невестку, а сам говоришь с Маниньо на кимбунду — чувствуется, что ты немало часов провел в лингафонном кабинете, чтобы усвоить произношение, — выслушай меня: когда настанет время защищать облезлое чучело — ведь так именуют в просторечии колониальную империю, не правда ли, старый Пауло? — все твои предрассудки развеются как дым. Ты будешь радоваться нескончаемым колоннам джипов, грузовиков, бронетранспортеров и платформ, нагруженных черными солдатами, которым предстоит сражаться со своими братьями.

Братьями ли?

Четвертый урок; он вытекает из третьего или я придумал его только сейчас, поскорее, чтобы возложить цветы на могилу памяти? Цвет кожи — это еще не человек, внешняя оболочка — это еще не человек, «рука — это наш мозг», не так ли, Коко? Человек представляет собой сочетание многих миллионов нервных клеток, он не появляется на свет полностью сформировавшимся существом и никогда не формируется окончательно, рождаясь и умирая каждый день. Разум человека живет под черепной коробкой, внутри ее, под шапкой белокурых, черных, гладких, волнистых, курчавых или вьющихся кольцами волос. Он там, там его место жительства, и потому да еще потому, что «рука — это наш мозг», я могу сказать: да, с братьями. Даже если эта рука хватается за старую винтовку, которую торговцы свободой, похожие на тебя, милейший офицер, любитель крепких коктейлей, продали тебе, чтобы через несколько месяцев ты убил моего брата Маниньо, вооруженного купленной у них же новехонькой одноствольной тридцатизарядной винтовкой, прибыль все равно достанется им. Даже если Маниньо закричит о своей ненависти к войне голосом рвущихся гранат, на спортивной площадке недалеко от Пальмовой аллеи рекорд по метанию копья был поставлен им, солнечным днем Рут его поздравила с новым рекордом — тогда ему принадлежали только ее рука и мозг, он еще не обладал ее телом.

Человек обитает в скелете из костей, охраняющем его дух, природа дала ему десять пальцев на руках и десять пальцев на ногах. И маленького отверстия, чуть побольше игольного ушка, оказалось достаточно, чтобы жизнь покинула Маниньо. Хрупкий стебелек цветка, маленький кролик на изумрудно-зеленом поле. И все же нет такой силы, что приручила бы его. «Вы можете его убить, но никогда не сможете сломить» — цитирую по памяти.

И с тобой произойдет то же самое, мой брат. Ты здесь, и, пока ты здесь, заострившиеся черты твоего лица говорят о том, что это ты, хотя и белый, как саван; я буду неотрывно смотреть на тебя и заставлю возродиться жизнь, покинувшую тебя через пулевое ранение вместе с кровью. Ты уже не Маниньо, однако ты еще здесь. А потом, что будет потом? Смогу ли я уничтожить все фотографии, будешь ли ты со мной всегда? Только зачем мне желать, чтобы ты был со мной, если тебя уже с нами нет? Мама навеки сохранит тебя в памяти, она носила тебя девять месяцев под сердцем, и это превыше всего. Рут навеки сохранит тебя в памяти, она всю жизнь носила твой образ в душе, мечтая с тобой встретиться, ты любил ее, и вся ее дальнейшая жизнь пройдет в одиночестве неутолимой любви, которую она станет баюкать, как ребенка, в остановившемся, точно окаменелом времени. Но я не носил тебя ни под сердцем, ни в сердце, так останешься ли ты навеки в моих глазах, наших глазах, унаследованных от старого Пауло? Я знаю, что нет, иначе бы я солгал тебе и опорочил ложью твою короткую и прекрасную жизнь: я забуду. Жизнь — это нечто очень конкретное и субъективное, все остальное — смерть.

Смех не умирает, он бессмертный. И Маниньо, лучшему среди нас, выпала на долю судьба падающих звезд — перед ним простирались покрытые песком просторы муссека, следы его ног были усыпаны цветами, а затем он угас среди звездной пыли.

— Пойдемте-ка лучше в поле! На этом асфальте и двух шагов не сделаешь!..

С красной земли поднимается пыль. Рут с нами нет, только Маниньо и Марикота кружатся в стремительном ритме танца. Я прошу его хотя бы снять военную форму, он захлопывает дверцу такси, гладит меня по голове, улыбается. Смех не умирает, я спокоен.

— Предрассудки, Майш Вельо! Вот увидишь!..

Я вижу и думаю, что Маниньо всегда лучше всех, что он всегда прав, даже когда это не так, потому что у него есть право ошибаться, ведь он никогда не станет старшим. Но я еще не знаю, что он действительно никогда не станет старше, потому что через несколько месяцев прочертит, точно падучая звезда, небосклон своего смеха; пуля настигнет его даже не в бою. И конечно, он будет оплакивать такую смерть, если она ему суждена. Я думаю об этом, держа в объятиях Рут, спокойную и безмятежную, сосредоточенную на каком-то своем особом внутреннем ритме. Марикота — полная противоположность ей во всем: она громко хохочет, кокетничает, словно опьяненная тем, что танцует с полководцем королевства самбы.

— Понимаете, завтра я могу умереть. Так почему бы сегодня мне не вспыхнуть как спичка, потеряв голову от прикосновения к нежной коже ваших плеч?..

Столько раз можно прочесть эти невысказанные слова в глазах улыбающихся юношей на новогоднем балу, и Марикота с ее шумной радостью и широкой улыбкой словно солистка, сивилла в хоре тех, кто, подобно ей, дарит партнеру не одну только возможность полюбоваться нежной кожей плеч, а истинное блаженство:

— Давай лучше сегодня проведем ночь вместе. Мало ли что может случиться завтра, перед самым моим отъездом!..

Осталось недолго, всего полчаса, и мы вступим в третий год войны, новогодний бал продолжается, а я больше не могу, я не выдержу до полуночи, я не хочу оставаться здесь до полуночи, ведь мне тоже придется слушать, как произносят тосты, пускай я буду сидеть тихо и молчать, все равно придется слушать, а я этого не хочу, потому что Маниньо станет яростно, с ненавистью кричать: «Да здравствует война!» И все началось с твоего взгляда, милейший офицер, любитель крепких коктейлей, теперь тебя в зале нет, но я все еще ощущаю твой взгляд на обтрепанных манжетах моей рубашки; с вопроса Марии: «Это от костюма или еще от чего-нибудь?» — хотя наши пути давно разошлись; Маниньо танцует с Рут, никогда в жизни я не видел таких умиротворенных и блаженно-серьезных лиц, как у них теперь, и оттого мне еще больнее, я хочу взорваться, ведь я могу, и вдруг на меня нашло, я закрыл глаза, одна, две, три порции виски — и вот эти два лица снова передо мной, теперь мне уже все равно, пускай они меня преследуют.

Все дамы на балу разряжены, точно ослицы в цирке, дочери одеты чуть поскромнее, чем мамаши — ведь этот залежалый товарец уже не пользуется особым спросом, надо суметь его подать покупателю, показать, так сказать, товар лицом, я снова хочу взорваться: яркая упаковка тоже соблазн, платье — броский ярлык, белое в сочетании с розовым, перламутрово-серым, цвета зеленого мха, белоснежное, кипенно-белое — все это олицетворяет чистоту; для этих маменькиных дочек, которых любящие родители держат в святом неведении, в вакууме целлофановых пакетов, точно скоропортящиеся продукты, сажают в долине реки Ложе апельсиновые деревья и орошают их кровью, пусть только они поскорее зацветут…

— Mbumbu iala bua mbote, ita mixoxo![34]

Айюэ́, выдающая себя за белую мулаточка в третьем поколении, что танцует со мной, неужели ты поступишь так же, как толстозадая корова, моя сестра, и захочешь «улучшить породу», вычеркнуть прекрасное слово «Луанда» не из удостоверения личности, а из твоей крови. Ты обзаведешься текущим счетом в банке, станешь говорить с лиссабонским акцентом, как подлинная столичная жительница, а если бы я сумел достучаться до твоего сердца и разбудить гены твоей бабушки, ты заговорила бы совсем по-другому, на кимбунду:

— Mdumbu se iala bua mbote, ita mixoxo?[35]

Вероятно, ты бы подпрыгнула, точно джип, наскочивший на мину? И еще услышала бы, как кровь через пулевое отверстие покидает тело? Или даже не смогла бы пробормотать: «Благословите меня, сеньор», как велел приветствовать себя твой дедушка?

Я с закрытыми глазами могу определить ваше происхождение — только по жировым прослойкам на бедрах и ягодицах, на спине или на груди. Здесь, на балу, есть такие, что питались в детстве одной маниоковой кашей или болтушкой из кукурузной и рисовой муки, и такие, что каждый день ели мясо; встречаются любительницы чая с пирожными в неограниченном количестве; любительницы лангуст и коктейлей на званых вечерах; те, что выросли на черством хлебе, а после свадьбы возместили упущенное роскошными обедами. Есть и такие женщины в нашей Луанде, и их немало — я знаю это наверняка, сам наблюдал их на протяжении десяти, двадцати, тридцати лет, — что ходили босиком, сами подметали в комнатах пол, ухаживали за страдающими от ревматизма мужьями, бывшими заключенными тюрем в Амбаке и Пунгоандонго или крепости Сан-Мигел в Луанде, и мечтали о таком празднике, как сегодня, о новогоднем бале в офицерском клубе. Вы весело и непринужденно, можно даже сказать — бесцеремонно, раздобываете всеми правдами и неправдами деньги, и это муравьиное упорство уравнивает вас в правах с другими сеньорами — откровенно говоря, немногими, очень немногими! — из Верхнего города, кичащимися остатками аристократических фамильных гербов, — немногими, однако уверенными в себе, ведь они высоко котируются в нашей Луанде. А ваши благородные рыцари без страха и упрека, с загрубевшими лицами, но нежными сердцами, разглядывают молодых офицеров, обнимающих их дочерей, и предупреждают: осторожно, выставленные экспонаты руками не трогать! Не хватало еще, чтобы разглядывали их по-испански, с помощью рук, черт возьми! Хотя, конечно, Иберийский пакт заключен и двусторонние договоры тоже, и ты можешь слегка прикоснуться к ней, только смотри у меня, ничего не стяни! И благородные рыцари без страха и упрека хмурятся, словно несут украшенные лентами штандарты своего ордена — Сердца Христова, Авиша или Сантьяго — или рога, прискорбное, но приносящее прибыль украшение…

Я не взорвался. Маниньо и Рут подвели ко мне незнакомку, это разрядило запальник, и вот я смотрю на мир другими глазами: она прекрасна и грустна, так грустна, что мороз по коже пробегает, когда раздается ее голос.

— Моя сестра Зита! — говорит один из офицеров.

Но я выслушаю ее рассказ потом, заливаясь пьяными слезами: восемнадцать лет, восемнадцать месяцев вдовства из-за этой проклятой войны. И Рут станет танцевать с кем-то мне неизвестным, Зита с Маниньо, и я знаю, что мой брат содрогается, держа эту юную женщину в объятиях, что он хотел бы освободиться от нее и не может, потому что танцует со смертью.

— Эй, приятель, откуда вам знать, что это такое — подтвердить смерть погибшего под пыткой! Замолчите, прах вас дери! Лучше уж ешьте своего лангуста!..

Брат Зиты — прапорщик, парашютист и врач, или прапорщик, врач и парашютист, или парашютист, прапорщик и врач, или врач, прапорщик и парашютист; парашют изготовила фирма «Массу и компания» — вот что позорит мое звание врача, признается он, мертвецки пьяный в пять часов утра, но нас уже там не будет, и какой-нибудь водитель такси подберет его и отвезет в гостиницу, в клуб, домой или в военный госпиталь.

А пока мы в офицерском собрании, до полуночи не хватает каких-нибудь десяти-пятнадцати минут, его сестра в розовом платье, восемнадцать месяцев вдовства и тоска одинокой восемнадцатилетней женщины, и он окликает Маниньо:

— Послушай, приятель, подожди меня! Куда вы теперь направляетесь? Наверно, в муссек? Возьмите меня с собой!

«Наверно, в муссек?» Да, моя почти невестка, твой цвет кожи бросается в глаза даже пьяному!

Он преследует нас по улочкам с аккуратно подстриженными газонами. Маниньо держит Рут под руку, я хочу повернуть назад и удрать, чтобы вернуть достоинство честному парню, давно уже погибшему в нем, и оставить его одного на ярмарке, где он вырядился в маскировочную форму поверх белого халата, нарушив клятву Гиппократа, а он плачет, как ребенок, прислонившись к железной калитке, которую безуспешно пытается открыть — я запер ее на засов.

— Впустите меня, впустите! Не оставляйте меня одного… Маниньо, ты ведь мировой парень!..

О полководец королевства с растрепанными светлыми волосами, до полуночи остается пять минут:

— Ладно, Жоан! Пошли с нами, дружище!..

Да ты все равно что Иисус Христос, мой брат, я вижу, как ты берешь его под руки, чтобы втащить в такси, но внезапно он падает на землю, в темноте лишь белеет его парадный мундир, а Маниньо с евангельской улыбкой архангела Гавриила, победившего дракона, поглаживает ушибленные суставы пальцев. И где это он научился такому боксерскому приему?

— Этот негодяй ведет за собой смерть! Подобные субъекты действуют мне на нервы, у них не хватает мужества, чтобы повеситься. Ей-богу, я бы сам купил для него пять метров самой прочной веревки! Или он думал, что на войне только и будет делать детей местным женщинам да распевать «С днем рожденья поздравляю» на именинах деревенского вождя?

Убивать или умирать, идти на войну или дезертировать — вот наши четыре времени года.

И когда ровно через минуту и пятьдесят три секунды ты поцелуешь Рут, потому что наступит полночь и начнется 1963 год, третий год войны, в глазах твоих отразится лишь печаль Зиты.

Я иду по улице, ведущей в каменоломню, сегодня суббота, мы, ребята из Макулузу — Пайзиньо, Кибиака и все остальные, — связаны веревкой, и чернокожий учитель шагает рядом с нами. Он вспотел, приказывает, куда идти дальше, однако даже теперь веселье брызжет в нас через край. Мы наказаны, но связывает нас не веревка, удерживающая всех в одном ряду, а иная, невидимая нить, ибо наши недруги из Кармо, Ингомботы и Макулузу уже знают: мы решили сыграть с нашим учителем очередную шутку, никто не признался, что это сделал именно он, и тогда наказали всех. Солнце смеется вместе с нами, и мы заливаемся хохотом, тщетно пытаясь сохранить серьезную мину, нас еще ожидает наказание. И отец на пороге дома грозит мне ремнем:

— Погоди, вот я тебе задам, когда вернешься!.. С ними надо держать ухо востро, сеньор Симеао! Им бы только кататься на лодке да бездельничать, а родителям приходится тратить на учебники последние гроши…

Сейчас будет выходить похоронная процессия, я убегаю в церковный сад, я хочу увидеть Маниньо только на кладбище в квартале Крестовое нагорье, я хочу засмеяться вместе с ним, вот он стоит в дверях домика, где живет наш приятель Шошомбо, и, приложив рупором руку к губам, громогласно стыдит всех нас:

— Uatobo! Uatobo! Ukamba о sonhi…[36]

Мы почти одинаково свободно говорили на двух языках, наша процессия по пути повстречалась с группой законтрактованных на принудительные работы, их сопровождает сипай[37], и, завидев нас, они начинают смеяться, а мы смеемся над ними, ведь я еще не знаю, что работать на прокладке дороги, получать от сипая удары кнутом из гиппопотамовой кожи, обжигать босые ступни раскаленным, как железо, гудроном — не приносит радости, которая переполняет наши сердца, и, так как учитель Симеао, понукая нас, дергает за уши, они, настоящие узники, поют нам, узникам понарошку:

О Мария, о Зе,

Голова обритая

Курица убитая…

Маниньо отправляется вместе с Рут на прогулку, оба хохочут как сумасшедшие, никто никогда в целом мире не будет больше так хохотать, — мой мир тесен, он ограничен церковью Пресвятой девы Кармо, сейчас выйдет похоронная процессия вместе с командиром отряда, где сражался Маниньо, слесарем Брито, мамой.

Группы скованных за шею рабов, процессии мертвецов, узников-африканцев, законтрактованных на принудительные работы, демонстрации свободных людей — вся история проходит у меня перед глазами, — это последнее, о чем я успеваю подумать, прежде чем берусь, улыбаясь, за край гроба Маниньо, мертвого капитана смертей в непроходимых лесах нашей родины Анголы.

С грохотом отворяются ворота из кованого железа, залитое солнцем кладбище, тишина, и больше ничего. Может быть, потому, что мертвецы надежно упрятаны под землю и похоронены по всем правилам, каждый в своей могиле с крестом в изголовье, а кости большинства из них истлели в положенный срок? И больше ничего, а в древние времена… да, в древности стоило умирать. Вместе с усопшими в гробах покоились предметы повседневного обихода, необходимые нам в жизни, любви, радости, печали и горе: домашняя утварь, всевозможные маленькие вещички с надписями, указывающими, кому они принадлежали, папирусы, драгоценности и подарки, сосуды с медом. Да разве мертвы люди, найденные в ледяной пещере в Андах?! Радостно через столько лет после рождества Христова узнать, что эти два существа, погребенные в пещере — да можно ли сказать, погребенные? — скорее посаженные, точно растения, посеянные, схороненные, любили друг друга при жизни и после смерти так и остались возлюбленным и возлюбленной, и, как знать, вдруг семена пшеницы, что сеяли в те далекие времена, стрелы для охоты на диких зверей, сосуды с водой, к которым прикасались их губы, и сапфировые глаза этих людей помогут нам понять то, чего мы не в состоянии увидеть сами: что эти обнаженные перед судом нашего двадцатого века страданий и лицемерия скелеты — двое влюбленных. И нам придется принимать снотворное, чтобы уснуть, когда окончатся похороны, я приму одну, две, три таблетки, потому что отдых во время искусственного, вызванного пилюлями, сна мы предпочитаем бессоннице, порожденной думами о смерти, о любви.

Жизнь — это не само время, а лишь воспоминания о нем, мы его уже забыли и хотим поскорее очутиться в двадцать первом веке.

Пайзиньо, сможешь ли ты выдержать пытки? Лишь когда заскрипели кованые ворота, у меня впервые возник этот вопрос, я ни разу не задавал его себе с тех пор, как несколько часов назад был вместе с Марикотой свидетелем твоего ареста на улице, а потом разглядывал в зеркале свои глаза и глаза моего двадцатичетырехлетнего портрета, отражающиеся в том же зеркале, и тогда меня вновь охватило сумасбродное желание рассмеяться, только рядом со мной нет даже Мими с ее неудовлетворенной страстью к моему погибшему брату, нет слесаря Брито, убийцы благородных побуждений в подростках, нет капитана из отряда Маниньо. Рядом одна мама, ты летишь ко мне, раненая старая птица, и жаждешь найти приют на подточенной волнами скале твоего единственного оставшегося в живых сына, но меня все не покидает желание рассмеяться. Видишь, как трудно сохранить респектабельность в час, когда смерть жалит нас в самое сердце, и полицейский, регулирующий уличное движение с важным видом, в полном соответствии с бляхами, яркой формой, знаками отличия и еще черт знает чем, означающим его повышение по службе, командует: направо, направо, налево! А в сердце направо течет венозная кровь, налево артериальная, или наоборот? Знают это непроходимый лес, густая высокая трава, выстрел из карабина, твое искаженное горем лицо, мне больно на него смотреть, мама.

— Не оставляй меня одну, сынок!..

Я же только вижу, как обыденно, заурядно горе, как оно, словно кислота, разрушает то достоинство, что сохранилось у тебя в старости, и на твоем лице-маске, на лице, отражающем и мою скорбь, я вижу за потоками слез, под черной вуалью, смеющийся оскаленный череп, смеющиеся вставные зубы, твою смеющуюся смерть, и мне хочется броситься к тебе, обнять, поцеловать, успокоить:

— Я люблю тебя, мама, люблю! Я не оставлю тебя одну…

Но я знаю, сказав это, я солгу, я оставлю тебя одну у гроба потерпевшего поражение, уходящего в землю любимого сына, знаю, что солгу как последний негодяй, и никак не могу разобрать, моя ли это мама смеется над смертью моего брата Маниньо своим оскаленным черепом, искаженным гримасой боли. Да, мама здесь, на кладбище, но она же ведет меня за руку, действие происходит в тысяча девятьсот тридцать каком-то году, ее гладкие волосы, струящиеся по плечам, кажутся влажными, будто она только что принимала душ или мылась в ушате, отец по дороге на ярмарку ворчит:

— У этого озорника одни шалости на уме…

И дает затрещину Маниньо, который капризничает и хнычет, уверяя, что в его тело впился клещ. Тогда мама меняет нас местами, я отправляюсь со старым Пауло на ярмарку, а она, чуть поотстав, ласково журит Маниньо: «Зачем ты его сердишь?» Я не вижу, как улыбается тронутый до глубины души старый Пауло; когда он оборачивается, лицо у него уже властное и суровое:

— Не вздумай его наказывать! А то я вам задам…

Чугунные ворота открыты, надо идти, только теперь нам нельзя поменяться местами — мне отправиться со старым Пауло на погост, а Маниньо остаться с мамой, которая смотрит нам вслед и просит меня не огорчать отца.

От Массангано до Мушимы, устремляясь к океану, течет река Кванза.

Но я еще не достиг океана, траурный кортеж покинул кладбище, а я сбежал, мне хочется пройтись пешком, пускай это каприз, но мне хочется пройтись пешком. Мими позаботится о маме; ей-богу, Рут заслуживает этой прогулки пешком, она лежит на постели моей матери, еще более тихая, чем обычно, глаза ее устремлены в небо, где парят птицы, она все еще не пришла в себя. А когда очнется от забытья, истерически засмеется, заплачет или запоет песенку, которую мурлыкала потихоньку на ухо своему возлюбленному в парке Героев обороны Шавеса, на коленях у нее лежала книга Коллет «Первая любовь», она так никогда и не дочитала ее до конца, привлеченная лишь яркой обложкой и названием. Любовь нельзя сравнивать с плодом, скорее это паутина прожилок на зеленом листе, ведь так?

У нее больше нет первой любви, никогда не будет.

Листья мулембейры шелестят от ветра, вздымающего с земли красный песок, на котором отпечатались следы танцующих. Марикота громко смеется, показывая белые зубы; у нее такой смех, что сразу можно понять: она знает, что кожа, внешняя оболочка человека — это еще совсем не то, что шкура у ягуара, очень часто ею прикрывается оборотень. Рут танцует со мной, такая тихая, задумчивая, ее внутренний ритм ощущаю один лишь я, а Маниньо — полководец смеха; только в тот раз меня там не было, я бродил по сонным улочкам старой Луанды, споря с Коко, когда ему пришла в голову эта мысль, он воскликнул — мне потом рассказывали, мне говорили, Кибиака тоже вспомнил:

— Когда я умру, поставьте мне на гроб граммофон, пускай он играет…

Не для Маниньо ли исполняет оркестр «Кумпарситу»? Слышится мелодия «Кумпарситы», знамя, покрывающее гроб, не шелохнется, ветра нет, и оно, знамя смерти, безжизненно свисает с крышки гроба, сабля и фуражка лежат рядом, твое тело танцует теперь «Кумпарситу» в такт нашим нестройным шагам. Мы несем гроб, нас четверо, разного роста и комплекции, и у каждого своя походка, свой ритм, каждый танцует по-своему это скорбное танго, направляясь к раскрытой могиле — усыпанный цветами Маниньо весь отдается танцу, мои движения четки и размеренны, я пытаюсь заставить и Рут придерживаться этого ритма, но она следует совсем иному внутреннему ритму, чем я: «Да у тебя, Майш Вельо, просто мания выполнять, как положено, фигуры танца!» Эта мулаточка во всем хочет подражать своему полководцу. Кибиака, обыкновенный парень из муссека, танцует, когда подвернется случай, и ест, когда находится еда, однако он всегда соблюдает достоинство, а Пайзиньо? Пайзиньо не умеет танцевать — и все же танцует лучше всех, никто не смеется над его неуклюжестью, и девушки наперебой выбирают его, хотя он и наступает им на ноги; слова его убеждают, что он — единственный настоящий танцор, и никто не замечает его промахов, Пайзиньо никогда не предаст, ко всему в жизни он относится серьезно — из восковых сот своих дней он добывает мед для других.

Нас четверо, и у каждого свой особый ритм и своя походка, мы несем на руках веселый гроб своего детства, при нашем приближении из кустов то и дело выпархивают птицы кинжонго, и вдруг раздается крик:

— Майш Вельо! А Майш Вельо?!

Это маменькины сынки из Голубого квартала Ингомботы, явившиеся раньше нас с другой стороны, оттуда, где простираются леса Сельскохозяйственной академии, оказывается, уже расположились с удочками на нашем месте, придется с ними драться, и я в нерешительности замедляю шаги: нас четверо, а этих вторгшихся в наши владения наглецов шестеро. Пайзиньо предостерегающе поднимает над головой лук:

— Ведь мы мужчины!

Нас обволакивает тишина, мы уже не бежим, а продвигаемся вперед мерным шагом, осторожно, держась на расстоянии друг от друга, тут командует Маниньо, хотя он и младше всех. Солнце освещает верхушки деревьев, кустарник и густая трава не шелохнутся, ветра нет, на спокойной глади озера красные отблески, и вдруг трава заколыхалась, точно по ней пробежала волна, — это удирает шестерка трусов; чтобы они нас не обнаружили, мы делаем вид, будто ничего не замечаем. Поглаживая припрятанные в карманах камни, мы хохочем, видя, как они улепетывают. Пайзиньо кладет на землю лук и стрелы — это оружие не годится, иное дело — оружие огнестрельное, свинцовые пули, и каждый из нас вынимает из карманов свои камушки и складывает их на землю, словно опоясывая лес магическим полукругом. Кибиака передает приказы командира Пайзиньо, тот передает их мне, и я выглядываю из травы, пестрящей цветами и плодами, — никого, кругом тишина, значит, маменькины сынки с позором бежали?

— Недоноски, трусы несчастные! Им бы только за мамочкин подол держаться!

О шелестящая от ветра листва кустарника на берегу озера Кинашиши, отчего ты сейчас поникла? Мы вчетвером несем на руках гроб Маниньо, и у каждого свой особый внутренний ритм, свои вкусы и своя жизнь, гроб покачивается при каждом нашем движении, звуки «Кумпарситы» смолкли, кругом тишина, все притворяются серьезными — приглушенно бьются сердца, втихомолку работают желудки, переваривая пищу, бесшумно фильтруют жидкость почки, это совсем не такая тишина, что окружала нас тем светлым вечером. Тогда тишина символизировала торжество жизни, нашу победу: замер пронзительный крик птицы плимплау — условный знак врагов. Я пригибаюсь к земле. У меня над головой просвистел камень. Этого звука Маниньо не услышит, пуля почти неслышно вопьется в его грудь, и из маленького, чуть побольше игольного ушка, отверстия вытечет на траву вся его кровь, и тогда он заплачет, потому что погиб не в бою.

— Пускай эти недоноски нападут первыми! Посмотрим, где они прячутся!..

И Кибиака, поймавший на своем веку множество птиц, становится на колени, оттягивает резинку своей рогатки, между ним и рукой Антониньо метров сто, натянутая тетива звенит и вибрирует; дерево мафумейры — плохое укрытие, его острые шипы и колючки мешают Антониньо спрятаться понадежней, сразу видно, что этот сосунок — трус, надо же ему было выбрать для засады мафумейру — смех, да и только!

Кибиака стреляет из рогатки, и тотчас раздается вопль, это Антониньо, из-за деревьев доносятся крики птицы плимплау, ребят из Голубого квартала шестеро, а нас всего четверо, и они задумали сразиться с нами врукопашную, у них палки, дубинки и пращи, они победят! Да полно, победят ли? Мы, ребята из Макулузу, поджидаем их, стоя спина к спине. Густая трава не шелохнется, на небе сияет солнце, тишина дышит, точно живая, шесть пар глаз приближаются медленно, осторожно, следя за нами зорко, как рыси, но враги никак не решаются напасть первыми, где уж им, и Кибиака подзуживает их:

— Трусливые вонючки! Да нападайте же!

Они почти замерли на месте. Антониньо что-то шепчет на ухо Пипито, тот смеется в ответ, и мы понимаем: сейчас они ринутся в атаку, трое с одной стороны, трое с другой, приплясывая, точно воины африканского племени, и ударяя по губам ладонью, чтобы повсюду были слышны их крики. Наше каре будет нарушено, и они одержат победу.

— Каждый должен наметить себе противника! Не щадите гадов!

Неужели, Маниньо, твой голос умолк навсегда? Голос командира, перед которым ковром расстилалась трава между муссеками Макулузу и Кинашиши? Однако никто не бросается в атаку, никто не намечает себе в тот вечер противника…

Я тоскую по земле анклава[38]

Там родился друг мой из Анголы…

Оркестр маэстро Самбо взрывает свои гранаты, тысячи осколков разлетаются по площади Марии да Фонте, наводняя ее музыкой.

— Майш Вельо! Давай мириться!

— Ладно, Тониньо! Мир!

Теперь нас десятеро — мы бежим под разрывами гранат, под пулеметным и ружейным обстрелом музыки, ветер треплет наши волосы, на шее у нас рогатки, мы хохочем, наступило перемирие, радость переполняет сердца. Нас десятеро, и для начала только Маниньо окрасит своей кровью траву — ноты с музыкой для нашего оркестра. Но рано еще думать о смерти. Голубой квартал и Макулузу заключили перемирие, капитулировав перед радостью и музыкой.

Мы бежим вслед за оркестром. Трава ковром расстилается у нас под ногами, и даже солнце меркнет перед нашим весельем, радость не умирает, она бессмертна. И вдруг я спотыкаюсь о камень и, не переставая смеяться, кричу:

— Черт бы тебя побрал!

И тут же получаю от Маниньо щелчок: когда по улице проходит оркестр со Самбо, нельзя произносить дурные слова!

— Невежа!

Так что же ты встал, Маниньо, что же ты остановился, чтобы разделить ту боль, которую я испытал, споткнувшись о камень, ведь остальные уходят, и выстрел будет предназначен тебе, особый выстрел, на заказ, партизан знает, что игра ведется нешуточная, выстрел будет стоить ему жизни. И все же он выстрелит, и капитан сожжет его заживо на дереве вместе с зажатым в руке бесполезным теперь карабином. Сделать то, что должно быть сделано, даже зная, что если выполнишь долг, то погибнешь, кто это сказал, Ансельмо, приятель англичанина на войне в Испании из книги Хемингуэя, или Маниньо, наш полководец во время войн и перемирий, не позволявший говорить глупости, когда играл оркестр Самбо? Или ты, неизвестный партизан, я даже не знаю твоего имени, а уж если непременно надо назвать какое-то имя, оно может быть лишь одно — Кибиака, он — это все, он воплощение человеческого достоинства. «Знаешь, как тяжко не быть человеком?!»

Я снова несу чепуху, и снова Маниньо дает мне оплеуху. И опять, уже нарочно, я бормочу какую-то чушь, а он залепляет мне пощечину. Тогда я смеясь восклицаю:

— Маме пожалуюсь, вот увидишь!

Он бросается на меня с кулаками, трава больше не расстилается ковром у наших ног; вы только поглядите — родные братья дерутся, какой позор!

— Майш Вельо! Маниньо!

Кибиака зовет нас, оркестр останавливается на площади, маэстро Самбо вытирает пот; мы бежим, взявшись за руки.

Мы бежим, взявшись за руки, ветер переменился, и я ставлю парус, весь холм сделался багряным, точно охваченный пожаром, — это цветут посаженные на склоне акации, и тем, кто наблюдает за нами в колледже монастыря Святых сестер — за Марией и за мной, — наш смех кажется кощунством. Я еще не знал, что женщины, которые любят по-настоящему, никогда не смеются, если смеется их любимый: смех — вода для двоих, ее пьют по очереди, она не льется сразу для обоих.

Разве это не так, моя невестка Рут, мало-помалу продвигающаяся по дороге утробного молчания, разве это не так, Маниньо, медленно, под музыку, «налево, направо, налево, направо, держись смелей, новичок» направляющийся по адски шумной дороге в преисподнюю? Ad omnia sæcula sæculorum[39], мама уверена, что ты попадешь на небо, мой земной брат, ты еще здесь в твоем безукоризненно белом парадном костюме, а тебя уже собираются послать на небо, в зеленые кущи рая; мертвый, ты служишь помехой для живых, ты словно красный свет светофора, запрещающий идти, а им хочется поскорее перейти на другую сторону, хочется двигаться самим и заставить двигаться других. На небо, подумать только, наверное, и там есть священник в соответствующем облачении, и он сделает все возможное, приложит все старания, моя невесточка, а рекомендательное письмо всегда пригодится. Нет, в землю ты уйдешь, и землей ты станешь, и это еще хорошо, это меньшее из зол — поучал нас старый Пауло. Послушай, мама, послушай меня: теперь, когда я подготовил для Маниньо место его последнего упокоения — в этой кровати нет клопов, — я не собираюсь глядеть в раскрытую красную пасть земли, которая посмеивается над моим братом, погибшим во время пунической войны в лесах Нгулунгу и Мбаки или где там еще, нам не нужна эта дерьмовая могила, мы плевать хотели на вашу экономическую политику — вы, кажется, называете ее экономикой интенсивной культуры? — у всех нас, парней из Макулузу, есть прекрасная пещера нашего детства, размером восемь на четыре метра, это несложно, хотя я уже забыл, как вычислить объем цилиндра, но это несложно, и потому выслушай мою просьбу, мама: я не хочу, чтобы меня хоронили — какое некрасивое, тусклое, холодное слово «похороненный» или другое — «погребенный», рифмующееся с покоренный, отлученный, оскопленный и холощеный, оскорбленный и обойденный, порабощенный! — во всех этих словах и рифмующихся с ними синонимах ощущается тишина и покой, а я хочу, чтобы мое тело бросили в море, тогда у меня по крайней мере сохранится иллюзия движения, я вновь появлюсь на свет, покачиваясь на волнах, они непрестанно будут меня баюкать, и я не превращусь во прах, а стану планктоном и буду странствовать по свету, побываю на всех побережьях мира. Но если уж мне придется остаться здесь, мама, то пусть я буду лежать именно тут, около моря, теплого моря нашей родной Луанды. Море умеет проливать слезы, и я вижу пароход «Софала», сперва на горизонте появляются четыре мачты, я всегда называю мачтами трубы и рисую их, так бы и рисовал, кажется, всю жизнь в своем школьном альбоме «Кванзу» и «Колониал», «Жоан Бело» и «Моузиньо», однако отец Пауло, словно он сейчас здесь со мной, огревает меня ремнем или мокрой веревкой и кричит на весь Макулузу, заглушая мои вопли:

— Бродяга! Тебе бы только на лодке кататься да собак гонять, а я должен надрываться из последних сил, работать до изнеможения, чтобы ты мог учиться!..

Но что поделаешь, раз я люблю море и корабли, и, когда ты говоришь, мама, какое красивое облачение у священника, я всегда диву даюсь — что ты в нем нашла? Мне хочется стать моряком, я целыми днями околачиваюсь на мосту у Таможенной охраны и рисую корабли, а маменькины сынки из Голубого квартала вместе с Маниньо, Кибиакой и Пайзиньо проводят время на пляже; они заключили перемирие, капитулировав перед жингубой и прочими самыми разнообразными сластями, ловят рыбу у берега или голышом греются на солнце. Согласись, мама, на мою просьбу. Видишь, я плачу? Ты думаешь, это оттого, что убит Маниньо? Но сейчас я даже не думаю ни о нем, ни о Пайзиньо, который выдержит пытки. Просто мною владеет страх, черт бы его побрал, ужас быть погребенным.

Погребенный — рифмуется со словами, оканчивающимися на -енный, у него сколько угодно синонимов. Если бы я не принял сразу одну, две, три таблетки снотворного, чтобы поскорее заснуть, я бы узнал, как опасна сконцентрированная в рифмах и синонимах мудрость. Если бы я не выслушал, твердо держась на ногах, все речи, все обещания посмертно наградить моего брата, которые нам швырнули, точно кость бездомной собаке с опущенной мордой и уныло висящим хвостом — такую жалкую собачонку напоминает мне мама, у которой остался только один сын, — я бы это узнал.

Я бы это узнал: ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк — такая поговорка была у старого Пауло, и он научил меня ей, хотя я отнюдь не стремился ее запомнить и только впустую потратил время, пытаясь отбросить эту мудрость, приставшую к моей коже изнутри, так что вырвать ее очень нелегко, а тем временем жизнь проходит, мне тридцать четыре года, и я все еще ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк. Запрещающий знак светофора, череп со скрещенными костями на табличке — вот что такое я.

Вам нужны примеры, рифмы и синонимы, ты хочешь, мама, испить из источника пятивековой мудрости?

Взять хотя бы мою предполагаемую невестку-мулатку:

— С мулаткой любой достаток сладок!

Мулаты! Как их только не называли, каких прозвищ для них не придумывали: и деревенщина, и стручок перца, и половинка-насерединку, и без царя в голове…

Синонимы мулата: самописка, футбол и танцульки!

Восхищение полуграмотного колониста пышными завитушками каллиграфического почерка, витиеватым росчерком, словно таящим в себе высокомерное презрение, породило прозвище — самописка. Или бумагомаратель, бюрократ-недоучка — и все это от зависти, которую испытывал к образованным человек труда с мозолистыми руками.

Старый Пауло, старый Пауло, Маниньо вечно издевается надо всем, что ты говоришь, он перемазался пальмовым маслом, потому что только что с наслаждением съел жареную курицу — было это первого мая не помню уже какого года, — но мне всегда очень больно вырывать из-под кожи то, что вошло в мою плоть и кровь, и рубцы никогда не изглаживаются.

— Жители Катете не чисты на руку, даже иголку без ушка — ну зачем она им нужна? — и ту норовят стянуть.

А в груди твоего сына отверстие чуть побольше игольного ушка, через это отверстие покинула его жизнь, потеря возмещена, понимаешь? Хоть они и не чисты на руку, зато возвращают украденное, да еще с лихвой.

— Жители Кабинды все сплошь задиры, кибалы — лентяи. Для работы только байлунды и пригодны!

Снова, как всегда, всплывает невежество, точно масло на поверхности веков:

— Самые опасные из всех — жители Амбаки, они связаны круговой порукой, старших над собой иметь не желают, а чтобы разбираться в законах, скупают охапками всякие там словари да кодексы… Бюрократы, юристы доморощенные…

Вот в чем заключается мудрость: ни рыба ни мясо, ни священник ни моряк — сын колониста должен знать все, что было и чего не было.

Не разрешай меня хоронить, мама, вцепись в мое тело, ухватись за единственную скалу, что у тебя осталась, если бы ты знала, как она ненадежна, ведь это всего только музыка Самбо, превратившаяся в пыль времени, развеянную ветром по старым улицам — Цветов и Солнца, Торговой и Висельников, — и чтение документов, и уважение к женщинам вопреки укоренившимся предрассудкам. Пайзиньо выдержит пытки, не проронив ни слова, у него рот на замке, и потому, мама, я могу себе позволить быть эгоистом и взывать к тебе молча, с тоской: не разрешай меня хоронить!

Я направляюсь к смотровой площадке, хотя ее давно уже не существует, не для того, чтобы увидеть с нее пещеру Макокаложи, ее тоже давно уже нет, просто я больше не могу — лодку Маниньо перевернуло на волнах нашей жизни, и у меня морская болезнь.

Над городом нависло угрюмое серое небо, на море опустились зыбкие тени, пятна света колеблются, прыгая по воде, внезапно солнце спряталось за тучами, и первые капли, а затем и струйки дождя возвестили, точно военные патрули, приближение ливня. Этот ливень угрожал испортить все похороны, ведь Маниньо такой красивый, и участники похоронной процессии такие разряженные, они хмурятся, недоверчиво поглядывают на тучи и уже горюют от мысли, что придется отдавать в чистку костюм — это лишний расход в столько-то эскудо, да и ботинки запачкаются, а какая морока чистить ружья, да еще смазывать их маслом.

И вдруг блеснула молния, грянул гром — это на кладбище прогремел залп ружейного салюта в честь Маниньо. Не помню, когда я там проходил, утром или вечером, и даже забыл теперь, до или после ареста Пайзиньо, уже ничего не помню, лишь одно видение до сих пор отчетливо стоит перед глазами: пустырь на пересечении двух улиц, а на нем призрак Дворца призраков, неподалеку от улицы Цветов — улицы, где цветы должны бы расти в изобилии, но я не нашел там ни одного цветка, а во Дворце призраков их было множество, этот призрак упорствовал в своем намерении остаться среди живых.

Передо мной четко вырисовывался силуэт старинного здания прежних времен. Оно погружено в сон, но вдруг открываются двери, и, когда мы входим туда, чтобы вдохнуть запах пота, честно пролитого в погоне за наживой всякого рода авантюристами — купцами и охотниками за людьми, торговавшими рабами, приказчиками в лавках, разносчиками товаров, ярмарочными торговцами и полководцами, что вели нескончаемые войны с местным населением, раздается смех, это смеются над нами, анархо-коммуно-сюрреалистами, это смеются над нами; случаются же такие чудеса, о господи, в начале пятидесятых годов нашего столетия нам разрешили устроить выставку здесь, в Луанде, столице Анголы, на земле, принадлежащей португальцам, а ведь в самом Лиссабоне эта школа художников еще не получила признания, в Париже-то она уже признана, но как разрешили провести выставку сюрреалистов здесь?! Это явно подрывная акция по отношению к высшим художественным достижениям Родины, над нами смеются, осторожно! У них в муссеке есть хижина, где происходят сборища… Вы полагаете, что художников? Как бы не так! Коммунистов! А вероятней всего распутников. Вы только поглядите, эта старая, разъеденная ржавчиной железная цепь, давно уже вычеркнутая из нашего сознания и из графы расходов, эти красные пятна нарисованы или это кровь, пролитая здесь нашими предками, а может, это кровь рабов? И как ты сказала, Берта, повтори, ах да, выставка называется «Цепная реакция»? О, понимаю, в этом названии заложен глубокий смысл! Теперь-то мы, прежде чуточку отсталые, сможем наконец сравняться с другими столицами. Хорошо-хорошо, Берта, только не забывай о нашем географическом положении, это лишь первый шаг, нам надо сверить наши часы с европейским временем, у нас совсем иное измерение времени, у нас действует время Верхнего города. Да ведь вы приехали потом, на все готовенькое, далась же вам эта дурацкая затея — сверять часы с европейским временем, наши часы идут так, как мы хотим, они смазаны потом и кровью, в Анголе XX века нам ваши открытия не нужны, отправляйтесь со своей выставкой в Португалию, в Террейро-до-Пасо, наша политика традиционная, традиционалистская, нечего забивать нам голову всякими иностранными словами, сюрреализмами и прочим, мы, дорогая сеньора, слава богу, сумеем с помощью политики кнута и пряника удержать за собой наш город, а эти художники оскорбляют нас, смеются над нами, как можно такое допустить — может, они коммунисты?

И я кричу, обращаясь к Маниньо:

— Детские развлечения! Рисунки детей с разгулявшимся воображением! Когда дети умрут, дом все еще будет стоять!

И Коко, Пайзиньо — подумать только, даже Пайзиньо! — «все-таки человек — существо зависимое, поступки его всегда обусловлены взаимосвязями с обществом», Дино и все прочие набросились на меня, обзывая старым брюзгой, флюгером, реакционером, мелкобуржуазным отродьем, и я отбиваюсь, как могу, кричу, кусаюсь и лаю, пытаюсь доказать свою правоту, однако в этот час здесь, во Дворце призраков, в нашей родной Луанде, я ничего не в состоянии доказать, нас может рассудить только время.

И оно действительно рассудило?

Маниньо, ты всегда во всем шел до конца, стремился докопаться до самой сути вещей! Если бы они только послушали, что ты говоришь, если бы они только знали твои взгляды, не было бы никакого салюта в твою честь и провожали бы тебя в последний путь всего четверо, если бы вообще разрешили похоронить тебя в освященной земле: я, мама, Марикота и Мими. И больше никто, клянусь кровью Христовой, козьим пометом, дальше забыл. Я слышу твой смех, вижу твои глаза, твое сильное тело, расстеленные у твоих ног ковры, мой погибший брат:

— У этой сюрреалистической выставки есть один маленький недостаток! Не хватает автоматического фотоэлектронного детонатора, чтобы взорвать тротиловую бомбу! И в ту самую минуту, когда губернатор или епископ или его представитель разрежет символическую ленточку, открывая выставку, и произнесет с умным видом: «Выставка просто великолепная», либо: «Во всем этом заложен глубокий смысл», либо: «Все произведения выполнены на высшем уровне», небо расцветит пышный фейерверк искусственных огней, и на город обрушится целая лавина камней и трупов.

Нет, Маниньо, ты не прав. Незачем устраивать фейерверк. Я знаю, чего не хватает на выставке, и как жаль, что сегодня, сейчас, в 1963 году, на четыреста восемьдесят первом году ангольсих войн, я не могу отправиться в квартал Крузейро-Сейшас, там, кажется, проживает владелец помещения, где была устроена выставка, и сказать:

— Я брат погибшего на войне в Анголе прапорщика, который умер с улыбкой на губах, хотя я думал, что он плакал, потому что погиб не в бою. Я хочу выставить скульптуру.

И по моим глазам он увидит, что я говорю всерьез, что это не издевательство, не насмешка над обывателями — буржуазией, колонистами, правительством, он поймет это, увидев, что я не оплакиваю смерть моего брата Маниньо. Внизу, у входа в выставочный зал, губернатор разрежет ленточку, ею могла бы служить, например, пулеметная лента или пуповина роженицы, и затем все начнут подниматься по лестнице, держа в руках каталоги, охваченные лихорадочным нетерпением, заранее представляя себе, как прекрасна скульптурная группа номер один, образец для подражания молодежи, грядущим поколениям, подтверждение высокого уровня, достигнутого нашим искусством, и вдруг замрут на месте от изумления, встанут как вкопанные, не шелохнувшись, не проронив ни звука, не моргая и не кашляя, и в наступившей тишине будет слышно лишь приглушенное биение сердец, уставших перегонять кровь по задубелым от преступлений венам.

Они увидят скульптуру Маниньо в маскировочной военной форме, скорчившегося, точно зародыш в материнском чреве; руки его скованы железной цепью, которой некогда сковывали рабов; он помещен в огромный шар из белого полиэтилена, made in USA[40], как сказано на этикетке, и плывет, будто в море, медленно и безостановочно, в космосе, заполненном желтой жидкостью — пивом. Мертвый или еще не родившийся Маниньо качается на волнах в американском чреве среди прозрачного желтого пива, и его белый лоб оскверняет лавровый венок, венчающий погибших героев, венок из листьев кофейного дерева. Только и всего. И завороженные вращением Маниньо в наполненной пивом вселенной, медленным и вечным движением, при условии, что никто не проткнет полиэтилен, made in USA, зрители рассеянно раскроют каталог и в разделе «Скульптура» прочтут название: номер один — «Бог, Родина и Семья», а в скобках, где обычно проставляют цену: из частного собрания.

Когда история спит, рождаются новые чудовища.

А дождь все моросит и моросит, мелкий и надоедливый, как бывает осенью, или это из глаз моих текут слезы и от земли поднимается знакомый запах?

Маленькое кладбище в Крестовом нагорье, наше семейное кладбище, видишь, я снова пришел к тебе. Я не могу долго не откликаться на твой зов, сегодня я принес тебе Маниньо, его похоронят там, где уже покоятся Тининьо и отец Пауло, это место предназначено для нашей семьи, тут проходит моя единственная демаркационная линия; такую крохотную плантацию, поместье мы обрабатываем, вкладывая собственный капитал, займы нам не нужны. Маниньо уже произвел вырубку леса, поджег кустарник, и теперь мы посадим его на чужой, принадлежащей другим земле, и, если так пойдет дальше, скоро будет засеяна вся наша планета, и когда-нибудь не останется больше непроходимых лесов в Мбаке и Уиже, привольных просторов и зеленой травы в нашем Макулузу, и всем нам придется заниматься любовью на могилах дорогих нам мертвецов. Всем! Без различия верований и цвета кожи — неужели и состояний? Такова официальная политика, недискриминация…

Видишь, я снова сюда пришел? Но меня еще здесь нет, ты и твои мирно спящие покойники слышат наш смех и радостные крики, мы шагаем цепочкой — так в прежние времена водили рабов, цепочка ребят из муссека, порабощенных неотразимым обаянием старого, вспотевшего в своем фраке и цилиндре дирижера; меня еще нет на кладбище, я иду пешком нашей обычной дорогой, это мой подарок тебе, Рут, оставшейся ad sæcula sæculorum наедине со своим молчанием, и жизнь будет просачиваться к тебе лишь через наивную песенку о влюбленных, странно звучащую в четырех стенах твоего будущего.

Фрак он носил или пиджак? Я никогда не знал, в чем различие между ними, мы прозвали его одежду «крылышки кузнечика» и смеялись над ней, а Маниньо, самый дерзкий из нас, крикнул однажды, расшалившись:

— Со Самбо! Со Самбо! Шляпа-то еще при вас? Одолжите мне свой цилиндр!

И дирижер улыбается в ответ, пятится и отбивает ритм, потом поворачивается и идет впереди оркестра в своем неизменном цилиндре, предмете зависти Маниньо, и с неизменной усмешкой, которая пугает и возмущает степенных людей, ворчащих, чтобы заглушить вечную унылую скуку: «И как только не надоест играть одно и то же!» Однако мы не покидаем трусливо нашего вождя, того, кто громко хохочет специально для нас, заглушая смешки инструментов.

— Со Самбо, ну так как же, вы дадите мне поносить свой цилиндр?

В голосе Маниньо уже нет прежнего задора, никто не обращает на него внимания, нам надоели его дерзкие выходки — довольно, а то мы тебе покажем!

Никто не обращает на него внимания, нужно иметь золотое сердце, а оно спрятано в песке, уносимом прочь нашей жизнью. У каждого из нас в детстве золотое сердце. Такова жизнь, все — от нее: нахлобученный на уши цилиндр, четкий строевой шаг бывалого солдата и на уровне лица две руки, почти сливающиеся с чернотой фрака, — со Самбо дирижирует оркестром:

— Пум-пум-пурум!

А было так, Маниньо, ты шел в десяти метрах от своего и его, маэстро Самбо, счастья, от нашей общей радости и едва уловимой гордости за тебя, и всех нас, ребят из Макулузу, снедало желание примерить цилиндр, пропахший потом и тем специфически африканским запахом, который смертельно ненавидит Мария, называя его со свойственной ей жестокостью «ужасной вонью». Мне кажется, я слышу ее голос: «Умереть — это значит никогда больше не встретиться, Маниньо?» Кому никогда больше не встретиться — живым или мертвым?

Сияет солнце, его свет отражается на инструментах в множестве золотых и серебряных бликов и создает сияющий нимб вокруг головы каждого музыканта, их шаг четок и ритмичен, они идут по улице, ведущей к кладбищу, а мы все еще следуем за ними — куда, куда?

Все это жизнь — и маленькое, чуть побольше игольного ушка отверстие, откуда вышла вся музыка, сыгранная в тот день оркестром Самбо, и мы, идущие позади музыкантов и открывающие для себя время и песчаные просторы муссеков, мы, ребята из Макулузу, идем рука об руку с маэстро Самбо, он любит исполнять желания детворы — ее восхищает наивная простота этой музыки, любительская манера исполнения, даже сама неслаженность оркестра, и золото его сердца хранится в самом недоступном тайнике на песчаном побережье, куда мы приходим. Вы только послушайте, что за слова:

— Когда я умру, поставьте мне на гроб граммофон, пускай он играет…

Ты хочешь, чтобы сыграли «Кумпарситу», правда, Маниньо? Мне рассказывали, мне говорили, а я не придал ровно никакого значения этой просьбе, высказанной Марикоте с обнаженной грудью. И ты уже заставил нас почувствовать, сколько тоски и горя вызывает смерть, лишь для Мими ты еще красивый, для матери же просто мертвый, а старый Пауло сказал бы, что «даже кошки и те отвернутся», но вот для Рут — а чем ты станешь для Рут, что парит на крыльях воспоминаний, словно самая прекрасная из ее птичек, выпущенная на волю? Но в тот день оркестр не стал играть «Кумпарситу». Со Самбо обернулся к нам и сказал, не спрашивая нашего мнения, а утверждая, он знал, что так и будет:

— Вам понравится.

И засмеялся — он любил, когда слушателям нравилось, поэтому и ходил всегда во фраке и цилиндре.

И Маниньо, самый дерзкий из нас, стал задавать вопросы, и тут все мы заговорили, перебивая друг друга: сыграйте эту мелодию, сыграйте вот такую — пум-пум-пурум, вы знаете ее, со Самбо, у нее такой мотив… Кибиака насвистывает мотив — и словно птичьи трели слетают с его толстых губ, сам маэстро Самбо восклицает, посмеиваясь от удовольствия:

— Быть не может! Невероятно! Такую музыку, внучок, может сочинить только певчая птица!

Сожаление, а не гордость — вот что мы почувствовали при этих словах. Гордость, вероятно, ощущал он сам, заливаясь ребячьим свистом, ведь у музыки сердце ребенка. И неожиданно я прочел в глазах у со Самбо печаль, или мне только показалось? Нет, вот он снова смеется, улыбается всем нам, ребятам из Макулузу и других муссеков, и лишь сегодня я понял, что он действительно был опечален, потому что чувствовал одаренность Кибиаки, видел ее и не мог взять его в свой оркестр, ведь тот никогда не учился в школе и тем более в консерватории и никогда не мог бы стать профессиональным музыкантом, его удел — всегда насвистывать мелодии, которым он еще ребенком научился у птиц. Учитель Самбо, ты тоже не знал, что ему был уготован единственный инструмент, издающий музыку при взрыве пороха, — хрупкий киссанжи[41]. И я первый дал ему этот двенадцатизарядный инструмент — девятимиллиметровый парабеллум.

— Послушайте, внучата, звук рожка!

Он протянул одному из музыкантов напоминающий воронку инструмент, под лучами слепящего солнца заблестела желтая медь, и рожок издал резкий, пронзительный звук боевого сигнала, правда, Пайзиньо? Да что там боевой сигнал! Лучше, гораздо лучше, и мы расхохотались, когда под конец он пустил петуха.

А со Самбо уже командовал уверенным тоном:

— Контрабас!

Мы хохочем, глядя на музыкантов: когда среди прочей музыки раздается звук контрабаса, контрабасист явно чувствует себя не в своей тарелке, он напоминает человека с задворок жизни, не привыкшего привлекать к себе внимание…

И тогда вступили тромбоны, их поддержали своими певучими ясными голосами ударные и струнные инструменты, сдержанный тон серьезного меланхолического кларнета несколько умерил нашу бурную радость, мы стали задумчивыми, оркестр заиграл. Наш дедушка Самбо уже не смеется, он дирижирует. Кларнет соло и дуэт кларнета с трубой — это он еще успевает нам объяснить, но тут же умолкает, мы снова идем за оркестром, все оркестранты одеты, как мне кажется, очень безвкусно. На них мундиры цвета хаки и фуражки, и я опять спорю, на сей раз с Пайзиньо: ему эта форма нравится, а по-моему, она никуда не годится. Кибиака надо мной подтрунивает, со Самбо кивает нам, а оркестр будет властвовать над печалью спускающегося на землю вечера и над вечной, вневременной печалью, пока однажды он не исполнит народной ангольской песенки в честь умершего дирижера:

Я тоскую по земле анклава

Там родился друг мой из Анголы

Мы его при жизни Самбо звали

И играл он нам всегда охотно

Он играл нам музыку простую

И умел лечить от всех болезней…

Однако сейчас оркестр играет совсем другое, внук Самбо еще не заменил деда на его посту, — вальс, мазурку, таких названий мы, ребята из Макулузу, никогда не слышали, но в гнездышке наших сердец уже готов перевод: пум-пум-пурум, увы, бедный со Самбо!

Он давно уже перестал быть внуком, давно научился быть дедушкой и подзывает нас, чтобы попрощаться, я все еще упрямо спорю с Пайзиньо, а в это время оркестр, поднимая пыль на освещенной заходящим солнцем дороге, удаляется в прошлое по длинной песчаной дороге, вечером, когда над нашей родной Луандой одновременно идет дождь и светит солнце, под звуки барабана и тарелок, которым мы подражаем дотемна, так что наши щеки устают от бесконечных пум-пум-пурум!, я все еще буду спорить с Пайзиньо: ну уж нет, другая форма куда лучше, красивее, она из синей джинсовой ткани, мундиры доверху застегиваются на пуговицы, брюки с красным кантом, фуражка как у французов. Красный кант на брюках — это зигзагообразная полоса, символизирующая военные марши. Лучшая форма в мире, во всем мире и в окрестностях Луанды. «Черт возьми, без драки не обойдешься!», «Спокойно, ребята!»

Такова жизнь, все это от нее — кусок хлеба с сахаром, музыка на закате солнечного дня с нашим дедушкой Самбо и его импровизациями.

А на твоих похоронах, дерзкий мальчишка Маниньо, нет оркестра Самбо, тебя несут, холодного и неподвижного, только со Самбо больше нет в живых, нет его оркестра, нет больше прежней радости. Ружейный салют в твою честь, раскрытая красная пасть земли, ожидающая тебя, ловко замаскированное беспокойство: а вдруг разразится ливень! Пайзиньо выдержит пытки, я уверен. Это я не выдерживаю и все порываюсь улизнуть, но мама хватает меня за руку, я уже дважды убегал, а она не хочет оставаться одна. Только я знаю это покорное, молящее выражение ее глаз, никто из присутствующих понятия не имеет, только я знаю, что она никогда не пользовалась губной помадой, что у нее черные, потрескавшиеся ногти, я знаю об оливках и босоногих зимах, о твоих волосах, которые так красиво струились по плечам в тысяча девятьсот тридцать каком-то году. Только я один знаю. Но я еще далеко, на пути к нашему кладбищу, я уже различаю тихий, приглушенный расстоянием шум умело организованных похорон погибшего прапорщика в отведенном для его семьи месте. Увидеть Маниньо издали, услыхать в ушах его голос, почувствовать в воздухе его запах — о мумия в белом мундире при всех регалиях… налево, налево, такси направо… направо или налево текла венозная кровь в сердце птицы кашеше, которая, услыхав звук выстрела, вспорхнула с ветки и уронила перо, и оно медленно упало на твою холодеющую ладонь, ты улыбался и уже не слышал перестрелки вокруг тебя. Пулеметные очереди, взрывы ручных гранат — и опять тишина, нарушенная лишь одиночным выстрелом из карабина, и кровь, вытекавшая из отверстия чуть побольше игольного ушка, уже не была ни венозной, ни артериальной — какое это теперь имело значение, она была просто кровью, бесполезной кровью, она темнела от соприкосновения с воздухом и омывала тело улыбающегося Маниньо, прапорщика, который признался нам, что душа у него устала, и написал о самом необразованном и самом чистом из солдат его отряда, который вцепился в пулемет и стреляет как одержимый в направлении леса, не понимая, что уже ничего нельзя исправить, и тихонько молится, а потом снова стреляет: потерпите, господин прапорщик, не умирайте, я сейчас за вами приду, я сейчас перевяжу вас, погодите…

Тело Маниньо подобрал капитан, крови рядом уже не было, она впиталась в землю.

Следующим буду я, наше маленькое, не устраивающее меня кладбище, ты такое задумчиво-сонное, и к тому же скучное и мрачное… словам нет конца, а дождь так и не пошел, хотя мог пойти, и это объясняло радостный тон твоего извинения, капитан, твое бегство с похорон, ты подзываешь такси и умоляюще смотришь на меня: «Дождь собирается!..» Я знаю, как это больно — видеть свою смерть в смерти других. Мне много раз приходилось встречаться со смертью, но я все еще никак не могу привыкнуть, отвечаешь ты мне. Довольно, я не хочу расстраивать твое пищеварение разговорами о трупах. Прощай, кладбище в Крестовом нагорье. Я устал, и во мне разгорается ярость, вызванная горем, и я плачу по-настоящему, искренними горячими слезами — кретин капитан думает, что это от его дурацких разглагольствований. Маниньо, какой археолог обнаружит тебя, мой брат, наш полководец, лучший из нас, с кем мы делились всеми своими горестями?

Из всех нас, ребят муссека Макулузу, остался один я.

Археолог найдет лишь голый скелет, и ничего больше, неподвижный скелет, и ничего больше, все, что осталось от человека, который так много имел, и при тебе не окажется ни дощечек с надписями, ни сапфиров, имитирующих твои глаза, ни стаканчика, из которого вы вместе ели мороженое, ни цветка акации с того дерева, под которым ты впервые поцеловал Рут, ни пера птицы кашеше, медленно опустившегося на твою ладонь. Ты будешь лежать смирно, и кости твои поведают о смертной тоске нашего времени, нашего тусклого времени, когда даже при погребении не чувствовалось радости прожитой жизни, потому что ее не было. В твоей могиле не окажется ни Марикоты, ни Рут, ни шкур диких зверей, которые юные девушки расстилали для тебя, полководца в царстве любви, ни сверкающего белизной копья, которое ты метнул дальше всех на соревновании около Пальмовой аллеи, ни твоей нарочито неловкой руки на руле, ни мяча в баскетбольной корзине, ни книг, которые ты любил, ни пластинок, которые ты слушал, не будет там и корочки черствого хлеба недельной давности, которую ты хранил в ящике письменного стола, чтобы ее не выбросили, а потом съел с козьим сыром, еще более твердым, чем хлеб, и со счастливой улыбкой всем рассказывал: «Бабушка прислала мне из Португалии сыру!» — а сыр этот был размером меньше спичечного коробка и двадцать дней странствовал в чемодане эмигранта, чтобы блеснули в улыбке твои глаза и зубы.

Археолог решит, что ты не был мужчиной, что все мы были бесполые и слепые, скучные, серенькие и глупые — в своем двадцатом с чем-то веке он предпочтет снова расчищать дно Нила или выворачивать наизнанку недра Анд, чтобы раскопать еще одну пару влюбленных, ведь эти умершие будут вечно, per omnia sæcula sæculorum рассказывать свои прекрасные истории…

От нас, ребят из Макулузу, останутся только кости, белеющие во тьме, и больше ничего.

На склоне холма выкопана яма — туда недавно посадили акацию; из ямы не видно моря, поэтому я согнал с лица улыбку, заметив из-под приподнятой смуглой руки Рут, как пылает холм в лучах заходящего солнца; яма, а может быть, дзот, оставшийся от пулемета, оттуда мы не видели, как сверкает и переливается на солнце в этот предзакатный час море. Мирная тишина охраняла нас, высокая трава помогала скрыть наши следы, мы напоминали птенцов в гнезде, перепелок, диких гусей, куропаток, между нами было маленькое деревце акации, и всякий раз, целуясь, мы бережно отводили его листочки. Я опустил ее зеленые штаны, и мы оба засмеялись, удивленные тем, как легко их оказалось снять, девушки обычно носили их закатанными выше колен под юбкой, чтобы свободно ходить по Макулузу, и небо над нами было сиренево-синее с множеством серых облаков, а ноги Марии — ослепительной белизны, они казались горячими, так сверкала их нагота, от них исходило тепло, и в нашем убежище становилось еще уютнее, и тогда я потянул вниз тоненькие голубые трусики из нейлона, и мы оба отвели глаза, когда резинка поддалась и обнажила красную полоску на белой коже. Мария замерла, будто спряталась за меня, укрылась в тень, мы вдруг стали серьезными, никто не хотел смотреть на обнаженные тела в неясном свете сиреневого вечернего неба, и она сама опустила голубой нейлон до колен и сделалась похожа на беломраморную, испускающую всей своей кожей тепло прекрасную статую. И тогда небо потемнело, затянулось тучами, его сиреневая синева померкла, подул ветер, деревья что-то прошелестели, прикрыв своей тенью наши юные тела, и от земли поднялся жар, передавшийся и нам. И тут я отчетливо услыхал совсем близко, над нашими головами, смех и топот бегущих ног. Зе-Педро что-то сказал, и его спутница засмеялась в ответ, я сразу узнал ее смех, гортанный, слегка неестественный смех, в нем чувствовалось затаенное желание, ведь она поняла, отчего мы вдруг куда-то исчезли, она еще раньше все поняла, когда увидела нас вместе.

— Выходите! Мы вас застукали! Все равно мы найдем, где вы прячетесь!

И Соня опять засмеялась своим гортанным смехом, полным желания и тоски: она хорошо представляла себе, чем мы заняты в нашем укрытии, а Зе-Педро даже и не догадывался — он звал нас, точно мы играли в прятки, но Соню от нашего молчания бросало в жар, и смех ее звучал приглушенно, будто она изнемогала от переполняющей ее пылкой нежности. Мы были как раз под ними, однако сверху они никогда бы нас не увидели, надо было спуститься по склону, и струйки осыпающегося песка уже начали медленно стекать мне на волосы, которые были вровень с травой.

Мария все тесней прижималась ко мне, а я вдруг похолодел от стыда: я уже видел в воображении, как через несколько секунд Зе-Педро и Соня отыщут нас, мы-то витали в облаках, а им, наблюдателям со стороны, представится любопытная картина: вдали, на холмах, раскинулся город, сверкающий разнообразными, сливающимися воедино красками, наш холм, засаженный по склону акациями, отчетливо выделяется на темно-синем фоне неба, с сиреневатым от начинающегося дождя отливом, а под деревьями в небольшом углублении, поросшем зеленой травой, копошатся, охваченные любовным пылом, два человечка, крохотные, как муравьи, один белотелый, другой смуглый от загара, — жалкие зверьки, изгнанные из города с удобными кроватями и отдельными комнатами, где можно укрыться от любопытных глаз, опустив жалюзи на окнах; из города с глухими привычными стонами, раздающимися именно в тот момент, когда это нужно по ритуалу, произносимыми шепотом всегдашними словами, с ходиками, из которых через равные промежутки времени выскакивает кукушка, с ваннами, с холодной и горячей водой — словом, со всем тем, что намечено и установлено, предназначено для любви, какой ее представляют в городе, обыкновенном городе, где так и должно быть. Зе-Педро тоже думает, что так и должно быть, если бы он этого не думал, то смеялся бы тем же смехом, что и Соня — она-то знает, как это обычно происходит, и я слышу ее осторожные, вкрадчивые шаги, когда они, взявшись за руки, начинают спускаться, шуршит сухая трава, я вижу внизу, где-то у ее ног, голубой нейлон и зеленые штаны, они так далеко от моих, устремленных на Марию глаз. Наши тела обнажены, и мне вдруг становится стыдно, неприятно, слезы подступают к глазам. Все, что прежде, секунду назад, казалось таким прекрасным и принадлежало только нам, делалось по нашему желанию и вкусу, вмиг утратило свою красоту, сделалось уродливым и убогим, мы стали похожи на животных. Я в отчаянии взглянул на Марию, но она улыбалась, прикрыв глаза, и улыбка ее была такой счастливой и далекой, в отличие от меня она не слышала раздающиеся поблизости голоса:

— Они здесь, Зе-Педро, уверяю тебя! Я видела, как они сюда шли… Юбка и книги ее лежат наверху, под деревом…

Мария улыбалась. Прикрытые глаза, чуть заметные морщинки в уголках губ, всегда появляющиеся в минуты волнения, и почти беззвучный шепот: «Мой любимый, мой любимый», и вздох, и ее тело все прижимается и прижимается к моему, хочет отправиться вместе с ним в странствие по неведомому, а я чувствую, как угасает во мне страсть, меня преследует стыд перед Зе-Педро и Соней: мой голый зад, холодный, как труп, выставлен на всеобщее обозрение.

И вдруг упали первые крупные капли, предвестницы дождя. Я слышу смех Зе-Педро и Сони, ее приглушенные вскрики — волнение сдавило ей горло при одной мысли о том, чем мы сейчас занимаемся, она-то обо всем догадалась, — ауканье в высокой траве, голоса, их удаляющиеся шаги, и все мое тело согревает горячая волна, поднявшаяся из глубины вместо исчезнувшего страха, только стыд все еще грызет и грызет меня. Мария со страдальческим выражением лица, зажмурив глаза, сжимает, стискивает меня в объятиях, на мгновение приходит в себя, ужаснувшись неподвижности моего тела, и пытается вновь пробудить мою уснувшую чувственность. Я испугался ее глаз, по-настоящему испугался, и стал слегка шевелиться, двигаться, исполненный горечи оттого, что приходится лгать, разыгрывать страсть просто так, из самолюбия, не испытывая ровным счетом никаких чувств; равнодушный, холодный притворщик, лишенный того, что наполняло меня совсем недавно и что наши приятели, испугавшиеся дождя, унесли с собой, а я остался здесь, в этой яме, вырытой, чтобы посадить акацию, голый и беззащитный. Мария яростно зажмуривает глаза, морщинки у рта проступают все яснее, она стонет, неистово извиваясь всем телом, пытается подчинить меня своей воле, в то же время отдаваясь, бледная, изнемогающая, вся кровь отхлынула от ее побелевших губ. Так она становится моей, дождь все усиливается, на какое-то мгновение она теряет сознание, оба мы подставляем тело водяным струям, кричим, вновь пачкаем его землей, пахучей красно-бурой землей, стараясь поглубже втиснуться в яму, мы вопим и плачем, пока мир не снисходит на нас. Мария: «Ты был холоден, как смерть, а я хотела в любви познать жизнь».

Красно-бурая земля точно подмигивает мне волшебным глазом, гроб ожидает погружения в могилу, и тогда я наклоняюсь, беру в руки горсть земли, подставляю ее дождю, создающему музыкальный аккомпанемент, скатываю из нее ком и смотрю на него, как смотрела она, Мария, на холме, который мы видели с моря, когда лодка закачалась на волнах и Рут улыбнулась, глядя на Маниньо.

— Она заживляет раны. Когда я был маленьким, то всегда прикладывал к ранкам и царапинам песок. Давай попробуем.

Белая глина, белые цветы мупинейры, кровь на запястьях, кровь на теле Марии, я смачиваю горсть песка дождем, добавляю в него глину, кладу получившуюся смесь на ее кожу, Мария закрывает глаза, глина и песок смешиваются с тоненькой струйкой крови, и кровь перестает течь. Я осторожно натягиваю потемневшее от дождя голубое и зеленое, целую ее глаза, вода стекает с моих волос, попадая на бескровные губы Марии, мысли ее витают где-то далеко, она все еще не может очнуться и с жадностью продолжает пожирать меня, мне это невдомек, но когда потом, не слишком поздно, потому что никогда не бывает слишком поздно, я это обнаружу, какая-то часть моего «я» покинет меня навсегда.

И я плачу: мне хотелось бы держать в руках этот красный песок, взятый со дна ямы и ожидающий возвращения туда, и смешать его с цветами мупинейры и каплями крови на запястьях, произнести третье слово заклинания — kikunda, предательство — и заткнуть этой смесью рану на груди Маниньо, откуда вышла его жизнь, простая и искренняя; эта смесь заживит рану, она заживляет раны, клянусь кровью Христовой, освященной просфорой, он лежит среди травы, чувствуя, как покидает его жизнь, а вокруг жужжат пули, они играют музыку со Самбо на инструменте, который я дал Кибиаке, и жизнь утекает из него, точно он помочился в холодную траву ночи, прямо себе под ноги, как младенец в колыбели или детской кроватке. Пулеметные очереди строчат по крышам партизанских хижин, капли дождя падают, точно песчинки, трава — мягкий матрац — вся намокла, приятно чувствовать, как согревает тебя теплая кровь, и свинцовые пули, точно капли дождя, яростно колотят по жести. Вот так ты умер, я знаю, я уверен, ведь я уже тысячу раз умирал вместо тебя, мой брат Маниньо, только это не возвратит тебе жизнь; и Рут все еще не может поверить, как она ни старается убедить себя, ей не верится, что это правда; она улыбается мне своими чистыми карими глазами и поверит лишь много дней спустя, и тогда заплачет или сойдет с ума, я знаю, она станет невменяемой, а лицо мамы будет мало-помалу меняться, стариться, и за истерическим смехом и плачем будет проглядывать оскалившийся череп, и я держу в руках красно-бурую глину, глину, в которую превратится Маниньо, in pulvis reverberit de pulvis[42], и толстенький священник косится в мою сторону, потому что меня смешит слово «pulvis» — прах, и я вспоминаю красный песок, смешавшийся с тоненькой струйкой крови Марии или Маниньо, под пулями и дождем.

Священник косится в мою сторону, а мне нестерпимо хочется теперь запустить в него этим огромным комом глины, что я держу в руках под моросящим дождем у гроба Маниньо в присутствии мамы, разве это против правил, разве я нарушаю обычаи? Я вижу взгляд священника, и внезапно в смехе моем звучит ненависть, я вижу, как он благословляет оружие и солдат из отряда Маниньо перед походом и Маниньо просит у священника благословения, чтобы подать солдатам пример, он вешает на плечо пистолет-автомат и, получив благословение, отправляется со своей неизменной улыбкой убивать и умирать, а священник возвращается в казарму либо садится в джип — наверное, он собирается провести конец недели в Луанде, там он будет пить тонкое вино и выслушивать исповеди о пикантных грехах, возбуждающих его плоть, и тогда — над нашей родной Луандой идет дождь, падают крупные теплые капли — я бросаю ком глины в гроб господина прапорщика Маниньо, чтобы не залепить им в заплывшую жиром физиономию ангела-кастрата или чтобы не послать этого сукина сына прямо здесь, перед гробом моего погибшего брата, куда-нибудь подальше.

Я не «шевелю мозгами», потом я это пойму, но будет уже слишком поздно.

«Любовь моя, я весь в крови, двадцать месяцев войны, двадцать месяцев твоего вдовства, простишь ли ты меня когда-нибудь? И исцелишь ли кровоточащие раны, коснувшись их руками? Смогу ли я забыть когда-нибудь эти ужасные картины? Не говори этого Майш Вельо, пускай он продолжает считать меня полководцем, ладно?.. Передай Майш Вельо, что я по-прежнему расчищаю с ножом в руках тропу, которую хотел проложить и уже начал прокладывать, но что вчера при луне, выйдя из казармы, я вдруг почувствовал, что душа у меня устала, и мысленно спросил его, почему он всегда преследует меня тут в образе самого необразованного и самого чистого из солдат моего отряда — сегодня или завтра он погибнет на моих глазах. Представляешь, едва я заговорил с ним об этом, он ответил: «Не могу знать, господин прапорщик, вы все знаете, господин прапорщик». Расчищу ли я свою тропу до конца? Настанет ли такой миг, когда я обрежу последнюю ветку кустарника, разорву путы лиан и выйду на дорогу, на бескрайний, освещенный солнцем простор, — мы покрывали эту дорогу гудроном под палящими лучами солнца, как пишут любимые поэты Пайзиньо. Скажи Пайзиньо, что, если мне вскоре после двухлетнего отсутствия удастся заскочить в город, я буду искать с ним встречи: хочется снова кое-что обсудить с ним и поспорить, только пусть он не пристает ко мне со своими дурацкими книгами, лучше уж пусть орет на меня и мелет вздор».

— Хочешь, я почитаю дальше, Майш Вельо?

Да, читай дальше, моя мулатка, которой уже никогда не быть моей невесткой, у тебя в жизни нет иной радости, кроме слов Маниньо, читай дальше, даже по тому, как ты читаешь письмо от твоего пылкого возлюбленного, я вижу, сколь ты чиста и непорочна, ты читаешь его так, будто он сам здесь, ты говоришь с нами двумя, улыбаешься нам обоим, и я знаю, что ты можешь быть счастлива, только читая мне его письмо, повторяя слова Маниньо тому, кто был его вторым «я», оборотной стороной луны, и с каждым новым чтением этих исписанных мелким почерком страниц, принадлежащих только тебе, я узнаю все больше и больше, ты допускаешь меня в свою святая святых, потому что Маниньо принадлежит всем нам и таким ты его любишь, совсем не так, как Мария, двенадцать лет безраздельно владевшая мной.

Любовь существует не сама по себе, а только между людьми.

Так продолжай же читать, мы еще не знаем, что «вскоре заскочить в город» ему не удастся, теперь мы уже забыли, хотя два года назад солнечным днем на Торговой улице знали об этом; сейчас я могу разыскать Пайзиньо, я должен его найти, пусть даже вопреки его собственному приказанию, ведь мы, должен тебе признаться откровенно, никогда не учитываем в наших делах и стремлениях возможности перемен, я знаю, ты со мной согласишься. Сейчас уже нельзя закрыть глаза на то, что Маниньо погиб.

Но пока я этого не знаю, в ушах моих все еще звучат его слова из последнего письма к Рут, и меня охватывает безудержная радость, хочется кричать, спорить до хрипоты, доказывать. Почти уже на рассвете мы облюбуем безлюдную площадь с уродливым историческим памятником и отправимся покупать хлеб в ближайшую булочную, а пока Тарик не закрыл своего «Кафе-мороженого», я попрошу его: «Послушай! Отпусти сто двадцать пять граммов масла!» Мое отсутствие будет недолгим, но, когда я возвращусь с покупкой, у Пайзиньо в руках уже будут теплые мягкие булочки, а Маниньо вдобавок еще и проворчит:

— Черт побери! Как ты долго ходил… Как долго!..

О мятежная юность, кипение молодой крови, мы еще хотим увидеть, как распустятся все цветы в саду вашего детства! Поникший стебелек цветка — его сломал отвратительный голос Мими.

Мой младший брат, уже спит, он навеки успокоился в своем гробу, обмытый, одетый и убранный по всем правилам гигиены; москитная сетка защищает его от мух, это совсем не то, что маскировочная сеть, я его еще не видел, я еще не пришел на кладбище и не знаю, приду ли, сначала надо прожить жизнь, а ведь жизнь сильнее смерти, жизнь — это Маниньо, и я скоро унесу его отсюда к Пайзиньо, если того удастся разыскать, а уж потом разрыдаюсь, оставшись один у себя в комнате на улице Цветов, грустной старинной улочке, населенной призраками былого. В телефонной трубке раздается голос Мими, и я все никак не могу поверить в то, что она говорит, я поверю этому окончательно, лишь когда увижу тело Маниньо.

Ты убран по всем правилам гигиены, чистый и принаряженный, все чин по чину, как сказал бы старый Пауло. Смерть требует аккуратности, благопристойности, порядка, смерть — это обыденное национальное и семейное событие; надо было, чтобы Мими, наша дальняя родственница, сестра Жулии, — можете представить себе, какой у нее теперь голос, хриплый, прерывающийся от рыданий, — сообщила мне, смешно всхлипывая, горестное известие: даже телефон не выдерживает такой нагрузки и гудит, это меня раздражает, я слегка отвожу трубку, и вдруг мне безумно захотелось расхохотаться прямо на глазах у сослуживцев, которые видят потоки слез на моих щеках, а я не могу с собой совладать. Догадываются ли они, что говорит мне Мими, захлебываясь слезами в телефонной будке в двух километрах от меня?

— Он такой красивый! Такой же красивый, как всегда! Если бы ты его видел…

Еще бы не красивый, ведь надо соблюдать благопристойность, правила гигиены, чтобы юноши, которым тоже придется идти на войну, по крайней мере не чувствовали отвращения к смерти, особенно при виде этого погибшего героя, полководца в царстве смерти. Ты, господин прапорщик, и после смерти должен вызывать восхищение своей военной формой и выправкой. И я пла́чу, меня снедает злоба оттого, что я плачу, мне куда легче проливать слезы, чем смеяться, а я хотел бы смеяться, у Мими такой странный голос, она что-то шепчет в трубку, и стонет, и вздыхает, и я бы, конечно, расхохотался, если бы она сразу не сказала, что Маниньо убит, я наверняка бы подумал, что уже наступила ночь и она с кем-то развлекается в телефонной будке.

Я, или смерть, или горе тому причиной? Мими не такая, какой казалась мне прежде, и это прежнее представление протестует, спорит со мной, я не хочу быть несправедливым, не хочу видеть ее в ложном свете, превратно судить о ней; она всегда была для меня смиренной родственницей, перезревшей девой, занятой шитьем приданого и молитвами пресвятой богоматери, сердобольной покровительницей чернокожих работников на плантации. Со временем улыбка угасла, сердобольность почти исчезла, остатки ее еще уцелели под высохшей росой втихомолку пролитых слез. Улыбка угасла, потому что ее нареченного убили на кофейной плантации. Я всегда уважал вызванное смертью горе, но никогда не чтил саму смерть. Даже смерть Маниньо не исключение, чтить ее означало бы с презрением отрицать прекрасную, исполненную высоких порывов жизнь моего брата, которая, точно падучая звезда, мелькнула на небосклоне наших глаз. Только зачем же ты всхлипываешь, вздыхаешь и стонешь, причитая: красивый, такой красивый, и я вижу, как ты прикрываешь глаза, произнося первый слог «кра-», и обострившимся восприятием, всеми своими взбудораженными нервами я ощущаю тайное желание, о котором ты сама не подозреваешь и которое прорывается вместе с болью, зачем? Разве ты не знаешь, Мими, что расстояние, провода и телефонная трубка фильтруют твой голос? Разве ты не знаешь, что между тобой — потоком речной воды — и мной, водохранилищем, находится очистное устройство и что, пройдя через фильтр, вода лучше выявляет свою истинную природу? Это не горе, а желание, явное желание, и только, сексуальное влечение, выраженное твоими напрягающимися в разговоре голосовыми связками, и едва такая мысль приходит мне в голову, текущие у меня по лицу слезы высыхают так быстро, что сослуживцы снова с изумлением глядят на меня. От твоего гнусного желания повеяло ледяным холодом могилы, некрофилка, и тогда я со злорадством вспомнил, что Маниньо не захотел иметь с тобой дело, когда его рота остановилась заночевать на твоей плантации, а ведь ты приняла его с распростертыми объятиями, заколов в честь возвращения блудного двоюродного брата упитанного тельца. Ты, наверно, бросилась на него, притянула к себе где-нибудь в укромном уголке или же просто, как всегда, не заперла двери? Или это произошло даже раньше, чем погиб твой жених Педро и пожелтело в сундуках ненужное больше приданое, во время приезда Маниньо к вам на праздники? Видишь, Мими, смерть и горе не порождают чистоты, даже если трупы чистые, обработанные по всем правилам гигиены, и красивые, как ты твердишь сквозь рыдания. Это я, нахальный сопляк, как ты меня называла, залезал к тебе под юбку, и ты не виновата, и я не виноват, и никто из нас в отдельности не виноват, но все мы виноваты в том, что не мешаем крокодилам жакаре плодиться в чистой воде.

— Он такой красивый…

Говори, говори, хочешь, я тебе помогу?

— Да, Мими! Лучший из нас. Самый красивый, настоящий мужчина…

Ты еще не понимаешь, дурочка, к чему я клоню, ты уже простила ему, полководцу любви, резкие слова, что он тогда произнес со своей неизменной улыбкой, ведь он не был карающим ангелом, архангелом-мстителем, он был братом, поднявшим руку на своих братьев, и ему не хотелось, чтобы женщина расстилала перед ним шкуры диких зверей, потому что он не ожесточился душой и никогда не участвовал в зверских казнях «в назидание» и не выполнял таких поручений. Скажи, Маниньо, когда ты успел столькому научиться? Как ты догадался, едва распознав ее сдержанную, многолетнюю страсть, неутоленную из-за гибели жениха, что платить тебе придется собственной кровью?

— Я не торгую собой, как проститутка.

Тебе пришлось заплатить собственной кровью, а ты этого не хотел, война не была для тебя мщением. Он совершил ошибку, отправившись воевать против своих братьев — кто в этом сомневается? — но война никогда не была для него мщением. Скорее формой искупления вины. Законным и неподкупным служением чуждому делу. Самоубийством при защите чужих интересов. А ты, Мими, все еще не понимаешь, к чему я клоню, и продолжаешь оскорблять мои чувства, бить по нервам, и слезы мои мгновенно высохли, едва я догадался, о чем ты думаешь, ты этого не говоришь словами, но всхлипывания и слезы передают твои мысли вполне определенно: «О, если бы я могла лечь с ним сейчас, даже с мертвым, если бы я только могла лечь с ним, который стольких убил, если бы я только могла…»

Видишь, как я помог тебе, Мими, видишь, ты уже улыбаешься, хотя и продолжаешь стенать, разыгрывая непристойную комедию. Вот тебе, получи, сестра, последнюю помощь, неужели ты и теперь ничего не поймешь?

— Совсем голый он был бы еще красивей, правда, Мими?

В ответ раздается лишь негодующее «Ах!», короткие гудки, вот и все, я свободен, слезы снова текут у меня по лицу, надо поскорее разыскать Пайзиньо, мелькает в голове, — мне необходимо увидеть живого Маниньо, увидеть его глаза — у моего сводного брата, крестника старого Пауло, глаза Маниньо.

Море.

Слезы текут в море. Слезы устремляются в море, переполняя реки. С незапамятных времен стекаются в него слезы, целые реки слез, и сейчас текут в море слезы. Слезы. От человека зависит, что они такое — просто выделения слезных желез или стремление облегчить душу. А от кого зависит дискриминация? Я стараюсь не плакать — раз я не проливаю слез, узнав о смерти других, зачем проливать их по тебе? Если мой плач не оживит тебя, к чему плакать? А если он тебя оживит, тем более незачем. Море. Я никогда не думал, что в море, омывающем бухту нашей родной Луанды, столько слез. Ведь уже много веков они спускаются по течению Кванзы и других полноводных рек и морские волны уносят их вдаль и вновь прибивают к берегу, из них и возникли острова Луанда или Муссуло, и мы слышим теперь голос моря в слезах Кибиаки.

Я гляжу на город со смотровой площадки, которой уже не существует, кажется, она была где-то там, внизу, направо или налево, или только направо должны поворачивать автомобили, повинуясь жезлу полицейского, который регулирует уличное движение, дверцы такси открываются и закрываются, это похороны моего брата, а меня на кладбище нет, да и его тоже, вы, кретины, тупоголовое офицерье, захороните пустой гроб, потому что все мы здесь, в пещере Макокаложи, на восьмиметровой глубине, в самом чреве земли, — видите, как даже в этом вы жадны и мелочны до глупости? Такому человеку, как Маниньо, могилой должна служить вся земля, все море, все реки, а не семь пядей или чуть побольше под землей, уж лучше бы его разорвала в клочья противотанковая мина и мириады его клеток, медленно умирая в воздухе, опустились бы над кофейной плантацией в цвету, поливая ее кровью — последним даром Маниньо нашей родине, ангольской земле. И так же медленно, почти незаметно, поднялся со дна пещеры, от влажной глины, белый туман, предвечерняя роса касимбо, и, устремясь вверх к голубому небу, мало-помалу вытеснил теплый воздух, занял все пространство и, точно похожее на смерть привидение, загородил нам выход. Вот видите? А теперь помолчите, у нас, полководцев всех пустырей и помоек квартала Бенго, владельцев богатств и страха Макокаложи, уже есть могила восьмиметровой глубины, диаметром четыре метра, и мы плевать хотели на вашу жалкую плантацию трупов, куда вы намерены посеять моего брата Маниньо. И еще есть самый сильный страх, помноженный на четверых, и волны вдали глухо ударяются о берег, где Кибиака хотел поставить свои куканы для рыбы, но я запротестовал, а ветер на закате утих, Кибиака громко плачет, мы все молчим.

— Как же мы отсюда выберемся, как же мы отсюда уйдем?..

Мы погребены заживо, замурованы в пещере, среди колючих кассунейр белеют кости, мы обнаружили человеческий скелет, оскаленный череп смеется над нами, и на истлевшем теле — все, что осталось от человека: еще можно разглядеть лохмотья синей куртки, белый парадный мундир на еще не тронутом тлением теле прапорщика, и нам страшно — ведь это не зеленая ящерица, не змея, не маменькины сынки из Голубого квартала Ингомботы, не хищная рыба, не акула, не тяжелая рука моего отца и не указка учителя со Симеао, даже не оборотень или чудовище из историй дедушки Нгонго, это человеческий скелет, на нем еще сохранились остатки одежды — комбинезона и куртки из грубой синей материи, какие обычно носят рабочие, — а череп скалит зубы, и мы даже не можем определить, белым был этот человек или черным, мы не антропологи, нас четверо, перепуганных и повесивших носы ребят из Макулузу, в эту минуту мы словно увидели себя изнутри. И холодный туман отгораживает нас от всего мира. Неожиданно Кибиака перестает плакать и садится на землю, в руках у меня окровавленная глина с цветами мупинейры, мне все еще слышатся слова знахарей-колдунов, произнесенные Пайзиньо, а Кибиака — кто бы мог подумать, что сам страх порождает храбрость, — Кибиака, приземистый капитан нашего царства, только что громко плакавший от страха, вскочил на ноги и воскликнул:

— Надо что-то сделать!

Ты всегда старался что-то сделать, отец Пауло, ты вечно суетился, и вот результат, ты умрешь, я тебе скажу как, ты скоро узнаешь. Ты тоже считал своим долгом что-то сделать, Маниньо, раздался выстрел, ты закричал, и я тебе уже сказал, как ты умрешь: тебя забудут. Ты хочешь нас поправить, Пайзиньо?

— Вопрос не в том, чтобы что-то сделать. Надо шевелить мозгами!

Он говорит, а подбородок у него дрожит, зубы выбивают мелкую дробь, словно сухие семена акации, гонимые ветром, да разве вы сможете ощутить ту теплоту, какую я ощущаю теперь, глядя с разрушенной смотровой площадки вниз, на песчаный пустырь Шико Португальца, — заколдованной пещеры Макокаложи уже нет, но я нахожусь в ней и слышу своими ушами голос Пайзиньо:

— Черт побери, я весь дрожу! Только это не от страха, это от холода!

В том-то и состоит мужество — надо, чтобы птица страха оказалась в клетке.

Знаешь, Маниньо, мы, ребята из Макулузу, ужасные дураки: как мы могли трусливо покинуть тебя, нашего полководца, которому прекрасные женщины расстилали шкуры диких зверей, и допустить, чтобы ты взялся за оружие, за свой маузер, и стал вот таким — красивым и защищенным от мух москитной сеткой, красивым и мертвым, утратившим свою мужскую силу?

Наша работа продвигается медленно: с помощью лука мы роем в глиняной стене углубления — сколько их надо сделать — одно, два, три, четыре? Мы изо всех сил стараемся не смотреть на скелет, сколько же в нем костей — одна, две, три, четыре? Одно, два, три, четыре маленьких сердца учащенно бьются, сколько ударов они делают в минуту? А выбраться наверх может только Кибиака, ловкий, как уж или зеленая ящерица, он хватается за конец веревки, раскачивающийся у нас над головами на четырехметровой высоте.

— Ведь мы мужчины!..

Притихшие и задумчивые, не проронив ни слова, мы возвращались гуськом по знакомой дороге, держа в руках комья глины, чтобы доказать маменькиным сынкам из Голубого квартала, что мы побывали в пещере, и страх смерти навеки запечатлелся у нас в глазах; я возвращаюсь на старинную, залитую солнцем улицу, и страх смерти уже не отражается у меня на лице, слезы высохли, я тщательно побреюсь и приму душ и, лишь завязав перед зеркалом галстук и взглянув на отражающиеся в нем фотографии, окончательно пойму, что Маниньо больше нет. Я еще не видел его тела и только еще собираюсь пойти в церковь Кармо, но я не хочу его видеть, лучше бы мне его совсем не видеть — может быть, тогда я не смогу поверить, что он больше никогда не будет смеяться вместе с нами, и я как дурак начинаю плакать прямо в автобусе, и вдруг мне приходит в голову, что отныне я уже не скажу Тарику из «Кафе-мороженого»: «Послушай! Отпусти сто двадцать пять граммов масла!» — чтобы на рассвете разделить хлеб с Пайзиньо.

Я это пла́чу или тонкая струйка воды стекает от жары по оконному стеклу автобуса, в котором я вновь себя вижу? Откуда мне знать, ведь в оконном стекле отражаюсь не я. Мое отражение в стекле продолжает лить слезы, я перестаю плакать, и это придает мне удивительное спокойствие, я чувствую его по моему голосу, произносящему: «Билет за два с половиной эскудо», и по равнодушному взгляду кондуктора. Дождь идет над нашей родной Луандой, мелкий и частый, словно его просеивают сквозь сито, первый дождь в сентябре, и я улыбаюсь, а мое отражение в стекле продолжает плакать, и, чумазый, зареванный, я беру маму под руку, и мы покидаем свежую могилу на кладбище; я прихожу в ярость, знаешь, мама, я на тебя рассержусь, вот уже три дня подряд ты проливаешь потоки слез и качаешь головой, точно часы в столовой, а Маниньо решил не ходить на похороны отца, он сказал, что ему надо заниматься, соседки заохали: «Нет, вы только поглядите, ну и бесчувственная нынче молодежь стала!» — и только мама, носившая его девять месяцев под сердцем, да я, у которого его глаза, но не его улыбка, знаем, что у него сердце разрывается от боли, ведь из всех нас, включая сестру-корову, любительницу пирожных, он единственный по-настоящему любил отца.

Он единственный находился при нем до последней минуты, приносил чистые полотенца, мыл его и менял постельное белье: мама уже выбилась из сил, а я брезгую ходить за больным, и Маниньо кричит на нас, прогоняет всех из комнаты и молча, без лишних слов, чистит отросшую бороду отца, выбирая из нее остатки пищи, вытирает кровь, которая с клекотом и свистом хлещет из пораженных болезнью легких, и все повторяет одно и то же в течение получаса, пока длится агония:

— Успокойся, успокойся, папочка! Вот увидишь, тебе не будет больно…

По комнате разбросаны полотенца, повсюду темные сгустки крови, стены в зеленых и карминно-красных пятнах — жизнь мало-помалу покидает отца, он лежит с закрытыми глазами и открывает их, лишь когда кричит:

— Нет!

Но ты умрешь, Пауло. Ты умрешь, и даже врач и священник не успеют прийти вовремя. Я беру маму под руку, и мы уходим с кладбища, солнце светит нам прямо в глаза, скоро наступит вечер, и всякий раз, как она всхлипывает: «Пауло, Пауло!» — меня охватывает негодование, я слышу грубый голос отца, оскорбляющего ее:

— Вот дура!.. Идиотка несчастная!.. Называть этих черномазых сеньорами… — Или: — Если ты еще будешь мне перечить, я тебе задам такую трепку, что своих не узнаешь!

Или, или… только зачем принижать горе матери всеми этими бранными словами, они уже ничего не значат, их никогда и не было, разве надгробная плита на могиле Пауло, сделанная по единому образцу, как у всех, на кладбище в Крестовом нагорье, не доказывает этого? Любовь — не нечто осязаемое, Майш Вельо, это паутина, только вот кто в ней мы сами — пауки или мухи?

— Успокойся, успокойся, папочка… Успокойся же! — Он, лучший среди всех нас, тот, кто находился у постели отца до его последнего вздоха, меняя полотенца и простыни, кто принял его прощальный взгляд, может с чистой совестью сказать: «Я не пойду на похороны, мне нужно заниматься». И если только бог существует, он улыбнулся.

— Ты слышишь, Мими, ты слышишь?

— Прогоните отсюда эту шлюху… Прогоните отсюда эту черномазую шлюху!.. Убирайся вон!

Я не хочу называть твоего имени, Черная мать, не такая уж у тебя большая роль в этом повествовании, чтобы сообщать, как тебя зовут, и если я называю мамино имя — Эструдес, то лишь потому, что в таком произношении оно принадлежит не только моей матери, но и тысячам других анголок, так что школьные учителя выбиваются из сил, постоянно поправляя детей:

— Жертрудес!

И если бы я написал: Нгонго, Лемба, если бы я написал: Кукиамбе или Кибуку, меня бы тут же поправили, да еще бы и отругали: «Какие там имена могут быть у черных, наша программа — цивилизация и прогресс!» А если бы я вдруг сделался послушным и благовоспитанным и назвал тебя Марией, Жоаной или Эмилией, тогда пришлось бы указать и твою расовую принадлежность, отметив в анкете, какого цвета у тебя кожа. И посмей я только ответить на вопрос о расовой принадлежности так, как однажды написал Маниньо, заполняя анкету при поступлении на второй цикл обучения в лицее имени Салвадора Коррейи в нашей родной Луанде: «раса — человеческая», на меня тут же бы накатали донос в полицию: «Он коммунист!»

Я не назову твоего имени, Черная мать, лучше я расскажу о твоих спокойных строгих глазах, устремленных на того, кто уже свел счеты с жизнью, на того, кто дал жизнь ребенку, которого ты носила под сердцем и за которого тайком молилась и ставила свечки пресвятой деве в церквах Мушима и Санта-Ана; о твоем голосе, таком ровном, размеренном и совсем не взволнованном — сказывается многовековая привычка к смерти, — которым ты произносишь, обращаясь ко мне, твоему сыну Майш Вельо, без всякой горечи, без жалоб, только чтобы я знал, а быть может, и чтобы он еще мог тебя услышать:

— Сеньор со Пауло, это я, прачка…

Отец умер, а ты так и осталась под этим именем, отражающим самое благородное в тебе — работу твоих рук.

Ты слышишь меня, Мими, ты слышишь? Когда умер отец, Маниньо не сказал: «Он такой красивый!» — и она, матушка Нгонго, назову ее хотя бы Нгонго, это печальное, истинно африканское имя, и она, страдающая и стоически переносящая свое горе женщина, не подумала о нем как о мужчине. Она только сказала другой жене моего отца, моей матери:

— Я останусь приготовить обед и присмотреть за детьми!

Любовь — не нечто осязаемое, это дар души.

И тогда я расплакался, очень уж накипело на сердце, меня снедал давний страх за отца, а теперь еще и страх за его ангела-хранителя Маниньо, и я не знаю, кто плачет — я или мое отражение, глядящее на меня из оконного стекла автобуса; нет, теперь уже плачу я: солнце на улице золотит красно-бурый песок муссека, конечная остановка, я спрыгиваю с подножки, и пускай кто-нибудь догадается, что я несу с собой смерть, в которую до сих пор не верю, смерть моего брата Маниньо. Я увижусь с Пайзиньо, встречусь с ним, нарушая все правила конспирации и его суровый запрет, и в глубине пещеры Макокаложи мы возьмемся за руки и, смешав капельки нашей крови, добавим туда священную белую глину и цветы мупинейры и поклянемся, только я забыл третье слово клятвы:

— Ukamba, uakamba…

И вот я предаю Маниньо, ведь слушать тебя — означает предать его, а ты продолжаешь говорить как ни в чем не бывало, ты, конечно, ничего не понимаешь, но я ощущаю горечь и боль за тебя, ты никогда не учила физики и акустики и не знаешь, что два километра телефонных проводов, карбидовая мембрана, пластмассовая трубка и прочие составные части телефона могут выдать мне то, чего ты сама толком не понимаешь и ни за что на свете не поймешь, а я не решусь сказать.

«Куда уж мне, я совсем старым стал, только и гожусь что на свалку, кошкам бросить», — говорил старый Пауло, твой дальний родственник, когда его приглашали принять участие в очередной попойке, пирушке или гулянке, а у него на это уже не было сил. Всякому возрасту свое, человек не может вечно заниматься любовью, вот о такой любви я и говорю тебе. Мими, не смотри на меня так, лучше пойдем со мной туда, где прежде находилась смотровая площадка, не ходи на кладбище, пускай они стреляют в честь мертвого героя из винтовок и произносят длинные речи, пускай священник с рыданиями в голосе читает молитвы на латыни, древнем языке, пригодном лишь для погребения мертвых, но отнюдь не для любви, идем, я расскажу тебе забавную историю про Маниньо.

У нас в Макулузу жил один, старик, каждый день после обеда он грелся на солнышке, сидя на пороге дома — ты, наверно, помнишь, в нашем муссеке понастроили деревянных домов для служащих, — так вот, старик этот был очень хилый, в чем только душа держалась, зато любил приударить за женщинами и, чтобы войти в силу, ел горстями свирепый перец жиндунго, а когда кто-нибудь ехал в Португалию, со слезами на глазах умолял:

— Вы едете в Путо[43]? Привезите мне снадобье, ради бога, привезите мне снадобье…

А пока снадобье не привозили, он сидел на крылечке, не пропуская ни одной юбки, и приставал к каждой проходящей мимо девушке, пуская слюни от удовольствия, точно грудной младенец. И вот Маниньо, у которого тогда был роман с девушкой из муссека, дочерью пекаря, жившей недалеко от Кагальосы, однажды подговорил Кибиаку; они схватили старика за руки, Маниньо вырезал перочинным ножом дырку у него на штанах, обнажив срамное место — и в самом деле срамное! — и принялся точить ножик о камень, а старик слезно умолял: «Не делайте этого, не делайте! Мне обещали привезти снадобье…»

Тебя уже нет рядом со мной, я так и знал, ты убежала на кладбище, ты ведь у нас такая стыдливая! Так вот, Маниньо на полном серьезе, не повышая голоса, сказал ему: «Гляди, дедушка, он только и годится что на свалку, кошкам бросить. Ты еще сам потом будешь меня благодарить…» А теперь мой брат, полководец любви, от тебя даже кошки отвернутся, тело твое уже начало разлагаться, в нем завелись черви, совершающие свое странствие по туннелям обескровленных сосудов, и еще находится человеческое существо, желающее тебя, хотя ты превратился в спеленутую мумию, Мими многое бы дала, чтобы поцеловать тебя, чтобы побыть с тобой, пусть даже мертвым, но для нее вечно пылающим от негодования, каким ты предстал перед ней, выговаривая ей за дерзость.

Прекрасные женщины, неужели вы вправду лишились самых нежных и сладостных перьев вашей любви?

Голубовато-серое перышко птицы кашеше летит в воздухе, точно снежинка, и отражается в чистых карих глазах мулатки, никогда не видевшей снега. Голубое перышко продолжает лететь, а где теперь птица кашеше? На какой ветке какого дерева, в каком лесу, в каком районе боевых операций, в каком квадрате, на каком полигоне обронила птица кашеше подхваченное ветром перо, испугавшись звука первого выстрела из засады? Где перья былого, теплые птицы, выпущенные в поднебесье жизни, и изумление паренька, который хочет вернуть ей деньги за птиц? «Xié, xié kolombí-kolombí, muhatu ua mundele, ua-ngi-uabela, kiuá, kiuá» — мне никогда не быть женой белого, ты этого не знала.

Рут лежит на спине с сухими глазами, вся комната полна птиц, перья летают в воздухе, точно снег, и тут раздается смешок приземистого паренька Кибиаки, знатока птичьих повадок, боящегося привидений и оборотней.

— Знаете, барышня, когда идет дождь, у воробьев, сидящих на проводах, голос тоже становится металлическим.

— А как называются вот эти птицы?

— Маракасоэнс-мбалакашонго!

И малыш Кангуши подражает их свисту.

— А эти, такие грустные?

— Их прозвали вдовами, вдовушками…

И Зека вторит печальному птичьему крику.

Знаешь что, барышня-мулатка, не делай такого лица и не очень-то задавайся! Ведь ты не собираешься купить у меня птиц, я только даром трачу с тобой время, я же не могу, как ты, целый вечер сидеть, развалясь в удобном кресле с книжкой в руках, я сегодня еще не ел, а если не продам птиц, и вовсе останусь без еды, не хватало, чтобы мама с Марикотой об этом узнали, — наверно, ты так думал, Кибиака? Разве не с этого, признайся мне откровенно, Кибиака, приземистый капитан царства Макулузу, разве не с этого все началось?

Я знаю, ты не можешь ответить, ты сгорел заживо, капитан поджег тебя на дереве из огнемета или плеснул на тебя напалмом, а может быть, твоя отрубленная голова красуется на штыке перед фотографическим аппаратом какого-нибудь любителя острых ощущений, хотя, возможно, ты жив и командуешь небольшой, в десять человек, группой партизан и прочесываешь вместе с товарищами лес и учишь их всему, чему научился прежде, когда чудесное воображение помогало тебе жить, ровным счетом ничего не имея, однако при тебе всегда оставалось то, что другие утрачивают прежде всего — человеческое достоинство.

Так как же зарождается любовь? Всякая река начинается с родника, но существует ли родник, из которого пробивается любовь, и куда она держит путь, устремляясь по течению? Это известно лишь одному Кибиаке.

Вероятно, стояла такая же погода, как сегодня, шел первый сентябрьский дождь, а потом сквозь тучи проглянуло солнце, и он пошел вместе с Кангуши и Зекой продавать птиц. У них было шесть клеток, четыре, связанные попарно, он нес в руках, а по одной тащили малыши, когда он услыхал: «Сюда, сюда», сердце его вдруг забилось. Кажется, это произошло на Пальмовой аллее?

У него было чувство собственного достоинства, у него было больше достоинства, чем у всех нас, которые каждый день незаметно для самих себя заключали сделки с совестью, чтобы только не ходить в дырявых кедах, как он, и не голодать, как он; время от времени Марикота подкармливала его, и он принимал еду, ведь она была его сестрой и матерью, но ни от кого другого Кибиака подачек не брал, никому из нас, ребят из Макулузу, ни разу не удалось всунуть ему в ладонь монетку или кредитку, вот работа — дело иное, он соглашался на любую; Кибиака был самым достойным из всех нас, ибо мы продавались, сами того не зная, за каждодневное пропитание, за образование, которое мы стремились получить, и, хотя постоянно были настороже — как говорится, держали ушки на макушке, — мы не подозревали, что нас подкупают и что жучок салале подтачивает дом: однажды он рухнет, и никто не догадается почему, и мы очутимся среди развалин, крови и мертвецов, а понтии пилаты будут умывать руки…

— Погибнем вместе с домом, смоем бесчестье в пламени и руинах! — кричал Маниньо.

— Когда увидишь, что тебя собираются обмануть и предать, надо вовремя выпрыгнуть из окна. Всегда найдется время отмыть физиономию от грязи, черт возьми! — возражал ему я, кипя от гнева.

А Кибиака смеялся. Он не понимал наших споров, Пайзиньо же, если был в хорошем настроении, широко улыбался и говорил, что мы попусту тратим время, все равно нам никогда не понять друг друга.

— Можем ли мы своей смертью оживить мертвецов, Кибиака?

И тут Кибиака не смеялся, он еще не понимал этого по-настоящему. И Пайзиньо умолкал, потом он скажет Кибиаке, когда они вдвоем будут сидеть за кружкой пива: как понимать человеческое достоинство, когда у тебя нет работы и ты остервенело, почти маниакально отбиваешься от попыток тебя унизить? И тогда Кибиака засмеется и скажет Пайзиньо:

— Этот Майш Вельо вечно все усложняет!

Кем он только не был — посыльным, мальчиком на побегушках, заправщиком на автостанции, сторожем, сапожником, официантом в кафе, работа была самая грязная, унизительная, которую труднее всего выдержать, да к тому же временная или сезонная. Постоянного места работы он никогда не имел, все было просто: Кибиака не терпел пощечин и оплеух за самые пустячные проступки, его достоинство бунтовало. И в простоте душевной ты смеялся, слушая, как мы спорим до хрипоты, пытаясь убедить друг друга, а затем уходил, ведь хлеб насущный зарабатывают в поте лица, упорным, хотя иногда и радостным трудом.

Вот Кибиака в красной куртке и колпаке из черной бумаги, весь обвешанный серпантином, кричит и смеется своим детским смехом, и все малыши протягивают к нему руки, хохочут, кричат, галдят, а он, получив зажатую в потном кулачке блестящую монету, вручает маленькому покупателю завернутое в яркую бумагу лакомство — легкую и воздушную сахарную вату, и Мария смотрит на меня с презрительным недоумением, она смотрит на меня, и на переносице у нее появляется морщинка, которая так портит и загрязняет ее имя, гладкое и белое, словно ее кожа, когда Кибиака кивает и улыбается мне, здороваясь.

— Майш Вельо! Нашел с кем связаться!

И моя простодушная улыбка гаснет от невысказанной боли в глазах Марии, теперь я знаю, что ничто в этом мире не доставит мне снова той радости, какую я испытал только что, попав на ярмарку в Висентинас; был солнечный день, и я сразу решил, что куплю у Кибиаки розовую сахарную вату и отдам первому встречному малышу, который взглянет на меня с завистью, засунув палец в рот, и Мария будет смеяться вместе со мной, она будет счастлива, но нет! — она испепеляла меня суровым взглядом своих медовых глаз, и я тут же вспомнил сестру.

Когда ты говоришь с Кибиакой, твои ясные карие глаза такие добрые, моя невестка-мулатка, такие спокойные, и он, воплощение человеческого достоинства, растерялся. Зека и Кангуши потрясены, они думают, что эта смуглая девушка с такими спокойными глазами сошла с ума, и им страшно, целую неделю они трудились, расставляя силки, обегали весь муссек, облазили все лужи и озера, взбирались на высокие мулембейры, ползали в зарослях колючей кассунейры, мочили ноги в утренней росе — Зека, пошли! Нгуши, скорее! — и должны были продать штук сто, не меньше, они знают — все дети знают, какому малышу из Макулузу неизвестна добрая душа Кибиаки? — что выручку разделят на три равные части. И вот на маленькую веранду вышла девушка и сказала:

— Входите!

И сердце у Кибиаки вдруг на мгновение остановилось, он посмотрел на Зеку и Нгуши, вид у обоих был очень серьезный. Кибиака знает, Кибиака мог бы рассказать, как он по глазам этой девушки сразу понял, что она никогда его не унизит, и его исстрадавшееся сердце омылось, точно росой, каплями горячей крови, эти необыкновенные глаза заслуживали такого подарка. Вот они показывают ей первую клетку, и Кибиака, точно во сне, бормочет что-то невнятное, а девушка непринужденно спрашивает: «Вы их сами ловите? А бывает, что они умирают в неволе?»

— Я подарю вам пару вдовушек, если вы купите эту клетку.

Как она засмеялась в ответ, боже мой, как она засмеялась, и даже Зека захохотал, и ей понравился его смех, Пайзиньо, ей понравился мой смех, и тогда я сказал:

— Пятьдесят эскудо за все клетки с птицами!

И она ушла в дом, Пайзиньо, я подумал, что она хочет позвать отца или мать, чтобы прогнать нас, и на всякий случай придвинул клетки поближе к себе и предупредил Нгуши и Зеку, но она вернулась одна, протянула мне деньги, улыбнулась:

— Это все мои сбережения. Вы меня разорили!

Знаешь, Пайзиньо, мне вдруг показалось, будто мы с ней знакомы с детства. Она взяла клетки и повернула их дверцами к улице, тогда я решил, что ей будет интересно узнать названия птиц, и, указывая пальцем на каждую, стал говорить: бенгалиньяс, маракасоэнс, а на кимбунду мбалакашонго, гунго или гунгастро — осторожнее, у них острый клюв! Вот эта — плимплау, если хотите доставить ей радость, угостите ее плодами мулембы, вот эта, длиннохвостая, — мукенде-кенде, что значит камышовый хвост, правда, поет она немного хриплым голосом, зато выделывает замысловатые коленца, послушайте: «Xié, xié kolombí-kolombí, muhatu ua mundele…» — тут я спохватился, Пайзиньо, и замолчал, опустив непристойный конец фразы насчет белой женщины, не дай бог, если она понимает кимбунду!.. Вот эти самые лучшие, кашеше, их прозвали небесными, вы только взгляните, барышня, ведь они голубые, как небо, а какой цвет потрясающий, правда? А этому дали прозвище «святоша», вы меня простите, барышня, ее еще называют «Матиас-колбасник»: когда она поет, кажется, будто просит: «Подайте корочку хлебца!», а вот птица бигоде, по прозвищу «сургучный нос»… Однако она даже не засмеялась, представляешь, Пайзиньо! И вдруг сказала:

— Меня не интересует, как они называются. Я хочу, чтобы они пели на воле!

И я как дурак ответил, я не заглянул ей в глаза, а то бы промолчал:

— Их всегда можно послушать и в клетке!

И поднял на нее глаза, лишь когда она снова спросила:

— А воробьев вы не ловите?

Тут Зека и Нгуши засмеялись, я тоже засмеялся: да куда же их ловить, таких неженок, они не могут жить в неволе, разве она не знает?

— Что вы, барышня, воробей в неволе не поет, он умирает!

И только тогда в глазах ее промелькнула улыбка:

— Вот это и есть моя любимая птичка!

Пайзиньо, ты можешь такое вообразить? Она распахнула дверцы всех клеток, и птицы начали вылетать, а она хлопала в ладоши и смеялась, радостная и счастливая. Мы с Зекой и Нгуши прямо-таки ошалели, стояли, разинув рты, и тут я, вскипев, протянул ей обратно пятьдесят эскудо.

— Как вас зовут? — Она отвела мою протянутую руку.

Я ответил и назвал имена остальных ребят. И она сказала, что будет покупать всех птиц, которых мы будем ловить, чтобы выпускать их на волю; мы можем приходить в любое время, только надо бы сделать скидку, а я, осел, ляпнул в ответ, и угораздило же меня, Пайзиньо:

— Все равно вам за нами не угнаться, барышня, мы будем ловить очень много птиц!

Она повернулась ко мне, лицо у нее было серьезное, казалось, она вот-вот заплачет:

— Если я не буду выпускать птиц, то с каждым днем в клетках их будет все больше и больше!

Пайзиньо, я отдал все ее деньги Зеке и Нгуши, я не мог ими пользоваться, вот уже две недели, как я болтаюсь без дела и не ловлю птиц, есть мне нечего, ты это знаешь, а я не могу больше ловить птиц, мне так хочется вернуться к ней, в ее домик на Пальмовой аллее, снова ее увидеть. Зека с Кангуши смеются надо мной, говорят, что я скоро стану таким же полоумным, как она…

И я говорю Пайзиньо, которому проблема Кибиаки кажется смешной:

— Идеализм девушки из буржуазной среды!

Пайзиньо пожимает плечами, Коко что-то говорит о птицах, об истреблении фауны, но никто не думает о девушке с Пальмовой аллеи. И только один из нас понимает, что в песке на дне реки скрыто золото. Только один. Маниньо неожиданно вскакивает, бледный, доведенный до бешенства нашими ухмылками и издевками, и сердито спрашивает у Пайзиньо:

— Где живет эта девушка, купившая птиц?

И неожиданно мне становится ясно, Маниньо, что ты умрешь, когда раздастся выстрел из карабина, который испугает лесную птицу кашеше, ее перо закружится в воздухе и упадет прямо в твою ладонь, легкое и в то же время несущее в себе всю тяжесть жизни — любовь.

И потом, мы этого еще не знаем, ты возьмешь эту девушку за руку и скажешь: «Пойдем поедим мороженого?» — и она подпишет тебе дарственную, имеющую хождение среди живых, на всю свою жизнь, дарственную своей любви к птицам, которые не могут петь в клетке.

Как же возникает любовь? Из родника, где берет начало река, из перышка увернувшейся от хищного стрепета птицы кашеше, которое падает на раскрытую ладонь, весомое, как сама жизнь, — может быть, так? А может, любовь заключается в том, чтобы не убивать в детстве птиц, не обращая внимания на презрительное прозвище «слабак» и еще не зная, что через несколько лет перо мертвой или выпущенной на волю птицы кашеше упадет к тебе на ладонь?

Я не знаю, ведают ли об этом любящие женщины, — моя почти невестка-мулатка поет свою песенку, а в небе летает множество перьев, меня подхватывает река жизни, и я уже знаю, что Маниньо погиб, мне сказала Мими, но мое сердце еще не дрогнуло от такого известия. Сердце мое заставила содрогнуться жизнь — сослуживец Пайзиньо ответил по телефону:

— Он два дня не появлялся на работе!

Уверенность, Майш Вельо, не рождается вместе с человеком, она формируется постепенно, это процесс длительный, ты меня так учил, Пайзиньо. Однако теперь у меня появилась уверенность, она родилась в моем мозгу и в твоем, она гнездится в наших глазах, и сердце сжимается от горестного предчувствия: я тебя больше не увижу, мой брат, я никогда тебя больше не увижу. Две смерти в один день, это уж чересчур, и одна причиняет мне особенно сильную боль — ты погребен заживо в тюрьме, ты живешь в ожидании смерти, схватившей тебя за горло, — и я дрожу, прислонившись к стене той лавки, откуда я звонил на работу Пайзиньо: страх уцепился за мои штаны, сказал бы Маниньо, только Маниньо уже нет в живых.

— Это точно, Маниньо прав: мы должны делать то, что делаем!

Я знаю, Пайзиньо, но сегодня я хочу разыскать тебя и нарушаю все твои приказы, все правила конспирации — черт побери! — мы же братья, и наш брат Маниньо, тот, кому разостлали ковры смерти, стал мумией, облаченной в безупречно белый мундир. Я знаю главное, Пайзиньо: мы должны отвергнуть правду Маниньо, войну Маниньо, решение Маниньо, потому что он прав. Мы должны отнять у него правду — убивать и умирать, идти или отказываться воевать, — и, работая кропотливо, как муравьи, упорно восстанавливая свое жилище, как гумбатете, непрестанно подтачивая и грызя, как жучок салале, мы должны построить новое здание, и новое отвергнет все это. Нас отвергнет, Пайзиньо.

Я знаю, однако, чтобы обрести уверенность — а я никак этого не могу, ее не сделаешь по заказу, как костюм, не подгонишь по размеру на каждого, даже если этот каждый имеет при себе собственную крошечную уверенность, ведь жить без нее невозможно, — мне надо услышать, как ты повторяешь то, что мне хорошо известно, но сказанное тобой или кем-то другим кажется достовернее: то, что для тебя относительно, станет для меня абсолютным — солидарность, не так ли? — и успокоит меня, придаст уверенность, которую я потом разрушу, разрушу, чтобы восстановить вновь и создать вместе с тобой, ведь ты — это не только ты, а все мы, ребята из Макулузу, — не одну уверенность, а много, это поможет нам стать не трусами и не героями, просто людьми. На трусов история не молится, но герои, Маниньо, хуже всего — чем больше у народа героев, тем он несчастнее.

Стало быть, надо покончить с героями?

Я хочу видеть твою широкую белозубую улыбку на смуглом лице, вечно смеющиеся добродушным смехом глаза под очками, хочу ощутить твою особую манеру говорить о происходящем, ты напоминаешь мне мелкий моросящий дождик, что утоляет жажду земли и придает ей терпение ждать больших, настоящих дождей.

А вдруг проливные дожди смоют нас с лица земли? А разве не такова судьба муравьев, которые запаслись едой и сидят спокойно в своем муравейнике? Или гумбатете — погибнув сам, он оставляет после себя в замурованном глиной, много раз восстановленном гнезде свое потомство?

Мы должны делать то, что делаем, даже если Маниньо смеется — только он уже не смеется, он мертв — и издевается над нами, уверяя, что мы приняли правила игры общества, а он не может — надо бороться с войной, чтобы поскорей с ней покончить, так ты говоришь, мой полководец царства смерти на кладбище в Крестовом нагорье; бороться, чтобы твоя правда перестала быть правдой и чтобы жил ты, и жил Кибиака, и все мертвые могли бы продолжать жить, а живые умереть, и совсем не обязательно им становиться героями. И неожиданно я вспоминаю третье слово нашей клятвы — kikunda — предательство, да, оно самое, и говорю:

— Ukamba uakamba kikunda[44], — мы спаслись от смерти, выбравшись из пещеры Макокаложи.

Но теперь эти слова ни к чему: Пайзиньо арестовали, он там, в какой-нибудь сотне метров от меня, я его отсюда прекрасно вижу — поодаль столпилась кучка зевак, они боятся приблизиться, ветер шуршит кукурузной соломой из его распоротого прямо на улице тюфяка, кружит ее вихрем, и мое сердце будто каменеет, я ни о чем не думаю, я уже забыл, что Маниньо умер, что я пришел рассказать об этом Пайзиньо, а Пайзиньо там, в какой-то сотне метров от меня, стоит лицом к стене, это неправда, через несколько минут я увижу настоящего Пайзиньо у себя дома вместе с Марикотой и мамой, я расскажу ему все, что Маниньо писал в своих письмах к Рут, которая сидит в конторе и печатает на машинке, то и дело ошибаясь, потому что смотрит на море и чувствует, как теплеет ее смуглое тело от прикосновения руки Маниньо, обнявшего ее за талию, — увижу его, чтобы он наконец сказал мне то, что я уже знаю, но хочу услышать из его уст:

— А ведь он прав: мы должны делать то, что делаем!

Хозяин отозвал его на складе в сторону и, подмигнув, спросил:

— Эта девушка, что стоит там на улице, твоя родственница?

У Кибиаки словно комок застрял в горле, он понял, что сейчас над ним станут издеваться, унижать, и тело его напряглось, готовое дать отпор. Не так ли ты сам мне об этом рассказывал?

— Значит, это твоя сестра?! Сколько же ты хочешь за то, чтобы она поступила ко мне служанкой?

Платить надо собственной кровью, Маниньо. И ты оборвал Мими: «Я не торгую собой, как проститутка!» Платить надо собственной кровью, Кибиака. И ты не сказал ни единого слова, ты расквасил морду своему хозяину, этой аккуратно выбритой свинье, ты никогда не позволял себя унижать, мой приземистый капитан царства человеческого достоинства. Ты бил его недолго, а увидев кровь, и вовсе прекратил избиение, у тебя было золотое сердце ребенка — а теперь твоя голова красуется на штыке…

— Ах ты сукин сын, черномазый бандит, ты у меня получишь!..

Его оскорбления не задевали тебя, я ведь сказал, что достоинства у тебя было больше, чем у всех нас, вместе взятых.

— Вот что я скажу тебе: ты террорист, и ПИДЕ тебе покажет, как поднимать руку на белого…

Моросит мелкий дождь, канун рождества господа нашего Иисуса Христа. Маниньо, мама, Рут сидят за столом, у нас праздник. Через неделю мы будем танцевать на балу в офицерском клубе, и я поднимаюсь из-за стола, иду к себе в комнату, возвращаюсь оттуда спокойный, не отвечаю на вопрос мамы: «Кто это?» — она единственная следит за мной, остальным не до меня: они веселятся. И вдруг появляется Кибиака, сердце беззащитного ребенка плачет, охваченное гневом, в темноте веранды.

— Черт возьми, Майш Вельо! Знаешь, как тяжко не быть человеком!

Рождественская ночь. Я кладу в ботинок единственную игрушку, которую заслуживает мой друг Кибиака, исполненный такого достоинства, — парабеллум девятимиллиметрового калибра. Он направляется по дороге, ведущей в лес, в сторону Мабубас, иу него нет путеводной звезды на востоке, как у нас с Пайзиньо. Он задушил своими руками угрожавшего ему расправой хозяина. Исполненный достоинства даже в том, какой смерти он предал обидчика: Кибиака не применил ни ножа, ни огнестрельного оружия — руки повинны в том, что существуют люди с идеями, исполненные достоинства. Он, Кибиака, оказал ему честь, избрав такое наказание.

Я чувствую, что на меня смотрят. Это не полицейские из джипа, что стерегут прислоненного к стене Пайзиньо, а теперь заставляют его войти в дом. Это все остальные. Спокойные и молчаливые, они смотрят на меня. Я гляжу на них, и они опускают глаза. Мне хочется, чтобы кто-нибудь удержал мой блуждающий взгляд, остановил его на себе, чтобы кто-нибудь мне ответил, ведь Пайзиньо уже не может этого сделать, но тщетно. В них нет ни дружбы, ни ненависти, ни печали, ни радости. Они просто смотрят, не выражая никаких эмоций, или же эти эмоции таятся так глубоко, что я уже не могу их распознать? Вероятно, так оно и есть, они скрыты многими годами, веками, но люди, конечно, не испытывали ненависти ко мне: чтобы ненавидеть, надо быть равными, а они не чувствовали себя такими же, как я, а я, хоть и чувствовал себя равным им, на самом деле им не был. Я стоял вместе с ними, впереди, позади, среди них и хотел бы предстать пред ними обнаженным, пускай они видят и слышат, чувствуют, кто я такой, что я думаю и переживаю, ведь этот подпольщик для меня больше чем брат по крови и разуму, по всему, что отличает человека от других живых существ, что таится под черепной коробкой и проявляется в руках, ибо руки — наш мозг. Однако мне это не удалось. Душа моя была для них закрыта, так же, как и их для меня. И все же я ощущал себя таким беззащитным, что в брюках, рубашке и в шляпе я казался себе голым, да так и было, пока хоть один квадратный миллиметр моей кожи оставался в их поле зрения: я стоял перед ними голый, с исказившимся от боли из-за ареста Пайзиньо лицом. Они не умели читать в моей душе, но этого и не требовалось; хотя мое тело, моя кожа были прикрыты одеждой, точно саваном, меня выдавало то, как я шел, как ставил ноги, размер и фасон обуви, привычка с силой опирать ступню на пятку — такая походка лишь у тех, кто не испытывал панического страха, заслышав окрик патрульного: «Удостоверение личности! Налоги уплачены? Куда идешь в такой час? Где работаешь?», и кого во время облав не избивали, не унижали и не убивали. Мы были такими разными, что в их глазах я был голым. И когда я умру и меня похоронят, даже тело мое будет иметь другой запах, по которому они догадаются, чем я питался в течение десятилетий, им эти кушанья были знакомы лишь понаслышке, но по запаху они догадаются. Даже мертвый я буду отличаться от них, потому что при жизни ел досыта и питался куда лучше, чем они.

Я все еще стою голый, около меня возникает Марикота, она молча берет меня за руку, у нее все те же остановившиеся глаза, в глубине их таятся чувства, о которых я мечтал. Или я по-прежнему усложняю жизнь?

Кибиака: «Этот Майш Вельо вечно все усложняет!» Я дал ему парабеллум. Изменил ли он свое мнение?

Если бы он был сейчас рядом, со своей щедрой улыбкой взрослого ребенка, он бы, наверное, улыбнулся, кивнул головой, подал бы какой-нибудь знак, сделал протестующее движение, и в наших безоружных руках запульсировало бы проникнутое солидарностью пылкое молчание. Я перехожу на другое место, приближаясь к Пайзиньо, Марикота остается чуть сзади, я останавливаюсь перед дверью лавки, хозяин смотрит, как я держу за руку сестру Кибиаки, которая уже знает, что мой брат погиб, хотя я еще не успел ей сказать, но она знает об этом уже много лет, с тех пор как он плакал на рассвете и она помогла ему расстегнуть маскировочную форму, — только теперь мне вдруг становится легко и радостно: меня признали. Белый торговец смотрит на меня с такой нескрываемой ненавистью, что сам пугается, и я опускаю глаза. Я знаю, я чувствую, мне больно от сознания, что это правда: будь сейчас ночь, он пошел бы за ружьем и выстрелил бы мне в спину, а на следующий день позвал бы полицию, и она обнаружила бы меня, убитого по ошибке, с прокламациями в кармане, а следовательно, не зря. Я это знаю. Я смотрю на него и улыбаюсь, счастливый и благодарный: он меня ненавидит, и это тоже своего рода общение, проявление человеческих чувств, и я принимаю его ненависть, обнимаю Марикоту и начинаю говорить на кимбунду, припоминая все немногое, что выучил в детстве, с намерением еще сильнее разжечь его ненависть ко мне. Горькая это радость — любить людей. Я обнимаю Марикоту, сегодня рождество, но уже час назад ушел в леса Кибиака, потому что ему тоже надоело не быть человеком, через полчаса наступит полночь 31 декабря 196… года, и мы вступим в третий год войны. Маниньо здесь, со мной, Пайзиньо ждет нас на концерте «Нгола ритмос»[45], а Кибиака идет в лесу дорогой человеческого достоинства.

Мануэл Виейра, сидящий рядом с тем капитаном, что привез известие о гибели моего брата, — вот кто сегодня душа общества. У капитана строгое удлиненное лицо, он похож на старую клячу и напоминает вестника смерти. И в самом деле, через несколько месяцев ты сообщишь нам о смерти Маниньо, я этого еще не знаю, престарелый ангел, прожужжавший мне все уши: «…ваш брат улыбался, знаете?..» — а я-то думал, Маниньо, что ты плакал, потому что погиб не в бою. Каким важным, торжественным будет этот архангел смерти в тот час, когда похоронная процессия покинет кладбище, я оставлю его тебе, Маниньо, ведь ты смотришь на меня такими грустными и ласковыми мертвыми глазами. Видишь, он стоит рядом с другими офицерами? Да, капитан, у тебя пока только три лычки на погонах, зато орденских ленточек столько, что они едва умещаются на груди — это еще со времен франкистской войны в Испании, не так ли? Подозреваю, что так… Ты смеешься, чуть подавшись вперед, в руке у тебя стакан с виски, но ты стоишь по стойке «смирно», ты всегда стоишь по стойке «смирно» и останешься таким навек, это твоя душа прирожденного вояки вытягивает руки по швам, пальцы крепко стиснуты, грудь выпячена вперед, живот подобран, глаза смотрят прямо перед собой. Ты, конечно, заговоришь по-другому, напутствуя в бой ошалелых новобранцев, ведь ты более двадцати лет прослужил в этом чине, лучшие годы жизни провел, выслушивая и выполняя приказы и осыпая бранью стоящих по стойке «смирно» парней. Ты сегодня радостно оживлен и болтаешь не закрывая рта с такими же, как ты, офицерами, но душа твоя стоит навытяжку, по стойке «смирно». «Ты что это вздумал шевелить ушами, приятель? Соломой, что ли, запахло или тебе муха в рот попала? Уж не служил ли ты в кавалерии?» Знаешь, стоит однажды стать рабом — и уже останешься им на всю жизнь. Это въедается в плоть и кровь. И только через отверстие чуть побольше игольного ушка рабство может покинуть человека вместе с кровью.

Но душа общества сегодня Виейринья, до меня долетают лишь отдельные фразы, я не могу связать всей истории, однако, должно быть, она интересна, как и все его приключения на войне, — если капитан с душой по стойке «смирно» восхищает меня, то Виейринья кажется подлинным героем. Я никогда не смогу ничего прочесть на этом пухлом от съеденных в детстве шоколадок лице, все их он съедал сам, не делясь с нами — мама его служила в таможне, кажется в таможенной инспекции? — за исключением случаев, когда появлялась на горизонте моя толстозадая сестра, с которой у него был роман. Кажется, Маниньо — я спрошу его потом, когда он перестанет танцевать, — придумал карикатуру на них обоих, обнимающихся в постели, И поскольку я начинаю хохотать, он, глядя на меня, тоже смеется, а ведь он герой, у него уже орденские ленточки на левой стороне мундира, и, повысив голос, рассказывает:

— Тогда я слышу: сюда, сюда! Оборачиваюсь, уж не тот ли прохиндей, старикашка-вождь, меня кличет?!

Борода у вождя белая, точно накладная, голова непокрытая, без кажинги[46]. Кругом лес, отдыхающий в тишине после перестрелки и пулеметных очередей. А вдалеке, внизу, равнина с зеленой травой, клумбы с цветами, деревня, где в глазах, в ушах, в чреве молчаливых женщин застыла смерть. Солдат украл у старика кажингу, решил взять на память, и старый вождь лежит на солнцепеке с обнаженной головой, а повсюду вокруг него кровь, на настиле моста содрогающиеся в конвульсиях груды тел, стоны, вздохи, и вдруг раздается: бух! бух! — это мертвецов сбрасывают в реку, и кровь уносит течением в море. А Виейринья, герой побоища на берегу реки, знай себе рассказывает:

— И этот старый прохвост подзывает меня: «Господин прапорщик, господин прапорщик!» — и говорит, улыбаясь: «Я еще жив, белый! Прикончи меня!»

Я содрогаюсь: до начала третьего года войны остается двадцать минут, и мужество состоит в том, чтобы не умереть.

Об этом и говорит Пайзиньо, когда мы сидим около скелета на дне заколдованной пещеры Макокаложи:

— Надо шевелить мозгами!

И лишь теперь, подойдя к концу повествования, в тот самый момент, когда теряю его навсегда, я отчетливо, со всей ясностью понимаю, что Пайзиньо имел в виду. Неужели правда всегда горька? У Пайзиньо была не такая, как у нас, голова, он был не такой, как мы, и лишь в тот момент, когда я теряю его навсегда, я понимаю это, и, хотя Маниньо умер, а я не могу сообщить Пайзиньо об этом, на душе у меня становится спокойно и радостно, но тут же мне делается больно и грустно, я знаю: он пожертвует собой ради меня, а я этого не заслуживаю. Я внутренне содрогаюсь: двое лучших расстелили передо мной свои жизни. Полководцы дружбы, вы слышите? Потому что Пайзиньо ни за что не предаст. Он создан иначе, чем мы, из той самой священной глины, смешанной с нашей кровью, и белых цветов мупинейры, которые служат пищей колибри, голова у него не такая, как у нас, у нас она просто-напросто часть тела. У него же голова — выточенная с высочайшей точностью деталь, точнейший инструмент, который он каждый день упражнял размышлениями и действием. Он «шевелил мозгами», думая, контролируя, приказывая, изучая, ведя пропаганду, организовывая — жил полнокровной жизнью, духом и телом.

На теле его не было ни единой царапины, Пайзиньо шел спокойно и прямо, недаром он столько занимался гимнастикой йогов, зато голова его была изуродована до неузнаваемости. Враг определил его сильную сторону, он тоже изучал неприятеля. Лицо его было сплошным кровавым месивом, губы и нос были расплющены резиновой дубинкой, глаза слезились помимо его воли. И только тогда я догадался, что означают слова, которые он повторял так часто, что это казалось нам почти оскорблением:

— Надо шевелить мозгами!

И я обрел уверенность, я понял, что он никогда нас не выдаст, что его голова никогда не предаст тело и что это тело, даже если ему будет грозить смерть, никогда не предаст его голову. Пайзиньо видел в своей жизни только одну цель, его нельзя было сломить — его можно было только физически уничтожить.

Он посмотрел на всех нас, взглянул на меня, точно никогда прежде не видел, и мне стало стыдно, что я не успел побриться и надеть черный галстук и пиджак — чтобы он знал, что Маниньо, лучшего из нас, уже нет в живых.

Полицейская машина рванулась с места. Я стою там же, где стоял, около Марикоты, а через несколько часов состоятся похороны моего младшего брата.

Что же останется от нас, ребят из Макулузу?

Перевод Е. Ряузовой.

Примечания

1

Диканза — струнный инструмент. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Муссеки — районы на окраине Луанды, где раньше жили преимущественно африканцы и мулаты.

3

Моя вина, моя вина (лат.).

4

Неожиданно сзади появилась конница; с других флангов тоже надвигались когорты; последние ряды воинов смешались и побежали; лошади стали топтать бегущих; страшное было побоище… (лат.)

5

Песнь Песней, 4, 10 и 8.

6

На веки вечные (искаж. лат.).

7

Диамба — наркотическое средство, марихуана.

8

Кафуз — метис от брака чернокожей и мулата.

9

Санта (Santa) — святая (португ.).

10

Изданное в 1954 «Положение» предусматривало, что представители коренного населения португальских колоний могли получить португальское гражданство. Первой его ступенью являлась так называемая «ассимиляция». Претендовавший на получение этого статуса был обязан «правильно говорить по-португальски», иметь определенный имущественный и образовательный ценз.

11

Неточная цитата из стихотворения Ф. Песоа «Португальское море».

12

Национальный костюм ангольских женщин: кусок ткани, обернутый вокруг тела.

13

«Тебе запретили есть кур?» (кимбунду)

14

Со — сокращенно от «сеньор».

15

Нахальная курица со взъерошенными перьями (порт. и кимбунду).

16

Плевать я хотел на твои воспоминания! (исп.)

17

Серебряная монета различного достоинства в древней Анголе.

18

Он глуп, как наседка… (кимбунду)

19

Ведь мы мужчины! (кимбунду)

20

«Нерушимая дружба…» (кимбунду)

21

«Очень хорошо!» (кимбунду)

22

«Хорошо и сладко!» (кимбунду)

23

Хорошо и сладко, мой господин!.. (кимбунду)

24

Капитания — административная территориальная единица в бывших португальских колониях.

25

С вами бог! (лат.)

26

Орудие наказания в ангольской школе колониальных времен.

27

«О мой сынок, мой сынок, моего сына убили!» (кимбунду)

28

Скорбящая мать (лат.).

29

Нгола Килванжи — африканский вождь XIX века, возглавивший сопротивление португальским колонизаторам в Анголе.

30

Вы видите (англ.).

31

Смешанная (англ.).

32

Простите (англ.).

33

Практических людей (лат.).

34

Будьте так добры дать мне ваше благословение, сеньора! (кимбунду)

35

Вы не будете так добры дать мне ваше благословение, сеньора? (кимбунду)

36

Позор! Позор! И как вам только не стыдно… (кимбунду)

37

Сипай — низший чин полицейского-африканца.

38

Имеется в виду Кабинда, анклав Народной Республики Ангола.

39

Во веки веков (лат.).

40

Сделано в США (англ.).

41

Киссанжи — ангольский музыкальный инструмент типа ксилофона.

42

Из праха возвратится во прах (лат.).

43

Путо — искаженное от Португалия (ангольский диалект).

44

Настоящую дружбу нельзя предать (кимбунду).

45

«Нгола ритмос» — первый ангольский ансамбль фольклорной музыки.

46

Кажинга — традиционный африканский головной убор из пальмовых волокон.

Content

Избранные произведения

Жозе Луандино Виейра: судьба и книги

СТАРЫЕ ИСТОРИИ

Подрядчик Жил, мулат Собрал и бочонок вина

Макана, Мариана, Нанинья

История девушки Санты

Последний оборотень из Макулузу

МЫ ИЗ МАКУЛУЗУ

Примечания