Чарльз Гребер

Открытие: новейшие достижения в иммунотерапии для борьбы с новообразованиями и другими серьезными заболеваниями

Посвящается Дайенн Уотербери Гребер Моей матери и нашей выжившей

The Breakthrough: Immunotherapy and the Race to Cure Cancer by Charles Graeber

Copyright © Charles Graeber, 2018

«This edition pulished by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.»

В оформлении переплета использована иллюстрация:

LuckyStep / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: one line man, Gondex, DODOMO, Singleline, RR Works / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Захаров А., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Мне казалось тогда и кажется сейчас, что некоторые подобные встроенные иммунологические механизмы должны существовать для естественной защиты от рака и у людей.

– Льюис Томас, 1982

Рак – живой. Это нормальная клетка, которая мутировала и изменилась, и она продолжает меняться внутри тела.

К сожалению, лекарства от рака не мутируют и не меняются.

Лекарство может какое-то время отравлять или морить голодом опухоль, но выжившие раковые клетки все равно будут и дальше мутировать. Достаточно всего одной. Лекарство танцует с раком, но рак рано или поздно отказывается танцевать дальше.

Соответственно, подобные лекарства вряд ли когда-нибудь по-настоящему излечат рак.

Но у нас в телах живут убийцы, разведчики и солдаты, динамичная сеть клеток, которые более подвижны, чем любой рак. Это наша иммунная система, живая защита, древняя, как сама жизнь.

Эта система мутирует. Адаптируется. Учится, помнит и борется с изобретательной болезнью на каждом шагу.

Это наш лучший инструмент для лечения рака.

И мы наконец-то узнали, как выпустить его на свободу.

Это прорыв.

Введение

Хороший врач лечит болезнь; великий врач лечит пациента, который болеет.

– Сэр Уильям Ослер, 1849–1919

До самого последнего времени у нас было три главных метода лечения рака. Хирургические операции известны уже не менее трех тысяч лет. В 1896 году к ним присоединилась радиационная терапия^1. Затем, в 1946 году, после исследований, посвященных химической войне, выяснилось, что производная от горчичного газа убивает раковые клетки. Эти яды легли в основу химиотерапии.

Эта техника «режь, жги, трави», по современным оценкам, способна излечить рак примерно у половины людей, у которых он развивается. И это замечательно – настоящее достижение медицины. Но что делать другой половине онкологических пациентов? В прошлом [2018] году в одних только Соединенных Штатах Америки от рака умерли почти шестьсот тысяч человек.

Сражение никогда не было честным. Мы выставляли простые лекарства против креативных, мутирующих версий наших собственных клеток, пытались убить плохие клетки, при этом пощадив хорошие, и от этого ужасно себя чувствовали. И занимались мы этим довольно долго.

Но теперь мы применяем новый, совершенно иной подход – тот, который воздействует не непосредственно на рак, а на иммунную систему.

* * *

Наша иммунная система за 500 миллионов лет развилась в персонализированную, эффективную естественную систему защиты от болезней. Это сложная биологическая система с простой, на первый взгляд, задачей: найти и уничтожить все, чего не должно быть в нашем теле. Клетки иммунной системы постоянно патрулируют организм, сотни миллионов их циркулируют по телу, проникая в органы, выискивая и уничтожая незваных гостей, которые вызывают у нас болезни, и клетки самого организма, которые инфицированы, мутировали или дефективны, например раковые.

Возникает логичный вопрос: почему иммунная система уже сейчас не сражается с раком?

Ответ: она сражается, точнее, пытается. Но рак пользуется разнообразными уловками, чтобы скрыться от иммунной системы, отключить нашу защиту и избежать драки. У нас нет шансов, если мы не изменим правила.

Раковая иммунотерапия – это подход, который разоблачает уловки, снимает маску с рака и возобновляет сражение. Она фундаментально отличается от других наших подходов к раку, потому что вообще никак не воздействует на рак напрямую. Вместо этого она выпускает на свободу клетки-убийцы нашей естественной иммунной системы и помогает им выполнять работу, для которой они предназначены.

* * *

Рак – это мы. Ошибка рано или поздно срабатывает. Клетки в организме регулярно выходят из-под контроля, их хромосомы повреждаются частичками солнечного света или токсинами, мутируют из-за вирусов или генетики, возраста или просто по чистой случайности. Большинство этих мутаций смертельно для клеток, но немногим все же удается выживать и делиться.

В 99,9999 процента случаев иммунная система успешно распознает эти мутировавшие клетки и убивает их. Проблема как раз в тех самых клетках из 0,0001 процента, которые иммунная система не распознает как врагов и не убивает. И в конце концов эти 0,0001 процента убивают нас^2.

* * *

Рак не такой, как все. Он не заявляет о себе как грипп или любая другая болезнь или даже заноза. Он вообще не поднимает никакой тревоги в «доме»-организме, не вызывает иммунной реакции и не дает симптомов иммунного сражения: ни температуры, ни воспаления, ни увеличенных лимфоузлов, даже насморка. Вместо этого опухоль обнаруживают неожиданно, словно незваного гостя, который рос и распространялся, иногда годами. И зачастую что-то делать уже слишком поздно.

Для многих исследователей рака это кажущееся отсутствие иммунной реакции на рак означало, что попытки помочь иммунной системе бороться с раком бесполезны – помогать просто нечему. Они считали, что раковые клетки слишком мало отличаются от наших собственных, чтобы считаться «чужими». Сама идея иммунотерапии рака, казалось, содержала в себе фундаментальный изъян.

Но в течение всей истории врачи отмечали редкие случаи, когда у пациентов рак проходил словно сам собой. В донаучную эпоху эти «спонтанные ремиссии» считались волшебством или чудом; на самом же деле это работа пробудившейся иммунной системы. Более ста лет ученые безуспешно пытались повторить эти чудеса с помощью медицины – разработать прививку или вызвать иммунную реакцию на рак, такую же, как на другие когда-то смертельно опасные заболевания вроде полиомиелита, оспы или гриппа. Появлялись проблески надежды, но не надежные методы лечения. К 2000 году онкологам-иммунологам удалось вылечить рак у сотен мышей, но им не удавалось повторить эти же результаты на людях. Большинство ученых считали, что этого не произойдет никогда.

Все изменилось – радикально и совсем недавно. Даже для самих врачей эта перемена оставалась невидимой, пока не появилась прямо на пороге. Один из лучших современных авторов, пишущих на тему рака, доктор Сиддхартха Мукерджи, даже не упоминает иммунотерапию рака в своей замечательной в целом книге «Царь всех болезней. Биография рака», получившей Пулитцеровскую премию. Эта книга была издана в 2010 году, всего за пять месяцев до того, как FDA одобрило первое иммунотерапевтическое противораковое средство нового поколения.

Этот первый класс противораковых иммунотерапевтических средств назвали «ингибиторами контрольных точек». Они возникли после революционного открытия конкретных уловок, или «контрольных точек», которыми рак пользуется, словно секретным рукопожатием, говоря иммунной системе: я свой, не трогай меня. Новые лекарства ингибировали эти контрольные точки и блокировали «рукопожатия» рака. А их изобретатели выиграли Нобелевскую премию по медицине.

В декабре 2015 года второй из этих ингибиторов контрольных точек^3 был использован, чтобы запустить иммунную реакцию у бывшего президента США Джимми Картера. Агрессивный рак распространился по его организму, и считалось, что он не выживет, но его иммунные клетки изгнали рак из печени и мозга. Новости о чудесном выздоровлении 91-летнего президента^4 удивили всех, в том числе и самого Картера. Для многих «это лекарство Джимми Картера» стало первой и единственной вещью, которую они услышали об иммунотерапии рака.

Но прорыв – это не один конкретный метод лечения или лекарство; это серия научных открытий, которые расширили наше понимание самих себя и этой болезни и изменили само определение возможного. Он изменил варианты и исходы для онкобольных и открыл дверь в богатую, неизведанную область медицинского и научного исследования.

Эти открытия стали обоснованием для подхода к борьбе с раком, концептуально отличающегося от традиционных вариантов «режь, жги или трави», подхода, который лечит пациента, а не болезнь. Впервые с начала нашей старой как мир войны с раком мы поняли, с чем сражаемся, как именно рак жульничает и как мы наконец-то сможем победить. Кое-кто говорит, что для нашего поколения это событие такой же важности, как полет на Луну. Даже онкологи, весьма осторожные товарищи, стали употреблять слово на букву «и»: излечение.

Шумиха может быть опасной, а ложные надежды – жестокими. Люди естественным образом склонны возлагать на любую новую науку слишком большие надежды, особенно на ту, которая обещает победить болезнь, тем или иным образом затронувшую каждого. Тем не менее мы здесь говорим не о распиаренных теориях или чудесных средствах, о которых неизвестно ничего, кроме свидетельств пациентов, а о реально работающих лекарствах, действенность которых подкреплена солидными данными. Иммунотерапия из мечты превратилась в науку.

Сейчас иммунотерапевтических средств есть лишь горстка. Менее половины всех онкологических пациентов реагируют на эти средства. У многих из тех, кому лекарства помогают, реакция значительная: ремиссии дарят им не просто лишние недели или месяцы, а целые жизни. Подобные преображающие, надежные реакции – это уникальная черта онкологического иммунотерапевтического подхода, и отчасти именно они делают его таким привлекательным для пациентов, но важно отметить, что это вовсе не гарантия какого-либо конкретного исхода для конкретного пациента. Нам все еще предстоит много работы, чтобы расширить круг тех, кому лекарство помогает, и по-настоящему найти способ вылечить рак. Но дверь уже открыта, а мы только начали.

Несколько иммунотерапевтов, у которых я брал интервью, сравнивают открытие первых иммунотерапевтических противораковых препаратов с открытием пенициллина^5. Как лекарство пенициллин тут же снизил заболеваемость инфекциями, излечил несколько бактериальных болезней и спас миллионы жизней. Но как научный прорыв он дал новое определение возможному и открыл плодотворные новые территории для поколений ученых-фармацевтов. Почти через сто лет после открытия этого простого лекарства антибиотики превратились в целый класс лекарственных средств, оказавший настолько огромное влияние на весь мир, что мы, по сути, принимаем их как должное. Невидимые ужасы, терзавшие и отравлявшие человечество тысячелетиями, теперь можно вылечить, просто купив таблетку в ближайшей аптеке.

Открытие того, как рак обманывает иммунную систему и прячется от нее, стало «пенициллиновым моментом» для иммунотерапии. Одобрение первого ингибитора контрольных точек, который регулярно и значительно изменяет исход заболеваний у онкобольных, изменило направление научных исканий. Сейчас началась настоящая «золотая лихорадка» исследований, инвестиций и разработки лекарств. Прошло всего семь лет после одобрения первого, единственного тогда ингибитора контрольных точек; по последним данным, 940 «новых» противораковых иммунотерапевтических средств тестируется в рамках 3042 клинических испытаний с участием более чем полумиллиона пациентов, а еще 1064 новых средства проходят доклиническую фазу в лабораториях. Но даже эти цифры меркнут по сравнению с количеством испытаний, где проверяется синергетическая эффективность иммунотерапевтических сочетаний. Исследования продвигаются так быстро, что у нескольких производителей лекарств в очереди на клинические испытания стоят сразу несколько поколений средств, словно самолеты, ожидающие разрешения на вылет из «Ла-Гуардии», требуя от FDA внести их в новые категории «быстрого одобрения» и «прорыва», чтобы они как можно скорее добрались до онкобольных, у которых нет времени ждать. Большие достижения в онкологии обычно случаются с интервалом около пятидесяти лет; иммунотерапия рака уже буквально за одну ночь проскочила целое поколение. Описывая то, что ждет нас дальше, многие ученые улыбаются и используют слова типа «цунами» или «прилив». Такая скорость прогресса – большая редкость в истории современной медицины и беспрецедентна в истории борьбы с раком. У нас появилась возможность фундаментально изменить наши отношения с болезнью, которая слишком долго играла в жизнях определяющую роль.

Это история гениев, скептиков и истинно верующих, и особенно пациентов, которые провели всю жизнь, и многих других, которые расстались с жизнью, помогая улучшить и проверить эту новую, полную надежды науку. Это путешествие расскажет вам, где мы сейчас, как сюда попали и что нас ждет дальше впереди, словами тех, кто пережил его сам, и тех людей, благодаря которым оно вообще стало возможным.

Глава первая

Пациент 101006 JDS

Научные теории… начинаются как воображаемые конструкции. Они начинаются, если угодно, как рассказы, и предназначение критики и исправлений в научном мышлении состоит именно в том, чтобы узнать, о реальной ли жизни повествуют эти истории.

– Питер Медавар, Pluto’s Republic

История Джеффа Шварца начинается в 2011 году, когда ученые узнали некоторые «секретные рукопожатия», с помощью которых рак обманывает наших защитников – иммунные клетки. Новые лекарства блокировали эти «рукопожатия» и запускали защитные механизмы в крови. Эти лекарства были доступны на клинических испытаниях, но знали о них не все.

Многие онкологи не знали о новых разработках, которые могли спасти жизни их пациентам. Другие отказывались верить, что подобный прорыв вообще возможен. Этот отказ лишил их пациентов возможности попробовать его. Иногда такое происходит и сейчас. Именно поэтому Джефф Шварц решил рассказать свою историю.

* * *

Джефф Шварц знает, что ему очень повезло. Его отец умер от рака легких в девяностых после все более уродливых попыток побороть болезнь – с помощью обычного протокола «режь, трави, жги», операции, химиотерапии и радиотерапии. Незадолго до весны 20П года у Джеффа тоже диагностировали рак почки четвертой стадии.

Так что Джефф считает себя очень удачливым, или благословленным, или… на самом деле здесь важны не громкие эпитеты, понимаете? Дело не в том, что у него было какое-то влияние, или особые знания, или еще что-то такое. Джефф отличался от сотен тысяч людей, умиравших в то же время от той же болезни, только тем, что жил в Калифорнии и в нужное время зашел в нужную дверь. Это изменило все, что Джефф думает о жизни. Теперь он надеется, что его историю прочитают другие, чтобы им не пришлось быть удачливыми.

Быть удачливым, когда диагностирован рак, – это значит в нужное время постучать в нужную дверь.

Я встретился с Джеффом в его номере на сорок третьем этаже гостиницы в центре Манхэттена. Джефф похож на слегка более байкерскую версию Билли Джоэла после алкоголизма и после Кристи Бринкли. Он был одет в джинсы и синюю рубашку Izod, под которой скрывались жесткие края титановой клетки, которая не давала его позвоночнику обвалиться. Хирурги имплантировали ее, сделав из него подобие Росомахи, после того как опухоли съели его позвоночник. Он рассказал мне о клетке. Показал шрамы. То были факты – неотъемлемая часть истории, которую он рассказывал.

Джефф Шварц вырос в Рокуэе, районе Куинс, окончил государственную школу и водил такси, пока учился на факультете бухгалтерии и экономики. Первую работу он нашел в ипотечном отделе Lehman Brothers, вторую – в японском банке, которым управляли выпускники Гарвардского университета. Не подошло ему ни то, ни другое. Джефф любил музыку. Он «довольно хорошо» играл на гитаре; то была его секретная личность, то другое, о чем рассказывают собеседникам на вечеринках, когда вас спрашивают, чем вы занимаетесь: «Я бухгалтер, но на самом деле я». А потом для верности Джефф еще может рассказать о любом из сотни с лишним концертов Grateful Dead, на котором он побывал, или как ему подарили на бар-мицву билеты на Allman Brothers, или показать вам первые два такта A Love Supreme Джона Колтрейна, вытатуированные на его левой лодыжке подобно музыкальной мандале. Вечерами, после закрытия торгового зала, он шел в Ист-Виллидж, чтобы стоять за пультом в CBGB или «Мадд-Клубе» на концертах Talking Heads, Blondie или Richard Hell and the Voidoids – особенно он гордится тем, что помог с записью Blank Generation. Как он говорит, может быть, он и не был крутым, но он был на сцене.

Жизнь пациентов находится в руках их врачей. И если доктор не готов поверить в передовой прорыв в лечении заболевания, у его подопечного просто не остается шансов на спасение.

Его страсть превратилась в карьеру благодаря бейсболу. Он оказал услугу одному товарищу, и тот поблагодарил его, подарив два дорогих билета. Джефф всю жизнь был убежденным поклонником «Янкиз», а ему достались билеты на «Метс» – отличные места, но совсем не та команда. Так что Джефф отдал билеты другу, который пригласил своего друга, и, короче говоря, тот друг предложил Джеффу стать младшим партнером в своей компании, финансовой фирме, работавшей с клиентами в музыкальном бизнесе. Джеффа пригласили как молодого парня, разбирающегося в молодых талантах. Его первым клиентом стала талантливая девушка по имени Джоан Джетт. Несколько лет все шло замечательно, то были волнующие времена, и в конце концов он открыл свое дело и переехал в Малибу^1. Его жена была одним из директоров рекорд-лейбла, у них родился сын, они купили Lexus. У Джеффа было отличное чутье на таланты, и он получал комиссию 5 процентов с доходов своих клиентов^2, так что, когда один из его подопечных добивался успеха – как Ke$ha, The Lumineers или Imagine Dragons, – Джефф очень неплохо зарабатывал. Но самой главной привилегией, конечно, был доступ. Бесплатные походы на концерты – самый крутой способ уравновесить сведение дебета с кредитом и сложные расчеты.

Он восхищался музыкантами, ему нравилась музыка. Но главная его ценность была практической. Музыка – это профессия, хотя многие музыканты не понимают этого, пока не становится уже слишком поздно.

– Большинство групп – это однодневки, ребята, которые курят травку в общежитии. «Они придумывают одну хорошую песенку, и на этом все», – говорит Джефф. – Я говорю своим группам: «Если вы не хотите относиться к делу серьезно, вы потеряете все. Да, будьте рок-звездами, но музыка поможет вам заработать на собственный дом. Накопить достаточно денег для пенсии. Скорее всего, именно благодаря музыке вы познакомитесь с будущей женой или мужем. Это не просто образ жизни, это и есть жизнь».

Какую песню он жалеет, что не сочинил сам? Если это не Yesterday, то, пожалуй, Tie a Yellow Ribbon 'round the Ole Oak Tree. Они обе запоминающиеся, и они обе принесли миллиардные доходы чисто от кавер-версий, которые играют на фоне в магазинах^3.

Не обращать внимания на состояние своего здоровья ради карьеры – не самый удачный способ заработать денег.

Джефф помогал с контрактами, консультировал по поводу лицензионных платежей: авторских отчислений, тех копеек, что перечисляют за каждое прослушивание на стриминг-сервисах вроде iTunes, Pandora и Spotify; мир музыки в начале 2000-х изменился очень быстро, и нужно было наблюдать за всеми возможными источниками доходов. Чем дальше в цифровой мир уходила музыка, тем дешевле становилась и тем больше служила всего лишь рекламой для международных гастролей. Отправлять группу на первые гастроли – это все равно что давать имя новому торговому кораблю, который строили несколько лет. Группа может добиться успеха или провалиться, и Джефф хотел увидеть все своими глазами.

И вот в феврале 2011 года он приехал в Портленд, штат Орегон, и смотрел, как техники собирают сцену для первого концерта нового турне Ke$ha. Он раздумывал, не слишком ли себя загоняет. Турне Get $leazy 2011 года – «доллар как S» стал для Ke$ha своеобразной торговой маркой – должно было пройти по Северной и Южной Америке, Европе, Австралии и Японии. Джефф работал с Ke$ha еще с тех времен, когда она была совсем юной и играла по клубам. Она прославилась, когда Рианна взяла ее с собой на разогрев в мировое турне, а сейчас, в двадцать три года, она была готова к первому самостоятельному плаванию, к тому, чтобы заработать на духе времени, а Джефф стоял на палубе и управлял ее финансами.

Джеффу не обязательно было приезжать, но его присутствие было личным напоминанием о его таланте. Он присматривал за своей инвестицией, а инвестиция была сделана в них самих. И они должны делать то же самое. Он никак не мог пропустить первый концерт, как бы себя ни чувствовал. И это плохо, потому что чувствовал он себя отвратительно.

Ему тогда постоянно было слегка нехорошо, он чувствовал небольшую слабость, по утрам у него все затекало сильнее обычного, а потом еще и болело целый день. Это все потому, что ему уже за пятьдесят, решил он. Его волосы поседели и истончились на концах, но он адаптировался – стал носить короткую стрижку и белую бородку. Недосып и дискомфорт – это неотъемлемая часть рок-н-ролльной жизни, такая же, как неизбежный лишний вес из-за позднего ужина, состоящего из фастфуда, и отсутствия серьезных физических нагрузок. По крайней мере, была и хорошая новость: боль и тошнота сопровождались потерей веса. Ему было больно, но выглядел он хорошо. Когда его вес достиг 8о килограммов, он радовался, видя в гостиничных зеркалах такой же силуэт, как в молодости. Но вес продолжал снижаться, и Джефф почувствовал что-то другое – страх, причину которого не мог распознать.

Тогда Джефф еще не знал о своем заболевании. Но каждое утро тело у него затекало сильнее обычного, а потом болело весь день.

Ke$ha, одетая в разукрашенный стразами купальник и темные очки, стреляющие лазерами, вышла на сцену. Джефф похолодел. У него болело что-то в боку, или в животе, или в спине – в общем, где-то там, посередине. Не лучше он себя чувствовал, и когда Ke$ha вышла в звездно-полосатом костюме и колготках в сеточку, чтобы спеть свой хит Fuck Him He's a DJ. Джефф присел и стал смотреть на подтанцовку и группу, профессиональных музыкантов, чьи костюмы описывали как «что-то среднее между «Безумным Максом» и доисторическими птицами». Была уже почти полночь, когда Ke$ha наконец станцевала приватный танец для одного из зрителей, привязанного скотчем к стулу. Статист в костюме гигантского полового члена скакал вокруг странной пары, исполняя хореографический номер.

Джефф посмотрел на часы. Выход на бис вышел замечательным. Спасибо, Портленд, и спокойной ночи. Может быть, подумал Джефф, ему просто стоит отлежаться. Но боль, которую он ощутил, вышла на совсем другой уровень и не желала проходить. Автобусы Ke$ha уехали в следующий город, а Джефф остался и без излишнего шума поехал в больницу.

Очень низкий гемоглобин в крови может объясняться разными причинами. И одна из них – рак.

Врач осмотрел его, медсестра взяла кровь. Они просмотрели анализы, пригласили его обратно в кабинет и попросили сесть. Он помнит, что врач сказал ему, что в первую очередь обратил внимание на его показатели гемоглобина, поразительно низкие.

С такими показателями кровь просто не может доставлять кислород к мышцам и мозгу. Скорее всего, именно этим объясняется его утомление. Но чем объясняется низкий гемоглобин? Возможно, у него рак.

Эти подозрения привели Джеффа в клинику «Анджелес» на Уилшир-бульваре в Лос-Анджелесе. Он сделал ПЭТ, прошел прочие полагающиеся в этом случае обследования, и в уик-энд Дня президента Джеффу озвучили вердикт: рак почки, четвертая стадия. О стадиях он не знал ничего кроме того, что пятой стадии не существует.

А еще он не знал – да и был настолько шокирован, что ему так или иначе было бы все равно, – что стал одним из примерно шестидесяти трех тысяч жителей США, у которых в тот год диагностировали рак почки. Лишь у небольшого процента из этих шестидесяти трех тысяч обнаружили такой же редкий и специфический рак, как у Джеффа. Говоря языком специалистов-онкологов, у него был очень «интересный» тип рака, агрессивный вариант под названием «саркоматоидная почечно-клеточная карцинома».

– Врачи говорят: получив диагноз, ни в коем случае не заходите в сеть, – говорит Джефф. Вы не получите никакой пользы, доверившись первой попавшейся ссылке, которая предсказывает вашу судьбу. – Но, конечно же, именно так все и делают.

Он сдерживался лишь до тех пор, пока шел до автомобиля – а затем достал телефон и посмотрел. Поначалу цифры казались в общем-то нормальными. Пятилетняя выживаемость, стандартный параметр, который озвучивают для рака, составляла почти 74 процента. Это очень даже неплохо, подумал Джефф.

Но затем, почитав дальше, он увидел, что это неплохое число зависит от ряда других факторов. Самый важный из них – насколько рано у вас диагностирована болезнь.

Врачи говорят: получив диагноз, ни в коем случае не заходите в сеть читать об этом. Пользы не будет никакой, а вот нервов потратите очень много. Тем не менее все именно так и делают.

Почки, два фильтрующих органа размером примерно с кулак по обе стороны позвоночника, расположены в нижней части спины, там, где вы обычно держите партнера во время медленного танца. Это сложные фильтры, состоящие из миллионов маленьких, похожих на клубочки гломерул, которые определяют, что организму нужно, а от чего нужно избавиться. Но, подобно рабочему, вычищающему асбест из здания, которое запланировано к сносу, гломерулы подвергаются сильному воздействию всех концентрированных токсинов, проходящих через организм. В результате вероятность мутации их ДНК повышается – точно так же, как голая кожа, облучаемая ультрафиолетовыми лучами, более уязвима к мутациям, вызывающим меланому.

Цифры выживаемости, на которые смотрел Джефф, относились к случаю, когда рак обнаруживали на ранней стадии – когда он еще не вышел за пределы почки, а опухоль не превышает по размеру семи сантиметров.

В Соединенных Штатах не любят метрическую систему мер, так что для описания размеров опухолей чаще всего переводят ее в орехи и фрукты, а иногда – в яйца и овощи. пятисантиметровую опухоль первой стадии на сайте Американского онкологического общества описывают как «размером с лайм». Вторая стадия – «лимон» или «маленький апельсин», по-прежнему локализованный внутри почки. Третья стадия означает, что опухоль начала распространяться внутри почки. Растущий, распространяющийся рак – «арахис», «грецкий орех» или «апельсин» – на третьей стадии все еще не выходит за пределы почек, так что с ним достаточно успешно справляются общепринятые методы лечения рака, в частности хирургия и радиотерапия.

Говоря о 4-й стадии рака, мы имеем в виду, что опухоль уже попала в кровеносную систему и может «путешествовать» по организму.

Поскольку у большинства из нас две почки, а для выживания вполне хватает одной здоровой, распространенным подходом является удаление целой почки – так называемая радикальная хирургия. Но у Джеффа диагностировали четвертую стадию. Это означало, что опухоль уже попала в кровеносную систему и отправилась в другое место, а может быть, и распространилась уже везде.

Неважно, куда переместились эти мутировавшие почечные клетки – они могли заполнить легкое, обосноваться там, а потом захватить печень, – их все равно будут называть «раком почки». (Эта система наименований, такой же анахронизм, как и «фруктовое» описание опухолей, изменилась благодаря иммунотерапии рака в 2017 году – она сама по себе стала прорывом.) Так что когда мутировавшие почечные клетки начали колонизировать его позвоночник, у Джеффа все равно был «рак почки» четвертой стадии. И, судя по-маленькому экранчику его телефона-раскладушки, рак почки четвертой стадии – это очень плохо. Пятилетняя выживаемость составляла ужасные 5,2 процента, причем эта цифра не менялась с семидесятых. Последний новый научный прорыв в лечении рака почки состоялся тридцать лет назад. Такую штуку никак не описать в позитивных терминах. После такого можно только закрыть телефон, сесть в машину и постараться успокоиться прежде чем уехать.

Для получения такого диагноза вообще нет «подходящего» времени, и Джефф это знал. Джефф был занят – но, знаете, для такой штуки все слишком заняты, и, оправившись от первоначальной реакции, он тоже это понял. Но, слушайте, он реально занят. Его бизнес процветает, его группы нуждаются в нем, а еще у него двое маленьких детей – одному три года, другому всего год. Он не собирался бросать работу или поднимать шум. Он рассказал обо всем только тем клиентам, которым действительно надо было это знать, тем, кому нужно будет принимать важные профессиональные решения. Он сказал Ke$ha, что болен, но не сказал, насколько. Это было нормально. Прежде всего он хотел двигаться вперед.

Выживаемость при раке почки четвертой стадии составляет 5,2 %. Эта цифра не менялась с 70-х гг. прошлого столетия. И тем не менее это хоть какой-то шанс.

Затем Джеффа направили в более крупный головной госпиталь на консультацию с нефрологом. Может быть, Джефф был просто не в настроении, но врач, решил он, оказался просто «редкой сволочью».

Давайте назовем его доктор К. Он посмотрел на цифры. Рак почки четвертой стадии – это практически смертный приговор, особенно в такой редкой агрессивной формы, но шансы есть всегда. Доктор К. Выписал Джеффу лекарство под названием «Сутент». Как и было обещано на упаковке, от «Сутента» у Джеффа начались характерные симптомы: сильнейшая тошнота, отсутствие аппетита и ежедневные рвотные позывы.

Тем временем пришли результаты ПЭТ. Рак из правой почки перебрался в позвоночник, опухоли перепрыгивали друг через друга, словно играли в чехарду. Была запланирована операция, и когда хирурги разрезали его, то обнаружили, что комки плотной ткани пробились через главную несущую колонну тела и нервной системы и оказались в опасной близости от спинного мозга. Вся структура была хрупкой, и стать могло только хуже: либо опухоли сдавят спинные нервы, либо его все более непрочные позвонки просто не смогут выдерживать его веса и рухнут, словно башни Всемирного торгового центра, либо вообще и то и другое.

При разрушении позвонков современная хирургия предлагает заменить позвоночник титановым корпусом. При этом боль от оголенных нервов преследует пациента всю жизнь.

Опухоль распространялась быстро, и оба варианта в лучшем случае грозили Джеффу параличом четырех конечностей. Нужно было срочно укреплять структуру. Рак был загадочным, неизлечимым и сложным, но вот с этой конкретной работой хирурги справиться вполне могли. У него вырезали часть позвоночника и вставили вместо них титановые штыри. Осанка Джеффа стала напоминать монстра Франкенштейна, и ему пришлось жить с постоянной фоновой болью от оголенных нервов, сжатых разрушенными позвонками и прикрепленных к титановой инфраструктуре, словно гитарные струны, прижатые к грифу, – но, по крайней мере, это лучше, чем паралич. Через месяц ему сделали еще одну операцию, удалив больную почку.

Было очень тяжело, боль и операции были экстремальными, но…

– Я не прекращал работать, – рассказывал Джефф. – Пытался скрывать от всех болезнь.

Он по-прежнему вставал с утра, принимал душ, брился, одевался, туго затягивал ремень на брюках, чтобы они не свалились, садился в Lexus и выезжал в сторону шоссе, как всегда. Ехал на работу.

– Но в офис я не приезжал.

Вместо этого он сворачивал с шоссе к югу от Малибу, заезжал в «Мак-Авто», покупал там яичный «Макмаффин» и запихивал его в себя еще до того, как выехать обратно на дорогу. А потом он ездил туда-сюда по Тихоокеанскому шоссе, принимая звонки по автомобильному телефону.

– Иногда я останавливался, отключал звук на телефоне, высовывался в окно, меня рвало, и я возвращался к разговору, – рассказывал он. Макмаффины помогали: они были мягкими, и это куда лучше, чем «сухие» позывы.

Каждый прием химиотерапии оплачивается врачу, поэтому недобросовестные доктора продолжают эти сеансы до последнего вздоха пациента.

У него было два врача: доктор К., специалист по почкам, и доктор З., хирург. Сначала Джефф получал «Сутент» от доктора К., затем через несколько недель ходил на консультацию к хирургу. Оба врача смотрели на одни и те же снимки, но давали ему разные советы.

– Хирург говорил мне, что пора уже бросить химиотерапию, – рассказывал Джефф. – Он считал, что нужно уже перестать бороться с этой штукой и прожить то недолгое время, что у меня осталось, не страдая хотя бы от побочных эффектов.

Доктор К., напротив, был расстроен тем, что хирург рекомендовал его пациенту отказаться от назначенного лечения.

Сам Джефф считал, что доктор К. не то что был не согласен с прогнозом хирурга: он тоже считал, что Джефф умрет. Дело было просто в том, что доктор К. получал деньги за каждый сеанс химиотерапии, который проходил Джефф, и хотел получать эти деньги до тех пор, пока Джефф еще в состоянии принимать лекарство.

Наконец в сентябре доктор К. дал ему последний прогноз.

– Он сказал, что мне осталось в лучшем случае шесть месяцев, – рассказывал Джефф. Оглядываясь назад, даже удивительно, что он отмерил ему так много. Вес Джеффа уменьшился до 67 килограммов, и все большую часть этой цифры составляли опухоли.

– Он сказал мне, чтобы я привел в порядок финансовые дела. Просто ужасный человек. Никакого врачебного такта, никакого сочувствия.

Насколько понимал Джефф, «они со мной закончили. Они сдались».

Джефф считает, что врачи в госпитале просто решили, что уже не осталось ничего, за что можно было бы выставить счет. Может быть, он просто думает так, потому что сам работает менеджером и бухгалтером, но, возможно, есть в этом и что-то большее. Врачи – просто люди. Лучшие врачи очень хороши в своей работе, некоторые из них – даже во многих ее аспектах, но очень редко можно найти врача, который станет одновременно экспертом по физическому телу и философом-священником для разума, который задумался о собственной смерти. Есть еще и отчаянные мысли тяжело больного человека, разъяренного тиранией смертности, которую для него олицетворяют люди в белых халатах. Куда ни кинь – всюду клин. Плохие новости плохи для всех.

Врачи – просто люди. Они могут быть большими профессионалами своего дела, но редко в то же время оказываются философами-священниками для разума.

Так или иначе, медицинским профессионалам, которые знали о болезни, разрушавшей тело Джеффа, намного больше, чем тот был в состоянии понять, было больше нечего ему предложить. У них не осталось иного варианта, кроме как сдаться. Так что логичным вариантом для Джеффа было последовать примеру экспертов и тоже сдаться^4.

У доктора Питера Босберга, врача из клиники «Анджелес», который направил его к тем специалистам, была другая идея. Сейчас идет клиническое испытание. Может быть, он сможет записать туда Джеффа. На тот момент даже «может быть» звучало хорошо. Лекарство, которое испытывали, не нападало на сами опухоли: оно мешало опухолям отключать естественную иммунную реакцию организма. Это лекарство называлось ингибитором контрольных точек. Ученые, работавшие над лекарством, выдвинули теорию, что наиболее эффективно оно будет вызывать сильную иммунную реакцию на опухоли с высокой степенью мутации. В том числе, возможно, на рак почек вроде того, которым болел Джефф.

* * *

Все решения по поводу параметров исследования принимал доктор Дэн Чен, доктор медицины и кандидат наук, онколог-иммунолог и лидер команды по разработке иммунотерапевтического средства в Genentech, компании, создавшей экспериментальное лекарство. Пациентов, которые могли подойти для исследования, он выбирал по слепым заявлениям, состоявшим из кодового имени из цифр и букв и истории болезни. Джефф Шварц превратился в соискателя 101006 JDS.

Ингибитор контрольных точек – это экспериментальное лекарство от рака, которое мешает опухолям отключать естественную иммунную реакцию организма.

Изначально исследование предназначалось для того, чтобы проверить эффективность работы лекарства против твердых опухолей. Затем его расширили, включив в область рассмотрения меланому, рак мочевого пузыря, почек и еще несколько. Подходил ли Джефф для этого исследования? На бумаге ответ был неочевиден.

Если бы Чен искал повод от кого-нибудь отказаться, то, безусловно, смог бы найти основание, чтобы не принять пациента 101006 JDS, но это решение было бы неправильным. В качестве основных критериев пригодности для исследования указывались конкретные виды рака. В этом описании не упоминался именно редкий вид рака почки из истории болезни пациента 101006 JDS, но это все-таки был рак почки, и Чен подозревал, что редкий рак пациента 101006 JDS во многом схож с теми типами рака, которые, как считала его команда, будут хорошо реагировать на их иммунотерапевтическое средство, новый ингибитор контрольных точек. С другой стороны, этот редкий и агрессивный рак уже укоренился глубоко в костях, куда иммунной системе добраться будет довольно тяжело, но пациент все-таки подходил под параметры исследования и, как подозревал Чен, экспериментальное лекарство могло ему помочь. Если бы оно уже было одобрено и легкодоступно, доктор Чен сразу мог прописать его и надеяться, что оно поможет там, где уже ничего не помогло. Но в 2011 году иммунотерапия еще не входила в инструментарий онкологов. Единственным способом получить доступ к этому лекарству оставалось экспериментальное испытание.

Даже если опухоль не исчезает после химиотерапии, нельзя говорить о ее бесполезности. Возможно, в другом случае опухоль бы росла намного быстрее.

А из-за этого решение по пациенту 101006 JDS было особенно тяжелым. Чен знал, чем обычно завершается рак почки четвертой стадии. Как врач и сердобольный человек, он хотел сказать: послушайте, если 101006 JDS подходит под параметры, давайте его возьмем. Но вот как ученый и глава департамента, занимавшегося важнейшим исследованием, он понимал, что это большая проблема. Судя по истории болезни, пациент 101006 JDS, скорее всего, недостаточно здоров, чтобы выдержать тяжелые нагрузки эксперимента; он может поставить под угрозу все исследование. Не было никаких компьютерных алгоритмов, таблиц или логарифмических линеек, которые помогли бы принять решение. Чену пришлось взвешивать все «за» и «против», полностью доверившись разуму и интуиции.

* * *

Джефф не знал, как ему взвешивать свои «за» и «против», насколько сильно надеяться и что вообще делать со следующей фазой своей жизни. С одной стороны, не было никакой гарантии, что его вообще возьмут в экспериментальные испытания иммунотерапевтического лекарства, и к этому нужно быть готовым. Но, с другой стороны, если его все-таки возьмут., то соглашаться нужно немедленно. А чтобы согласиться немедленно, нужно отказаться от всех остальных методов лечения. Это означало, что нужно прекратить химиотерапию и ждать. От химиотерапии он чувствовал себя ужасно, она не остановила рост его опухолей, но это был единственный предложенный метод лечения. Невозможно было сказать, насколько быстро прогрессировал бы рак, если бы его не травили химией. Вполне возможно, что химиотерапия замедлила его угасание и подарила несколько драгоценных дней или недель, которые можно провести с семьей. Отказ от этой возможности в пользу того, что он, возможно, попадет на другое экспериментальное лечение, которое может сработать, а может и нет, – весьма опасная сделка. Больше всего это напоминало необходимость надолго задержать дыхание, чтобы не вдохнуть яд.

* * *

Даже несколько лет спустя Дэн Чен помнит все о пациенте 101006 JDS: его досье как потенциального участника исследования, его реакцию, даже его кодовый идентификатор. Как ученый, испытывавший первое иммунотерапевтическое средство, Чен вряд ли скоро забудет первого пациента, организм которого отреагировал на лечение. 101006 JDS оказался, по словам Чена, «особым, особым случаем». Отчасти потому, что даже зная результат, можно все равно сказать, что с точки зрения сбора данных пациента 101006 JDS вообще нельзя было допускать до каких-либо медицинских испытаний.

– Когда я впервые увидел его – тогда еще только на бумаге, – моя реакция была примерно такой: «Вы что, шутите? Зачем вы посылаете мне таких пациентов?»

Для исследований лекарств Фазы 1 – испытания на людях – предпочитают брать пациентов, у которых неплохие шансы на выздоровление.

Исследование, которое проводил Дэн, относилось к фазе 1 (первое исследование на людях), и у его команды буквально земля горела под ногами – настолько они хотели, чтобы все получилось. Они довольно поздно занялись иммунотерапией, несмотря на то, что в Genentech работало немало онкологов-иммунологов (словно секретная террористическая ячейка), и когда им все же удалось убедить начальство изменить курс исследований и разрешить им двинуться в совершенно новом, неизведанном направлении, они уже отстали на годы: им пришлось составлять новую программу разработки буквально с нуля.

Прежде чем перейти в Genentech, Чен работал с иммунотерапией рака и в своей лаборатории в Стэнфорде, и в Онкологическом центре Стэнфордского университета. Ранние попытки не дали результатов. Но, несмотря на неудачи различных вакцин, которые они пробовали, и неровные и иногда пугающие последствия приема пациентами мощных иммуностимуляторов вроде интерлейкина-2 и интерферона, ученые видели определенные проблески надежды. Чен и другие энтузиасты онкологической иммунологии видели их в своих редких, но реальных положительных случаях, а также в похожих случаях, о которых сообщали лаборатории по всему миру. Большинство онкологов – да и вообще большинство ученых – отмахивались от раковой иммунологии как от тупиковой ветви, которой занимаются только шарлатаны и истинно верующие, не отличающие надежду от хорошей науки. Но Чен и еще несколько иммунотерапевтов все же верили, что эти положительные реакции – не просто неверно интерпретированные разрозненные данные[1]. И это клиническое испытание могло помочь это доказать.

Долгое время к иммунотерапии рака ученые относились как к тупиковой ветви, которой занимаются лишь те, кто не отличает надежду от науки.

Мог ли пациент 101006 JDS на самом деле помочь исследованию? Чен был в этом не уверен.

– Он был очень болен. Болезнь проникла во многие места, в том числе кости, которые иммунотерапией вылечить сложнее, – вспоминает Чен. Хуже того, его «состояние» было ужасным.

Состояние означает ответы на вопросы вроде «Как проходит ваш типичный день? Вы ведете активную жизнь? Или же не можете встать с постели, потому что вас весь день тошнит, и вы не можете есть?» Чен и другие онкологи использовали этот параметр, чтобы предсказать дальнейшую судьбу пациента либо в клиническом испытании, либо при применении традиционных противораковых терапий. Это более подробный вариант вопроса «Как вы себя чувствуете?» Пациент 101006 JDS чувствовал себя нехорошо.

– Если вы не можете встать с постели, не можете двигаться, то исход обычно ужасен, – говорит Чен. – Иногда у вас бывают пациенты, которые угасают вот так, – он вытягивает руку и рисует ей в воздухе нисходящий график, – с такими обычно ничего уже не сделать. Брать человека, у которого здоровье уже идет на спад, в клиническое испытание – это не очень хороший способ определить, безопасно ли ваше средство.

Брать в испытание лекарства людей, чье здоровье стремится вниз, как снежный ком с горы, постоянно набирая обороты, плохой способ определить – безопасно ли лекарство.

А в этом и есть цель первой фазы клинических испытаний: оценить безопасность потенциального нового лекарства, давая его в малых дозах. Если оно провалится уже здесь, значит, провалится вообще. Чтобы это испытание что-то значило, оно должно дать наиболее точные данные по безопасности лекарства. С этой точки зрения пациент 101006 JDS вряд ли мог считаться идеальным кандидатом. Пациенты, которые слишком слабы и больны, провалят тест вне зависимости от того, что вы им дадите, – и в этом провале обвинят лекарство, а не пациента. Пострадает не только Джефф, но и все исследование и, в конце концов, целое поколение пациентов.

Если тест «Как у вас дела» можно назвать субъективным, то вот главные критерии для записи на исследование были стандартизированными и эмпирическими.

– Мы определили результаты анализов, которым вы должны соответствовать, – объясняет Чен. Эти критерии были известны всем ученым, проводившим испытание; пациенты должны были иметь равные или лучшие цифры, чтобы их хотя бы приняли в рассмотрение.

Иммунотерапевтическое лекарство может подействовать только если у пациента вырабатываются лейкоциты и есть Т-клетки.

Анализы 101006 JDS были плохими. Его альбумин, уровень лейкоцитов в крови был «нехорошим». Эта цифра – особенно негативный индикатор для потенциального кандидата для клинического испытания иммунотерапевтического лекарства.

– Для начала у вас должны быть лейкоциты, – объясняет Чен, – у вас должны быть T-клетки. Мы тогда не очень много знали о лекарстве, но если у вас вообще нет T-клеток, зачем нам давать вам лекарство, которое реагирует с T-клетками?

То был самый важный параметр клинического испытания, и Джефф ему не соответствовал. «Мы никак не могли его взять».

Через два месяца после отказа от химиотерапии Джефф чувствовал себя хуже, чем когда-либо, – слишком плохо, чтобы соответствовать критериям исследования в клинике «Анджелес» 5. И начался обмен ударами, а в середине оказались врачи Джеффа – основные авторы исследования.

– У них были протоколы, – вспоминает Джефф. – Мой гемоглобин должен был быть строго определенного уровня. Они взяли у меня кровь, я сказал: «Возьмите еще раз».

Может быть, у Джеффа просто нестабильные уровни?

– Они пробовали брать у меня кровь в разное время дня, – продолжает он. – Я ел брокколи как сумасшедший, каждый день, лишь бы повысить гемоглобин.

– Я знаю, они перепробовали все возможное, – говорит Чен. – По данным одного старого наблюдения, когда вы трете пальцами мочку уха, выделяются лейкоциты – это реальное явление, которое изучали в Госпитале Джонса Хопкинса, называется оно, по-моему, «мочечный лимфоцитоз».

Так что врачи пробовали тереть уши Джеффа. Джефф тер их перед сном, в машине, перед тем, как у него брали кровь. Но даже это не помогло достаточно повысить уровень.

В ноябре онколог Джеффа из клиники «Анджелес», доктор Босберг, сообщил ему печальную новость. Для клинического испытания он не подойдет.

– И я знал, что это смертный приговор, – сказал Джефф. Он не был готов сдаться, но не мог просто заставить иммунную систему стать сильнее. – Они предложили мне клиническое испытание другого лекарства.

То было не иммунотерапевтическое средство, а химиотерапию Джефф уже проходил. Она не сработала, чувствовал он себя от нее ужасно, да и вообще у него осталось от силы несколько месяцев. Он в самом деле хочет снова чувствовать себя так же?

Безусловно, если есть хоть какой-то шанс, что она поможет, – именно так он считал. Это лекарство он еще не пробовал, так что его можно было хотя бы считать «планом Б». Но может быть, опасался Джефф, это на самом деле вообще не план, а просто способ чем-то себя занять, медицинский эквивалент работы для заключенных-смертников?

Если потереть мочку уха, в организме вырабатывается большое количество лимфоцитов. Это явление называется мочечный лимфоцитоз.

Приходится делать хорошую мину при плохой игре, подыгрывать, быть хорошим пациентом, не смотреть на все эти «если бы да кабы». В онкологии таких людей полно – клиники, в которых лечат рак легких, переполнены пациентами, бросившими курить, – а для Джеффа важнее всего было двигаться вперед. Но было трудно не заметить, что две дороги здесь расходятся, не понять, что «план Б» ведет не в том направлении. А того, что хотел для него врач, того, что, возможно, могло бы ему по-настоящему помочь, Джефф не получил. Другое исследование явно было предложено по принципу «надо же делать хоть что-то», но, может быть, ему как раз и нужно «делать хоть что-то». Джефф уж точно не видел никакого иного выбора, который не сводился бы к тому, чтобы сдаться и смириться с судьбой.

Единственной проблемой оставалось то, что Джефф смиряться не желал. Он все оглядывался и оглядывался на другую дорогу. Джеффу предстояло принять тяжелое решение: согласившись на второе предложение, он окончательно отказывался от возможности, что вдруг случится чудо, и его пригласят в исследование ингибитора контрольных точек, но этот автобус тоже уходил. Если слишком долго прождать, то он останется стоять на развилке вообще ни с чем. А «ничего» на данном этапе означало, что его положат в хоспис.

* * *

Тем временем в штаб-квартире Genentech в Сан-Франциско у Дэна Чена возникла проблема. Точнее, даже сразу несколько. С одной из них сталкиваются абсолютно все онкологи – бремя работы.

Лечение рака трудно назвать отраслью хороших новостей. Чтобы остаться хорошим врачом и исследователем, придется смириться с тем, что люди смертны, а исходы болезней ужасны – даже когда вы отчаянно боретесь с ними (часто безуспешно) каждый день.

Даже безымянный пациент, имеющий лишь кодовое имя, долгое время балансирующий в памяти врача, рождает в последнем личную заинтересованность.

В ряду того, с чем приходилось смириться, оказалась и судьба потенциального пациента 101006 JDS. На бумаге он выглядел плохо, но он достаточно долго балансировал возле черты, чтобы его случай вызвал личную заинтересованность, несмотря на закодированное имя. Дэн надеялся на хороший результат для этого парня – к тому моменту он уже знал, что пациент мужчина, – но еще он надеялся на хороший результат для своего лекарства и для онкобольных в целом.

– А тут мы собираемся перед Рождеством и выясняем, что все закрывается, – вспоминает Чен. Компания объявляла перерыв в работе, отправляла нескольких врачей в отпуска, а самим пациентам предлагали повидаться с друзьями и родными – кому-то, возможно, в последний раз. Вот что происходило. Это означало, что разработка, испытание и доставка лекарства пациентам и на рынок значительно задержатся.

Испытание нового лекарства зависит от множества факторов, в том числе примерно равных условий болезни всей когорты пациентов. Если один из них сильно отличается от остальных, результаты могут оказаться недостоверными.

– Мне сообщили, что если до праздников не заполним когорту, придется отложить все испытания, – говорит Чен. А это привело бы к волновому эффекту с потенциально очень серьезными последствиями. Другие пациенты не могли начать испытания, пока не заполнится когорта. И ни один пациент не смог бы получить лекарство или хотя бы поверить в то, что оно работает, пока оно не пройдет клинические испытания и, в лучшем случае, ускоренную процедуру одобрения FDA. Последнее пустое место в когорте стало для него знаком «Стоп».

Если кандидатуру пациента 101006 JDS и стоило рассмотреть, то именно сейчас. Или никогда.

* * *

Джефф Шварц должен был приступить к клиническому испытанию по «плану Б» 17 декабря. Он помнит утро, машину, шоссе. Поездка до клиники Уилшир-бульвара напоминала шаги к виселице, машину словно вел уже мертвец. Окна его Lexus были плотно закрыты, а обогреватель он настроил на двадцать семь градусов – просто для того, чтобы не дрожать слишком крупной дрожью.

– Я никому ничего не сказал, но… это было ужасно, – говорит Джефф. – Я, можно сказать, смирился. Я собирался продолжить сражение, но.

Джефф замолкает. Дальше этого дня он не задумывался, по крайней мере, не о себе, потому что уже твердо решил, что ему конец. В основном его мысли были о фидуциарных обязательствах.

– Каждый цент, который я заработал… я сделал накопительные вклады для детей, – вспоминает он. – Расплатился по всем арендным договорам заранее, потому что не знал, доживу ли до следующего срока выплаты. Я не стал от этого духовнее или что-то такое, но смерть, перспектива смерти, когда знаешь, что конец. – Джефф запинается и оглядывает комнату, – в общем, это сильно меняет взгляд на вещи.

Джефф проехал через ворота, припарковался, выбрался из машины и прошел в регистратуру. Планшетка, дешевая ручка. Подошла медсестра и назвала его имя. Подождала, улыбнулась, повернулась. Он прошел за ней в кабинет, уселся в удобное кресло. Над головой ярко светила лампа. Его имя переделали в идентификатор, затем подобрали ему капельницу. То было двойное слепое исследование, исключавшее необъективность или сантименты. Ради науки пациент лишается своей личности. Для науки хорошо, а вот людям тяжело. Процедура такая: достать капельницу, проверить, совпадает ли номер капельницы с номером браслета пациента, вписать цифры в форму, повесить капельницу, открыть пробку.

Во время испытаний новых лекарств пациент лишается своей личности, становясь просто идентификационным номером. И это – настоящая жертва для науки.

Пациент 101006 JDS, ранее известный как Джефф, был готов. Он закатал рукав, ему уже вставили и закрепили катетер. Лекарство, как позже обнаружилось, действительно было полезным^6 и подарило несколько лишних месяцев жизни некоторым пациентам с раком почки, но вот для пациентов вроде Джеффа оно почти наверняка бесполезно.

* * *

В пятистах милях к северу, в Сан-Франциско, Дэн Чен уже на восходе солнца сидел у себя в кабинете. В 7:30 зазвонил его телефон. Неожиданный шум испугал его. По телефону сообщили о последних анализах пациента 101006 JDS. Может быть, потирание ушей действительно помогло, может быть, все дело в очень сильном желании – Дэн не знает. Так или иначе, этот парень сумел перейти черту.

Может быть, эти цифры сохранятся ненадолго, но сейчас они провели тесты, и он их прошел. Он переступил четкую черту. Вопрос из «на усмотрение» превратился в чисто эмпирический. Следующий звонок, если, конечно, Дэн его сделает, должен быть адресован в клинику: «Ребята, вы можете записать этого парня на наше испытание?»

В открытии новых лекарств всегда есть место чуду, вдохновению и ощущению какого-то «прорыва», шага в неизвестность.

Дэн помнит свет. Он отразился от холодной серой воды залива Сан-Франциско и сделал что-то с комнатой. Дэн смотрел на него, затем выглянул в окно.

– Дело было не просто в одном человеке, – говорит Чен. – Испытание будет иметь последствия для многих других. Что, если этот парень потерпит катастрофу?

Не навредит ли это клиническому испытанию и всем остальным пациентам? Если Чен возьмет его, хорошо он поступит или плохо?

Все случилось буквально за несколько минут – звонок с анализами, его решение, но что-то в этом свете… может быть, он просто пересмотрел слишком много кино, но было в этом что-то от рождественского чуда, чувства, которое испытываешь в это время года – может быть, доброты, хотя даже добрые намерения иногда заводят куда-то не туда. Дэн взял трубку и позвонил в клинику. Занято. Он отложил телефон, проверил номер и позвонил еще раз. Снова занято. Может быть, это знак, а может быть, просто занятый телефон. Он набрал номер в третий раз и наконец-то дозвонился. Назвав номер пациента, он сказал: «Давайте возьмем его в испытание». После паузы послышался шум, потом какие-то панические звуки. Судя по звукам, кто-то куда-то побежал.

– В общем, я тут сижу, – говорит Джефф. – Они уже все подключили, все готово. Бутылка висит, осталось только пустить лекарство по вене. И тут вбегает медсестра и говорит: «Подождите». То ли у меня с кровью что-то не так, то ли еще что-то.

А потом вошел врач. «Они позвонили», – сказал он. Судя по всему, лимфоциты Джеффа достаточно повысились, чтобы соответствовать критериям исследования.

– Мне сказали, что уровень был 1100 или как-то так, – говорит Джефф. – у меня тот же самый рак, ничего не улучшалось, но вот анализы стали лучше.

Судя по анализам крови, у него наконец-то появились лимфоциты.

– Может быть, чудо какое-то случилось – я не знаю.

Одну вещь он, впрочем, знает точно: врачи убрали капельницу и сняли с руки катетер. Врач передал ему весточку от доктора Чена: «Пожелайте моему пациенту счастливого Рождества».

* * *

Через три дня, 20 декабря, Джефф стал пациентом номер двадцать в исследовании с двадцатью участниками. Он сам доехал до медицинского центра. То была первая встреча клиницистов, проводивших исследование, с новым пациентом. Он оказался куда более болен, чем они представляли. Настолько болен, что они даже на всякий случай позвонили, чтобы удостовериться, действительно ли он записан в исследование.

Во фразе «экспериментальное лекарство» есть что-то от безумных ученых – одновременно и волнующее, и пугающее.

Джефф снова прошел ту же процедуру: планшетка с формами, наклейки, повязка на руке, закатанный рукав, катетер. Но на этот раз по нему в организм подавался экспериментальный ингибитор контрольных точек, иммунотерапевтическое средство.

То было первое экспериментальное лекарство Джеффа, которое называлось MPDL3280A. Было во фразе «экспериментальное лекарство» что-то от безумных ученых – волнующее, но вместе с тем и пугающее. MPDL3280A сработал на мышах, но 90 процентов всех противораковых средств, работающих на мышах, не проходят испытаний на людях.

– Я спросил их: «Эй, от этой штуки, которую вы мне даете, у меня башка не взорвется?» А они ответили: «Да хрен его знает», потому что я был самым первым!

Башка у него не взорвалась. Но кое-что лекарство сделало.

– Я буквально сразу вернулся к жизни, – говорит Джефф. – Было очень странно.

Неужели оно работает? Или ему просто кажется? Он получил всего одну дозу, причем небольшую – то была одна из целей первой фазы клинических испытаний, определить «самую низкую эффективную дозу» нового лекарства. В такой обстановке ждать мгновенного эффекта как-то не приходилось.

Джефф знал об эффекте плацебо, а еще он знал о том, как вера и надежда могут повлиять на здоровье пациентов и даже исход заболевания. Он и сам нередко применял подобный подход для своих клиентов, подбадривая их; сила веры действительно существует и очень важна, но она не может вылечить рак. А еще он понял, что уже столько времени не сидит на химиотерапии, и, что бы ни случилось, тошнить его будет меньше.

90 % противораковых лекарств, отлично работавших на мышах, показывают полную неэффективность на людях.

В следующий визит, через две недели, ему сделали еще одну инъекцию. И он снова сразу почувствовал, словно ему стало лучше. Он всегда работал, даже когда умирал. А сейчас ему стало достаточно хорошо, чтобы заняться еще чем-то, кроме работы. Достаточно хорошо, чтобы съездить с пятилетним сыном в SeaWorld.

– Приехал туда и чувствую, что у меня что-то в бедре щелкнуло. Оказалось – бедренная кость. Рак разъел ее, и она выскочила из сустава.

Это явно не улучшило его состояния и стало большой неудачей. Он сделал еще одну операцию, но это была «просто» операция, а не новый рак, – старая проблема, которая наконец-то решила заявить о себе. Вы не беспокоитесь о старых проблемах, когда надеетесь остановить новые. Следующий визит, и Джефф получает еще одну инъекцию экспериментального лекарства. И на этот раз он не просто думает, что ему лучше, он в этом уверен.

Очень часто улучшения в состоянии пациента первыми замечают близкие: жены, мужья и дети.

Дома, через несколько недель, сын спросил его: «Пап, что произошло?» Джефф не понял, что тот имеет в виду, и сын объяснил: он и не думал, что папа еще может его поднять. А тут он бросал малыша в воздух и слушал, как тот повизгивает от удовольствия. Джефф на самом деле об этом не задумывался, но вот его сын заметил. Что-то улучшалось. А потом это подтвердили и ПЭТ-снимки.

15 марта 2012 года Дэн получил по электронной почте доклад от врача из клиники, проводившей испытания. Сомнительный пациент, которого им прислали, тот, который страдал от сильнейшей усталости, боли в забрюшинном пространстве, тот, который не мог работать и даже поднять маленького ребенка… они хотели сообщить Чену, что пациент 101006 JDS «вернулся к жизни».

* * *

Джефф отлично понимал, насколько ему повезло, и он хотел встретиться с людьми, которые изобрели полученное им лекарство. Он знал, что ведущим специалистом в исследовании является доктор Чен, который работает в какой-то биотехнологической фирме в Сан-Франциско. Он надеялся позвонить ему, может быть, устроить конференцию со всей командой – просто для того, чтобы сказать им спасибо.

– В июле мне сказали, что в Лос-Анджелесе будет конференция, и на нее приедет доктор Чен. Я всегда представлял этого доктора Чена, таинственного доктора Чена. ну, знаете, я представлял какого-нибудь ботаника в очках с тонкой оправой. А потом я с ним встретился, и это оказался настоящий Мистер GQ.

Джефф нашел Чена на удивление приятным и покладистым. Позже Чен привез Джеффа в головной офис в Сан-Франциско и показал ему лаборатории. Ощущения были примерно, как от шоколадной фабрики Вилли Вонки.

– Там у них на одной стороне висит вывеска E. COLI, а с другой – CHO, – рассказывал Джефф. – Я его спрашиваю: «А что такое CHO?» Он говорит: «Chinese hamster ovaries» («Яичники китайских хомячков»)! Потом меня привели к большому стальному баку. Он меня спрашивает: «Знаете, что это такое?» Я говорю: «Выглядит как пивоварня». Дэн говорит: «Да, только здесь варят не пиво, а белки».

Люди, разрабатывающие новые лекарства, чаще всего гении, не выходящие из лабораторий. Со стороны эти «спасители» человечества выглядят как обыкновенные чудаки.

Наконец, Джеффа познакомили с четырьмя учеными, которые помогли разработать лекарство и синтезировать белок^7.

– Я встретился с ними, они знали, кто я такой, и они все плакали, – говорит Джефф. – Эти ребята – гении, но они словно «идиоты-ученые», вообще не выходят из лаборатории.

После всей работы, вложенной в иммунотерапевтическое лекарство, после нескольких десятилетий, в течение которых иммунотерапия не могла спасти пациентов, они впервые увидели здорового человека, которого их усилия вернули с порога смерти.

– Все эти ребята – я не знаю, как они это все делают. Им постоянно отказывают, все, что они делают, проваливается, пациенты умирают. Можете представить себя на месте одного из них? Чен – онколог, он лечит меланому, всех этих пациентов, всех этих ребят. Можете себе представить?

Умирающий пациент очень зависит от своего врача. Тот может или вдохнуть в него надежду и подарить веру в чудо, или убить жестоким словом раньше, чем погубит болезнь.

Дэн Чен сделал для него кое-что, кое-что очень важное. Так что Джефф решил сделать что-нибудь хорошее для Дэна.

– Чен меня не знает – по крайней мере, не лично, только по инициалам из исследования. В общем, он не знает, что я связан с музыкой.

Джефф спросил Дэна, у которого есть дочь-подросток^8: «А какая у нее любимая группа?» Чен ответил, что она любит Imagine Dragons. Джефф с улыбкой вспоминает, как сказал ему:

– В общем, когда группа в следующий раз приедет в Сан-Франциско, я достану ей билеты, она пройдет за кулисы, а потом будет бросать воздушные шарики со сцены – это здорово! Она проведет лучшее время в жизни. Дэн сказал: «Спасибо». Я ответил: «Эй, спасибо, что спасли мне жизнь!»

* * *

Джефф уже чувствовал себя настолько хорошо, что практически стал жить прежней жизнью – даже ходил на баскетбольные матчи сына в школьном спортзале по выходным.

– Жена пошла со мной и говорит: «Смотри, знаешь, кто там в другом конце зала?» Я смотрю и глазам не верю: это К. Долбаный доктор К. В общем, я подхожу к нему и спрашиваю: «Эй, вы меня помните?» Он говорит, что нет. Я ему говорю: «Вы тот хрен, который сказал, что мне осталось жить пять месяцев!»

Я встретился с ним снова через полгода – наши дети-ровесники ходят в одну школу, так что он так или иначе меня бы увидел, и я снова к нему подошел. Я сказал ему… я просто обязан был что-то сказать. Я сказал ему: «Послушайте. Пациент прислушивается к каждому слову. К каждому слову. Вы сказали мне, что вам больше нечего мне предложить, что мне осталось жить пять месяцев, и мой мир оказался разрушен».

Еще Джефф вспоминал, что сказал ему другой врач, когда ему стало хуже, а на клиническое испытание записаться не удалось. Доктор Босберг знал о новых испытаниях иммунотерапевтического лекарства, он видел, насколько преображается организм, такого и представить себе было нельзя.

– Да, я не сумел записаться на то испытание, – сказал Джефф. – Но он сказал мне: «Продержись еще немного, вот-вот появятся новые лекарства».

Для 20Н года то был редкий, радикальный взгляд. Не все онкологи знали о том, что происходит в области иммунотерапии рака. В то время подавляющее большинство врачей знали об иммунном подходе к лечению рака только то, что в этой области было много ложных обещаний и неработающих вакцин. Джеффу повезло, что его лечил врач, связанный с клиникой «Анджелес», где работали онкологи, без пренебрежения относившиеся к иммунотерапии рака, и которая была заточена под клинические испытания. Но, с другой стороны, он попал туда только потому, что его рак вообще больше ни на что не реагировал. В этом смысле ему скорее не повезло.

Еще 50 лет назад рак считался болезнью стариков, о ней не задумывались молодые. Сегодня даже 20-летние не могут быть спокойны на этот счет.

Когда Джеффу было немного за двадцать, рак считался болезнью стариков, и он о ней не задумывался. Он был простым парнем, который выходил с очередного концерта в центре города; в ушах у него звенело, а в свете фонарей кружились снежинки. Мы не хотим быть слишком сентиментальными, но это беззаботное время действительно казалось вчерашним днем, как в песне. Он все еще помнит, как снежинки словно кружева засыпали его черную кожаную куртку, а потом быстро таяли. У него было сколько угодно времени.

– Просто подумайте обо всех людях, которые умерли, так и не дождавшись, – говорит Джефф. – Или просто не дожили до начала, или сдались, потому что врач сказал, что им конец, и больше ничего сделать нельзя.

На их месте мог оказаться он. Но не оказался. Почему?

Джефф не знает. Отчасти – потому, что ему повезло, отчасти – из-за силы воли, отчасти – из-за веры или чего-то подобного. А еще одна часть ответа началась более ста лет назад, на тех же улицах из молодости Джеффа, где нью-йоркский хирург в погоне за медицинской тайной отправился в иммигрантские трущобы, а вернулся с рецептом лекарства от рака.

Глава вторая

Простая идея

Истинное открытие в путешествии – это не увидеть новые земли, а научиться смотреть новыми глазами.

– Марсель Пруст, 1923

В рамках современной западной медицины идея использовать собственную иммунную систему организма для борьбы с раком зародилась в конце девятнадцатого века благодаря 17-летней девушке по имени Элизабет Дашилл. Бесси, дочь священника со Среднего Запада, была милой и сдержанной. А еще она была очень близкой подругой единственного сына основателя Standard Oil, Джона Д. Рокфеллера-младшего. Насколько известно, романа между ними не было – Рокфеллер называл ее сестрой или родственной душой, – но их активная переписка и любовь к поездкам в каретах вдоль реки Гудзон так или иначе говорят о бурных юношеских чувствах, которые лишь усилились, когда они расстались летом 1890 года: Дашилл уехала из Нью-Йорка, чтобы пересечь страну на поездах^1.

Бесси вернулась в конце августа, жалуясь на небольшую травму. Она прищемила правую руку рычагом пульмановского вагона, и она распухла и приобрела неестественный цвет^2. От боли девушка даже не могла заснуть. В конце концов семья Джонни Рока предложила ей обратиться в Нью-Йоркский госпиталь^3, чтобы проконсультироваться с 28-летним доктором Уильямом Коули, хирургом и специалистом по костям, недавно окончившим Гарвардское медицинское училище^4.

Элизабет Дашилл – близкая подруга Рокфеллера-младшего – стала первой в числе тех, кто натолкнул ученых на мысль использовать иммунную систему организма для борьбы с раком. Случилось это еще в 19 веке.

Коули был восходящей звездой хирургии, умелым, неравнодушным клиницистом с юношеским энтузиазмом к новым идеям, в частности, теории микробов и последним достижениям Джозефа Листера в области борьбы с инфекцией с помощью различных методов стерилизации и тщательного мытья рук^5. Эти современные концепции заметно повысили выживаемость пациентов после операций; кроме того, благодаря ним молодой хирург очень хорошо представлял себе и окружающий невидимый микробный мир, и перспективы будущих научных достижений. Коули считал, что стал медиком «в самое удачное за тысячу лет время».

Молодой хирург-интерн осмотрел руку Бесси Дашилл^6. Он заметил небольшую опухоль «размером в половину оливки», похожую на дополнительную костяшку пальца, в том месте, где пястная кость соединяется с мизинцем. Он прощупал новообразование; оно не двигалось, но девушка сморщилась от боли. Коули тщательно прощупал челюсть и подмышки Бесси, но не нашел в них ничего особенного. Лимфатические узлы не набухли. Это означало, что заболевание не инфекционное – иммунной реакции не было.

Будучи специалистом по костям и хирургом, Коули предположил, что боль и опухоль вызваны воспалением похожего на чехол мешочка, окружающего кость ее мизинца. Чтобы проверить гипотезу, придется сделать операцию. Коули достал скальпель и провел им по пальцу девушки, разрезав кожу и мембрану до кости. Характерного для инфекции скопления гноя он не обнаружил, а мембрана была жесткой и серой. Он поставил диагноз «периостит» – подострое заболевание кости. Доктор Уильям Т. Булл – его наставник и легендарный хирург, известный как «Элегантный Дэн»[2] анатомического театра, – согласился с ним, и молодую женщину отправили домой, чтобы рана зажила сама собой. Но в следующие несколько недель состояние раны Бесси Дашилл, полученной в пульмановском вагоне, лишь ухудшалось. И это было совершенно непонятно. Если все симптомы были результатом первоначального повреждения кости, то не должны были ухудшаться.

Коули сделал вторую диагностическую операцию Дашилл, соскоблив с кости больше жесткого серого вещества. Но опухоль и боль продолжали увеличиваться, и Дашилл потеряла чувствительность сначала в одном пальце, затем в других. Молодой хирург заподозрил куда более мрачный диагноз и сделал еще одну операцию. На этот раз Коули отрезал кусок твердого серого вещества с пальца Бесси для анализа. Через несколько дней курьер доставил ему ответ патологоанатома Нью-Йоркского онкологического госпиталя, подтвердивший его подозрения: под микроскопом выяснилось, что «зернистое» серое вещество, которое Коули соскоблил с кости Бесси Дашилл, – это рак. Если точнее, саркома, и она распространяется. Единственным чувством, которое Бесси тогда ощущала пальцами, была боль. Коули прописал ей морфий.

Саркома – это сравнительно редкая форма рака, болезнь, которая поражает соединительные ткани организма – сухожилия, суставы и связки. (Она отличается от того, что называют карциномой – эта опухоль поражает, по сути, все остальное.) Варианты лечения рака, особенно рака кости, в 1890 году были весьма ограниченны^7. Единственным известным хирургу средством избавления от рака была ампутация кисти руки.

Коули надеялся удалить область распространения болезни, при этом оставив девушке достаточно длинную культю. Но рак уже дал метастазы. То, что началось в мизинце, самым ужасным образом распространилось по всему юному телу. Небольшие, размером с дробинки, уплотнения появились сначала в одной груди, потом в другой. Вскоре они добрались до печени, а затем Коули прощупал большую твердую массу над маткой девушки; что совсем жутко, он описывал ее как «размером с детскую головку»8.

Бесси Дашилл угасла на удивление быстро. К декабрю под ее фарфоровой кожей практически повсюду бугрились опухоли. Ее печень увеличилась, сердце работало все хуже и хуже, она стала худой как скелет и жила практически только на бренди и опиуме. Хрупкое, измученное наркотиками существо совсем не напоминало красивую веселую девушку, которая вошла в кабинет Коули всего два месяца назад, только что вернувшись из поездки по стране. Молодой хирург не мог сделать ничего – лишь наблюдать за ней и облегчать боль опиатами. Дашилл умерла дома утром 23 января 1891 года; Коули был у ее постели.

Позже Коули признался, что ее смерть «сильно потрясла» его. Отчасти – потому, что она была так молода, да и он был совсем новичком и всего на десять лет старше Дашилл. Отчасти – потому, что болезнь развилась настолько стремительно, а он оказался перед ней практически беспомощен. Возможно, его операции даже ускорили развитие болезни, когда частички опухоли попали в кровеносную систему. Может быть, это он заставил ее страдать, пытаясь спасти.

Саркома – редкая форма рака, болезнь, поражающая соединительные ткани организма.

Несмотря на современное хирургическое образование, Коули не смог предложить Бесси Дашилл ничего лучше, чем то, что она могла получить в залитом кровью кресле цирюльника или полутемном баре. Он твердо вознамерился отыскать лучший способ. Технологические достижения стремительно приближали новый век; казалось, что буквально в каждой утренней газете сообщают о каком-нибудь новом потрясающем изобретении. Только за прошедшие десять лет Карл Бенц изобрел бензиновый двигатель, Чарльз Парсонз – паровую турбину, а Джордж Истмен – пластиковую фотопленку. Буквально в миле от госпиталя, в котором работал Коули, Никола Тесла и Томас Эдисон вели яростную борьбу за то, кто же первым построит электростанцию, способную осветить целый городской квартал. Казалось, что вскоре будет освещен весь мир, и тень невежества наконец удастся рассеять навсегда.

Данные обо всех, кто когда-либо заходил в госпиталь на своих ногах (или кого туда заносили), были записаны каллиграфическим почерком в огромных гроссбухах. Коули переворачивал тяжелые страницы, следя за прогрессом пациентов, которые болели примерно тем же, что и Бесси Дашилл. То была тяжелая работа; все записи шли в хронологическом порядке, страница за страницей, книга за книгой. Погрузившись в коллективный опыт онкобольных и их симптомов, решил Коули, он сможет лучше понять фатальное развитие рака Бесси. И, если ему повезет, он даже сможет найти исключение из правила.

Смерть 17-летней девушки заставила ее лечащего врача начать поиски лекарства от саркомы. И они не были безуспешными.

Забравшись на семь лет в прошлое, Коули заметил необычную историю болезни. Она принадлежала 31-летнему пациенту по имени Фред Штейн, маляру – иммигранту из Германии. Он поступил в Нью-Йоркский госпиталь зимой 1885 года с уродливой массой размером с яйцо, торчавшей из левой щеки близ шеи^9. Она была намного больше, чем на руке у Бесси Дашилл, но это была та же саркома.

Доктор Уильям Т. Булл, главный хирург Нью-Йоркского онкологического госпиталя, удалил опухоль Штейна^10. Когда она вернулась, Булл сделал еще одну операцию. Опухоль все равно вернулась и на этот раз выросла до размера кулака. Всего Булл сделал ему пять операций в течение трех лет. Полностью удалить опухоль не удавалось, и пациент считался «безнадежным». Попытки пересадки кожи оказались неудачными, и открытая рана, оставшаяся после операции, вскоре оказалась инфицирована рожей.

Рожа – это болезнь, вызываемая бактерией Streptococcus pyogenes, настоящим бедствием для госпиталей девятнадцатого века. Под микроскопом бактерия напоминала маленькие цепочки, словно бусы, разрезанные на небольшие куски^11. В стационаре она передавалась воздушно-капельным путем или через постельное белье, заражая открытые раны и проникая в кровеносную систему. У зараженных пациентов начиналась ярко-красная сыпь – сначала на лице и шее, затем стремительно распространялась по всему телу, за этим следовали высокая температура, озноб, воспаление и (обычно) смерть^12.

Рожа была самым смертоносным убийцей в госпиталях девятнадцатого века, все еще нося зловещее средневековое имя «антонов огонь»13. Название объяснялось скоростью распространения инфекции, симптомами, похожими на ожоги, и отчаянием больных, которым оставалось лишь молиться о чуде.

Фред Штейн – смертельно больной из-за неоперабельной опухоли, открытой хирургической раны на шее и рожистого воспаления – считался обреченным. Но когда огонь распространился, и у Штейна началась лихорадка, хирурги заметили кое-что необычное. Его опухоль уменьшалась.

Заболевание «рожа» была настоящим бедствием для госпиталей 19 века. Она передавалась воздушно-капельным путем или через постельное белье, поражая открытые раны и проникая в кровь.

Согласно истории болезни Штейн пережил лихорадку, но через несколько дней начался рецидив. Цикл выздоровлений и рецидивов продолжился. Каждый раз, когда у него снова поднималась температура, оставшиеся опухолевые массы уменьшались. Через четыре с половиной месяца и инфекция, и рак отступили, и Штейна выписали из госпиталя. Считалось, что он вернулся домой, в иммигрантские трущобы нью-йоркского Нижнего Ист-Сайда, но вот его адрес в архивах больницы не сохранился. Все это произошло семь лет тому назад. Никто даже не удосужился узнать, что с тех пор стало со Штейном или его раком. Единственным доказательством его существования и «чудесного» исцеления были заметки в гроссбухе.

Коули был заинтригован. Вот два пациента, которые поступили с одним и тем же заболеванием и лечились одними и теми же методами, в одной и той же больнице, под наблюдением одного и того же врача. Тем не менее исходы у этих пациентов оказались прямо противоположными. Дашилл хорошо перенесла операцию, но все равно умерла. Штейн плохо перенес операцию, заразился и выжил. События настолько противоречили интуиции, что Коули просто не мог не предположить причинно-следственной связи. Неужели Штейн выжил потому, что заразился?

Либо история болезни Штейна неверна, либо это странное происшествие – взгляд на некое до сих пор не описанное явление. Единственный шанс узнать все точно – осмотреть самого Фреда Штейна. А Фреда Штейна в последний раз видели, когда он семь лет назад вышел через каменные ворота Нью-Йоркского госпиталя. Сейчас он может быть где угодно, даже в могиле. Уильяма Коули ждало медицинское приключение. И эти приключения стали его козырной картой.

Два пациента с одинаковым заболеванием: один хорошо перенес операцию, но умер, а другой плохо перенес операцию, заразился сопутствующим заболеванием и… выздоровел. В чем тут дело?

Как и многие его современники конца девятнадцатого века, Коули верил, что ответы на большие вопросы науки лежат где-то рядом и просто ждут, чтобы их нашли. Их образ мыслей не слишком отличался от современных ученых, которые с помощью суперкомпьютеров ищут новые идеи в наборах старых данных, правда, в девятнадцатом веке ответ скорее можно было найти с помощью мачете или микроскопа. В том же году открыли радиацию и рентгеновские лучи, а периодическая таблица пополнилась несколькими новыми элементами^14. Фритьоф Нансен попытался добраться до Северного полюса. Сэр Ричард Бартон рассказывал об озерах размером с моря в центре Африки. И среди них был и Коули – молодой, обученный, подготовленный. Коули был не из тех, кто мог удовлетвориться спокойной рутиной академических исследований: его ждала миссия.

Коули – коннектикутский янки из старой новоанглийской семьи, но при этом ему были неплохо знакомы и новые иммигрантские лица Америки 1890-х. Еще будучи студентом, он работал на бригантине, совершавшей тяжелые рейсы между Азорскими островами и шерстяными фабриками на побережье Род-Айленда и Массачусетса, а в Нью-Йоркском госпитале лечили массы людей, съезжавшихся со всех концов мира. Многие из них поселялись в доходных домах манхэттенского Нижнего Ист-Сайда, гетто, отделенного от «высокого» общества жесткой линией Четырнадцатой улицы, немного к югу от госпиталя.

Чтобы докопаться до истины, личный врач Рокфеллера отправился в гетто, спустился на самое дно Нью-Йорка.

Отработав смену, Коули (к тому времени – уже личный хирург Рокфеллера) доехал на двуколке до центра города и в своем сшитом на заказ английском костюме отправился гулять по улицам, которые стали знаменитыми благодаря книге фотографа

Джейкоба Рииса How the Other Half Lives (1890). Сам Коули практически ничего не рассказывал о своих поисках Фреда Штейна, так что трудно представить, чего в них было больше – драмы или комедии. Скорее всего, и того и другого. Он потратил несколько недель, прочесал множество домов – поднимался и спускался по лестницам, стучал в двери, объяснял и жестикулировал, и в конце концов перед ним открылась дверь на втором этаже, и Уильям Коули оказался лицом к лицу с самим Штейном.

На фотографии Фреда Штейна, приведенной в статье Коули из медицинской литературы, изображен высокий худой мужчина, жилистый и суровый, словно ветхозаветный отшельник. Его волосы черные, с высокими, неаккуратно подстриженными кудрями – такие, наверное, может сделать ребенок безопасными ножницами. Высокие, гладкие скулы окружали аккуратно остриженную бороду, которая спускалась черным занавесом от носа до воротника и под которой рот разве что угадывался. Только сзади его волосы были длинными, частично скрывая сморщенные шрамы от болезни, операции и инфекции.

Если Коули и удивился, то ничего не сказал. Впрочем, самым удивительным было то, что Штейн не просто выжил, но и отличался отменным здоровьем. После первоначальной неловкости и комичных фраз на ломаном немецком молодому доктору удалось уговорить Штейна вернуться с ним в Нью-Йоркский госпиталь, чтобы его осмотрел Уильям Т. Булл, тот самый врач, который когда-то его лечил. Булл подтвердил, что это тот самый Фред Штейн, в истории болезни которого он написал смертельный прогноз, прежде чем выписать его в 1885 году.

Бактериальная инфекция стала той самой причиной, что помогла Штейну исцелиться от саркомы. Поразительно, но факт.

Что-то изменило раковую опухоль Штейна, а с ним – и его судьбу. Единственное заметное что-то между неудачной операцией по удалению опухоли и невероятной ремиссией – это бактериальная инфекция. Если эта инфекция каким-то образом излечила «несомненную саркому», позже писал Коули, «…казалось вполне справедливым предположить, что подобное благотворное действие проявится и в другом похожем случае, если рожу удастся вызвать искусственно»15.

И Коули с нетерпением стал ждать шанса ее вызвать.

* * *

Наблюдение Коули было проницательным и важным, но далеко не уникальным. Врачи описывали спонтанное отступление болезней, в том числе и рака, не одну тысячу лет. Многие из них совпадали – или, может быть, даже были следствием, – с появлением в организме пациента другого заболевания, в том числе рожи. К тому времени как Коули записал свои наблюдения об инфекции Штейна, подобные идеи уже регулярно озвучивались в рамках неофициальных медицинских гипотез. Всего два года назад Антон Чехов, русский врач и драматург, писал другу о явлении, которое, судя по всему, было хорошо известным.

«Рак не есть микроба; это ткань, растущая не на своем месте и, как плевел, заглушающая все соседние ткани… Давно уже замечено, что при роже почему-то временно приостанавливается рост злокачественных опухолей»16.

Более чем за двести лет до них Фридрих Хоффман в своем медицинском трактате Opera Omnia (1675) – скромном труде на заявленную тему буквально «обо всем» – отмечал, что с появлением антонова огня у пациентов исчезают другие болезни, которые уже были in situ, словно пожар, расчищающий больной лес. Французские врачи Арсен-Ипполит Вотье и С. Л. Таншу утверждали, что им якобы удалось излечить сотни случаев рака груди с помощью инфекции, которую они вызывали, перевязывая раны пациенток грязными бинтами, которые до этого носили другие пациентки. Признаком того, что нужная инфекция прижилась, был «доброкачественный гной», изливавшийся из раны подобно смоле.

Антон Павлович Чехов в своих наблюдениях отмечал, что при «присоединении» заболевания «Рожа», раковые опухоли приостанавливают свой рост.

Подобные невероятные рассказы встречаются на всем протяжении истории медицины^17. И в течение сотен лет они оставались именно что просто рассказами – увлекательными, но при этом совершенно необъяснимыми с научной точки зрения. Тем не менее даже их было достаточно, чтобы спровоцировать определенные предположения и эксперименты. Результатом подобных экспериментов становилась весьма неэтичная, граничащая с работой безумных ученых, иммунотерапия – эксперименты на людях без систематической методологии, подотчетности или дальнейших наблюдений. Большинство из них проводили на бедных женщинах – заражали пациенток с раком груди гангреной или вводили шприцем сифилис в брюшную полость женщин с раком матки. (Последнюю процедуру проводил бельгийский врач в 1851 году; обоснована она была сомнительными слухами о том, что проститутки не болеют раком матки^18.)

В 1890-х эти повторяющиеся случаи спонтанной ремиссии рака привлекли внимание ученых со всего мира^19. На самом деле, когда Коули еще только сформулировал план – искусственно повторить случайное заражение Штейна рожей, – врач по имени Фридрих Фелейзен уже начал претворять его в жизнь.

Рассказы о «чудесном исцелении» от рака при присоединении бактериальной инфекции спровоцировали проведение весьма неэтичных экспериментов на людях.

Через месяц после того, как Коули удалось найти Штейна, он обнаружил и данные Фелейзена в иностранном медицинском журнале. Фелейзен нашел конкретный штамм бактерий, вызывающих рожу, сделал инъекции этих бактерий пяти пациентам и с оптимизмом смотрел на открывающиеся возможности. Прочитав его статью, Коули еще сильнее уверился, что именно послеоперационная бактериальная инфекция избавила Фреда Штейна от неизлечимого рака. (Судя по всему, до него не дошли новости, что эксперимент Фелейзена стоил нескольким его пациентам жизни, а самому Фелейзену – медицинской карьеры^20.) Но единственный способ доказать это – добиться похожего эффекта для другого отчаявшегося пациента, который добровольно согласится на эксперимент. И он нашел такого пациента – итальянского иммигранта, известного нам лишь как «мистер Дзола».

* * *

К тому времени, как мистер Дзола сошел с мигрантского корабля, прибывшего в нью-йоркский порт, морфинизм был, пожалуй, самой незначительной проблемой; собственно, лишь наркотик давал ему хоть какое-то облегчение. Дзола поступил в госпиталь Коули в марте 1891 года с рецидивом саркомы в шее, которую до этого удалил хирург в его родном Риме^21. Опухоль вскоре выросла снова и распространилась, а еще одна опухоль «размером с куриное яйцо» в глотке Дзолы не давала ему ни говорить, ни есть, ни даже глотать. У него был сухой кашель (судя по всему, тот же рак дал метастазы в легкое), и у него не оставалось иного выбора, кроме как обратиться в благотворительное отделение Нью-Йоркского госпиталя, где Уильям Булл сделал ему операцию. Булл отрезал часть опухоли на шее, «размером примерно с апельсин»22, но удалить всю опухоль, не убив пациента, было невозможно. Булл посчитал случай Дзолы безнадежным; по оценкам Коули, Дзоле оставалось жить в лучшем случае несколько недель. Судя по всему, Дзола тоже так думал. Очень трудно представить, в каких еще обстоятельствах он бы добровольно согласился заразить себя смертельно опасной бактерией.

Рожа не относится к болезням, которыми хоть кто-то готов заразиться намеренно. Она процветала в тесноте, при плохой вентиляции и из-за грязного постельного белья в больницах для бедных. И Уильям Булл, и Дзола дали свое согласие на эксперимент, но риск был слишком велик, чтобы проводить его прямо в госпитале. В результате Дзолу заразили у него дома^23.

Чтобы стать хорошим хирургом, помимо одаренности и внимания к деталям надо обладать немалой толикой удачливости.

Коули не был тщательным сборщиком экспериментальных данных, но был врачом с хорошей подготовкой, одаренным хирургом и внимательным наблюдателем. А еще он был настойчив и довольно удачлив. У современных клинических испытаний любого лекарства есть стандартизированный протокол, который гарантирует их повторяемость и корреляцию причин со следствиями.

Коули же, по сути, импровизировал. Его эксперимент был скорее не клиническим испытанием, а неуклюжей попыткой использовать интуитивный биологический механизм. Он хотел вылечить рак Дзолы, а не написать статью. Статьи последовали уже потом.

Так что, тестируя бактерии на Дзоле, Коули пробовал два разных штамма, подготовленных в двух разных источниках и доставляемых двумя разными способами. Сначала он делал на коже пациента небольшие надрезы и наносил бактерии, выращенные на желатине, прямо на раны, но вскоре понял, что этот метод не подходит, и отказался от него прямо посреди эксперимента. Затем он вырастил другие образцы бактерий на говяжьем бульоне и стал делать инъекции дозировкой от половины грамма до двух граммов на определенном расстоянии от надрезов, но и тот, и другой способы лишь вызывали у Дзолы небольшое повышение температуры, учащенный пульс и слабый озноб – ничего похожего на симптомы ужасного антонова огня, которые пережил Фред Штейн.

Наконец Коули понял, что проблема, возможно, состоит в недостаточной вирулентности его штаммов, и попросил двух коллег из Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета приготовить более мощное «варево». Эту смесь он вкалывал большими дозами прямо в незаживающую рану на шее Дзолы, а также в другие места на коже. Через несколько часов организм Дзолы отреагировал – на коже появились локализованные покраснения^24. Дзола по-прежнему не мог говорить из-за опухоли, перекрывавшей горло, но вздрагивал и держался за больную голову. Озноб и рвота говорили сами за себя, но температура поднялась всего до 38 градусов – лишь на полградуса выше, чем после применения первой бактериальной культуры Коули.

В конце 19 века биологический взгляд определялся в буквальном смысле линзами новых мощных микроскопов.

Тем не менее Коули решил, что его метод лечения работает, и продолжил курс инъекций. Примерно через месяц лечения опухоли на шее и в глотке Дзолы «уменьшились» – а кое-где и «значительно уменьшились» – в размере^25. Это, конечно, было хорошо, но мало напоминало спонтанную ремиссию, о которой он читал в истории болезни Штейна. Впрочем, Коули это не остановило: он решил двигаться дальше, применяя еще более мощные токсины.

Летом 1891 года Коули решил даже отказаться от краткого отпуска и остался в городе, вкалывая пациенту бактериальные токсины. А его коллега по госпиталю Фаркуар Фергюсон отправился в миниатюрное «большое путешествие», чтобы познакомиться с культурой европейского континента. Коули попросил Фергюсона привезти ему сувенир – немного смертоносной инфекции прямиком из Берлина.

Как писала Дебра Джен Байбел в своей всеобъемлющей книге Milestones in Immunology: A Historical Exploration (1988), наш взгляд на мир часто формируют линзы, через которые мы на него смотрим. В конце девятнадцатого века биологический взгляд определялся в буквальном смысле линзами новых мощных микроскопов – мы узнали о потрясающем мире бактерий, который технология внезапно сделала видимым.

В конце 19 века человечество узнало, что за болезни, инфекции и… пиво в ответе конкретные живые существа – бактерии.

Факторами, отвечающими за болезни, инфекции и пиво, оказались живые существа. Различные типы бактерий, как считалось, вырабатывали разные типы ядов или токсинов; организм реагировал, вырабатывая некие антитоксины (или, как их позже назвали, антитела), чтобы нейтрализовать их действие и вылечиться26[3].

В эту эпоху бактерий буквально все знали имя Роберта Коха. Кох был известным коллекционером смертельных токсинов; в частности, он изолировал в своей берлинской лаборатории бактерию, вызывающую сибирскую язву. Если кто-то и мог дать Коули убойную дозу антонова огня, так это он.

Фергюсон вернулся в Нью-Йорк в начале октября и привез с собой необычный сувенир из лаборатории Коха в тщательно завернутых стеклянных пробирках. Кох не разочаровал: его образцы рожи были собраны прямо с трупа за несколько дней до визита Фергюсона. Отличная штука, мощная, свежая. Коули не тратил время зря. 8 октября он отправился в комнату, которую Дзола снимал в Нижнем Ист-Сайде, набрал в шприц пять дециграммов нового немецкого бактериального токсина и вколол его прямо в опухоль на шее Дзолы.

Штамм действительно оказался что надо. Температура Дзолы начала стремительно расти и уже через час достигла 40,5 градусов Цельсия. Красная кожа на месте инъекции потемнела и начала распространяться по его верхним конечностям подобно огню, пожирающему бумагу.

Единичные случаи неожиданного исцеления запускает в мозге хорошего врача нить рассуждений, начинающихся так: «Что-то произошло, и это “что-то” – не магия».

Дзола держался из последних сил, но на второй день лихорадки мокрый от пота, дрожащий пациент наконец дал результат, на который надеялся Коули. Опухоль Дзолы буквально «разрушалась» физически. Вскоре она растаяла на его шее, словно рожок какого-то ужасного мороженого. «Выделение разрушенных опухолевых тканей продолжалось в течение всего приступа лихорадки», – писал Коули. Через две недели, по его словам, «опухоль на шее исчезла».

Опухоль в глотке Дзолы не прошла полностью, но уменьшилась достаточно, чтобы Дзола снова смог есть твердую пищу, и пациент «быстро набрал вес и силу». Вскоре Дзола почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели и вернуться к своим делам, которые, как отмечает Коули в последнем предложении своего отчета, включали в себя «привычку к употреблению морфия, приобретенную до инъекций».

Коули снова осматривал Дзолу через два года и через пять лет после лечения; тот по-прежнему был здоров. (Вскоре после этого он вернулся в родную Италию, где умер от неизвестных причин; после курса лечения прошло восемь с половиной лет.) То, что Коули наблюдал при лечении Дзолы, не было типичной реакцией; более того, успех с этим конкретным бактериальным «токсином» никто так и не сумел полностью объяснить^27. Но что-то произошло, и это «что-то» было не магией.

Между наблюдениями за спонтанной ремиссией рака после инфекционных заболеваний и иммунной биологией прошло более 100 лет.

Разрыв между наблюдениями так называемых спонтанных ремиссий рака после инфекционных заболеваний и научным пониманием сложной, микроскопической, еще неизвестной иммунной биологии, лежавшей в основе этих процессов, целую сотню лет был настоящим бичом для исследователей иммунотерапии рака. То была отрасль, в которой эксперименты и наблюдения снова и снова перегоняли даже самое упрощенное понимание невероятной сложности устройства и иммунной системы, и рака. В результате иммунотерапия рака сохранила вокруг себя определенную натуралистическую атмосферу, осталась отраслью, где наука соседствовала с рассказами – наблюдением за терапиями, которые помогали одним пациентам и не помогали другим, результатами, которые оказалось невероятно трудно воспроизвести, иммунными реакциями, которые излечивали рак у мышей или в чашке Петри, но ничего не делали для людей, – и все это было совершенно таинственно с научной точки зрения. Как писал Стивен С. Холл в своем иммунологическом шедевре A Commotion in the Blood (1997), «С этого формально началась тирания отдельных случаев – благо и бич иммунотерапевтических вмешательств»28.

* * *

Дзола был единственным случаем, слишком не стандартизированным и непонятным, чтобы этот эксперимент можно было считать полноценным научным исследованием или доказательством чего-либо. Так что Коули начал пытаться воспроизвести свой успех – пациент за пациентом, метод за методом. К этому времени его работа со смертельно опасными бактериями привела его на окраину города, где на углу 106-й улицы и Централ-Парк-Уэст стояли тщательно вентилируемые башни Нью-Йоркского онкологического госпиталя^29 (позже переименованного в Главный мемориальный госпиталь; сейчас он известен нам как Мемориальный онкологический центр имени Слоуна-Кеттеринга). Коули пробовал прямые инъекции, втирания бактерий и технику скарификации, сочетания и повторения процедур. В течение трех напряженных лет Коули вводил бактериальные культуры двенадцати пациентам, болевшим разными видами рака. Неудач у него было больше, чем успехов^30. Он вызвал желаемую лихорадку^31 у четверых пациентов; еще у четверых (включая Дзолу) лихорадка сопровождалась положительной реакцией опухоли. У всех пациентов, показавших положительную динамику, была саркома. Четыре пациента умерли, двое – от бактериальной инфекции, занесенной Коули. Коули не мог предсказать, кто из пациентов отреагирует на бактериальные токсины, не знал, какой должны быть доза – и, соответственно, не знал и того, кому из пациентов сможет помочь, а кого случайно убьет. Ситуация была невыносимой, а еще попросту опасной и неэтичной. Его собственная медицинская практика оказалась не в меньшей опасности, чем жизни пациентов^32.

Чтобы найти компромисс между смертельной и бесполезной дозами бактерий, Коули пришлось «убить» несколько пациентов. Это доводило врача до отчаяния.

Заражать пациентов живыми бактериями оказалось слишком рискованно, но ему так или иначе нужны были не микроскопические живые организмы целиком, а «токсичные продукты», которые, как он считал, уничтожают опухоли. Коули начал работать над планом по «изоляции и применению активного микробного принципа»33.

Идея основывалась на взглядах современных ему биологов, уделявших большое внимание сывороткам, и том простом факте, что введение в организм пациента мертвых или неактивных форм бактерий – это краеугольный камень вакцинации.

Тем летом в лаборатории вырастили особенно смертоносный штамм бактерий. Живые бактерии были перегреты и убиты^34, а бульон процедили через фарфоровый фильтр, чтобы удалить мертвые оболочки. Рубиновый сок, выделившийся из фильтра, как считалось, и являлся «токсином» из бактерий. Уж это-то точно сработает. Коули ввел новое средство свежей группе пациентов с неизлечимой саркомой. Сыворотка оказала определенное действие – небольшое повышение температуры, сыпь, озноб, – но оказалась недостаточно сильной.

Коули зашел в тупик. Ему нужно было найти ту самую «правильную точку», где токсина не слишком мало, но и не слишком много. И Коули снова повезло. Едва он задал вопрос, как в французском медицинском журнале опубликовали новое исследование, которое как раз дало необходимый ответ^35.

Исследование показало, что вызывающие рожу бактерии, которые использовал Коули, становятся намного более вирулентными (и вырабатывают намного более мощный токсин), когда их выращивают в инкубаторе вместе с другим штаммом бактерий, Bacillus prodigiosus^36. Этот рецепт, как надеялся Коули, поможет ему найти компромисс между смертельной и бесполезной дозами. И в самом деле – он наткнулся на идеальное сочетание бактерий, которое дало синергетический токсический эффект.

Многие бактерии становятся более вирулентными при произрастании рядом с иным штаммом бактерий.

B. prodigiosus, как и следовало из названия, оказались в самом деле «удивительными» маленькими бациллами; они вырабатывали токсин, оказывающий уникальный эффект на человеческую иммунную систему (сейчас эти эффекты рассматривают в качестве возможных методов лечения рака, некоторые из них даже дошли до фазы клинических испытаний)37. Теперь Коули требовался подопытный, на котором он мог испытать свой мощный комбинированный бактериальный токсин.

Коули получил его в 1893 году: к нему поступил 16-летний юноша, который выглядел словно беременный – в животе у него выросла саркома размером с баклажан. Джону Фиккену, как и большинству других подопечных Коули, уже нечего было терять. Огромная опухоль вторглась в стенку брюшной полости, тазовые кости и мочевой пузырь; биопсия показала, что опухоль злокачественная.

Коули начал курс лечения Фиккена с небольших доз. Когда организм не отреагировал, он стал повышать дозу – сначала на половину кубического сантиметра, затем еще больше – каждые два дня. Наконец у юноши началась классическая реакция, которую Коули наблюдал у пациентов, получавших предыдущие токсины, – антонов огонь.

«Токсины Коули» – так назвали бациллы B. prodigiosus, вызывавшие «Антонов огонь» во время лечения рака и помогавшие избавиться от последнего.

Лечение началось 24 января и продлилось десять недель. К тому моменту, как Коули 13 мая прекратил инъекции, опухоль уменьшилась на 80 процентов. Через месяц она уже не была видна невооруженным глазом, хотя все еще прощупывалась. Еще через несколько недель Коули отправил юношу домой. Фиккен чувствовал себя хорошо, выглядел нормально и, несмотря на исчезновение опухоли, набрал вес.

В конце концов, конечно же, Фиккен умер от сердечного приступа в вагоне метро близ вокзала «Гранд-Централ». Ему было сорок семь лет. Бактериальная сыворотка Коули, позже запатентованная как «Токсины Коули», вылечила его рак и подарила ему еще тридцать один год жизни.

* * *

Коули издавал статьи в популярных медицинских журналах, но, ведомый волнением (или, может быть, нетерпеливостью), в 1895 году написал книгу о лечении саркомы и принес ее в контору Trow Directory, печатной и переплетной компании, размещавшейся на Восточной 12-й улице. Книга отчасти была академическим медицинским дневником, отчасти – сборником свидетельств и имела примерно такие же размеры, как религиозный памфлет или музейный путеводитель. (Такой формат до сих пор остается своеобразным неофициальным стандартом для некоторых резидентурных справочников, которые идеально помещаются в карман белого халата врача-резидента.)

«Я сознаю, что лечение неоперабельных опухолей – очень избитая тема, – так начал Коули свой трактат, – но, учитывая, что на этом поприще не было достигнуто никаких заметных успехов с тех пор, как о болезни узнали впервые, я уверен, что мне не придется извиняться, если я смогу доказать, что удалось сделать хотя бы один-единственный шаг вперед»38.

На самом деле Коули был уверен, что это не просто шаг, а скачок вперед.

«Мои результаты с тридцатью пятью случаями неоперабельных опухолей, которые лечили токсинами в течение трех последних лет, были подробно изложены на последнем собрании Американской ассоциации хирургов в Вашингтоне 31 мая I894 года, – писал Коули, – и будут лишь вкратце упомянуты здесь». После этого Коули раскрыл свой секретный рецепт токсичной домашней «похлебки».

«Токсины Коули», приготовленные в прямом смысле на мясном бульоне с добавлением смертоносных бактерий вылечили 35 неоперабельных опухолей.

В рецепте требовалось мелко нарезать примерно фунт (450 г) нежирного мяса и оставить его на ночь в 1000 см^3 воды. С утра мясо нужно удалить, оставив сырой бульон. Мясную воду процедить через марлю, вскипятить, затем процедить еще раз. Приправить солью и пептоном (частично переваренным белком, разделенным ферментами на короткие аминокислоты, которые могут есть простые бактерии; по сути, кормом для бактерий). Еще один раз процедить через марлю, еще раз вскипятить, и получится прозрачное консоме. Добавьте в него смертоносные бактерии, и вы готовы служить человечеству.

* * *

При жизни Коули выпустили не менее пятнадцати версий токсинов Коули. (Parke Davis готовили самую широко известную коммерческую версию; клиника Майо делала собственную версию для своих пациентов и продолжала ее готовить еще долго после того, как остальные отказались от этой отрасли.) Коули в самом деле изобрел иногда эффективное лекарство от рака с иммунотерапевтическим действием, хотя и не знал, что работает оно именно по этому принципу^39. Достижение Коули могло бы стать прорывом, если бы результаты привели к дальнейшему систематическому исследованию феномена и его научных основ. К сожалению, случилось прямо противоположное: результаты Коули на целое столетие опередили любую науку, которая могла бы их осмыслить, и по большей части считались шарлатанством.

Именно Коули принадлежит заслуга изготовления первого иммунотерапевтического лекарства. Хотя он и не знал, что оно работает по этому принципу.

У Коули были теории по поводу действующих веществ. Но он не понимал по-настоящему ни работы иммунной системы, ни природы рака, не знал ничего о генах, мутациях, антигенах и прочих биологических явлениях, необходимых, чтобы перекинуть мост через пропасть между тем, что он наблюдал, и хоть чем-то напоминающим точную науку. Механизмы, с помощью которых иммунные клетки распознают болезнь, не были открыты; собственно, даже сами иммунные клетки тоже еще не открыли. Тем не менее, в следующие сорок лет Коули продолжил лечить своими токсинами сотни пациентов.

Более поздние научные оценки эффективности его методов лечения разнятся. Дочь Коули рассмотрела более тысячи историй болезни его пациентов и сообщила о примерно пятистах случаях ремиссии; контролируемое исследование в шестидесятых годах дало результаты, как у Дзолы, у двадцати из девяноста трех пациентов^40. Цифры очень сильно разнятся, а большая часть методологии довольно сомнительна, но академические анализы и более современные эксперименты приводят нас к однозначному выводу: Коули не был шарлатаном.

Тщательное регулирование лихорадки пациента – трудоемкий процесс, разный для каждого, – похоже, было ключом к успеху. Этот фактор, а также невероятный разброс точных формул и силы токсинов, доступных другим врачам, делают результаты Коули очень трудновоспроизводимыми. Тем не менее общий консенсус остается прежним: в руках самого Коули токсины иногда работали, а иногда даже работали хорошо^41. Сейчас считается, что они работали потому, что каким-то образом вызывали иммунную реакцию или снова запускали ту, которая ранее была заблокирована.

Но в качестве лекарства «Токсины Коули» долго не продержались^42. Парк Дэвис перестал производить их в 1952 году. К 1963 году Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов США уже не признавало «Токсины Коули» доказанной противораковой терапией^43. Последний удар по иммунотерапии Коули нанесли два года спустя, когда Американское онкологическое общество занесло его сыворотки в список «Недоказанных методов терапии рака». С тем же успехом этот список мог называться «реестром шарлатанов».

«Токсины Коули» – смертоносное варево для распространения в теле пациента «Рожи» – перестали производить только в 1963 году.

Через десять лет АОО изменило решение и убрало «Токсины Коули» из постыдного списка, но ущерб был уже нанесен^44. «Помилование» привлекло меньше внимания, чем исходный приговор. Имя Коули, если вообще было известно, ассоциировалось с абсурдными заявлениями о чудесных лекарствах эпохи газовых фонарей, радиоактивных полосканий для горла и патентованных средств; сама идея о взаимодействии иммунной системы и рака, которую можно было в теории почерпнуть из его работ, казалась заблуждением или мошенничеством.

Бывают идеи, которые похожи на мощные вирусы и распространяются со скоростью лесного пожара. А бывают и такие, которые задувают, словно свечки. Достаточно всего одного поколения, чтобы идею забыли. Целое поколение исследователей, ученых и врачей выучилось, не зная ничего о Коули и успешной, пусть и таинственной, демонстрации того, как иммунную систему можно заставить реагировать на рак и защищать от него организм. В течение тридцати лет Коули и его методы были практически неизвестны онкологам, а те, кому они все-таки были известны, по словам Холла, «кидали их в одну кучу с такими противоречивыми методами, как «Кребиозен», лаэтрил, омела и оргонные ящики»45. Хорошие онкологи смотрели на более современные и многообещающие научные методы вроде, радио– и химиотерапии. А обучая следующее поколение, они советовали и ему смотреть в ту же сторону. Если вы умны, имеете научный склад ума и выросли в восьмидесятых или девяностых, то вам уж точно не советовали обращать внимание на Коули.

Передовые идеи Коули в 20 веке стали восприниматься как сказка и вымысел. Больше всего доктора критиковали в том самом медицинском центре, который он основал.

Наследие Коули умерло бы вместе с ним, если бы не усилия его дочери Хелен. Хелен Коули Нотс ездила с отцом на многие его лекции, видела, как он стал богатым и знаменитым, а потом – его падение. Нотс понимала работу отца лучше, чем он сам, и благодаря этому сумела донести его идеи до нынешнего поколения.

Ближе к концу Хелен видела, как отцу на конференциях приходилось отбиваться от нападок и на его данные, и на личность. Жестче всего на него нападали из Мемориального госпиталя имени Слоуна-Кеттеринга, того самого онкологического центра, который помог основать Коули и в котором его подход к лечению рака сначала оказался вытеснен радиотерапией, которую считали более современным методом с более измеримыми научными результатами. Помогло и то, что, хотя радий, необходимый для радиотерапии, считался одним из самых редких ресурсов на Земле, главным спонсором госпиталя в то время был богатый владелец рудников, который поставлял Мемориальному госпиталю и его харизматичному, властному президенту доктору Джеймсу Юингу столько радия, сколько необходимо. Говорили, что восемь граммов радия, принадлежавшие Мемориальному госпиталю, включают в себя исходные материалы Марии Кюри и составляют большую часть всех известных запасов радия на планете.

Юинг и Коули вместе превратили Мемориальный госпиталь в первый в мире центр исследования рака^46. А потом Юинг стал начальником Коули и его главным критиком. Он публично объявил «Токсины Коули» мошеннической схемой. Вскоре все пациенты, приходившие в Мемориальный госпиталь с жалобами на кости, получали полную дозу эксклюзивной радиотерапии от Юинга. Результаты, конечно же, были катастрофическими. Смертность составляла 100 процентов.

Коули попросил провести пятилетнее испытание своей токсиновой вакцины (его средство относили тогда именно к этому классу), чтобы оценить ее эффективность против раков кости, в частности, саркомы. Коули утверждал, что у него нет статистических данных, чтобы доказать, что его лечение эффективно, но у сторонников радиотерапии и ампутации их тоже не было. Зато у Коули были выжившие, а вот после лучевой терапии не выживал никто.

После смерти доктора Коули его дочь стала организовывать все полученные данные в единую систему.

Коули так и не получил своего пятилетнего испытания; он умер через год после своей просьбы. Но его дочь о нем не забыла. В 1938 году она поехала в семейную усадьбу в Шероне, штат Коннектикут, и обнаружила все бумаги отца – целых пятнадцать тысяч документов, – аккуратно упакованные и сложенные в амбаре на краю имения. Дело было не в том, что у Коули не было данных, а в том, что он их не организовал.

Нотс приступила к неустанной работе (часть финансирования она получила в виде небольшого гранта от Нельсона Рокфеллера, сына и наследника патрона ее отца и лучшего друга Бесси Дашилл, Джона Д. Рокфеллера-младшего); она собрала всю кучу наблюдений, переписки и записей, оставленных отцом, в нечто более организованное и академичное. Нотс имела лишь школьное образование, но ее всю жизнь учил квалифицированный врач, и она провела тысячи часов за тщательным изучением данных, так что она постаралась убедить всех, кто готов слушать, что отцовский подход к «применению бактериальных продуктов для борьбы со злокачественными заболеваниями» по меньшей мере достоин более серьезного исследования.

* * *

Уильям Коули считал, что «токсины» из его бактерий служат своеобразным ядом для рака – естественной химиотерапией. В сороковых годах, после смерти Юинга, Мемориальный госпиталь перестал быть «радиевой клиникой»: теперь в качестве главного метода лечения там использовались химические яды – химиотерапия. Нотс надеялась, что ей удастся обратить внимание нового директора госпиталя, выдающегося врача Корнелиуса Роудса, на работы отца. Во Вторую мировую войну Роудс работал главным исследователем химических войск США, той самой группы, которая узнала, что горчичный газ можно использовать как химиотерапевтическое средство против рака. Роудс стал основным сторонником химиотерапии и немало сделал для того, чтобы этот метод лечения рака стал стандартом в онкологии. Но и его не интересовали токсины Коли.

Во Вторую мировую войну в процессе работы над химическим оружием был обнаружен противораковый эффект горчичного газа. Так война послужила науке.

У Нотс не было медицинского образования, она не могла объяснить, почему лекарство ее отца работало. Но у нее были его данные – и теория о механизме, стоящем за этими данными.

«Токсины Коули», предположила она, вообще не являются токсинами. Это стимуляторы. Они не воздействуют непосредственно на иммунную систему: они каким-то образом работают, «стимулируя ретикуло-эндотелиальную систему»47. Система, о которой она говорила, сейчас называется иммунной системой. В широком смысле она была права. Роудс, впрочем, все равно не заинтересовался^48.

Наконец, в 1953 году Нотс снова обратилась к Нельсону Рокфеллеру, сыну бывшего благодетеля ее отца. Разбитое сердце его отца, потерявшего свою подругу и «сводную сестру» Бесси Дашилл, вдохновило его стать филантропом и финансировать онкологические исследования. Он поддерживал работу Коули, создал Рокфеллеровский университет и помогал Коули и Юингу с финансированием первого в стране онкологического госпиталя. Теперь же младший Рокфеллер дал Нотс грант в 2000 долларов, на который она и ее деловой партнер Оливер Р. Грейс-старший основали организацию, которая, как надеялась Нотс, поможет удержать идеи ее отца на плаву и финансировать других ученых, занимающихся схожими темами. Офис этой организации, Cancer Research Institute, располагался (и до сих пор располагается) на Бродвее в нижнем Манхэттене.

CRI был первым институтом, посвященным исключительно продвижению идей иммунотерапии рака. Много лет их телефон не звонил.

Глава третья

Проблески во тьме

Кровь – совсем особый сок.

– Гёте

Оглядываясь назад, просто удивительно, сколько же всего мы не знали о своих телах и насколько недавно этого не знали. Мы уже довольно хорошо представляли себе планеты Солнечной системы и состав лунных пород, но при этом не знали, что происходит в нашей собственной кровеносной системе.

Исследование иммунной биологии началось с микроскопа и кучи клеток, выцеженных из крови с помощью фарфорового фильтра. Мы узнали, что красные клетки переносят по организму кислород. Те клетки, которые не были красными, назвали «белыми» – в том же смысле, в котором белым называют вино не красного цвета. Эти белые кровяные тельца иначе называются лейкоцитами. (Греческий корень «лейк-» означает «белый», а «цит-» – «клетка»). Этим термином до сих пор называют все клетки, входящие в иммунную систему.

Изначально считалось, что все иммунные клетки одинаковы. Но понадобилось нечто большее, чем простой микроскоп, чтобы обнаружить, что на самом деле в нашей крови живет целая экзотическая экосистема из специализированных клеток, формирующих элегантную, мощную сеть личной защиты.

Первый аспект иммунной реакции, в котором биологи разобрались еще в девятнадцатом веке, был самым древним и примитивным – защитная система возрастом 500 миллионов лет, которую мы называем «врожденным» иммунитетом^1.

Врожденный иммунитет весьма харизматичен и обманчиво прямолинеен. А еще клетки этой иммунной системы достаточно большие, чтобы мы могли видеть в микроскоп, как они передвигаются и едят. Она включает в себя амебообразные клетки, которые умеют протискиваться между клетками организма и патрулируют наш «периметр» (общая наружная и внутренняя поверхность человеческого тела превышает по площади теннисный корт для парной игры), выискивая то, чего в организме быть не должно, и убивая это.

Макрофаги играют роль мусорных ящиков иммунной системы.

Среди этих клеток – маленькие каплевидные умные патрульные под названием дендриты (запомните это название, мы вернемся к ним позже) и похожие на них, но большего размера персонажи, которые называются макрофагами (буквально «большими едоками»). Среди прочего, они играют роль мусорщиков иммунной системы. Они питаются в основном «завершившими карьеру» клетками организма – нормальными клетками, у которых закончился срок годности, после чего они вежливо убили себя. А еще они едят злодеев.

У макрофагов есть врожденное умение распознавать простых незваных гостей. Эти посторонние клетки распознаются как посторонние потому, что выглядят иначе, если точнее, у них другой белковый состав оболочек. Макрофаги находят клетки, которые кажутся им посторонними, хватают и едят их.

Макрофаги еще и сохраняют маленькие кусочки убитых ими непрошеных гостей, делая «фоторобот» для остальной иммунной системы. (Кроме того, недавно было обнаружено, что некоторые клетки врожденного иммунитета – не просто едоки и убийцы: они, похоже, служат мозгом иммунной системы в целом.)

Клетки врожденного иммунитета настроены на распознавание обычных подозреваемых – бактерий, вирусов, грибков и паразитов, которые эволюционировали вместе с нами и от которых нам требуется защита в первую очередь.

Там, где один незваный гость, там их, скорее всего, и много, так что клетки врожденной иммунной системы еще и умеют вызывать местное подкрепление. Они зовут на помощь химическим сигналом – гормоноподобными белками под названием цитокины. Многие цитокины напоминают аварийный радиомаяк с ограниченным диапазоном и временем действия – это позволяет избежать избыточной реакции. Существует много различных цитокинов, передающих самые разные сообщения. Все они начинаются со сложной хореографии цепных защитных реакций в организме.

Результатом становится на удивление сложное химическое взаимодействие, которое запрашивает дополнительное кровоснабжение и просит маленькие кровеносные сосуды (капилляры) стать менее плотными, чтобы жидкость и содержащиеся в ней подкрепления сумели просочиться в образовавшиеся зазоры (мы называем этот процесс воспалением), и даже стимулирует местные нервы, чтобы они передавали дополнительные сигналы «ой!» (чтобы вы обратили внимание на проблему – и, может быть, запомнили, что больше так делать не стоит).

Клетки врожденной иммунной системы умеют бороться сами и могут звать на помощь с помощью химических сигналов – гормоноподобных белков цитокинов.

Именно так выглядит иммунная система почти всех живых существ на планете. Она отлично работает, если необходимо узнавать и убивать обычных виновников заболеваний, давая дешевую и сердитую реакцию, достаточно эффективную, чтобы справиться с большинством незваных гостей всего за несколько дней.

Но у существ, появившихся на древе жизни позже – позвоночных с челюстями, вроде нас, есть еще и дополнительная иммунная армия, которая умеет адаптироваться под новых врагов. Это «адаптивная» иммунная система, которая умеет бороться с необычными виновниками – незваными гостями, с которыми организм еще никогда не встречался, – и запоминать их.

Основные действующие лица в адаптивной иммунной системе – два вида клеток, которые курсируют по нашим кровеносным сосудам, вооруженные характерными инструментами защиты^2. Это B– и Т-лимфоциты.

У «позвоночных с челюстями» есть два вида иммунной системы: врожденная, помогающая бороться с вечными врагами, и приобретенная – позволяющая адаптироваться к необычным виновникам.

Болезни эволюционируют и адаптируются. Природа постоянно придумывает новые болезни. B– и Т-лимфоциты – это часть системы, которая адаптируется, чтобы противостоять им. Если говорить конкретно о борьбе с раком, то нас больше всего интересуют Т-лимфоциты. Но вот в деле иммунотерапии рака важную роль играют и B-, и Т-лимфоциты.

* * *

Вакцины – это самая успешная форма иммунотерапии, с которой мы знакомы уже не одно столетие. Их биологический механизм зависит от адаптивной иммунной системы.

Вакцины тренируют клетки иммунной системы на безвредных образцах заболевания, с которым им, возможно, придется столкнуться позже. Это знакомство позволяет иммунной системе подготовить «войска» против всех клеток, достаточно похожих на этот образец. Позже, если в организме появится настоящая болезнь, иммунная армия уже будет ее ожидать^3.

В создании иммунитета участвуют и B-, и T-лимфоциты. B-лимфоциты открыли первыми, так что назовем мы их тоже первыми.

Прежде чем выйти в кровеносную систему, эти иммунные клетки развиваются из стволовых клеток костного мозга. B-лимфоциты^4 имеют уникальный метод защиты организма от болезнетворных факторов. Они не убивают «вражеские» клетки непосредственно: они представляют собой фабрики, вырабатывающие антитела – липкие, Y-образные молекулы, которые прочно хватаются за чужеродные, «не свои» клетки и помечают их для гибели.

Антитела первоначально называли «антитоксинами», потому что считалось, что они нейтрализуют токсины в крови, словно маленькие, специально подобранные антидоты, которые точно соответствуют ядовитым молекулам болезней и нейтрализуют их одну за другой.

B-лимфоциты (и T-лимфоциты) должны быть готовы распознавать любые «не свои» клетки. Они могут это сделать, потому что «не свои», чужеродные или больные клетки отличаются от нормальных клеток организма, по крайней мере, в глазах разборчивой иммунной системы. Разница в буквальном смысле внешняя – у клеток по-разному выглядят поверхности. Оболочка чужеродных или больных клеток содержит неизвестные белки. Молекулярная отметка – самая характерная черта «плохой» клетки. Эти характерные наборы чужеродных белков на поверхности «не своих» клеток называют антигенами.

Вакцина – самая успешная форма иммунотерапии, с которой человечество знакомо уже не одно столетие.

B-лимфоциты вырабатывают антитела, способные распознавать антигенные наборы даже неизвестных угроз с помощью изобретательного рандомизированного генетического процесса, который позволяет создать более 100 миллионов различных антител. Подобного разнообразия достаточно, чтобы гарантировать, что хотя бы одно из них совпадет с одним из многих миллионов возможных сочетаний белков в чужеродном антигене. Каждый B-лимфоцит производит антитела, которые подходят для какого-нибудь случайного антигена. Это что-то типа лотереи для узнавания случайных незнакомцев. Каждая потенциальная комбинация обрабатывается той или иной B-клеткой. Чтобы запустить иммунный ответ, достаточно, чтобы всего одно антитело распознало чужеродный антиген.

Вот как это работает.

В вашей кровеносной системе, по некоторым оценкам, курсирует примерно 3 миллиарда B-лимфоцитов. Каждый из них покрыт липкими антителами, предназначенными для распознавания антигенов болезней, с которыми они, скорее всего, никогда не встретятся (и которые, возможно, вообще не существуют)5. B-лимфоциты проводят свои короткие жизни, плавая в крови, – если им не повезет и они не встретят уникальный антиген, соответствующий незнакомому патогену (бактерии, вирусу, грибку, паразиту).

В нашей кровеносной системе курсирует примерно 3 миллиарда армии В-лимфоцитов.

Если антиген, который они встретят, точно соответствует уникальным антигенным рецепторам конкретных антител B-лимфоцита (поверхность B-лимфоцитов утыкана ими так же плотно, как ежик иголками), этот лимфоцит начинает работать, порождая собственные клоны – дочерние клетки с тем же «правильным» антителом.

За двенадцать часов этот B-лимфоцит может выработать двадцать тысяч клонированных копий, и этот процесс продолжается целую неделю. Каждый новый боец этой армии клонов тоже представляет собой «фабрику», вырабатывающую антитела против болезнетворной клетки.

А потом настает время атаковать. Антитела вылетают с поверхности B-лимфоцита подобно липким самонаводящимся ракетам, по две тысячи штук в секунду. У каждой «ракеты»-антитела лишь одна цель: уникальные «не свои» антигены на этих чужеродных клетках. Больше они не видят ничего. Антитела находят цель и прикрепляются к ней, словно репейник к собаке. Они не только мешают работе болезнетворной клетки, но еще и выполняют роль ярких неоновых вывесок, привлекающих внимание патрульных-макрофагов, которые всегда рады бесплатно съесть какого-нибудь чужака. Приблизившись, они тоже прилипают – антитела прочно скрепляют макрофагов с их обедом. А еще антитела, похоже, разжигают аппетит «маленьких мусорщиков природы (этот процесс называется «опсонизацией», от немецкого слова, означающего «подготовка к еде»). Чужеродные клетки сначала застревают, а потом их съедают.

Это фантастически элегантная и сложная система защиты, которая вырабатывает реакцию на новое заболевание примерно за неделю. Когда угроза проходит, большая часть армии клонированных B-лимфоцитов умирает, но небольшой отряд остается; он помнит, что произошло, и готов в любую минуту снова вступить в бой, если угроза вернется.

Это называется иммунитетом.

В-лимфоциты плавают в крови в поисках антигенов. При встрече со знакомым антигеном эти маленькие бойцы начинают процесс клонирования. Каждый дочерний лимфоцит при этом имеет «правильное» антитело. Так работает наша защита от вирусов и бактерий.

B– и T-лимфоциты выглядят почти неотличимо друг от друга под оптическим микроскопом (отчасти именно поэтому на протяжении большей части двадцатого века о T-лимфоцитах ничего не знали). Как и B-лимфоциты, T-лимфоциты распознают чужеродный антиген и создают армию клонов, чтобы сражаться с ним. Но T-клетки распознают и убивают больные клетки совсем иным образом.

* * *

Биологам в конце концов стало ясно, что все эти белые кровяные тельца, так похожие друг на друга под микроскопом, на самом деле не полностью одинаковы и работают тоже по-разному. В 1950-х годах было замечено, что некоторые небольшие лимфоциты (иммунные клетки) еще и иначе перемещаются по организму.

B-лимфоциты зарождались в костном мозге, некоторое время курсировали по кровеносной системе, а потом умирали. Но некоторые из этих B-подобных клеток, как оказалось, устраивали небольшое дополнительное путешествие в таинственную железу в форме бабочки, которая находится у людей за грудиной, – тимус; затем эти клетки возвращались из тимуса обратно в кровеносную систему. Что еще страннее, на выходе их было больше, чем на входе. Их было столько, что хватило бы четыре раза восполнить всю популяцию B-лимфоцитов, но при этом общее количество лимфоцитов в организме оставалось постоянным. Так куда же они девались? Тайну исчезающих лимфоцитов удалось раскрыть лишь в 1968 году, когда в рамках эксперимента их отследили и выяснили, что странные B-подобные клетки, которые появлялись в кровеносной системе из вилочковой железы, – те же самые, которые позже уходили обратно в нее. Причем многие из них, уходя в тимус, больше из него не появлялись. Эта странная железа словно вырабатывала их, перерабатывала и, может быть, даже модифицировала^6.

Белые кровяные тельца делятся на В-лимфоциты и Т-лимфоциты. Долгое время этот факт оставался загадкой для человечества.

Эксперименты показали, что лимфоциты, циркулировавшие через тимус, сильно отличаются от знакомых нам B-лимфоцитов. Эти клетки, похоже, выполняли уникальные функции для очень специфических аспектов иммунного ответа – например, отторжения органа после трансплантации.

Биологическая модель, в которой все лимфоциты считались B-клетками, вырабатывающимися в костном мозге, не сходилась с новыми наблюдениями. Возник логичный вопрос: существуют ли лимфоциты другого типа, которые вырабатываются тимусом? Белые кровяные тельца, задействованные в адаптивном иммунитете и при этом не являющиеся B-лимфоцитами? И если да, то как нам назвать эти клетки из вилочковой железы?

Вопрос оказался на удивление дискуссионным. Когда молодой ученый по имени Жак-Франсуа-Альбер-Пьер Миллер в 1968 году предположил на иммунологической конференции, что существует два различных типа лимфоцитов – B-лимфоциты из костного мозга, вырабатывающие антитела, и T-лимфоциты из тимуса, которые работают как-то по-другому, – ему при всех напомнили, что B и T — это первая и последняя буквы слова bullshit («фигня»)7.

Но, конечно же, Миллер оказался прав, и к 1970 году уже все были согласны, что эти T-лимфоциты, или «T-клетки», отличаются от B-лимфоцитов, вырабатывающих антитела.

Когда в 1968 году доктор Миллер впервые предположил, что существует два типа лимфоцитов – В и Т, ему напомнили, что две эти буквы – первая и последняя в слове «bullshit» – то есть «фигня». Но он, конечно же, оказался прав.

Прошло еще пять лет прежде чем картина еще сильнее усложнилась – или прояснилась, в зависимости от вашей точки зрения: ученые узнали, что существует несколько различных типов Т-лимфоцитов.

Иммунологи разделили два основных подвида в своем обычном стиле, назвав их CD8 и CD4, но лучше они известны как «киллеры» и «хелперы»8. Т-киллеры — это бездумные громилы, а T-хелперы служат для них своеобразными плеймейкерами, «помогая» скоординировать план иммунной обороны и подавая для этого сложный набор химических сигналов – цитокинов^9.

Большая картина наконец-то стала понятной. Т-лимфоциты стали недостающей частью мозаики. Их открытие помогло довольно правдоподобно объяснить данные наблюдений за нашей реакцией на недомогания и заболевания.

Все работает вот так.

Клетки врожденной иммунной системы быстро реагируют на знакомых незваных гостей, обычных подозреваемых. Чаще всего их хватает, чтобы справиться с работой. Иногда они просто сдерживают чужаков и вызывают подкрепление. Но иногда незваные гости им не знакомы, и необходима адаптивная реакция.

Тем временем B– и Т-лимфоциты адаптивной иммунной системы уже начинают разгонять реакцию, создавая миллиарды копий самих себя, армию клонов той удачливой клетки, которая сумела распознать чужеродный антиген. Для этого требуется пять-семь дней.

Иногда оборона ведется командным способом. Антитела из B-лимфоцитов облепляют злодеев вроде бактерий и вирусов, которые пробираются сквозь кожу и слизистые оболочки эпидермиса в кровеносную систему, словно паутина Человека-паука. Они пакуют и помечают зловредных микробов, а потом макрофаги их съедают.

Если В-лимфоциты убивают чужеродные объекты, то Т-лимфоциты способны распознать в своей зараженной клетке противника и убить ее в рукопашном бою.

Но B-лимфоциты не всегда успевают остановить всех незваных гостей вовремя. Иногда болезнетворные микробы проникают в организм, прорывают оборону и заражают клетку организма.

Вирусы впрыскивают в клетки организма собственную вирусную ДНК. После того как она попадет в клетку, B-лимфоциты уже не могут остановить ее антителами. В конце концов эта зараженная клетка организма превращается в фабрику, вырабатывающую вирусы, выпускающую подкрепление для болезни. Чтобы предотвратить это и защитить организм, эту зараженную клетку нужно убить.

Если вирус добирается до нормальной клетки организма и заражает ее, клетка меняется. Она начинает вырабатывать на поверхности другие белки, она выглядит другой, чужой.

T-лимфоциты распознают новые чужеродные белки на собственных клетках, которые работают неправильно, и убивают эти клетки в рукопашном бою. Они специализируются на поиске больных клеток и их характерных чужеродных антител и последующем убийстве этих клеток.

После того как атака отражена большинство клонов иммунных клеток умирают, но некоторые из них остаются и помнят все. Если этот враг снова явится, то ему не понадобится целая неделя, чтобы клонировать новую армию и организовать защиту. Организм уже готов.

Вот это и есть иммунитет.

Даже это не полная картина; на самом деле она намного сложнее и интереснее, и мы до сих пор открываем все новые подробности. Если угодно, здесь мы описываем целую экзотическую экосистему, подобную коралловому рифу, в терминах украшений для аквариума. Но для ученых, которые пытались понять, как работает иммунная система, новая модель с B– и T-лимфоцитами четко совпадала с данными наблюдений практически за всеми болезнями – за одним ужасным, вопиющим исключением.

* * *

Рак отличался от остальных болезней. Он – больная клетка организма, уже не являющаяся «своей». Но это не зараженная, а мутировавшая клетка. Эту болезнь T-лимфоциты не распознавали.

Большинство ученых считали, что причина в том, что раковые клетки слишком похожи на наши нормальные клетки, чтобы иммунная система могла распознать в них врагов. Эту точку зрения о взаимодействии иммунной системы и рака разделяли большинство исследователей рака, онкологов и иммунологов, и она очень хорошо соответствовала большинству эмпирических данных о болезни. Иммунная система не нападала на рак. Вы не чувствовали себя больными до тех пор, пока рак, рост которого ничем не сдерживался, не вторгался в жизненно важные органы. А до тех пор не было никаких симптомов борьбы с заболеванием – ни температуры, ни воспаления, ни даже насморка. Это правило, и у него нет никаких исключений.

Т-лимфоциты являются оружием против вирусов, уже впрыснувших свою ДНК в наши клетки. Они способны. распознавать зараженные клетки и останавливать их бесконтрольное размножение.

А это означало одно: идея, что иммунной системе можно как-то помочь выполнить ее естественную работу, чтобы она находила и убивала раковые клетки, несостоятельна.

* * *

Научный консенсус к тому времени уже почти полностью сформировался, и спорить с ним было трудно. Вакцины против рака не работали. Пациенты видели опухоли в зеркале раньше, чем начинала работать иммунная система.

Даже те ученые, которые умом понимали, что иммунные системы распознают и убивают большинство мутировавших собственных клеток задолго до того, как у них появляется шанс превратиться в раковую опухоль, все равно признавали, что «оснований для оптимизма в отношении рака очень мало»10, и что «самая большая проблема с идеей «иммунного надзора» состоит в том, что его не удается продемонстрировать на экспериментальных животных»11.

Данных, доказывавших обратное, не было.

Но были рассказы.

Во все эпохи историки и врачи изумлялись «спонтанным ремиссиям» рака^12, например чудесному исцелению христианского святого Перегрина в XIII веке^13, позже канонизированного как святого покровителя болезни. Подобные рассказы и наблюдения казались чудесами или волшебством, но у тех немногих ученых, кому повезло увидеть подобные случаи своими глазами, внезапное полное выздоровление от рака вызывало огромный интерес и требовало научных объяснений.

В 1891 году Уильям Коули нашел Фреда Штейна.

В 1968 году доктор Стивен Розенберг нашел Джеймса Д’Анджело^14.

* * *

Первая надежда на терапевтический успех порождается наблюдением эффективной работы Природы, которая добивается выздоровления без всякой помощи…

Эти случаи, пусть и редкие, – солнце нашей надежды.

– Альфред Пирс Гулд, «Лекция Брэдшоу о раке», 1910

Однажды летом 1968 года 63-летний ветеран Корейской войны пришел в ветеранский госпиталь Уэст-Роксбери, штат Массачусетс, с жалобами на сильную боль в животе. Доктор Стивен Розенберг, 28-летний хирург-резидент, в тот день дежурил в комнате экстренной помощи. Поначалу Джеймс Д’Анджело показался ему просто очередным небритым ветераном, которому требовалась рутинная операция на желчном пузыре, но во время медицинского обследования Розенберг обнаружил у пациента огромный шрам на животе и узнал его необъяснимую медицинскую историю.

Двенадцать лет назад Джеймс Д’Анджело поступил в тот же госпиталь с раком желудка. Хирурги удалили опухоль размером с апельсин и обнаружили небольшие узелки, похожие на дробинки, в печени и брюшной полости – даже для 1968 года это был смертный приговор, не говоря уж о 1957-м. Мрачный прогноз Д’Анджело лишь усугублялся тяжелой послеоперационной бактериальной инфекцией. Наконец Д’Анджело отправили домой, удалив ему 60 процентов желудка, – больного раком четвертой стадии пациента, который пил четыре бутылки в неделю, выкуривал по две пачки в день и которому сказали, что он, скорее всего, не доживет даже до нового года^15. Тем не менее двенадцать лет спустя он вполне живой лежал на процедурном столе Розенберга.

Розенберг попросил патологоанатома поднять старые данные по биопсии Д’Анджело. Диагноз был верен: у Д’Анджело действительно был рак желудка, причем особенно агрессивный и смертоносный.

Может быть, рак остался где-то в не таких жизненно важных органах и медленно рос? Поскольку Д’Анджело требовалось удаление желчного пузыря, молодой хирург мог узнать об этом сам. Он не нашел ничего в стенке брюшной полости и не нащупал ничего в мягкой, податливой печени Д’Анджело. «Опухоль очень легко найти на ощупь: она жесткая, твердая, неподатливая, отличается от текстуры нормальных тканей. Она кажется какой-то инопланетной», – позже писал он1^6. Двенадцать лет назад, согласно подробным отчетам хирурга, в печени было несколько больших, плотных опухолей. А теперь не было ни одной – и ни в каких других органах они тоже не прятались. Розенберг еще раз с нуля провел обследование, но рака не обнаружил.

«У этого человека был вирулентный, неизлечимый рак, который должен был его убить, – писал он. – Он не получал вообще никакого лечения – ни от нас, ни от кого-либо другого. Тем не менее он излечился»17. Д’Анджело победил свой рак. И объяснить это можно было лишь одним способом: рак убила его иммунная система.

Раковая опухоль на ощупь жесткая и неподатливая, в отличие от обычных тканей организма.

Именно это, отмечает Розенберг, иммунная система и должна делать^18. Иммунные клетки отличают клетки, которые принадлежат организму (собственные), от клеток, которые ему не принадлежат (чужеродных, или «не своих»). Если иммунная система реагирует слишком сильно, это аллергия. Если она неправильно идентифицирует нормальные клетки и нападает на них, это аутоиммунное заболевание. И это плохо. А рак, как предполагалось, слишком напоминает нормальную собственную клетку, чтобы его могла распознать иммунная система; Розенберг изучал все это, когда получал свои степени доктора медицины и кандидата наук. Но что-то, что произошло с Д’Анджело, говорило об обратном. У него не было аутоиммунных болезней, но его иммунная система каким-то образом распознала рак и победила его. Иных объяснений не было.

Это стало для доктора Розенберга «моментом Коули» и превратилось в увлечение на всю жизнь. Что-то, что не было чудом, вылечило у этого человека рак.

«Если предполагать, что его иммунная система уничтожила рак, – писал Розенберг, – может ли иммунная система других людей сделать то же самое?» в кровеносной системе Д’Анджело, похоже, содержался таинственный иммунный материал, «не только лейкоциты, но и многие другие субстанции, которые, объединяясь, запускают иммунную реакцию». Возможно ли, задумался Розенберг, пересадить эти вещества, запускающие иммунный ответ, другому пациенту?

То, что Розенберг сделал потом, сейчас считалось бы немыслимом, но оба пациента были согласны, а Розенберга интересовали результаты, причем как можно быстрее. Он просмотрел больничные записи и нашел еще одного пациента с раком желудка и той же группой крови, что у Д’Анджело. Когда он объяснил свой план Д’Анджело, тот, как вспоминает Розенберг, рассмеялся. «Он пережил куда худшие времена, никогда никому не помогая. Он был рад попробовать и очень надеялся, что все получится». Пациент с неизлечимым раком желудка надеялся не только на это. Худой, тяжело дышащий скелет в банном халате когда-то был азартным игроком. «Он печально улыбнулся и пошутил, что провел всю жизнь, делая рискованные ставки, и до этого они всегда играли, а сейчас наконец наступило время расплачиваться по счетам», – вспоминал Розенберг. Если чужая кровь сможет его вылечить, он готов был снова бросить кости.

В отличие от клеток, поверженных вирусом, мутировавшие клетки не распознаются T-лимфоцитами как «инородные», поэтому при раке у пациента не повышается температура и не появляются признаки недомогания. До тех пор, пока опухоль не начнет давить на нормальные органы.

Процедура не сработала: перелитая кровь не оказала никакого магического действия, и пациент вскоре умер от рака. Эксперимент Розенберга провалился. Тем не менее он не сомневался в том, что увидел.

«Что-то загорелось во мне, – писал он, – что-то, что так и не погасло».

1 июля 1974 года, на следующий день после окончания хирургической резидентуры, Розенберг стал главным хирургом Национального онкологического института (NCI) в Бетесде, штат Мэриленд, в котором трудились почти сто человек. В своей лаборатории он стал пытаться воспроизвести иммунное излечение от рака, которое видел в 1968 году^19.

Розенберг был не единственным ученым, который искал иммунологическое лекарство от рака. Но очень немногие были так же настойчивы или добились такого же прогресса, как Розенберг, и, что еще важнее, ни у кого больше не было практически «чистого чека» с финансированием от Конгресса, который помог привлечь талантливейших ученых со всего мира. В последовавшие десятилетия оживленные лаборатории Национального онкологического института поддерживали жизнь и прогресс в отрасли иммунотерапии рака. А жизнь и желание двигаться вперед в самом главном хирурге, похоже, поддерживало здоровое самолюбие, обжаренный кофе и стремление вылечить рак. В тридцать четыре года этот амбициозный сын переживших холокост польских иммигрантов, родившийся в Бронксе, хотел сделать себе имя и изменить мир. Он намеревался победить рак, он отдавал этому семь дней в неделю, и никакого другого пути не было. И он был совершенно уверен, что ключ к исцелению – помочь иммунным клеткам распознать опухолевые антигены.

У пациентов с нарушением иммунитета рак развивается чаще, чем у пациентов с нормальным иммунитетом.

Ученые того времени считали, что это неверное и тщетное стремление, но Розенберг был одним из тех, кто верил, что механизм уже содержится в человеческом теле, и его нужно просто пробудить. Как врач он видел, что у пациентов с нарушениями иммунитета рак развивается чаще, чем у пациентов с нормальным иммунитетом. Как трансплантолог он видел, как рак – возможно, всего несколько клеток, которые прятались в пересаженной почке, – внезапно проявлялся у пациента на иммунодепрессантах, которому пересадили орган, а затем так же внезапно исчезал, когда иммунная система снова начала работать. Он видел ужасы болезни «трансплантат против хозяина», когда иммунная система пациента отторгала пересаженный орган, потому что он казался ей чужим. Это было жутко, но вместе с тем показывало, насколько сильна иммунная система. Использовать эту силу против рака было бы просто замечательно.

Другие лаборатории по всему миру тоже пытались вызвать эту замечательную реакцию. Несколько^20 из них пробовали иммунотерапевтические подходы а-ля Коули^21. Один из них заключался во впрыскивании в опухоли вакцины против туберкулеза, БЦЖ^22, в надежде, что токсины вызовут широкий иммунный ответ на чужеродные бактериальные белки, которые спровоцируют атаку и на саму опухоль. Удалось даже добиться определенного успеха.

Розенберг верил, что раз Т-лимфоциты способны распознать чужеродный белок на клетке, они смогут отличить и нормальную клетку от мутировавшей кузины.

Такой подход Розенбергу не особенно нравился. Он считал токсины и БЦЖ «широким» и «тупым» подходом, иммунной «Аве Марией[4]», которая «имеет мало реальных интеллектуальных оснований». Он хотел сосредоточиться конкретно на борьбе с опухолевыми антигенами с помощью механизма, основанного на современном научном понимании Т-лимфоцитов.

Когда Розенберг начинал заниматься медициной, в учебниках по иммунологии даже не было слова «лимфоцит». Теперь же было известно, что они существуют в двух вариантах: B-лимфоциты, которые вырабатывают антитела, и Т-лимфоциты. Т-лимфоциты – это иммунные клетки, которые распознают незнакомые белки на клетках донорских органов, что приводит к отторжению органов и болезни «трансплантат против хозяина». Если Т-лимфоциты в состоянии отличить одного человека от другого, они уж точно смогут отличить здоровую собственную клетку от ее раковой мутировавшей «кузины».

Некоторые исследования на мышах показали, что Т-лимфоциты, возможно, могут распознавать антигены на раковых клетках, и Розенберг решил им поверить^23. А еще он доверял исследованиям, которые показали, что эти T-лимфоциты можно пересадить другой мыши, которой хирургически имплантировали ту же самую опухоль, и они убьют рак у обеих мышей.

Шесть лет тому назад Розенберг попытался повторить этот эксперимент в ветеранском госпитале Роксбери, использовав в качестве подопытных людей, а не мышей. Провал был ужасным. Но он все равно верил в этот принцип.

Розенберг считал, что у Д’Анджело были T-лимфоциты, которые распознали антигены его рака желудка, словно иммунная система получила некую прививку от рака. Они, похоже, не работали при пересадке другому пациенту, но, с другой стороны, у этих пациентов опухоли были разные, с разными антигенными «отпечатками». Но что, если он сможет вырастить T-лимфоциты, конкретно подобранные под опухоль пациента?

В Национальном онкологическом институте, относившемся к Национальным институтам здравоохранения, он с коллегами попытался сделать именно это, используя свиней^24. Работа была трудоемкой, вспоминал Розенберг: для процедуры требовалось «затащить их на операционный стол, дать анестезию, сделать интубацию, вскрыть – все как для любой операции в антисептических условиях». Хирурги помещали небольшие образцы опухолей, взятых у пациента-человека, в стенки кишечника этих свиней.

Розенберг хотел сотворить нечто вроде «прививки» от рака – научить Т-лимфоциты распознавать болезнь.

Через несколько недель у свиней развивалась иммунная реакция на чужеродные антигены человеческих раковых клеток, и они собирали клонированные армии T-лимфоцитов, миллиарды клеток, цель которых – распознавать эти опухолевые антигены и убивать опухоли. Затем команда Розенберга удаляла свинье селезенку и лимфатические узлы, ближайшие к имплантированной опухоли (в них концентрировались T-лимфоциты), относила их в лабораторию и собирала лимфоциты с помощью фильтров. Первым подопытным пациентом стала 24-летняя женщина из Пенсильвании^25 с агрессивным раком, у которой не осталось других вариантов. Даже ампутация ноги не остановила распространения болезни.

Самое сложное в ситуации Розенберга было вырастить Т-лимфоциты, которые смогут идентифицировать конкретную опухоль пациента.

15 ноября 1977 года, получив одобрение комитета клинических исследований NCI, команда Розенберга ввела ей 5 см^3 T-лимфоцитов, которые были выработаны в организме свиньи с имплантированной частью ее опухоли. Она выдержала тестовую дозу, так что ученые продолжили процедуру, введя пациентке примерно 5 миллиардов клеток за час. На этот раз у нее поднялась температура и началась крапивница, но вскоре состояние стабилизировалось. Команда надеялась, что эта реакция означает, что в организме началась иммунная реакция на рак, но, когда она вернулась через несколько недель, снимки КТ показали, что рак продолжает расти без ограничений. Лечение не помогло. Два года экспериментов закончились оглушительным провалом.

* * *

Пока в одной лаборатории NCI занимались свиньями, трое других ученых^26, тоже работавших в Национальном онкологическом институте^27, опубликовали статью, в которой описывался эксперимент с неожиданным исходом. Исследователи изучали рак человеческой крови и костного мозга – лейкемию. Они попытались вырастить культуры болезни в лаборатории, но, проверив баки, обнаружили, что вместо них случайно вырастили большую партию здоровых человеческих Т-лимфоцитов.

Последующие опыты показали, что счастливая случайность была вызвана химическим сигналом, или цитокином, который вырабатывают иммунные клетки. Цитокин, похоже, служил для Т-лимфоцитов сывороткой роста, так что они назвали его «фактором роста Т-лимфоцитов»; в конечном итоге цитокин прославился под названием интерлейкин-2, или ИЛ-2^28. Для ученого, работающего над T-лимфоцитами, интерлейкин-2 оказался настоящим подарком.

Если опухолевые клетки действительно имеют антигены, которые может распознать человеческий T-лимфоцит, этот лимфоцит должен уметь их убивать – точно так же, как любые другие больные или чужеродные клетки. Но что-то мешало этому процессу. В лаборатории Розенберга не знали, что это, да и никто не знал, но ученым было интересно, не смогут ли они преодолеть это сопротивление, обрушив на опухоль цунами из Т-лимфоцитов.

В организме человека 300 миллиардов Т-лимфоцитов, каждый из которых настроен на узнавание определенных сочетаний антигенов.

У всех нас в организме циркулирует примерно 300 миллиардов Т-лимфоцитов, каждый из которых носит с собой «лотерейный билет», настроенный на узнавание определенных сочетаний антигенов. Эта цифра может показаться невероятно огромной, но не забывайте, что активируются только те Т-лимфоциты, которые распознают антигенный «отпечаток» зараженной или больной клетки, а иммунная система никак не может предсказать, каким именно будет этот антиген. Так что эти 300 миллиардов сочетаний должны учитывать все возможные антигены, которые может натравить на нас природа, – и, возможно, даже сочетаться с ними. Это означает, что в антигенной лотерее из всех 300 миллиардов Т-лимфоцитов лишь в лучшем случае у нескольких десятков есть «выигрышный билет» – рецепторы, которые распознают именно тот антиген, который попадет в организм.

Но что, если попробовать повысить шанс на выигрыш, увеличив количество Т-лимфоцитов? Уж хотя бы среди 300 миллиардов Т-клеток найдется та, которая выиграла в «лотерею» и может распознать антиген опухоли. В идеале ученый должен узнать, какой именно лимфоцит правильный, сделать миллиард копий с помощью «катализатора» – интерлейкина-2 – и ввести их обратно пациенту. По крайней мере, если ему удастся заставить все 300 миллиардов Т-лимфоцитов размножаться, он получит больше версий всех возможных комбинаций – в том числе и тех, которые распознают опухолевый антиген. Вместо двенадцати выигрышных билетов у вас будет двенадцать миллионов.

Розенберг встретился с авторами статьи об ИЛ-2. Затем 26 сентября 1977 года он попробовал повторить эксперимент в своей лаборатории, следуя предоставленному рецепту для приготовления ИЛ-2 из клеток мышей. Его подчиненные добавили мощное «зелье» к культуре с десятью тысячами T-лимфоцитов. Через пять дней они проверили, что получилось: масса клеток увеличилась до 1,2 миллиона.

Ученые длительное время пытались «выращивать» Т-лимфоциты с помощью нужного цитокина, однако никак не удавалось заставить их работать в организме человека.

Чем больше – тем лучше, но остались ли эти клетки убийцами? Будут ли хоть какие-нибудь из клеток способны распознать и убить рак? Смогут ли они остаться убийцами не только в пробирке, но и в организме животного – этот барьер оказался непреодолимым для многих перспективных методов иммунотерапии? И, наконец, последнее испытание: будут ли они работать в организме человека?

Этим вопросам были посвящены следующие годы работы многих талантливых молодых ученых, проходивших через эти государственные лаборатории. Работа шла не так быстро, как хотелось бы, потому что производить интерлейкин-2 в достаточных количествах было трудно – это трудоемкий процесс, от которого мышам намного тяжелее, чем ученым. К началу восьмидесятых все изменилось благодаря новым технологиям генной инженерии и молекулярной биологии. Ученые впервые получили возможность манипулировать ДНК бактерий, вставляя в них гены, которые превращали их в живые химические фабрики. Ряд биотехнологических компаний включился в гонку по использованию рекомбинантной ДНК для производства чудо-лекарств. Об интерлейкине-2, впрочем, задумались далеко не сразу; тогда главной целью было массовое производство другого цитокина – интерферона.

* * *

Как и большинство научных историй, история интерферона начинается с таинственного наблюдения: обезьяны, зараженные вирусом A (в данном случае – лихорадки Рифт-Валли), получали иммунитет к заражению вирусом Б (в данном случае – желтой лихорадки).

Концепция прививок и вакцин была известна уже давно, но вот явление, которое в 1937 году наблюдали у этих обезьян, совсем их не напоминало. То была не прививка, потому что вирусы не были родственными. Судя по всему, работал какой-то другой биологический механизм. Последующие эксперименты показали, что это таинственное явление не ограничивается только этими обезьянами или этими вирусами. В различных клетках самых разнообразных животных воздействие одного вируса (обычно слабого, не смертельно опасного) каким-то образом мешало другому, потенциально смертельному вирусу заразить эти клетки.

Открытию интерферона способствовала необычная способность обезьян, зараженных лихорадкой Рифт-Валли, вырабатывать иммунитет к желтой лихорадке.

Вирусы по своей сути – просто генетический материал в маленьком кристаллическом «шприце». Они не могут размножаться сами; вместо этого они впрыскивают свои гены в клетку-носителя. Генетические шаблоны вируса перепрограммируют механизмы клетки, и они перестают вырабатывать белки, полезные ей самой, и вместо этого начинают делать составные части вируса. Эксперимент показал, что предварительное воздействие другого вируса каким-то образом нарушает этот хитрый план – словно мощная радиовышка, заглушающая более слабые радиопередатчики на той же частоте. Это явление назвали «интерференцией».

В сороковых и пятидесятых годах поиск источника этой интерференции был самым интригующим сюжетом во всей биологии и привлек целое поколение молодых ученых. Они надеялись, что если этот «интерферон» является похожей на гормон жидкостью, его можно будет использовать для борьбы с болезнями.

«Похожая на гормон жидкость» наконец была описана в 1957 году учеными Аликом Айзексом и Жаном Линденманном – они обнаружили ее в мембранах клеток кур, которых заразили вирусом гриппа^29. Получившийся прозрачный, мощный сироп оказался ранее неизвестным типом белка – одним из трех крупных классов цитокинов, которые вырабатываются клетками животных в ответ на атаку вирусов и в некоторых случаях появление опухоли.

В различных клетках самых опасных животных по необъяснимой причине воздействие одного слабого и неопасного вируса мешало другому смертельному вирусу заразить эти клетки.

Интерфероны (IFN) стали первыми, но не последними цитокинами, которые представляли или, можно даже сказать, превозносили как потенциальную «волшебную пулю» в войне с болезнями, в том числе раком^30. Первые партии размером с пипетку тщательно выжимали из лейкоцитов, полученных на центрифуге из крови, полученной от Финского банка крови, и процеженных через все более частые фарфоровые фильтры. Процесс был очень грязным, но полученное вещество в течение какого-то времени было самым дорогим товаром на планете.

Все изменилось после изобретения технологии рекомбинантной ДНК. К 1980 году ученые научились настолько хорошо манипулировать ДНК дрожжей, что те начали выдавать интерфероновые белки со скоростью пивоварни. Ученые наконец-то получили достаточные запасы, чтобы после почти четырех десятков лет шумихи проверить, насколько же хорошо интерферон действует на самом деле, и надежды были невероятными: журнал Time 31 марта 1980 года даже поместил на обложку заголовок «Пенициллин для рака».

IFN так и не смог оправдать этих невероятно раздутых надежд. Исследования дали хорошие научные данные, помогли получить новую биохимическую информацию^31 и даже имели определенное практическое медицинское применение. Но в конечном итоге лучше всего все запомнили то, насколько же далек интерферон оказался от «пенициллина» на поприще борьбы со словом на букву Р. В конце концов новости в журнале Time утратили прежний воодушевленный тон, и открытие интерферона осталось лишь еще одним до обидного преждевременным криком «Эврика!» в нелегкой истории иммунотерапии.

Но в 1980 году этого разочарования еще никто не предвидел. Шум, поднявшийся вокруг интерферона, подпитывал спекулятивный бум для горстки биотехнологических компаний, которые могли синтезировать и производить ценное вещество, и эти компании вскоре стали искать другие редкие биохимические материалы для массового производства. И в то время не было ничего более редкого или потенциально важного и доходного, чем то вещество, в котором нуждались талантливые молодые постдокторанты в лаборатории Стива Розенберга: интерлейкин-2 (ИЛ-2).

* * *

ИЛ-2 – это невероятно мощный цитокин, эффективный даже при растворении 1:400 000 (одна часть ИЛ-2 на 400 000 частей инертного раствора). Кроме того, ИЛ-2 быстро распадается, не давая мощным, специализированным иммунным боевым приказам звучать в организме и после того, как они уже не нужны, – это просто опасно. Период полураспада интерлейкина-2 длится менее трех минут^32, и это совершенно не подходило для тех целей, для которых в нем нуждались Розенберг и его коллеги. Чтобы и дальше проводить эксперименты, которые стимулируют сигнал роста иммунных клеток, особенно во время критического периода, наступающего после распознавания опухолевого антигена и активации, потребуется даже еще больше ИЛ-2. А это означало еще больше человекочасов в лаборатории и намного, намного больше мышей. Наконец, 12 июня 1983 года главный исследователь отпочковавшейся от Стэнфордского университета биотехнологической фирмы Cetus застал врасплох Розенберга, который уже собирался садиться в самолет после конференции: он отдал ему пробирку с ИЛ-2, сделанным из рекомбинантных генов. Розенберг аккуратно положил пробирку с самым дорогим веществом на Земле в карман куртки. «Я пытался скрыть свое возбуждение», – вспоминал он. Очень трудно предположить, что ему удалось это сделать, держа в руках запасы интерлейкина-2, намного превышавшие все прежние объемы.

Интерфероны не оправдали возложенных на них ожиданий и не стали пенициллином от рака.

Пробирка пережила поездку, и начались эксперименты по выращиванию T-лимфоцитов в таких количествах, которые ранее считались невозможными; более того, Розенбергу обещали, что в скором времени ИЛ-2 будет еще больше. С ростом производства пробирки превратились сначала в банки, потом в целые ведра; ученый Пол Шписс позже рассчитал, что для того, чтобы получить столько же ИЛ-2, сколько оседало на дне пробирки и оставалось неиспользованным, естественным путем, пришлось бы пожертвовать 900 миллионами мышей.

Интерлейкин (ИЛ-2) – это невероятно мощный цитокин, который очень быстро распадается – через менее чем три минуты. Для ученых конца 20 века это было одно из самых дорогих веществ на планете.

«Мне казалось, словно передо мной стоит мощная машина, что ее двигатель готов взреветь, но я не могу найти ключ зажигания, – позже вспоминал Розенберг. – Я спрашивал себя, не может ли этим ключом стать ИЛ-2. А теперь я смог найти ответ».

Как и было обещано, его лаборатория применила методичный подход к экспериментам, которые были основаны на еще не доказанном предположении, что T-лимфоциты умеют распознавать антигены человеческих раковых клеток. Ученые использовали два основных способа применения интерлейкина-2 для того, чтобы вырастить армию T-лимфоцитов, которая, возможно, сможет задавить рак числом. Первый способ: взять образец Т-лимфоцитов пациента, «удобрить» их ИЛ-2, затем ввести пациенту многочисленную армию T-лимфоцитов. Второй способ: ввести ИЛ-2 прямо в кровеносную систему пациента, чтобы поддержать любую естественную реакцию иммунной системы.

При достаточной дозировке оба способа сработали на мышах. Но к ноябрю 1984 года стало ясно: то, что сработало на мышах, не подходит людям^33.

«Возможно, именно тогда я впервые усомнился, верный ли путь избрал», – позже говорил Розенберг. То было редкое признание в неуверенности со стороны напористого хирурга, а также огромное преуменьшение человеческих ставок и масштабов его провала. Конгресс, вложивший сотни миллионов в войну с раком, хотел видеть результаты; Розенберг работал в государственной лаборатории, тратил деньги налогоплательщиков на свиней и мышей и потерпел шестьдесят шесть последовательных «провалов» – шестьдесят шесть человек, с которыми он познакомился и попытался помочь, пробуя один экспериментальный подход за другим, все равно умерли.

Розенберг потерпел 66 провалов – 66 человек, которым он пытался помочь, последовательно умирали.

Наконец, 29 ноября 1984 года, отчаянно надеясь, что хоть что-нибудь сработает, он попробовал объединить оба способа, причем еще и удвоить предыдущую дозировку этого мощного цитокина.

Его команда ввела болюс «оплодотворенных» интерлейкином-2 T-лимфоцитов женщине по имени Линда Тейлор, дочери моряка, работавшей военным атташе; она страдала от безжалостной меланомы, которая не реагировала ни на какие другие методы лечения. Понадобился почти час, чтобы ввести 3,4 миллиарда клеток в ее руку. Затем ей в течение шести дней делали инъекции больших доз ИЛ-2 (более 40 миллионов единиц в день), чтобы продлить иммунное действие.

Комбинированная терапия сработала. Через несколько недель опухоли начали уменьшаться и стали мягкими, а под микроскопом обнаружилась некротическая ткань, мертвые опухоли. К марту следующего года снимки вообще не показали у Тейлор никаких признаков рака. «Он исчез», – сообщил Розенберг. Терапия сработала. Его охватило сильнейшее желание продолжать работать с этой комбинированной техникой, «пробовать еще», найти новых пациентов.

Результаты большого исследования оказались неоднозначными. Терапия по-прежнему не помогала большинству пациентов, а побочные эффекты разнились от изнурительных до смертоносных. Розенберг рассказывал, как вместе с командой посещал пациентов, которые реагировали на лечение, и очень радовался, но затем хорошее настроение быстро улетучивалось: пациенту в соседней койке терапия вообще не помогала, и он лишь сильнее страдал из-за побочных эффектов. Они даже не представляли, почему метод лечения, который работал для одних пациентов, терпел полный провал с другими. Так что, хотя терапия дала ценные данные и помогла некоторым пациентам, никаких точных доказательств получить не удалось. Лечение интерлейкином-2 помогало одним пациентам избавиться от рака, но других при этом убивало. Этот исход был эмоционально и физически утомительным. Даже у тех, кому удалось пережить и лечение, и рак, еще много лет сохранялись травматические воспоминания.

Объединение двух терапий одним людям помогало исцелиться от рака, а других губило – и никто не понимал, почему.

Но Розенберг настаивал, что подобные цифры в общем-то не необычны для исследований рака. Пациенты в этих экспериментах знали, что прием экспериментальных лекарств – это, конечно, рискованно, но вот если не делать вообще ничего, смертность составляет сто процентов. Тем не менее некоторые сотрудники NCI хотели прекратить эксперимент. Розенберг поклялся, что не остановится, «пока меня не заставят». В конце концов именно это и сделали.

То было мрачное время для Розенберга, но он считал, что нужно продолжать проверку всех возможностей терапии и объявить о результатах – как хороших, так и плохих. Кроме того, на президента Национального онкологического института, пионера химиотерапии доктора Винсента Де Виту^34, сильно давили в Конгрессе, требуя хоть каких-нибудь доказательств успеха в борьбе с раком после всех потраченных миллионов. Той осенью New England Journal of Medicine принял статью Розенберга и соавторов, в которой осторожно сообщалось о результатах работы с двадцатью тремя пациентами. Статья должна была выйти в декабре 1985 года, но за неделю до публикации ее разослали под подписку о неразглашении репортерам из отделов здоровья, чтобы они успели подготовиться. Это, позже писал Розенберг, стало большой ошибкой.

На газетных прилавках еще до выхода научной статьи Розенберга появился журнал Fortune, на обложке которого была пробирка с медицинского вида жидкостью и подписью: «Интерлейкин-2, убийца опухолей от Cetus Corps».

А заголовок гласил «Прорыв в лечении рака».

Розенберг говорит, что его чуть удар не хватил. «Прорыв в лечении рака», сказал он, – это гипербола из тех, которых серьезные ученые стараются избегать; обложка Fortune была безответственной и обманчивой. Да, меньшинству пациентов терапия полностью помогла, но они не могут предсказать, кому именно терапия поможет, или объяснить, почему для одних пациентов и видов рака она работает, а для других – нет. Более того, даже у некоторых пациентов, которым терапия помогла, позже случился смертельный рецидив. «Мы не вылечили рак, – сказал Розенберг. – Мы только нашли трещину в его каменном лице».

Первые успехи в борьбе с раком были растиражированы СМИ как «прорыв» в лечении. Но таковым он не являлся.

Тем не менее благодаря обложке Fortune и «специальному выпуску» NEJM неделю спустя джинна «прорыва» уже выпустили из бутылки. Все крупные телеканалы дали новость о научном открытии в вечерних выпусках. На следующий день о нем сообщили на первых страницах New York Times, Los Angeles Times, USA Today, Washington Post, Chicago Tribune и сотен других газет по всему миру. Розенберг согласился устроить Тому Брокоу экскурсию по госпиталю, надеясь хоть как-то смягчить сенсационный тон обложки Fortune, но эта история уже задала общий «прорывный» тон. Затем последовали статьи в еженедельных журналах – о терапии много писали в Time, а сам доктор Стив Розенберг улыбался с обложки Newsweek.

Национальный онкологический институт бомбардировали журналисты с просьбой об интервью; сотни больных раком со всего мира звонили каждый день. Телефоны онкологических больниц по всей стране оказались перегружены звонками больных, полных надежды и отчаяния. Оглядываясь на всю эту шумиху, Розенберг был ошеломлен. Он опубликовал результаты работы, но нигде не заявлял, что совершил прорыв. Может быть, пресса устроила такую вакханалию потому, что он и так был известным лицом в ночных новостях – не только как главный хирург NCI, но и как врач, сделавший операцию президенту Рональду Рейгану, а затем в прямом эфире объявивший на всю страну то, что боялись сказать пресс-секретари: «У президента рак». Та пресс-конференция и негативная реакция на прямолинейную честность весьма его удивили. Но на этот раз все было куда хуже.

Розенберг был оглушен поднявшейся шумихой вокруг его метода. Сам он не был уверен в действии интерлейкина: одним пациентам метод помогал, но другим – нет. Причин не знал никто.

«Со все более растущим беспокойством я пытался как-то сгладить ожидания», – позже писал Розенберг. Но Розенберг жил своей работой, и некоторым его коллегам казалось, что, даже затаптывая пламя, он все-таки отчасти, но радовался производимым им теплу и свету; в конце концов этот огонь осветил дело всей его жизни и обратил на него всеобщее внимание. В интервью журналу People, в котором его назвали одним из «людей года», Розенберг назвал данные своей лаборатории «самым большим прогрессом в онкологии за тридцать лет». Даже отрицая прорывность своей иммунотерапии, он иногда описывал ее, пользуясь именно словом на букву П.

Любые, особенно экспериментальные методы лечения рака невероятно опасны.

Одним воскресным утром Розенберг и Де Вита выступили в программе Face the Nation на CBS. Разговаривая с сотрудниками программы перед записью, Де Вита упомянул о смерти одного из пациентов; то был особенно тяжелый и личный эпизод, который лишний раз подчеркивал необходимость умерить сенсационалистский пыл. Эта смерть не была упомянута в статье о двадцати трех пациентах, которую Розенберг написал для NEJM; не упоминалась она ранее и в новостях. Короче говоря, она сама по себе была сенсацией, и через несколько минут Лесли Шталь, ведущий программы, зашел, чтобы поздороваться, и словно походя спросил: правда ли, что один из пациентов умер из-за интерлейкина-2?

Розенберг никогда не говорил об этом пациенте, которого звали Гари Фоулк, публично. Он считал саму идею «предоставлять прессе подробные данные о пациентах» оскорбительной; еще он считал, что пресса просто не понимает, насколько по-настоящему опасны любые (особенно экспериментальные) методы лечения рака. Дневной телеэфир – явно неподходящее место для публикации научной информации. Тем не менее все это было правдой – ни в одной передаче или интервью он не рассказал ни об этой смерти, ни об ужасающих побочных эффектах^35.

Розенберг говорит, что решил опередить Шталя и упомянуть смерть мистера Фоулка во время клинических испытаний до того, как Шталь успеет об этом спросить. Но ущерб все равно был нанесен. Сенсационные заголовки вокруг экспериментальных результатов Розенберга стали для абсолютного большинства первым знакомством с иммунотерапией рака. Надежды публики из-за этой шумихи взлетели так высоко, а сейчас они вдруг с грохотом рухнули на землю.

Интерлейкин-2 не был чудом, он работал за счет стимулирования иммунной системы человека. 16 января 1992 года FDA впервые одобрило средство от рака.

«Ученые, публично обсуждая научные достижения, должны стремиться к определенному балансу – между правом публики знать и страхом, что отсутствие у публики специальных знаний приведет к недопониманию или нереалистичным ожиданиям, – позже размышлял Розенберг. – и в том случае я не смог его достичь».

Так или иначе, никакие взлеты и падения сенсационных сообщений не могли изменить имеющихся данных и результатов, которых лаборатории Розенберга удалось добиться в лечении пациентов. Так что, несмотря на то, что точный биологический механизм по-прежнему был неясен, 16 января 1992 года FDA одобрило интерлейкин-2 для лечения пациентов на поздней стадии рака почки. Это не было «лекарством от рака» или даже основным методом. Но, как с гордостью отмечал Розенберг, то было первое одобренное в Соединенных Штатах средство от рака, которое работало исключительно посредством стимулирования иммунной системы пациента^36. Многие ученые сейчас считают, что в сочетании с новейшими иммунологическими достижениями вроде ингибиторов контрольных точек ИЛ-2 может оказаться даже еще более важным средством, чем предполагал Розенберг. Но, возможно, важнее всего стал проблеск надежды, который подарили миру лаборатории NCI. Иммунотерапия рака может работать и даже работает. Научные основы ее по-прежнему не очень хорошо понятны. Методы и процент успешности терапии Розенберга оказались очень трудновоспроизводимыми^37, а многие базовые иммунологические исследования еще не были проведены. Но написанные черным по белому данные и истории болезней выживших пациентов никуда не денешь. Оценивая влияние исследований интерлейкина-2, Розенберг перефразировал Уинстона Черчилля: это не конец и не начало, а скорее конец начала истории иммунотерапии в онкологии.

Эти проблески вдохновили нескольких талантливых молодых исследователей прийти в отрасль, и они поддержали тех немногих, кто там еще остался. В следующие десятилетия армия талантливых ученых, прошедших (и до сих пор проходящих) через лаборатории NCI, превратилась в настоящий справочник «Кто есть кто» для ведущих специалистов в области иммунологии рака.

Но вот для всех остальных – для онкологов, которые учились, когда слово «Коули» было ругательным, для ученых, которые с подозрением относились к невоспроизводимым результатам, и особенно для широкой публики, для которой Розенберг был лицом, а интерлейкин-2 – обещанием спасения от неизлечимой болезни, – это было катастрофой. Иммунология рака превратилась в науку, которая слишком часто кричала «Прорыв!» на обложках журнала Time. Момент славы иммунотерапии прошел, а вместе с ней ушло и внимание.

Химиотерапия, радиотерапия, ДНК-манипуляции и ингибирующие сигнальные пути работают с самой болезнью, а не с причиной и не с иммунитетом.

Шли девяностые, и новым будущим для лекарств от рака казалась манипуляция ДНК. Удалось идентифицировать онкогены, гены, которые при мутации повышают вероятность клетки стать раковой, и гены-супрессоры, которые противодействовали этим дестабилизирующим мутациям, и ученые стремились работать с ними. Вскоре началась работа над таргетированной терапией и «ингибирующими сигнальными путями»38, небольшими молекулами, которые боролись с метаболическими хитростями, которые рак использовал, чтобы организовать себе кровоснабжение и питание, необходимые для роста и деления. Эти методы лечения рака, подобно радиотерапии, химиотерапии и операциям, напрямую боролись с болезнью вместо того чтобы работать с иммунной системой. Они были понятны людям и в определенной степени работали. Новая научная технология сделала эти лекарства проще и дешевле в производстве и более успешными, чем раньше, прибавляя больным недели и месяцы жизни. А еще они попадали на первые полосы газет, затмив собой исследования в области иммунотерапии и выиграв у них конкуренцию за финансирование. После прорыва следующим новостным сюжетом для иммунотерапии стал «провал».

«Мы ищем там, где светло», – говорил Гёте. А перспективы иммунотерапии рака по-прежнему ограничивались редкими вспышками во тьме. Лучшие и самые талантливые молодые ученые считали иммунотерапию рака гиблым местом для карьеры. Большая часть поколения, получившего высшее образование в конце восьмидесятых и в девяностых, уходила в лучше финансируемые и более перспективные области научных исследований. Одни занялись разработкой новых классов химиотерапии или радиационной онкологии. Другие пошли в область «ингибирования сигнальных путей». А онкологи по-прежнему предлагали все те же традиционные методы лечения – «режь, жги, трави», – которым их научило предыдущее поколение, единственные методы, которым они по-настоящему доверяли.

В начале 20 века молодые ученые пошли в «модные направления» лечения рака, а обычные онкологи предпочитали традиционные: режь, жги, трави.

Простые, но необходимые исследования в области иммунотерапии отдали на откуп горстке настоящих фанатов своего дела – Ллойду Олду, Ральфу Стейнману и другим. Стив Розенберг же отошел от иммунолейкина-2 и занялся другими технологиями, по примеру Стива Гринберга занявшись поиском новых, более эффективных способов выращивания и пересадки армий Т-лимфоцитов, которые смогут распознавать и убивать опухоли^39. Вы бы вряд ли догадались об этом, видя практически пустые залы на презентациях об иммунотерапии рака на национальных онкологических конференциях, которые из года в год посещали в основном одни и те же люди, часто – из плохо финансируемых лабораторий, но закрыты были еще не все дороги к успешной иммунотерапии рака. У большинства этих дорог была одна общая черта: Т-лимфоциты, иммунные клетки, которые, как все еще считали онкологи-иммунологи, смогут распознать опухолевые антигены и убить рак^40.

Но возник уже знакомый вопрос: если Т-клетки умеют распознавать раковые антигены (они это умеют), а Гринберг и другие умеют выращивать и стимулировать целую армию Т-лимфоцитов, которые распознают опухолевые антигены и атакуют рак (они это умеют), почему тогда у онкобольных не возникает иммунная реакция на рак без этих процедур? Если иммунная система умеет находить и убивать опухоли, почему она этого не делает? Почему мы вообще болеем раком?

Возможных ответов было два: либо иммунотерапевты неправы, либо в общей картине чего-то не хватает.

Т-клетки умеют распознавать раковые антигены, мы умеем выращивать армию Т-лимфоцитов. Тогда почему терапия не работает?

Вопросы были интересными. Доктор Розенберг больше хотел как можно быстрее довести экспериментальную теорию до клиники, даже если это значило, что придется бежать впереди базовых иммунологических исследований, которые помогли бы осмыслить результат. Но было очевидно, что чего-то не хватает – чего-то, что еще не открыто, словно неизвестный кусочек мозаики, который мешает Т-лимфоцитам «активизироваться» против рака или отключает их до того, как они успеют завершить работу. То было не наблюдение об иммунной системе или болезни в общем: это таинственное «нечто» происходило только при взаимодействии иммунной системы с раком.

Если вы были онкологом-химиотерапевтом или молекулярным биологом, идея о таинственном нечто казалась вам эксцентричной и не то, чтобы очень научной^41. А это означало, что иммунотерапия рака – не «настоящая» наука. Вы либо верите, либо нет; все сводится только к тому, каким исследованиям вы предпочитаете верить и как хотите интерпретировать результаты.

Циники (в число которых входило подавляющее большинство врачей и ученых, работавших с раком, иммунной системой или и тем, и другим сразу) считали, что таинственное «нечто», которое мешает иммунотерапии рака работать, называется «реальностью»: рак и иммунная система никак не взаимодействуют, им нечего друг другу сказать, и заставить их вести диалог невозможно. Любые противораковые эффекты интерферона, интерлейкина-2 или БЦЖ объясняются, конечно же, тем, что T-лимфоциты просто распознают антиген вируса, который заразил клетку и вызвал рак. Никто не спорил с тем, что T-лимфоциты умеют находить клетки, зараженные вирусом: они действительно умеют это делать. А вероятность развития некоторых раков, как известно, повышается после заражения вирусом (например, папилломавирусом человека)42. Эта модель вполне вписывалась в имеющиеся факты, обработанные бритвой Оккама; Розенберг, настаивало большинство, просто неправильно интерпретировал увиденное. Антигены раковой клетки просто не являются в достаточной степени «не своими», чтобы T-лимфоциты узнали в них чужаков. Если бы это было не так, то можно было бы сделать работающую прививку от рака. Тем не менее на тот момент ни одной вакцины не существовало.

Циники из медицинской среды считали, что «нечто», которое мешает иммунотерапии рака работать, называется реальностью.

Онкологи-иммунологи могли сколько угодно с этим спорить и указывать на проблески. Но в конечном итоге у них не было никакого биологического основания для своих аргументов. Собственно, они могли выдвинуть ровно один контраргумент: обнаружить то самое нечто, которое объяснило бы проблемы с иммунотерапией рака и позволило T-лимфоцитам гарантированно распознавать, атаковать и убивать раковые клетки. И в гонке за этим открытием наибольшего успеха добились те, кто даже и не собирался в ней участвовать.

Глава четвертая

Эврика, штат Техас

Удача улыбается подготовленному уму.

– Луи Пастер

Человеком, открывшим нечто, стал крепкий техасец, любитель игры на губной гармошке, который вообще на самом деле не исследовал рак.

Джим Эллисон похож одновременно на Джерри Гарсию и Бена Франклина, и в нем есть что-то от них обоих: он музыкант и ученый, который приправляет свою нетерпеливость и мощный интеллект слегка гнусавым акцентом и чувством юмора. Прежде всего он любопытный и тщательный наблюдатель, которому, похоже, наплевать на почти все остальное, – в общем, обычный ученый-исследователь, который рад ошибиться девяносто девять раз, чтобы на сотый оказаться правым. Именно этот «сотый раз» принес ему Нобелевскую премию 2018 года.

Эллисон перерос свой родной город Элис, штат Техас^1, еще в старших классах школы, после того, как ему пришлось перейти на удаленное обучение по продвинутому курсу биологии, в котором (о ужас) даже упоминали Чарльза Дарвина. Этот курс читали в Остине, где располагались лучший в Техасе государственный университет и самая оживленная музыкальная сцена. Сочетание идеально подходило для Джима Эллисона, и, окончив школу, он переехал туда с концами. Ему было семнадцать лет, и он собирался стать сельским врачом, как его отец.

Период с 1965 по 1973 годы был хорошим временем для молодого музыканта в Остине^2. Джим играл на губной гармошке, причем достаточно хорошо, чтобы быть востребованным. Он играл в кантри-барах города и для «Одиноких звезд» Лакенбаха, где выросло поколение кантри-музыкантов – «разбойников» вроде Вилли Нельсона и Уэйлона Дженнингса^3. Это было весело, а вот подготовка к медучилищу казалась просто зубрежкой ради зубрежки.

Макрофаги – это не только мусорщики, они также служат почтальонами, разносящими депеши о том, как идет сражение.

В 1965 году он решил стать биохимиком и отказался от зубрежки в пользу биохимической лаборатории, написав кандидатскую диссертацию по ферментам. Ферменты, которые он изучал, как оказалось, разрушали химическое вещество, которое вызывало один из видов мышиной лейкемии^4. В своей работе Эллисон должен был описать биохимию работы этих ферментов^5. Но еще ему было любопытно, что же происходит с опухолями.

– В общем, я читал все эти иммунологические книги в библиотеке, – рассказывает Эллисон^6. В эксперименте фермент постепенно лишал опухоль всей подпитки, после чего у нее начинался некроз, и она «исчезала», превращаясь просто в еще одну мертвую клеточную массу, которую вычищали макрофаги и дендриты. Но из литературы Эллисон знал, что не все эти амебообразные каплевидные клетки – мусорщики: недавно обнаружилось, что они служат еще и фронтовыми корреспондентами, которые присылают депеши о текущем сражении с болезнью. Эти «депеши» содержались в мертвых и больных клетках, которые они разжевывали на маленькие белковые фрагменты – характерные антигены «кусочков» болезни. Макрофаги (и дендриты) первыми появлялись на поле битвы, они были повсюду. Находя что-нибудь интересное, они приносили фрагменты «не своих» белков в лимфатические узлы и показывали их всем собравшимся. (Лимфатические узлы – это что-то вроде кафе «У Рика» из фильма «Касабланка». Хорошие парни, плохие парни, репортеры и солдаты, макрофаги, дендриты,

T– и B-лимфоциты и даже больные клетки – все ходят в кафе «У Рика»7.) Именно таким способом B– и T-лимфоциты находили свой антиген и активировались.

Лимфатические узлы – это что-то вроде кафе «У Рика» из фильма «Касабланка»: и хорошие, и плохие парни – все ходят сюда.

То, что макрофаги делали с мертвой тканью мышиных опухолей, навело Эллисона на мысль: «Примерно так же работают вакцины, правильно?» Вакцина знакомит иммунную систему с мертвой (нейтрализованной) формой заболевания, чтобы иммунная система могла подготовить реакцию на эту болезнь – создать армию клонированных T-лимфоцитов, специфически настроенных на нее, так что при вторжении большими силами болезнь получит достойный отпор. Он разве не сделал то же самое, убив опухоль, которую потом съели макрофаги? Может быть, мертвые клетки опухоли, которые пережевали и принесли макрофаги, играют роль своеобразной вакцины? И ему стало интересно – не означает ли его эксперимент, что мыши получили своеобразную прививку от этой формы рака крови? Нет ли у них «иммунитета» к этому раку?

– Я готовил другой эксперимент, и чисто ради смеха… у меня были вот эти вылеченные мыши, которые просто сидели и ели, и я решил сделать им инъекцию опухоли, но на этот раз не лечить их ферментом, и посмотреть, что произойдет.

Это не был эксперимент: он не просил разрешения, не записывал протокол, ничего. Просто выстрелил наугад. И что же произошло? Ничего.

– У них не появилось опухолей, – говорит Эллисон. – Тогда я вколол им в десять раз больше материала, но опухолей все равно не было. Я вколол им еще в пять раз больше, и опухоли так и не выросли! Тут творилось что-то интересное, что-то невероятное!

Эксперимент был просто любопытной затеей, которая ничего не доказала («Были разговоры о том, чтобы попробовать такое на людях – ну, просто взять вашу собственную опухоль, растолочь ее как-нибудь и вколоть обратно, но так просто все, конечно, не работает»), но тогда Эллисон впервые увидел таинственный потенциал иммунной системы, и это было, пожалуй, самое интересное из всего, что он видел. И ему очень захотелось это изучить – сначала как постдокторанту в Институте Скриппса в Сан-Диего^8, а потом – в маленькой лаборатории, которую Онкологический центр имени М.Д. Андерсона открыл неподалеку от городка Смитвилл в Техасе. «Экономическое стимулирование от губернатора», – объяснял Эллисон, на арендованной у штата земле и на государственные деньги.

– Все было очень странно, – говорит Эллисон. – Лаборатория стояла посередине 18-акрового парка^9, там просто оборудовали несколько зданий и отправили туда шесть человек из преподавательского состава. Мы должны были изучать карциногенез [как начинается рак]. Я об этом ничего не знал.

Карциногенез – так называют процесс образования раковой опухоли.

Но он разбирался в некоторых иммунологических методиках, которые помогли с экспериментами. Но вот в центре Андерсона, по словам Эллисона, о них как-то подзабыли^10. «По большей части, нас просто оставили в покое». Это очень нравилось Эллисону – по крайней мере, в то время. Его коллеги были талантливыми, энергичными учеными примерно его возраста – самым старшим не было и сорока, – которые хранили в лаборатории пиво, сидели на работе допоздна, помогали друг другу с экспериментами и объединяли интеллектуальные ресурсы.

Еще сильнее «подсластили» обстановку полное отсутствие преподавательских или административных обязанностей, мотоцикл Norton Commando 850 и гранты от Национальных институтов здравоохранения и Национального онкологического института, которые позволили Эллисону изучать тему, по-настоящему его интересовавшую: недавно открытые Т-лимфоциты.

– То было фантастическое время в науке, потому что иммунологию понимали довольно плохо, – вспоминает он. – Ну, все, конечно, знали, что у нас есть иммунитет, потому что вакцины работали. Но никто не знал особых подробностей.

Никто не знал, в частности, как именно T-лимфоциты распознают больные клетки. Эллисон прочитал практически все имевшиеся научные статьи на эту тему, затем – те статьи, на которые в них ссылались.

– Поначалу я подумал: я идиот, я не могу понять, что там говорится. А потом подумал: нет, это они идиоты – они не понимают, о чем говорят!

Когда чего-то не понимаешь, кажется, что ты – идиот. Но возможно, идиоты те, кто просто не знает, о чем говорит.

Существовал целый ряд теорий о том, как именно Т-лимфоциты распознают антигены^11. Самая популярная теория гласила, что у каждого Т-лимфоцита свой уникальный рецептор (специфическое сочетание белков, выступающих над поверхностью Т-клетки), который «видит» конкретный антиген, вырабатываемый больной клеткой, наводится на него и соединяется, как ключ с замком. Теория вполне правдоподобная, но никто еще не нашел ни одного рецептора. Если они существуют, их должно быть великое множество, раскиданное среди всех неучтенных белков, торчащих над поверхностью Т-лимфоцита (их настолько много, что новым присваивают только номера, как новооткрытым звездам)12. Эти «рецепторные» белки должны быть молекулами, конфигурация которых напоминает двойную цепочку. В нескольких лабораториях были совершенно уверены, что рецепторы будут выглядеть так же, как и на B-лимфоцитах. Эллисон считал это глупостью.

– Люди из Гарварда, Джонса Хопкинса, Йеля и Стэнфорда говорили, что уже нашли молекулу, являющуюся рецептором Т-лимфоцита, – вспоминает Эллисон. – Большинство из них считали, что раз B-лимфоциты делают антитела, значит, в Т-лимфоците рецептор тоже должен быть похож на антитело^13.

Впрочем, как бы рецептор ни выглядел, если вам удастся его найти, то, скорее всего, вы сможете им и манипулировать. Управляйте рецептором Т-лимфоцита – и сможете выбирать, что именно должна атаковать иммунная машина-убийца. Результат может иметь большие последствия для человечества и сделать имя любому, кто его добьется.

У Т-лимфоцитов есть особый рецептор, который позволяет ему «видеть» специфический антиген.

Эллисон считал, что Т-лимфоциты – не просто подвид B-лимфоцитов, «которые убивают». Если Т-лимфоциты существуют (а они существуют) и отличаются от B-лимфоцитов (они отличаются), то главный смысл – именно в этих различиях. Молекулярная структура рецептора, который помогает Т-лимфоцитам «видеть» специфический антиген, должна быть одним из ключевых отличий от структуры рецепторов у B-лимфоцитов; эти рецепторы должны выглядеть иначе, потому что работают по-другому и выполняют другие задачи.

Эллисона осенило, когда он сидел на заднем ряду и слушал лекцию на эту тему, которую проводил академик из «Лиги плюща».

Все вдруг показалось невероятно очевидным: если он сможет найти способ сравнить B-лимфоциты с Т-лимфоцитами, разработать лабораторный эксперимент, который столкнет один тип клеток с другим, чтобы их одинаковые поверхностные белки взаимно нейтрализовали друг друга, то рецептором будет молекула, которую не нейтрализуют. По сути, он искал иголку в стогу сена и решил для этого сжечь стог и просеять пепел. То, что останется, и будет искомой иголкой.

Он торопливо вернулся в лабораторию и приступил к работе.

– Я добился успеха с первого же раза, – рассказывает он. – Нашел ту штуку, которая есть на Т-лимфоцитах, но отсутствует на B-лимфоцитах или каких-либо других клетках^14, – значит, это и есть рецептор Т-лимфоцитов!

Он показал, что рецептор является двухцепочечной структурой, состоящей из альфа– и бета-цепочки, и написал научную статью.

Эллисон надеялся, что его опубликует один из ведущих рецензируемых исследовательских журналов^15. Но ни в Cell, ни в Nature, ни в других рецензируемых журналах из «списка А» не захотели опубликовать данные младшего научного сотрудника из Смитвилла, штат Техас.

– Наконец мне удалось опубликовать результаты в новом журнале под названием Journal of Immunology.

Это, конечно, не Science и не New England Journal of Medicine, но журнал печатался, и его читали во всем мире^16.

– В конце статьи я сказал: «Возможно, это антигенный рецептор клетки, а вот причины, по которым я считаю, что это действительно антигенный рецептор T-лимфоцита», и привел весь список, все причины.

Эллисон сумел доказать экспериментально, что Т-лимфоциты – это не подвид В-лимфоцитов, а самостоятельный вид. Он даже нашел рецептор Т-лимфоцитов. Осталось только научиться им манипулировать.

То было смелое заявление, связанное с самой горячей темой в иммунологии.

– И никто ничего не заметил, – говорит Эллисон. – За исключением одной лаборатории.

Эту лабораторию возглавляла Филиппа «Пиппа» Маррак, известный биолог из Калифорнийского университета в Сан-Диего. Ее лаборатория (которой она управляла совместно с мужем, доктором Джоном Капплером) еще не идентифицировала рецепторы T-лимфоцита, но у них была методика, с помощью которой можно проверить правильность результатов Эллисона. Доктор Маррак воспроизвела эксперимент Эллисона и попала именно на тот белок, который идентифицировал Эллисон, и ни какой другой. Это был шок, особенно учитывая, что результаты были получены в лаборатории, о которой Маррак ничего не слышала. По словам Эллисона, она позвонила ему и сказала, что организует Гордоновскую конференцию – элитное собрание за закрытыми дверями, что-то вроде «научного Давоса». Она пригласила его устроить презентацию на собрании; Эллисон понял, что его позвали в высшую лигу.

Гордоновская конференция помогла дерзкому молодому ученому добиться определенной известности, и он стал приходящим профессором в Стэнфордском университете. После того, как Т-клеточный антигенный рецептор (ТКР) был обнаружен, и описали его двухцепочечную молекулярную структуру, началась гонка за новым призом: «чертежами» этих белков, закодированными в генах ДНК Т-лимфоцита.

– К этому времени мы как раз научились работать с ДНК и клонировать гены, так что все пытались клонировать этот ген [Т-клеточного рецептора], – вспоминает Эллисон. – Это был настоящий священный грааль иммунологии в течение лет двадцати, а то и двадцати пяти, и никто не разгадал загадку. Все очень торопились, вы не представляете, что там творилось. Ну, все же понимали, что в конце пути маячит Нобелевская премия.

Ген Т-клеточного рецептора пытались клонировать. Он был настоящим священным Граалем иммунологии.

В августе того года доктор Марк Дэвис, иммунолог из Стэнфорда, произнес незапланированную речь на большом трехлетнем всемирном конгрессе иммунологов в Японии, объявив, что его лаборатория обнаружила ген бета-цепочки Т-клеточного рецептора у мышей. На следующий год он опубликовал свои данные в престижном британском журнале Nature — прямо рядом со статьей прославленного канадского генетика и исследователя-биолога, доктора Така Мака, который успешно идентифицировал ген бета-цепочки Т-клеточного рецептора у людей. Соответственно, осталось найти только гены другой половины Т-клеточного рецептора, альфа-цепочки. Дэвис вместе со своей женой и коллегой доктором Юи-Сюй Чен были среди зрителей, когда об этом достижении объявил в своей презентации иммунолог из МТИ Сусуму Тонегава^17. Дэвис несколько лет назад поделился методиками генного клонирования из своей лаборатории с Тонегавой, и ему показалось, что он за это поплатился.

В самолете по пути домой Чен сказала мужу, что узнала слайд с похожим на полосковый код «отпечатком», который, по словам Тонегавы, кодирует альфа-цепочку. Дэвис почуял возможность. Они вернулись в лабораторию, буквально сутки напролет исследовали ген, который вроде как был изображен на слайде Тонегавы, и отправили статью о нем вечерним семичасовым самолетом DHL в Лондон, после чего ее доставили курьером прямо в редакцию Nature. Статья самого Тонегавы о гене альфа-цепочки прибыла в редакцию лишь через несколько дней.

Тонегава, изучавший ДНК Т-лимфоцитов, в результате получил Нобелевскую премию за более ранние работы с В-лимфоцитами.

Обе статьи с почти одинаковыми названиями, объявлявшие об одном и том же открытии, были опубликованы рядом в выпуске за ноябрь 1984 года^18, но формально Дэвис и Чен прислали статью первыми, так что именно им достались почести и все ссылки в учебниках биологии^19. Через два года, в 1987-м, Сусуму Тонегава получил Нобелевскую премию по медицине за более ранние революционные работы с генами B-лимфоцитов. На момент написания книги никто еще не получил Нобелевской премии за ген T-клеточного рецептора. После этого Тонегава перестал заниматься иммунологией и стал изучать молекулярную основу нашей памяти: что и как мы запоминаем и что и как забываем.

* * *

– В общем, мы клонировали много всяких штук, – рассказывает Эллисон. – Но это все были ненужные штуки. В конце концов меня пригласили провести семинар в [Калифорнийском университете] Беркли. Решение было неоднозначно, потому что я не работал в больших лабораториях. Я не учился в Гарварде. У меня не было такой родословной, как у большинства преподавателей Беркли и прочих подобных вузов.

Именно поэтому он так изумился через две недели, когда в Беркли ему предложили постоянную работу^20, оплачиваемую огромным грантом от Медицинского института Говарда Хьюза. Эллисону давали лабораторию и оклад постдокторанта, и он мог исследовать все, что захочет. Преподавать было необязательно, а деньги давали ему навсегда и без дополнительных условий. Единственным его обязательством было каждые три года посещать штаб-квартиру Медицинского института Говарда Хьюза, произносить там 25-минутную речь перед пятьюдесятью ведущими учеными мира и презентовать свою работу по Т-лимфоцитам^21.

Существует несколько видов Т-лимфоцитов с разными специальностями, которые координируют иммунный ответ на болезнь.

Работая в Беркли, Эллисон уже куда лучше разбирался в Т-лимфоцитах, чем десять лет назад, когда впервые ими увлекся. Тогда уже все знали, что есть несколько видов Т-лимфоцитов с разными специальностями, которые координируют иммунный ответ на болезнь. Одни «помогали» иммунной реакции, рассылая химические инструкции через цитокины, словно квотербек, объявляющий команде комбинации в американском футболе. Другие, Т-киллеры, убивали зараженные клетки в бою один на один – обычно с помощью химических инструкций, которые заставляли эти клетки покончить с собой. Вышеописанные процессы (и другие) запускались только тогда, когда T-лимфоцит «активирован».

Активация — это начало адаптивной иммунной реакции на заболевание; до нее Т-лимфоциты просто курсируют в крови и выжидают. Так что же активирует Т-клетки? Что заставляет их мобилизоваться против болезни?

– Мы считали, что Т-клеточный антигенный рецептор – это ключ зажигания, – говорит Эллисон. Предположение вполне естественное.

Лишь идентифицировав Т-клеточный рецептор, они поняли, что предположение не только естественное, но и неверное^22. Они могли заставить Т-клеточный рецептор «увидеть» чужеродный антиген в больной клетке – они действительно связывались между собой, как ключ с замком. Но антигенного ключа было недостаточно, чтобы включить T-лимфоцит^23. Он не был сигналом «пуск».

– Узнав об этом, я сказал: «Ух ты, круто, T-клетки еще сложнее, чем мы думали», ну, знаете? Загадка стала еще загадочнее. И веселее.

Если подключение T-клеточного рецептора к антигену – это не единственный сигнал, необходимый для включения T-лимфоцита, получается, что нужна еще одна молекула, может быть, даже несколько, необходимые для совместного стимулирования^24. Может быть, T-лимфоциту требуются два сигнала, словно два ключа для банковской ячейки, ну, или как в автомобиле: чтобы завести двигатель, нужно не только включить зажигание, но и нажать на газ. Но где же прячется «педаль газа» T-лимфоцита^25? Всего через три года они нашли ее – еще одну молекулу на поверхности T-клетки, которую назвали CD28^26. CD означает «кластер дифференциации», или, если выражаться более по-человечески, «штука, которая явно отличается от всех других штук, которые ее окружают».

За 10 лет исследований Эллисон выяснил, что подключение клеточного рецептора к антигену – это не единственный сигнал для включения Т-лимфоцита.

CD28^27 оказалась вторым сигналом, включающим T-лимфоциты^28. Это было важно, но, как вскоре узнали Эллисон и другие исследователи, даже на этом все не заканчивается. Если найти для T-клеточного рецептора нужный антигенный ключ и одновременно стимулировать CD28, T-лимфоцит действительно включается, но когда они попытались сделать это на мышиных моделях, T-клетки нередко просто глохли. Все выглядело так, словно они нашли ключ зажигания и педаль газа, но требовался еще и третий сигнал, чтобы действительно «завести» T-лимфоцит. Началась охота уже за ним.

Один из студентов-постдокторантов Эллисона, Мэттью «Макс» Краммел, сравнил структуру белка CD28 с другими молекулами, ища что-нибудь похожее в компьютерном справочнике молекулярных «фотороботов» – «тогда мы это называли генетическим банком», – объясняет Эллисон. Идея состояла в том, что если найти молекулу, которая выглядит похоже, то, может быть, она будет и делать что-то похожее и как-то связана с исходной молекулой. Краммел вскоре нашел еще одну молекулу, похожую на ту часть CD28, что торчала над поверхностью клетки – рецепторную часть^29. Молекулу недавно идентифицировали, назвали и пронумеровали^30. То была четвертая цитотоксичная (убивающая клетки) иммунная T-клетка (лимфоцит), идентифицированная в партии, так что Пьер Гольдштейн, ученый, обнаруживший ее, дал ей название «цитотоксичный T-лимфоцит-ассоциированный белок № 4», сокращенно CTLA-4^31.

Сначала считалось, что для запуска иммунного ответа нужен один сигнал, потом два, затем казалось, что их уже три. Задача усложнялась.

Тем временем ученые Джеффри Ледбеттер и Питер Линсли работали над той же проблемой третьего сигнала в исследовательском центре Bristol-Myers Squibb в Сиэтле.

– Линсли создал антитело, блокирующее CTLA-4, – вспоминает Эллисон. Группа опубликовала статью, в которой делался вывод, что CTLA-4 – это третий сигнал «пуск», еще одна педаль газа на T-лимфоците, которую нужно активировать для иммунного ответа^32. То, что другие исследователи создали антитело раньше них, стало разочарованием; особенно пал духом Краммел, который собирался посвятить этому антителу диссертацию и работал над ней уже три года, но Эллисон все равно решил провести дополнительные эксперименты с CTLA-4. Всегда можно узнать что-то новое. Кроме того, он не был полностью уверен, что Линсли с соавторами разгадали загадку активации T-лимфоцитов.

– Я знал, что есть два способа заставить что-то работать быстрее, – говорит Эллисон. – Один из них – сильнее выжать газ. Другой – отпустить тормоз.

По словам Эллисона, группа Линсли проводила лишь эксперименты, в которых CTLA-4 считался еще одним сигналом «пуск», по сути, вторым CD28.

– Я сказал: «Давайте проведем эксперименты, в которых [CTLA-4] дает сигнал выключения, – вспоминал Эллисон. – И, конечно же, именно это мы и обнаружили. CTLA-4 – это «выключатель»33.

Т-лимфоциты невероятно сложно функционируют. У них есть рецепторы для распознавания антигенов, а также сигналы «газа» и «тормоза», которые помогают или запустить иммунный ответ, или заглушить его.

Теперь у лаборатории Эллисона была довольно-таки полная картина всего процесса, необходимого для активации T-лимфоцитов против болезни. Во-первых, T-лимфоцит должен распознать больную клетку по ее уникальному белковому «отпечатку» – иными словами, ему нужен антиген, который совпадает с его T-клеточным рецептором (ТКР). Обычно эти антигены приносят ему макрофаги или дендриты. Связывание с этим антигеном – это эквивалент поворота ключа зажигания в автомобиле.

Остальные два сигнала (CD28 и CTLA-4) оказались подобием газа и тормоза в этом же автомобиле. CTLA-4 – это тормоз, более мощная из двух «педалей». Можно нажать сразу обе (в экспериментах Краммел обнаружил, что так действительно можно довольно грубым образом контролировать степень активации), но если обе «педали» вдавить в пол, то тормоз оказывается главнее газа, и T-лимфоцит не сработает, несмотря ни на какие другие факторы. Если CTLA-4 стимулировать достаточно сильно, то иммунная реакция глохнет.

Если вам это кажется сложным – это, собственно, на самом деле сложно, и не зря. Лаборатория Эллисона открыла тщательно продуманный механизм безопасности, часть большой системы сдержек и противовесов, которая мешает иммунной системе выйти из-под контроля и напасть на здоровые клетки организма.

Каждая из мер безопасности – это своеобразный предохранитель, который включается каждый раз, когда слишком рьяный T-лимфоцит решает напасть не на тот антиген – например, антиген здоровой клетки организма. Это своеобразная серия вопросов: «Вы уверены?», «Вы точно уверены?» Только если на все вопросы получен ответ «да», T-лимфоцит превращается в машину-убийцу.

Сигнал «тормоза» в Т-лимфоцитах сильнее сигнала «газа». И не случайно. В противном случае велика вероятность развития аутоиммунных заболеваний.

Правильное включение иммунного ответа против патогенов сохраняет ваше здоровье. Но вот бесконтрольная иммунная реакция на собственные клетки – это аутоиммунные заболевания: рассеянный склероз, болезнь Крона, некоторые формы диабета, ревматоидный артрит, волчанка и более ста других. Они случаются часто, даже несмотря на сложную систему обратной связи. Так что механизм двойной проверки и двойного сигнала активации Т-лимфоцитов – это всего лишь один из многих избыточных механизмов и защитных петель обратной связи, встроенных в иммунную реакцию. Об этих «контрольных точках» активации Т-лимфоцитов никто и не догадывался^34. Но теперь лаборатория Эллисона и одновременно с ними лаборатория Джеффа Блюстоуна в Чикагском университете нашли одну из этих контрольных точек^35. Блюстоуна новое открытие интересовало прежде всего с точки зрения трансплантации органов и диабета, чтобы подавить нежелательную иммунную реакцию. Но у Эллисона была другая идея ее применения.

Биология – это интересно, болезни – странные и занимательные, иммунология – круто. Но вот рак, признался Эллисон, «бесил» его на личном уровне^36. Он был еще ребенком, когда от рака умерла его мама^37; он до самого конца держал ее за руку, даже не зная, что это за болезнь и почему у нее ожоги, – только знал, что ее больше нет. Та же болезнь унесла большинство его родных, и, хотя он никогда не говорил об этом вслух, даже себе самому, в глубине души борьба с раком была главным практическим применением его исследований, в ином случае представлявших собой чистую науку. И он решил провести еще один эксперимент, пройти интеллектуальный путь к эмоциональной цели.

– Моя лаборатория всегда занималась в основном базовой иммунологией и примерно наполовину, а то и меньше, опухолями, – рассказывал Эллисон. – Но у меня был новый студент-постдокторант [Дана Лич], который работал с опухолями. В конце лета я описал эксперимент. Я сказал: «Я хочу, чтобы ты вызвал опухоли у некоторых мышей, а потом ввел им [блокирующее CTLA-4] антитело. А другим мышам вызови опухоль, но не давай антитела, и посмотрим, что получится».

В ноябре Лич дал ему результаты: у мышей, получавших антитела к CTLA-4, рак оказался излечен. А у мышей, CTLA-4 которых не блокировался, опухоли продолжили расти.

Эллисон был поражен – экспериментальные данные обычно выглядят совсем не так.

– Согласно данным эксперимент вышел «идеальным»: 100 процентов выживших против 100 процентов умерших. Господи Иисусе, ну… нет, я, конечно, ожидал чего-то. Но не ста процентов. Мы либо вылечили рак, либо что-то очень серьезно напутали.

Нужно было повторить все заново.

– Мы обязаны были это сделать. Тогда был примерно день Благодарения, а эти эксперименты длятся пару месяцев.

Но, по словам Эллисона, постдокторант не собирался отказываться от рождественской поездки в Европу ради кучки мышей.

Эллисон решил начать блокирование сигнала «тормоза» Т-лимфоцитов у мышей, больных раком. 100 % мышей с блокированным сигналом излечились от опухоли!

Эллисон сказал ему просто снова подготовить эксперимент. «Прямо сейчас сделай инъекции всем мышам, а потом делай что хочешь». Чтобы гарантировать как можно более непредвзятые наблюдения, он попросил подопечного обозначить клетки просто A, B, C и D. «Я буду сам делать замеры мышам. Ничего мне не говори». Эллисон сам выполнял всю черновую работу по проверке результатов, но до того, как все закончится, он не знал, какая группа – какая.

– Это было настоящее мучение, – вспоминает Эллисон. Он приходил каждый день и видел, что опухоли в клетке A увеличивались. Он измерял каждую опухоль штангенциркулем и отмечал результаты в таблице, затем переходил к клетке B и видел то же самое – у мышей росли опухоли. Та же история была и с клетками C и D. Куча мышей, куча цифр, и все они двигались в одном и том же направлении. Стопроцентный провал.

Неужели его студент, так торопившийся в отпуск, испортил еще и этот эксперимент? Эллисону казалось, словно он пятится назад. В сочельник он пришел в лабораторию и долго смотрел на четыре клетки с мышами; у всех них стабильно росли опухоли.

– Я сказал: «Да ну на хрен, не буду ничего больше измерять. Надо отдохнуть».

Для иммунной реакции всегда требуется время. Не важно, была это вакцинация или заглушение сигнала «стоп» у Т-лимфоцитов. Система работает очень похоже.

Вернувшись через четыре дня, он обнаружил, что ситуация в клетках резко изменилась. Опухоли у мышей в двух клетках уменьшались, а в двух других – продолжали расти. Затем, узнав, в каких клетках какие мыши, он был уже уверен. Для иммунной реакции потребовалось время, как обычно при вакцинации, но она все же проявилась. День за днем с удивительной быстротой тенденция продолжалась: как и в первый раз, выздоровление было 100-процентным – идеальный эксперимент.

Он не знал, куда идут все эти эксперименты, но внезапно добрался до места. Его лаборатория открыла биологический механизм, который помог осмыслить накапливаемые десятилетиями непонятные данные. Опухоли эксплуатировали встроенные механизмы безопасности T-лимфоцитов, тормозя иммунную реакцию на них. То была эволюция, уловка, которую придумал рак, чтобы выживать, – или, по крайней мере, одна из уловок. Если Эллисон смог заблокировать ее у мышей, может быть, это же получится сделать и у людей. Прорывом стало не то, что случилось в клетках, а новый взгляд на мир, который стал возможным благодаря данным. В науке редко бывает так, как в фильмах, – момент «эврики», когда в один миг случается прорыв. Но здесь получилось именно так. ЭВРИКа! T-лимфоциты распознают рак, рак отключает T-лимфоциты, но это можно заблокировать.

Что еще возможно? Этот вопрос и надежда, им порожденная, – вот что было важно. Именно это и было прорывом.

* * *

CTLA-4 оказался так называемой контрольной точкой активации T-лимфоцита, встроенным выключателем, торчащим из поверхности T-клетки и установленной Матерью Природой, чтобы не дать клетке-убийце орудовать бесконтрольно. Эллисон обнаружил, что рак угоняет этот механизм, чтобы отключить (или «подавить») иммунную реакцию против себя.

Лаборатория Эллисона разработала антитело, которое находило рецептор CTLA-4 и прикреплялось к нему, словно ключ, сломанный в замке. Оно блокировало контрольную точку, чтобы ею не мог воспользоваться рак. Некоторые биологи сравнивают действие этого ингибитора контрольной точки с кирпичом, засунутым под педаль тормоза в автомобиле.

Ингибиция контрольных точек отличалась от предыдущих попыток успешной иммунотерапии рака, которые пытались вызвать, усилить или «расширить» иммунную реакцию на рак. Блокирование контрольной точки не давало раку отключить естественную иммунную реакцию.

Эллисон выяснил, что раковые опухоли «обманом» включают сигнал «тормоза» у Т-лимфоцитов. Поэтому, даже распознав в опухоли врага, иммунитет не убивает его.

Десятилетиями ученые искали ответ на вопрос, почему они не могут разработать иммунотерапию, которая надежно действовала бы против рака. Многие считали, что проблема состоит в том, что T-лимфоциты не умеют распознавать опухолевые антигены, – то есть проблема иммунотерапии рака в том, что она бессмысленна по определению. Работа лаборатории Эллисона показала, что здесь все иначе. T-лимфоциты умеют находить рак, но молекула CTLA-4 работает словно педаль тормоза, контрольная точка, которая останавливает иммунный ответ. Блокирование или ингибирование этой контрольной точки с помощью антитела, возможно, и есть тот самый недостающий кусочек мозаики, который искали онкологи-иммунологи^38.

Теперь у лаборатории Эллисона^39 были антитела, которые блокировали рецепторы CTLA-4 в T-лимфоцитах. Его сотрудники считали, что могут заблокировать раковые клетки до того, как рак успеет отключить активацию T-лимфоцитов; в теории это звучало как лекарство, которое может помочь больным раком. Чтобы реализовать этот потенциал, хотя бы проверить, что оно действительно работает, потребуются испытания. А чтобы провести масштабные испытания, лекарство для начала нужно изготовить. Но Эллисон не смог найти фармацевтическую компанию, которая заинтересовалась бы этим.

Конец ХХ века ознаменовал себя поиском способа заблокировать раковые клетки до того, как они отключат активацию Т-лимфоцитов.

Проблема состояла в том, что на дворе был 1996 год, а он предлагал лекарство, для изготовления которого у большинства производителей просто не было оборудования. Самый простой вид лекарств – это небольшие молекулы. Их довольно легко производить в большом количестве, а процесс производства намного более прямолинеен, чем для большого антитела, которым Джим Эллисон предлагал блокировать CTLA-4. Большинство онкологических препаратов – это лекарства с малыми молекулами. Они не излечивали рак, но какое-то время атаковали его.

– Именно такие лекарства были движущей силой в фармацевтике, – говорит Краммел. – И так продолжалось следующие пятнадцать лет.

Другой проблемой было то, что антитело к CTLA-4, конечно, было «средством от рака», но основывалось на философии лечения, которое воздействовало не на рак, а на иммунную систему, позволяя ей выполнять свою работу.

Иными словами, то было иммунотерапевтическое средство. А иммунотерапевтические средства до сих пор представляли собой весьма рискованное вложение ресурсов. Производство, тестирование, маркетинг и дистрибуция подобного лекарства (да и любого другого) требуют миллионов долларов в течение многих лет. То был больший риск, чем тот, на который готовы были пойти (или могли себе позволить) компании, особенно если речь шла о подходе к лечению рака, к которому большинство онкологов относились с недоверием.

Иммунотерапевтическое средство как способ лечения рака – это фактически помощь организму победить болезнь самостоятельно. Ни один гигант фарминдустрии не хотел вкладывать в это деньги, считая дело не прибыльным.

А потом Эллисон обнаружил, что есть еще и третья проблема. За годы, прошедшие между открытием CTLA-4 и тем, как лаборатории Эллисона и Блюстоуна разобрались, как эта молекула работает и что делает, фармацевтический гигант Bristol-Myers Squibb подал предварительный патент. Этот патент застолбил территорию раньше, чем Эллисон, но он был основан на неправильном понимании принципов работы CTLA-4.

В патенте BMS белок CTLA-4 считали «педалью газа». Там говорилось, что их антитело прикрепляется к CTLA-4 в качестве агониста, стимулируя работу T-лимфоцита. Открытие Эллисона и Блюстоуна состояло в том, что CTLA-4 – это на самом деле педаль тормоза, подавляющая иммунную активацию. Эллисон запатентовал уникальное антитело, которое блокирует этот тормоз, в качестве лекарства, которое можно использовать против рака. Эллисон был прав, а Bristol-Myers Squibb неправы. Эллисон и его постдокторанты в конце концов одержали победу. Но до этого времени им довольно трудно было продать свое средство: немногие были готовы поверить им, когда корпорация с миллиардным оборотом утверждала иначе.

– Сначала все проявляли интерес, а потом вдруг наступала полная тишина, – вспоминает Краммел. – Слышно было, как пчелы жужжат в саду.

Понадобилось два года поездок и переговоров, прежде чем им удалось найти лекарству дом в маленькой фармацевтической компании из Нью-Джерси, созданной командой иммунологов из Дартмутского медицинского училища^40. У Mederex не было таких средств, как у Bristol-Myers Squibb или Roche, но зато у них была генномодифицированная мышь, которая вырабатывала не мышиные, а человеческие антитела^41. Благодаря интеллектуальной собственности Эллисона их мыши превратились в живые фармацевтические фабрики, производящие антитела к CTLA-4 в достаточном количестве, чтобы стало возможным устроить первые клинические испытания на людях. Возможно, они даже могли превратиться в противораковое лекарство и помочь людям. Но до этого может быть оставалось еще пятнадцать лет. Куда более вероятным вариантом было то, что они в очередной раз вылечат рак у мышей.

Глава пятая

Три «Е»

Если изменить взгляд на вещи, то вещи, на которые вы смотрите, изменятся.

– Макс Планк

Новым открытием стало то, что CTLA-4 – это контрольная точка T-лимфоцитов, «педаль тормоза», которая не дает активироваться иммунной системе. Заблокировав эту контрольную точку, вы блокируете тормоз. Эллисон обнаружил, что, сделав это, вы меняете реакцию T-лимфоцита на раковую опухоль – по крайней мере, у мышей.

Более глобальное предположение состояло в том, что контрольная точка на T-лимфоците может быть важной, ранее незамеченной частью полной, успешной реакции иммунной системы на рак, а может быть – и на другие заболевания. В этой реакции много важных участников, но именно T-лимфоциты – главные «герои боевиков», убивающие рак. Большинство иммунотерапевтических подходов к раку были попытками – по большей части неудачными – заставить этого героя реально геройствовать. Розенберг, Гринберг и другие надеялись, что для этого достаточно будет просто увеличить численность и мощь T-лимфоцитов с помощью цитокина ИЛ-2. Вакцины от рака пытались мотивировать звезду работать, знакомя T-лимфоциты с характерными белками из раковых клеток, которые они должны были находить и убивать. У подобных подходов была одна общая научная основа: T-лимфоциты умеют распознавать опухоли как «не свои» клетки, а после этого начинают стремительно размножаться и атаковать раковые опухоли. Этого не происходило регулярно – ни при применении ИЛ-2, ни с вакцинами, ни при других попытках. Многие годы всех занимал вопрос: почему нет?

– Я узнал, почему, – позже рассказывал мне Эллисон, имея в виду и ответ на этот вопрос в общем, и одну из контрольных точек, которые мешали T-лимфоцитам активироваться и атаковать рак, в частности^1. – Но не доказал.

Безусловно, Т-лимфоциты способны сами находить и убивать опухоль. Но это происходит не всегда. Чтобы ответить на вопрос «Почему?», потребовалось 15 лет.

Это доказательство медленно варилось в лабораториях других ученых, трудившихся на стыке иммуннологии и онкологии. Их эксперименты никак не были связаны лично с Эллисоном или CTLA-4, но они связали то, что Эллисону только что удалось сделать с этой контрольной точкой в Беркли, с биологической историей, длившейся сотни миллионов лет. Они взяли открытие, «что», и превратили его в «и что?», а потом – в «почему». Эллисон нашел кусочек мозаики очень характерной формы; другие ученые одновременно открыли эволюционную картину, в которой не хватало именно этой формы.

* * *

Поговорите с кем угодно, кто работал в области иммунотерапии рака за последние полвека, и они будут раз за разом упоминать вам одни и те же имена; с особым почтением они будут произносить имя доктора Ллойда Олда^2. Олд был, по сути, голосом и лицом онкологической иммунологии в ее самые мрачные часы, великолепно подготовленным иммунологом и уважаемым академиком и исследователем; он работал в нью-йоркском Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга и жил сразу в двух мирах: уважаемой науки и ее рыжего приемного ребенка^3. Олд не то, что принял эстафету у Коули, но его работу отчасти поддерживал Cancer Research Institute, основанный дочерью Коули Хелен, так что он с почтением относился к невысказанной гипотезе Коули и до самой смерти в 2011 году оставался ярчайшим светилом онкологической иммунологии^4. В течение пятидесяти лет он мягко приводил в отрасль новых талантливых ученых, помогал стандартизировать и улучшать рациональный научный подход к проверке различных стратегий, которые использовали иммунную систему для борьбы с раком^5.

Meth A – это опухолевый штамм, который разработал светило науки Ллойд Олд. С этим штаммом до сих пор проводятся эксперименты – его выставляют против различных белков, чтобы получить иммунный ответ.

Многие из этих подходов задействовали опухолевый штамм, разработанный им и получивший название Meth A. То была модельная опухоль, с которой он мог экспериментировать и выставлять против различных белков, возможно, связанных с иммунным ответом.

Одним из этих белков оказался химический сигнал, который, как предполагал Олд, мог играть важную роль в убийстве опухолей, за что и получил свое название – фактор некроза опухолей (ФНО). Сейчас мы знаем, что ФНО – это цитокин, один из многих десятков мощных химических сигналов, которые запускают конкретные шаги иммунной реакции на заболевание. ФНО – это часть инструкции, которую T-лимфоцит отправляет клетке, приговоренной к смерти. Инструкция вежливо просит клетку убить себя самостоятельно.

Наши организмы постоянно избавляются от старых или поврежденных клеток, чтобы новые заняли их место. Этот натуральный процесс клеточного самоуничтожения (он называется апоптозом, от древнегреческого слова, означающего «отпадение») прочно запрограммирован в клетках. Этот процесс напоминает клеточную весеннюю уборку. За год каждый человек избавляется от массы самоуничтожившихся клеток, примерно равной его собственной массе тела. Организм использует этот естественный процесс, чтобы избавиться от поврежденных, инфицированных или мутировавших клеток. Еще до нашего рождения апоптоз играет важную роль на ранних этапах развития плода в утробе. Некоторые мутации, вызывающие рак, отключают способность клеток к уничтожению, так что вместо того чтобы умереть и уступить место здоровой клетке, мутанты продолжают бесконтрольно делиться и размножаться. Сопротивление апоптозу – это один из важнейших отличительных признаков рака. Эксперименты Олда были направлены на то, чтобы лучше понять этот механизм и, может быть, даже каким-то образом отключить его.

В процессе апоптоза важную роль, похоже, играл ФНО. Олд обнаружил, что если вводить дополнительные дозы ФНО мышам, он заставляет иммунную систему уничтожать клетки опухоли Meth A. Это что-то вроде уничтожения корабля в бутылке, только в онкологических исследованиях.

Но чтобы по-настоящему понять роль ФНО в иммунном ответе, ему нужно было удалить цитокин из системы – удалить или заблокировать это звено в цепи и узнать, что произойдет или не произойдет.

Натуральный процесс клеточного самоуничтожения называется апоптозом.

На полпути к Западному побережью доктор Роберт Шрайбер^6 проводил именно такой тест. Уроженец Рочестера, штат Нью-Йорк, и глава отдела иммунологических исследований на медицинском факультете Университета Вашингтона в Сент-Луисе, Шрайбер не пытался заставить иммунную систему сделать что-то конкретное. Уж точно он не хотел сделать ничего связанного с раком. Как и бывший коллега Джим Эллисон (они ненадолго пересеклись в Институте Скриппса, когда были постдокторантами), он просто хотел узнать побольше об иммунной системе в целом, подталкивая науку вперед вопрос за вопросом, дюйм за дюймом. То была сложная и в основном неисследованная территория. Вопросов было более чем достаточно, чтобы посвятить им всю жизнь.

В то время в лаборатории Шрайбера работали пятнадцать сотрудников, изучавших сигнальные вещества иммунной системы – цитокины. Им удалось идентифицировать несколько цитокинов, и каждый из них, похоже, участвовал в сложном танце сигналов, действий и реакций. Лаборатория Шрайбера разработала ряд проприетарных антител, научившись выращивать их в организмах серых хомячков^7. Каждое антитело соответствовало конкретному цитокину. Каждое из них умело хорошо блокировать один сигнал, никак не затрагивая другие. Каждое из них удаляло одно из звеньев большой цепной реакции – иммунного ответа^8. Они занимались хорошей работой, были лидерами в своей отрасли, и Шрайбер был вполне готов работать над этим и дальше. По его словам, это было «очень весело».

Ученый всегда стоит на перепутье: с одной стороны, все добытые им сведения – это его интеллектуальная собственность и, возможно, в будущем финансовый успех, с другой, – достояние науки. Обмениваться данными или нет? Вот в чем вопрос.

А потом, в один прекрасный весенний вторник 1988 года^9, Шрайберу позвонил Ллойд Олд, и этот звонок изменил направление всей его работы и жизни.

Начиналось все довольно невинно. Олду нужны были хорошие антитела, блокирующие ФНО, и он поинтересовался, не одолжит Боб Шрайбер ему немного.

– Я сказал «конечно», – вспоминал Шрайбер. Более того, если Олду это интересно, Боб отправит ему целую коллекцию антител: у них их много. Да, это интеллектуальная собственность лаборатории, но, с другой стороны, это наука. Почему бы и не одолжить материалы хорошему знакомому?

Сотрудники Шрайбера с помощью пипеток перенесли антитела в пробирки, упаковали их в жидкий азот и отправили ускоренной почтой в лабораторию Олда. Вскоре после этого Олд снова позвонил ему; он был весьма взволнован.

– Ллойд сказал, что антитела против ФНО, которые мы ему прислали, работают очень хорошо, – вспоминает Шрайбер. Они связывались с ФНО и заглушали боевой клич, которым цитокин поднимал на войну иммунную систему. Они не полностью отключили иммунную реакцию у мышей, но значительно ослабили ее.

Еще Олд проверил несколько других антител, присланных Шрайбером, – молекулы, блокирующие другие иммунные цитокиновые сигналы. Лучше всего сработали те, которые блокировали цитокин интерферон-гамма (IFNy): они блокировали иммунную реакцию, вызываемую ФНО, даже лучше, чем антитела, блокировавшие непосредственно ФНО, что стало сюрпризом. Отключение IFNy, по сути, полностью отключало иммунную реакцию на опухолевые клетки Олда.

– И тогда Ллойд спросил: «Как думаешь, как это работает?» – вспоминает Шрайбер. Этот вопрос оказался ключевым.

Ответ потребовал еще многих экспериментов – они перешли от опухолевых клеток в пробирке к опухолевым клеткам, пересаженным мышам в лаборатории Боба Шрайбера. Сам того не заметив, Боб погрузился в проект с головой^10. Ллойд Олд имел большой опыт затягивания умных молодых биологов в свою отрасль иммунотерапии рака.

Интерферон-гамма оказался весьма любопытным. У мышей, которые имели отключенные рецепторы, шансов исцелиться от рака не было.

Лаборатория Шрайбера вырастила Meth A, опухолевые клетки Олда, и пересадила их двум разным группам мышей. То была вариация на тему эксперимента, проведенного самим Олдом, в ней задавался тот же вопрос об интерфероне-гамма, но немного в другой формулировке. На этот раз вместо антител, блокирующих интерферон-гамма, они использовали мышей с мутацией, из-за которой их рецепторы интерферона-гамма не работали^11. Какую бы функцию интерферон-гамма ни выполнял в иммунной системе других, нормальных («дикого типа») мышей, у этих мышей-мутантов он не работал. И у этих мышей-мутантов пересаженные им опухоли Олда процветали: они заболели раком. А вот нормальные мыши с нормальной иммунной системой – нет^12.

Шрайбер был чистым исследователем, и его лабораторию на самом деле не особенно интересовала иммунотерапия рака^13 или вообще какая-либо терапия.

– Я сказал Ллойду, что на самом деле даже не представляю, что происходит в мире иммунологии опухолей, – говорит Шрайбер. Олд сказал ему, что это не проблема. – Он, по сути, научил меня этой дисциплине прямо по телефону.

Фундаментальный вопрос в иммунологии рака звучит так: связаны ли как-то друг с другом рак и иммунная система?

Используя специализированный штамм опухолевых клеток Ллойда Олда, Шрайбер сумел найти способ отключить иммунную реакцию на них, заблокировав цитокиновую «пожарную тревогу» у специально выведенных мышей. А теперь, спросил Олд по телефону, как Боб считает: у этих мышей-мутантов с большей или меньшей вероятностью разовьется настоящий рак? Не трансплантированный рак из пересаженных модельных опухолей, а настоящий рак, вызванный мутациями собственных клеток организма?

Случайно или намеренно, но Олд задавал вопросы, которые все ближе подводили их к краям интеллектуального поля битвы, на котором Олд провел всю карьеру. Шрайбер об этом не знал, он вообще ничего не подозревал о войне, которая велась вокруг иммунотерапии рака, и даже не догадывался, что ведет свою престижную лабораторию на академическое поле битвы.

Собственно, он уже ее туда завел. Сам того не желая, доктор Боб Шрайбер в своей работе затронул один из фундаментальных вопросов иммунологии рака: связаны ли как-то друг с другом рак и иммунная система^14.

Идея, что они связаны, была выдвинута в 1909 году немецким врачом и ученым Паулем Эрлихом^15. Эрлих предположил, что иммунная система присматривает за нами, защищая от большинства мутировавших клеток организма точно так же, как от любых других чужеродных материалов, и без этого «иммунного надзора» рак развивался бы намного чаще. Через пятьдесят лет более точное понимание биологии опухолей и отторжения пересаженных органов придало идее Эрлиха новую жизнь и новых сторонников в виде австралийского вирусолога и нобелевского лауреата Фрэнка Макфарлейна Бёрнета, американского писателя и врача Льюиса Томаса и, среди прочих, Ллойда Олда. Но теория была серьезно подорвана одним непреклонным фактом: она никак не помогала онкобольным.

Пауль Эрлих предположил, что иммунитет «присматривает» за нами, и без него опухоли бы развивались значительно чаще.

Так что, хотя онкологи-иммунологи вроде Олда продолжали настаивать, что у рака и иммунной системы есть что сказать друг другу, большинство твердо верило, что это не так. В качестве доказательства им было достаточно сослаться на клинический опыт почти всех специалистов по раку и иммунологов в мире, а также эксперимент в Мемориальном центре Слоуна-Кеттеринга с голыми мышами^16.

* * *

Голые мыши – это выведенная в лаборатории порода с генетической мутацией, из-за которой у них не растет шерсть. (Все мыши рождаются розовыми и гладкими, как мизинчики, но голые мыши остаются такими всю жизнь.) Они оказались очень удобны для ученых, потому что их легко отличить от нормальных мышей; вдобавок к шерсти, у этих мутантов отсутствовала еще и вилочковая железа^17, маленький орган в форме бабочки, где созревают Т-лимфоциты1^8. Нет тимуса – нет Т-лимфоцитов, и, как считалось, нет и адаптивной иммунной реакции.

В 1974 году доктор Осайяс Статмен, ученый из Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга, ввел двум колониям мышей (одни были голыми, другие «дикого типа», то есть обычными, с нормальной иммунной системой) большую дозу сильного канцерогена под названием 3-метилхолантрен. Если T-лимфоциты проводят полезный «надзор» и проверяют клетки на мутации (обнаруживая их уникальные антигены), то мыши, у которых нет иммунной системы, должны заболевать раком быстрее и болеть тяжелее, чем их «дикие» собратья. Вместо этого Статмен обнаружил, что у обеих популяций мышей быстро развиваются опухоли^19, причем растут с одинаковой скоростью и в одинаковом количестве. Между экспериментальными клетками не было разницы, и, соответственно, эксперимент можно считать доказательством, что никакого «иммунного надзора» за раком нет и, соответственно, нет смысла пытаться использовать в борьбе с ним иммунную систему.

Статья Статмена, вышедшая в самом престижном рецензируемом журнале Nature, стала настоящей бомбой^20. В ней подразумевалось, что небольшая, но стойкая отрасль иммунотерапии рака – это тупик. Верные сторонники отрасли – Олд и другие – считали, что в статье ошибка, и экспериментальные результаты основаны на неверных исходных предположениях – исследователи называют подобное явление «мусор на входе, мусор на выходе». Но в то время никто не знал, где же ошибка. С точки зрения мнения ученого сообщества – и финансирования исследований, – статья Статмена стала, по выражению British Journal of Cancer, «убийственной» для иммунотерапии рака.

У мышей, которых чаще всего используют в эксперименте, отсутствует не только шерсть, но и вилочковая железа, отвечающая за выработку Т-лимфоцитов.

Шрайбер не пытался опровергнуть неправильное понимание особенностей голых мышей или какие-либо другие скрытые недостатки эксперимента Статмена^21. Он даже не знал об этих опытах. Он просто проверял весьма интересный вопрос, который Олд так мило задал ему^22. Проверка началась с двух популяций нормальных мышей «дикого типа». Половине из них ввели антитела Шрайбера, которые блокировали цитокин «найти и уничтожить», запускающий адаптивную иммунную реакцию. Других мышей оставили в покое и ничего не делали с их иммунитетом. Затем обеим популяциям мышей ввели лекарство, которое вызвало в их клетках мутации и рост опухолей^23.

– У животных с подавленным иммунитетом опухоли появились быстрее и в большем количестве, чем у нормальных животных, – говорит Шрайбер. – Это было очень интересно.

Эксперимент получился хорошим, и настало время поделиться результатами. Тогда он искренне считал, что все будет настолько просто.

* * *

Каждую неделю заведующие лабораториями университета собирались в конференц-зале, чтобы сообщить друг другу о своих экспериментах и исследованиях. Шрайбер был взволнован. У него были новые и интересные данные, и он ожидал множества вопросов. Чего он не ожидал, так это отповедей. «В опухолях нет сигналов об опасности», – сказал один из заведующих. «Раковые клетки слишком похожи на нормальные, чтобы их можно было распознать как «не свои», – добавил другой, – так что они не замечаются иммунитетом».

Ученые – тоже люди. И у них есть «своя» вера, которую они готовы защищать даже вопреки эмпирическим данным.

Шрайбер ушам не верил. У него есть данные. Данные – это данные, основа любой науки. Но его коллеги игнорировали данные, больше того, они с таким негодованием относились к возможным следствиям, словно их это задевало лично. Короче говоря, Шрайберу показалось, что они говорят с ним так, будто он излагает им религиозные догмы, а не эмпирическую науку. И, что самое удивительное, он хорошо знал этих людей. Они отличные ученые, его коллеги, многие – даже его друзья. Если уж его узкий круг общения, задумался Шрайбер, реагирует подобным образом, то что скажут во внешнем мире?

– Тогда я впервые это понял, – вспоминает Шрайбер. – Я понял, что мы влезли во что-то, э-э-э… что-то другое, связанное с раком.

Ученые – тоже люди, у них есть своя вера, которую они готовы защищать. А это иногда приводит к неумышленной, даже неосознанной предвзятости, своеобразной интеллектуальной слепоте. Иными словами, это может сделать даже ученых борцами с наукой. Шрайбер отправил статью в ведущие академические журналы, в которых описал свое открытие. У него были хорошие, надежные данные, которые говорили, что блокирование этого цитокина у мышей делает их более уязвимыми к раку.

– Ответы меня очень удивили, – говорит Шрайбер. – Мне говорили что-то вроде «О, вы хотите сказать, что нашли иммунный надзор за раком. Вы что, не знаете, что иммунного надзора за раком не существует?»

Шрайбер и Олд увидели нечто новое – данные экспериментов убедительно доказывали, что иммунная система «видит» опухоли. Но ученые с мировыми именами только отмахивались, говоря: «Все же знают, что это не так».

На самом деле Боб не хотел ничего «сказать» – он просто представлял данные, занимался наукой.

– Это происходило снова и снова, – сказал Боб. – А я все повторял: «Но посмотрите на данные. Данные настолько очевидны!»24

Боб Шрайбер – исключительно выдержанный, даже мягкий человек. Но это, признался он, «постепенно вывело меня из себя».

– Мы собрали великолепные данные, а люди отмахивались от науки, заявляя: «Я не верю, что иммунная система видит опухоли».

Шрайбер сделал из этого вывод, что ученые, занимавшиеся биологией рака, настолько твердо уверены, что иммунология – пустая трата времени, что практически не интересовались собственно устройством опухолей. Шрайбер и Олд посмотрели и увидели что-то новое, но никто не хотел принимать их данные, потому что они противоречили их предрассудкам.

Наконец они поняли, что единственный путь вперед – это снести невежество огромной волной информации: больше экспериментов, больше мышей и намного, намного больше данных, таких больших, красивых и чистых, что «даже самый критичный рецензент вынужден будет принять статьи».

На это ушло три года. Данные были большими и красивыми. Но даже тогда они не сработали. Большие научные журналы (Шрайбер слишком вежлив, чтобы назвать их) все равно отказывались даже прикасаться к их статьям.

Он уже не удивлялся интеллектуальным фейерверкам, хотя, конечно, до сих пор содрогается, вспоминая некоторые разговоры на повышенных тонах на научных конференциях.

– Дошло до того, что люди специально начали искать конфликта, – смеется он. Его хорошие работы превратились во что-то вроде циркового представления, но, по крайней мере, их не игнорировали. – И, как мне кажется, это даже привлекло к данным больше внимания.

Но вместо того чтобы и дальше повторять эксперименты, которые все-таки добьют общественное мнение и «выиграют» спор, Шрайбер и Олд пошли дальше. За время трехлетнего цунами экспериментов появились и другие интересные наблюдения насчет рака и иммунной системы.

У мышей с подавленным иммунитетом опухоли развивались быстро и в большом количестве, но опухолевые клетки были слабыми и простыми. Когда эти опухоли пересаживали мышам с нормальным иммунитетом, их иммунная система быстро распознавала и убивала эти опухоли.

Единственный путь вперед – снести невежество огромной волной информации.

Противоположный процесс происходил, когда «нормальные» опухоли, которые вырастали у нормальных мышей, пересаживали мышам без иммунной системы. В этом случае опухоли разрастались как сорняки и очень быстро убивали мышей.

– И вот тогда, – говорит Шрайбер, – нас осенило.

Иммунный надзор T-лимфоцитов находит и убивает большинство мутировавших клеток задолго до того, как они начинают перерастать в то, что мы можем назвать раком. После этого тщательного патрулирования остаются только раковые клетки с полезными мутациями, которые помогают им выживать и расти. Сравнив опухоли из двух популяций мышей, Шрайбер обнаружил, что опухоли у мышей без иммунной системы простые, очевидные и беззащитные – слабые антилопы-гну, которые, оказавшись на территории без хищников, смогли размножиться и кое-как сбиться в стадо. Но вот у мышей с действующей иммунной системой Шрайбер и Олд увидели, по сути, более сильное стадо – сильный, стойкий рак. Казалось, словно эволюционное давление действует подобно редактору, подчеркивая красным лишь самые очевидные или беззащитные раковые клетки и гарантируя выживание лишь самым элегантным, сильным и хитрым клеткам-убийцам.

Ранее вопрос об иммунном надзоре был простым: есть он или нет? Но эти эксперименты показали, что отношения между иммунной системой и раком куда более сложные – они похожи на танец, в котором оба партнера реагируют друг на друга и меняются. Ученые систематизировали данные и назвали это явление «иммуноредактированием»25, после чего отправили статьи в журналы. И цунами данных наконец-то оказалось невозможно игнорировать дальше. Эта статья нашла куда более благодарную аудиторию, в том числе и редакторов престижного научного журнала Nature.

Возможно, им удалось открыть новую модель работы рака.

– Мы определили первую и последнюю часть процесса, – говорит Шрайбер. Первая часть – уничтожение иммунной системой развивающегося рака; они назвали ее «устранением» (elimination).

Во второй части участвуют мутировавшие клетки, которые иммунной системе убить не удалось – они остались в организме и продолжают мутировать. Клетки, которые сумели избежать иммунной системы, могут стать раком в нашем понимании термина – сложным, хитрым и смертоносным порождением клеток, достаточно развитых, чтобы «сбежать» (escape)26.

За годы накопления «цунами данных» у Шрайбера скопилось еще и множество мышей.

– Они просто сидели в лаборатории и проедали мои грантовые средства, – вспоминал он. Шрайбер решил сделать с ними что-нибудь.

То были мыши с нормальным иммунитетом; ни у одной из них не было опухолей, несмотря на то, что им вводили серьезные канцерогены. Боб задался вопросом: может быть, иммунная система как-то сдерживает рост опухолей или держит их в «латентном» состоянии? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно было всего лишь заблокировать иммунную систему этих мышей и посмотреть, что произойдет.

«И, конечно же, у многих мышей, которых мы считали свободными от рака, очень быстро появились опухоли»27. А когда они проверили эти опухоли, то обнаружили, что это «очевидные» опухоли, у которых не было никаких трюков, чтобы укрыться от иммунной системы. У большинства были сильные мутации, экспрессировавшие белок (антиген), который нормальная иммунная система легко бы распознала как чужеродный и убила^28. Эти опухоли были в организме все время, невидимые, незаметные; иммунная система сдерживала их, но при этом не убивала полностью. Тем не менее опухолевым клеткам удалось выжить в этих мышах, каким-то образом «сдерживая» иммунную систему. Как им это удалось? Как опухолевые клетки выжили?

Если «отключить» иммунную систему, развиваются простые опухоли. Если иммунитет работает хорошо, развиваются только самые изощренно укрывающиеся от иммунитета мутировавшие клетки.

Шрайбер знал, что в лаборатории Джима Эллисона уже нашли один ответ на этот вопрос – контрольную точку. Когда иммунная система активно работает против опухоли, она уничтожает самых слабых членов «стаи» – клетки с самыми «очевидно чужими» антигенами, распознанными T-лимфоцитами. Но пока иммунная система занималась устранением слабых мутаций, некоторым выжившим мутировавшим клеткам удалось изменить свои гены и вырабатывать на поверхности некое вещество, которое говорило T-клеткам, что атаковать не надо. Эти «стоп-сигналы», экспрессируемые опухолями, активировали контрольные точки Т-лимфоцитов вроде CTLA-4; рак эволюционировал и научился выжимать ручной тормоз на машинах убийцах, чтобы выжить. Эксперименты Олда и Шрайбера помогли объяснить историю контрольной точки, которую блокировали антитела Эллисона; контрольная точка, в свою очередь, помогла понять, почему эта болезнь одновременно неуловима и широко распространена и к тому же склонна к необъяснимым рецидивам.

Иммунная система распознает и атакует некоторые раковые мутации, но это лишь прореживает самых слабых членов стада.

Из этого следовало, что некоторые раки могут оставаться в своеобразном «равновесии» с иммунной системой много лет, иногда – даже всю жизнь. Иммунная система распознает и атакует некоторые раковые мутации, но это лишь прореживает самых слабых членов «стада» и дает возможность раку отозвать нападение, мутировать дальше и перегруппироваться. В конце концов, если у них есть достаточно времени или возможность, эти выжившие клетки могут найти способ нарушить равновесие. Рак и Т-лимфоциты реагируют друг на друга, меняясь в сложном иммунном танце.

Это объясняло некоторые явления, которые онкологи временами наблюдали в клиниках: например, онкобольных, у которых внезапно начинался рецидив через шестнадцать лет после того, как их объявили здоровыми, или рак, который начинался у пациентов с ослабленной или нарушенной иммунной системой – из-за старости, хронического воспаления или болезни, подрывающей иммунитет. Кроме того, возможно, это даже объясняло, почему вернувшийся рак часто не реагирует на лечение, которое принесло успех в прошлый раз.

Некоторые раки могут оставаться «в равновесии» с иммунной системой много лет.

Через семь лет более подробная версия трех «Е» — устранение, равновесие, спасение (elimination, equilibrium, escape) – помогает нам по-новому понять взаимоотношения между некоторыми раками и иммунной системой^29. Явление иммуноредактирования описывает, как иммунная система защищает хозяина от рака, при этом «формируя» генетику некоторых опухолей. Эти опухоли смогли сбежать, потому что успешно освоили уловки, которые позволяют им избежать атаки иммунной системы или отключить ее – и некоторые из этих уловок состоят в использовании контрольных точек безопасности, встроенных в T-лимфоциты. Эллисон нашел одну; вскоре были обнаружены и другие важные контрольные точки. Блокирование этих контрольных точек, как говорилось в работе, может разрушить важные механизмы выживания, разработанные раком, и дать иммунной системе выполнить свою работу^30. Именно на этом были основаны клинические испытания Эллисона. Когда Шрайбер и Олд опубликовали свою статью о трех «Е» в 2004 году^31, стало ясно, что эта теория сходится с открытием, сделанным Эллисоном в 1996 году. Они, по сути, пришли в одну точку из двух разных мест; в 2017 году Эллисон и Шрайбер разделили между собой престижную премию Бальцана за взаимодополняющие работы.

Джим Эллисон описывает все проще, с ленивым южнотехасским акцентом.

– Да, я это открыл, – говорит он, – но доказал все Боб.

Шрайбер и Олд опубликовали свою статью незадолго до того, как другие ученые совершили еще более прорывные открытия, узнав, какими уловками пользуется рак, чтобы отключить иммунную систему. Иммуноредактирование по-прежнему живет как важная концепция, но ее интерпретация изменилась, чтобы подчеркнуть важную роль, которую играют иммунные контрольные точки.

Раковые клетки способны отключать контрольные точки в Т-лимфоцитах, что приводит к «нежеланию» иммунитета бороться с опухолью.

Нынешнее понимание процесса лучше всего иллюстрирует «иммунный цикл рака»32, описанный в 2014 году: большинство раковых клеток вырабатывают антигены, которые T-лимфоциты могут распознать и уничтожить, но рак научился манипулировать контрольными точками T-лимфоцитов, а также пользоваться другими уловками, чтобы отключать иммунную систему и выживать; если бы он не мог этого делать, никто бы не болел раком. Эти уловки можно с натяжкой назвать четвертой «Е»: экстренными выключателями (emergency kill switches) на T-лимфоцитах, в число которых входят контрольные точки вроде CTLA-4 и которые раковые клетки эксплуатируют (exploit), эволюционировав (evolve) для этого. Эта модель помогает понять, почему иммунная система – и онкологическая иммунотерапия – не могли убить рак раньше. Пока рак умеет блокировать контрольные точки и отключать T-лимфоциты, иммунная защита бесполезна. Но сейчас мы уже знаем некоторые из этих уловок и можем их заблокировать. А это дает нам надежду для пятой, самой главной «Е»: возможности покончить с раком (end of cancer).

* * *

К 2001 году лекарство Эллисона, антитело к CTLA-4, которое он запатентовал под названием loDl, пошло в производство Mederex^33 под рабочим названием MDX-olo^34. Оно наконец-то ступило на долгий тернистый путь одобрения FDA. Первый шаг состоял в том, чтобы определить, достаточно ли лекарство безопасно, чтобы его вообще испытывать. Небольшие дозы не вызвали значительного токсического эффекта у макак^35, так что ученые решились попробовать ту же дозу на людях – одну инъекцию 3 мг антител MDX-010, которую сделали в частной онкологической клинике неподалеку от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. В испытании участвовали лишь девять пациентов – смелых, отчаявшихся добровольцев с метастатической меланомой четвертой стадии, у которых не осталось больше никаких вариантов лечения; они были готовы внести вклад в науку и надеялись выжить. Даже в такой маленькой дозе лекарство вызвало у семи пациентов сыпь и другие побочные эффекты, соответствующие усиленной иммунной реакции; впрочем, эти эффекты были не слишком тяжелыми, и MDX-010 отправили в Национальные институты здравоохранения на первое настоящее клиническое испытание^36.

В начале 2003 года Джим Эллисон, запасшись теплыми вещами, отправился в Бетесду, штат Мэриленд, чтобы присоединиться к команде доктора Стивена Розенберга в лабораториях Национальных институтов здравоохранения и провести клиническое испытание первой стадии – проверку безопасности экспериментального лекарства для людей. В испытании участвовал двадцать один человек – еще одна небольшая, отчаявшаяся группа пациентов с меланомой^37; они все уже ранее пробовали иммунотерапию, в том числе интерлейкин-2 и интерферон, а почти половина прошла курс химиотерапии. Лекарство вводили в течение девяноста минут каждые три недели. MDX-010 снова преодолел планку безопасности; три пациента дали хорошую реакцию на лекарство, два из них – даже полную, а у одной пациентки опухоли даже исчезли прямо в течение исследования^38.

Первый шаг в экспериментальном лекарстве – определить, достаточно ли оно безопасно.

Результаты у других пациентов были неоднозначными: в течение двенадцати недель одни опухоли уменьшались, другие увеличивались, третьи вообще никак не реагировали^39. У некоторых началась токсическая реакция – по сути, аутоиммунные события, которые потребовали визита в отделение интенсивной терапии. Клиницистам удалось удержать эти цитотоксические события под контролем^40, а общие результаты оказались достаточны, чтобы запустить вторую фазу испытаний. Ученые надеялись, что если взять больше пациентов, давать им большие дозы и работать с ними дольше, то удастся получить статистически значимые положительные результаты и при этом достаточно мало токсических событий. Если результаты второй фазы окажутся достаточно хорошими, возможно, они даже смогут пропустить третью фазу испытаний и напрямую обратиться за одобрением лекарства для применения в онкологии.

Цели в последующих испытаниях ставили сравнительно скромные, как обычно для новых лекарств. Антитело к CTLA-4 пробовали в качестве терапии «последней линии» для некоторых видов меланомы. Последняя линия — это лекарство, к которому вы обращаетесь, когда все остальное не работает. Эллисон подозревал, что именно сильно мутировавшие – и, соответственно, сильно антигенные – опухоли в первую очередь рассчитывают на контрольные точки вроде CTLA-4, чтобы скрыться от иммунной системы^41. Меланома, отличающаяся высокой мутационной активностью и низкой излечиваемостью на последних стадиях, выглядела хорошей потенциальной целью для этого лекарства.

Меланома – не самый распространенный вид рака кожи, но самый смертоносный – именно от нее умирают три четверти всех жертв рака кожи. В 2000 году 75 процентов пациентов, получавших «кожный» диагноз четвертой стадии, не прожили после него и года. Девяносто процентов умирали в течение пяти лет. Одна из причин, по которой эта болезнь стала первой целью для проверки новой иммунотерапии, – банальная нехватка более хороших вариантов.

Лекарство «последней линии» – это средство, к которому обращается врач, если все остальное не сработало.

Меланома – это особенно хитроумный и агрессивный рак, который вызывается сильно мутировавшими клетками кожи. Он быстро развивается^42 и продолжает мутировать^43. В результате пациенты с метастатической меланомой часто меняют одно лекарство за другим, пытаясь угнаться за быстро мутирующими раковыми клетками – неприятное и зачастую безнадежное упражнение, которое раз за разом наблюдают специалисты по меланоме – например, доктор Джедд Волчок из Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга^44.

– Против метастатической меланомы особенно ничего не работало, – говорит Волчок. Лечение рака – это вообще такая штука, в которой очень редко бывают хорошие новости, но прогноз при меланоме особенно мрачный. Но теперь, будучи основным исследователем, принимавшим когорту пациентов-участников второй фазы испытания лекарства Эллисона, Волчок надеялся увидеть что-нибудь получше.

Меланома – не самый распространенный, но самый смертоносный тип рака кожи.

У Волчка мальчишеское лицо и мягкий характер, и с виду очень трудно предположить, что он работал в иммунной онкологии дольше, чем практически все из его поколения^45. Как и Дэн Чен и другие иммунотерапевты, имеющие степень и доктора медицины, и кандидата наук и, соответственно, опыт работы и в лаборатории, и в клинике, Волчок за годы работы сталкивался с немалым сопротивлением коллег-химиотерапевтов. Но, тем не менее, он все равно верил, что иммунный подход к лечению рака может сработать. Джедду Волчку тогда было тридцать лет, он был слишком молод, чтобы его можно было счесть «истинным верующим» в иммунологию, но, тем не менее, он верил в силу иммунитета с тех самых пор, как еще в школе отработал летнюю интернатуру в Мемориальном госпитале. Он увидел полную ремиссию у пациента после приема экспериментальной иммунотерапевтической вакцины от рака. Этот опыт, за которым последовало личное знакомство с легендарным Ллойдом Олдом, по сути, определил карьерный путь Волчка. Весь ход его карьеры^46 и стабильный поток научных статей, поступавших из лабораторий NCI^47, лишь укрепил его уверенность в том, что в определенных условиях Т-лимфоциты могут активироваться против опухолевых антигенов человека, атаковать и убивать рак^48.

Иммунная система, спущенная с тормозов, может вызывать мучения и даже смерть.

Волчок следил и за научными статьями из лаборатории Эллисона, и ему стало интересно, не удалось ли техасцу дать более четкое определение этим «определенным условиям». CTLA-4 казался недостающим звеном – педалью тормоза, о которой они не знали и которая все это время была нажата. Этим можно объяснить многое из того, что Волчок видел в лаборатории и клинике, где работал над вакцинами^49.

Волчок одним из первых проявил интерес к лекарству, действующему на CTLA-4. Сейчас же он волновался и нервничал. Он слышал о некоторых многообещающих реакциях, но доходили до него и ужасающие истории, которые рассказывали исследователи первой стадии.

– Они очень настойчиво напоминали о побочных эффектах, – вспоминает Волчок. Они снова и снова повторяли свое предупреждение, словно инвалиды войны, раз за разом переживавшие страшное сражение: к побочным эффектам нужно относиться очень серьезно. То была новая территория для всех, но уже тогда послание было четким: иммунная система, спущенная с тормозов, может вызывать мучения и даже смерть.

* * *

Еще до начала клинических испытаний компания Mederex была выкуплена фармацевтическим гигантом Bristol-Myers Squibb. У BMS было достаточно денег, чтобы финансировать, по сути, очень рискованную ставку, и, что еще важнее, у них были ресурсы, чтобы пережить неудачу, если до этого дойдет.

В клинических испытаниях время – в прямом смысле деньги – и цель ставят однозначно: либо провалиться, либо выйти на рынок, но в любом случае сделать это как можно быстрее. Обычно лекарства проходят три стадии клинических испытаний. Каждая стадия длится много лет и стоит миллионы долларов. Что неудивительно, новые владельцы из BMS надеялись протащить новое лекарство через дорогостоящий процесс одобрения FDA как можно быстрее.

В клинических испытаниях время – это в прямом смысле деньги, поэтому компании хотят побыстрее пройти все круги «ада» и выйти на рынок.

По традиции новые противораковые средства получают одобрение, если демонстрируют более хорошие результаты, чем предыдущее стандартное средство, и правила оценки обговариваются заранее. Эти правила – конечный итог исследования, по сути, его финиш. Bristol-Myers Squibb предложили сдвинуть финишные ворота, чтобы ускорить «гонку»: они предложили недвусмысленный стандарт успеха, после которого проводить третью стадию испытаний не обязательно. В конце концов, они же не хотят вытеснить какую-либо стандартную химиотерапию: они хотят вывести на рынок средство последней линии, к которому обращаются, только когда не сработало все остальное.

Итак, BMS предложили FDA сделку. «Хорошим результатом» объявили 30–50 процентов пациентов, у которых уменьшатся опухоли в течение трехмесячных испытаний. Если этой цели удастся добиться, то лекарство сразу одобрят, и оно пойдет на рынок без третьей стадии испытаний. А если они провалятся, то провалятся быстрее. В то время в BMS были настолько уверены, что смогут достичь этой цели, что не заметили, в какой неприятный угол себя загнали^50. Они не понимали, как работает иммунное средство – и, собственно, никто не понимал, потому что эффективных иммунных лекарств не существовало. Вместо того чтобы сделать поправку на неопределенность, они договорились, что их прорывное лекарство будут оценивать по тем же параметрам, что и традиционную химиотерапию. В FDA согласились. BMS отпраздновали отличную сделку. А клиническое испытание провалилось. Аксель Хоос знал, что так и будет.

* * *

Аксель Хоос – медик и кандидат наук, получивший образование в родной Германии. Хоос очень аккуратен в манерах, его тевтонский акцент ни с чем не спутаешь; он стройный, носит очки, короткие светлые волосы и безупречные костюмы. Хоос – доктор медицины, получивший кандидатскую степень по иммунологии после завершения курса хирургии, молекулярной патологии и иммунологии опухолей в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга в Нью-Йорке; затем он окончил бизнес-школу в Гарварде. Хоос – еще один на удивление дальновидный персонаж в истории иммунотерапии, который встал на идеальное место, чтобы поймать падающую звезду^51. Онкологическим иммунологам вообще приходилось немало тренироваться, чтобы развить в себе удачливость.

Раньше эффективность лекарства от рака оценивали по принципу: перестала расти опухоль или стала еще больше. Сегодня оценивают скорость прогрессирования в соотношении с прогрессированием при приеме уже одобренных лекарств.

Хоос вглядывался в горизонт в надежде найти лекарство, которое изменит все, и на его радаре появился Джим Эллисон и его антитело к CTLA-4. Хоос знал, что Эллисон лицензировал антитело для Mederex, а те отдали лекарство Bristol-Myers Squibb для второй стадии клинических испытаний. Именно это он и искал: нужное (возможно) лекарство в руках компании, у которой достаточно ресурсов, чтобы добиться с ним успеха. Хоос предложил свою кандидатуру на роль главного медика в иммуно-онкологической программе BMS, став точкой соприкосновения между костюмами и белыми халатами, человеком, который заправлял всеми исследованиями потенциально прорывного лекарства^52. Он идеально выбрал время… и обнаружил, что есть подвох.

* * *

С тех пор как FDA занимается одобрением лекарств и безопасностью клиентов, целью противораковой терапии всегда были опухоли^53. Когда лекарство работает, опухоль уменьшается. Когда не работает, опухоль продолжает «прогрессировать»54.

Заданные цели медицинских исследований и точные формулировки, описывающие эти цели, очень важны. Новые противораковые лекарства оцениваются по тому, насколько лучше им удается замедлить прогресс опухоли в сравнении со старыми лекарствами. Этот «дар времени» называется «выживаемостью без прогрессирования» (ВБП), и ВБП служила стандартным параметром для оценки любой новой противораковой терапии.

Выживаемость – это важно. Хорошее самочувствие – тоже. Онкобольным – да и всем нам – хочется и того, и другого. Но «чувства» субъективны, и их труднее стандартизировать и выразить числами, чем прогрессирование, выражающееся размерами тени на компьютерной томографии^55.

ВБП – это выживаемость без прогрессирования или «дар времени»: сколько лишних лет и хорошего самочувствия подарило новое лекарство пациенту.

Онкологическая иммунотерапия была новым, недоказанным и по большей части непроверенным явлением. А еще она отличалась от всех предыдущих методов лечения рака. Она воздействовала на иммунную систему, а не непосредственно на опухоль, и никто не знал, на что это будет похоже. Описывая ее работу в терминах ВБП, вы заранее предполагали, что новый, незнакомый механизм действия будет выглядеть точно так же, как и старый. В конце концов этот привычный взгляд превратился в невидимую предвзятость. Именно из-за этого образа мыслей у первого поколения иммунотерапевтических средств от рака не было ни единого шанса на успех^56.

* * *

Большинство ученых никогда раньше не видели работающую иммунную терапию против рака. И сейчас исследователи, проводившие клинические испытания, обнаруживали, что иммунотерапия не похожа ни на таргетированную терапию, ни на операции, радиотерапию или химиотерапию. И статистика у нее тоже выглядит совсем по-другому^57.

За короткое время исследования графики ВБП у пациентов напоминали волнистые линии или зигзаги. Опухоли увеличивались, уменьшались, потом опять увеличивались. Либо лекарство не работало, либо работало совсем не так, как химиотерапия. Так или иначе, на бумаге все выглядело полным провалом.

Иммунотерапия рака не похожа ни на таргетированную терапию, ни на операцию, ни на радио– или химиотерапию. И статистика у нее выглядит совсем иначе.

Но в клинике Джедд Волчок видел совсем другое. Хотя снимки показывали, что некоторым пациентам хуже, они при этом сообщали, что чувствуют себя лучше. У некоторых опухоли увеличивались. У других в одном месте опухоль буквально растворялась, а в другом появлялась новая.

Иммунотерапия рака живет на пересечении двух живых систем: опухоли и иммунной системы. Ученые давно знают, что аутоиммунные заболевания, например болезнь Крона, прогрессируют нелинейно. Снимки и анализы напоминают репортажи о развивающихся с переменным успехом боевых действиях между двумя жизненными силами – организма, сражающегося с самим собой. У результатов антител к CTLA-4 тоже были «приливы» и «отливы». Возможно, предположили исследователи, они видят иммунную реакцию, а не реакцию опухоли. CTLA-4 заставляет иммунную систему реагировать на рак точно так же, как на любую другую инфекцию: волнами повышения температуры и воспаления. То была атака, периодически прерываемая проверками на безопасность: вы уверены?

Результаты испытаний показали, что лишь у 5,8 % пациентов опухоль не прогрессировала. Подобные результаты говорят, что подобную терапию и пробовать не стоит, даже если ее и одобрят.

– В общем, FDA нам сказали: «Уходите, нам это не надо», – говорит Хоос. С точки зрения данных новое чудо-лекарство Джима Эллисона было ничем не лучше «Токсинов Коули». А во многих отношениях – даже сильно хуже.

Многие фармкомпании работают сразу над несколькими лекарствами. Если одно «выстрелит», оно окупит расходы на все остальные.

Большинство фармацевтических компаний работают сразу над большим количеством потенциальных лекарств, надеясь, что хотя бы одно из них окажется успешным и окупит расходы на все остальные. Не обязательно каждый раз попадать идеально: достаточно просто добиваться успеха чаще, чем ошибаться. При такой бизнес-модели отказ от антител к CTLA-4 – просто цена, которую приходится платить, чтобы оставаться в бизнесе.

В это же самое время швейцарский фармацевтический гигант Pfizer тоже тестировал антитело к CTLA-4. Хоос считал, что два антитела одинаковы с точки зрения биологического механизма и отличаются только дозировками в применении и тем, кто владеет данными. Два испытания начались практически в одно и то же время, и первые показания тоже вышли почти одинаковыми.

Pfizer, увидев статистику, закрыли исследование. Хоос же был твердо намерен продолжать. BMS вложили в испытания много денег. Научная основа и логика тоже есть. Безупречные данные доказывают, что иммунотерапия может работать против рака.

– Когда происходит что-то новое, нужно бороться со старыми привычками и старым мышлением, – говорит Хоос. – и для многих это оказалось довольно тяжело.

Аксель Хоос снял телефонную трубку и позвонил Волчку. Тот был одним из талантливейших молодых онкологов-иммунотерапевтов, и в эти исследования он вложил сердце и душу. Они все вложили. Хоос хотел, чтобы они знали: он поговорил с комитетом. «Мы не собираемся отказаться от программы из-за этих испытаний второй стадии, – обещал он. – Мы это просто так не отпустим».

Хоос собирался сражаться и хотел точно увериться, что Волчок и другие исследования готовы к нему присоединиться.

– Этот звонок был очень важен для нас, – рассказывает Волчок. – Потому что в клинике мы видели весьма необычные вещи^58. В данных прятались просто чудесные истории.

Одна из этих чудесных историй в лаборатории Волчка принадлежала Шарон Белвин, другая – мистеру Гомеру^59.

Визит Шарон Белвин на клинические испытания MDX-010, проводимые Волчком, был не первым ее появлением в Мемориальном центре Слоуна-Кеттеринга. Она уже проходила там несколько видов противораковой терапии, включая химиотерапию и интерлейкин-2. Некоторые из них давали временный успех, но все в конечном итоге провалились, и, хотя ей было всего двадцать четыре года, по оценкам Волчка жить ей оставалось несколько недель. Но после третьего курса лечения она смогла избавиться от инвалидного кресла и даже чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы самостоятельно гулять с собакой. Она выглядела заметно лучше – из-под измученной серой оболочки снова виднелась светловолосая красавица-спортсменка. Лекарство, похоже, помогало ей^60, и не ей одной.

Когда происходит что-то новое, нужно бороться со старыми привычками и старым мышлением.

У 50-летнего мистера Гомера была диагностирована меланома четвертой стадии, давшая метастазы в почку, печень и лимфатические узлы. На снимках она (почка) выглядела плохо, а через двенадцать недель лечения антителом к CTLA-4 – еще хуже. Анализы крови показывали, что количество лимфоцитов резко выросло. Это означало, что T-лимфоциты больше ничего не сдерживает, и они нападают на опухоль, – и после двенадцати недель он сообщил, что чувствует себя лучше. Но были и более важные факторы – увеличилось число метастазов в печени, а опухоль в почке стала заметно больше.

Лекарство доктора Волчка действовало: одним становилось лучше, другим хуже, но в любом случае что-то менялось.

Главной мерой всему были числа. Но прежде всего совершить прорыв помогли рассказы.

– Это отрасль, фундамент которой построен на единичных рассказах, – говорит Волчок. Обычно ученые отмахиваются от рассказов. «Множественное число от слова рассказ — не данные», – говорят они.

– Но иногда единичные рассказы бывают очень важны, – объясняет Волчок. Особенно они важны, когда наблюдаемый биологический механизм не полностью понятен.

Что-то важное происходило с этим новым иммунотерапевтическим средством от рака, которое в конечном итоге получило название ипилимумаб (сокращенно «Ипи»). Оно работало не одинаково для всех пациентов, для некоторых не работало вообще, но действие было реальным. У нескольких пациентов опухоли уменьшались, у других – увеличивались, у третьих происходило и то и другое.

– В наше исследование записались пациенты, которые были настолько близко к смерти, что их уже отправили в хоспис, – объясняет Волчок. Они прошли исследование, почувствовали себя лучше, но вот анализы и снимки выглядели хуже. В конце концов их отправили вместо хосписа домой – они стали негативными данными в статистических таблицах исследований.

– Те же самые пациенты звонили нам через шесть месяцев: «О, привет, а мы живые!» – говорит Волчок. – И их рак отступил. Снимки доказали это^61.

Причем о подобных случаях сообщала не только его команда.

Хоос работал в центре обработки информации для исследований. Он получал цифры, поступавшие с испытаний по всему миру, и клиницисты сообщали о таких же смешанных результатах, как и Волчок.

– Мы видели некоторые клинические наблюдения, которые на первый взгляд противоречили интуиции, – вспоминает Хоос. – Пациенты говорили, что чувствуют себя намного лучше, хотя на КТ все выглядело намного хуже. Все потому, что иммунная система отправила армию клеток на борьбу с опухолью, из-за чего на компьютерной томографии она выглядела больше.

В краткосрочной перспективе чувства пациентов оказались более точными детекторами, чем технологии визуализации.

– У пациента произошло симптоматическое улучшение, но врач не видит этого на компьютерной томографии, – рассказывал Хоос. – Это заставило нас задуматься: тут явно что-то большее, чем на первый взгляд.

А еще стало ясно, что для того, чтобы точнее оценить иммунотерапию, нужно больше рассчитывать на наблюдательное искусство врача и меньше – на снимки опухолей.

Рассказ – не данные.

Так говорят врачи. Но иногда именно рассказы пациентов позволяют по-новому взглянуть на непонятное биологическое явление.

Со временем можно будет изменить параметры успеха для испытаний иммунотерапевтических средств от рака и переписать критерии для FDA. Но это будущее могло не настать, если бы они отказались от этого лекарства.

– Насильно пропихнуть новые критерии для FDA было невозможно, – говорит Хоос. Вместо того чтобы менять правила игры, нужно просто сдвинуть ворота.

В конце концов основной смысл параметра ВБП, самая важная буква в нем – не П, а В. Не прогресс опухоли, а выживание пациента.

– Это лучшая возможная цель, – говорит Хоос. – Если лекарство действительно полезно, оно должно продлить пациенту жизнь.

Это звучит очевидно, но, как ни странно, не является частью клинического протокола. По химиотерапевтическим критериям, пациентов, которые чувствуют себя лучше, несмотря на то, что на компьютерной томографии их опухоли не уменьшаются, называют «нестандартными реакциями». Они выживают, но при этом не считаются.

Хоос верил, что у них достаточно данных, чтобы добиться успеха. Если игнорировать прогресс опухоли и сосредоточиться только на выживании пациента, то статистические графики свидетельствовали о важном новом лекарстве – и даже, возможно, о прорыве в борьбе с раком.

Мистер Гомер, пациент Волчка, продолжил принимать антитела к CTLA-4 и после двенадцатинедельного периода исследования. Он поступил в клинику кандидатом на хоспис, но к шестнадцатой неделе он уже не страдал от ужасной боли в животе и даже почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы съездить в короткий отпуск с друзьями. Через год снимки показали, что очаги поражения и опухоли практически полностью исчезли. Но в 2006 году мистер Гомер не считался. В двенадцатинедельный период клинического испытания антитела к CTLA-4 его опухоли на снимках КТ не уменьшились. Он не подходил под категорию «выживаемость без прогрессирования», так что его данные говорили, что лекарство, которое в конечном итоге спасло ему жизнь, не нужно одобрять к применению.

Главная буква в критерии ВБП – В, то есть выживаемость пациента. Именно по ней и следует оценивать эффективность лекарства.

Но могли ли они это доказать?

– Нам не обязательно было убеждать в этом FDA, – объясняет Хоос. – Если вы можете продемонстрировать повышение выживаемости, FDA совершенно все равно, почему именно пациент дольше живет! Главное, чтобы это повышение было реальным. А у нас оно реальное!

Если препарат демонстрирует повышение выживаемости, комиссии по сертификации лекарств абсолютно все равно, почему это происходит. Главное, чтобы повышение было реальным!

Более трудной задачей оказалось убедить начальников Хооса из BMS продолжить исследование, продлить его и использовать новые целевые показатели, измерявшие общую выживаемость.

– Когда вы меняете цель исследования и вас интересует не просто выживаемость без прогрессирования, а выживаемость в целом, временные рамки приходится сильно расширить, – говорит Хоос. – Исследование продлили на три года!

Затраты на трехлетнее испытание лекарства – экспериментального лекарства, которое уже «провалилось» по стандартным меркам, – на пятистах пациентах составляли миллионы, миллионы долларов.

Тем не менее компания согласилась.

– У нас было достаточно уверенности, чтобы не бросить все. Мы могли провалиться на нескольких этапах. Можно неправильно спроектировать испытание. Не получить внутренней поддержки. Войти в партнерство не с той группой, измерять не те конечные результаты. Или, даже сделав все правильно, прийти к неправильным выводам. Способов провалиться целый миллион. Это верно для любых клинических испытаний по всему миру. «Выживают лишь те, кто достаточно стоек, чтобы довести эксперимент до конца, не остановившись на раннем этапе», – говорит Хоос. – Вот как добиваются настоящих прорывов.

То был всеобъемлющий, тщательно продуманный план, на который понадобились миллионы долларов и шесть лет и который изменил лицо медицины. Но Хоос может рассказать нам, как создать прорывную терапию с немецкой точностью и всего в одном предложении.

– В общем, у вас есть механизм, который работает [CTLA-4], а также настойчивость и уверенность, вы работаете над ним в клинике, создаете метод, который умеет правильно обнаруживать действие механизма и демонстрировать его FDA и покупателям, – и вот после этого вы чего-то добиваетесь, – с улыбкой рассказывает он. – Именно такой, если очень, очень сильно упрощать, была история «Ипи».

Ипилимумаб стал тем самым лекарством, которое изменило критерии выбора лекарственных средств при их сертификации. Самочувствие пациентов было, наконец, учтено при патентовании.

Теперь в онкологии можно использовать слово исцеление (cure), – продолжает Хоос. – Это больше не фантазия и не жестокое обещание, которое невозможно выполнить. Мы еще не знаем, кто будет среди удачливых пациентов, которые полностью вылечатся, но мы уже видели несколько случаев выздоровления. Когда мы начали работу в 2011 году, отдельные пациенты излечивались.

Когда данные длительного слепого исследования раскрыли, выживаемость при метастатической меланоме уже улучшилась.

– Ипилимумаб дал 20 процентов общей выживаемости, – говорит он. – Это большой шаг в правильном направлении, и цифры продолжают расти.

Сейчас эти цифры еще и подкрепляются использованием комбинированной терапии; данные продолжают появляться, и цифры меняются практически ежемесячно.

– Для кого-то наступает функциональное выздоровление, а у других болезнь на самом деле полностью исчезает и больше не возвращается, так что это может быть настоящим исцелением, – говорит Хоос.

* * *

«Ипи» – это не лекарство от всех видов рака, но именно успех «Ипи» стал прорывом для раковой иммунотерапии. Он разжег огонь под сообществом исследователей рака и изменил направление работы для ближайших десятилетий. Внезапно обнаружилось, что годы провальных экспериментов с иммунотерапией нужно пересмотреть в свете новости, что ученые пытались «завести» иммунную систему, стоящую на ручном тормозе. А сейчас впервые стало известно, как снять этот тормоз.

Новая информация о уловках, которые придумывает рак, чтобы избегнуть иммунного надзора, вдохновила ученых из самых разных областей науки заняться иммунологией. Те же, кто и без того ей занимался, теперь ищут другие контрольные точки и, может быть, другие тормоза. И, что важнее всего, этот прорыв ясно и недвусмысленно дал понять, что человеческой иммунной системе можно помочь распознавать и убивать рак; открылся новый перспективный фронт в нашей старой как мир войне против этого заболевания.

То был «пенициллиновый момент» для рака. Мы все еще живем в нем, и это очень интересно. Но если история иммунотерапии рака и может нас чему-то научить, так это тому, что надежду нужно очень сильно приправлять осторожностью.

Глава шестая

Не искушайте судьбу

Мы ищем там, где светло.

– Гёте

История любого больного раком – это путешествие, и у некоторых оно дольше и тяжелее, чем у других. Путешествие Брэда Макмиллана продлилось двенадцать лет. Оно началось в 2001 году с пятнышка на пятке, темного кружка под мозолью, похожего на пузырик во льду. Брэд был бегуном и по выходным играл в баскетбол; у него бывали кровавые мозоли, но эта почему-то увеличивалась. После ежегодного медосмотра его отправили к дерматологу. Дерматолог сказала, что это нужно немедленно удалить.

Спешка удивила Брэда, как и то, насколько большой кусок она отрезала от его ступни. Она отправила его в лабораторию и сказала ему ждать.

Брэд вернулся к своей жене Эмили в приемный покой; она сидела одна среди целого моря стульев. Время было уже после пяти в пятницу, перед Днем поминовения[5]. Сотрудники лаборатории словно остались на работе специально для них, и это показалось им необычным, а необычное в медицинской обстановке обычно пугает. Брэд пошутил, что у него забрали фунт плоти, Эмили

попыталась обсудить планы на выходные, а потом наконец вернулась дерматолог. Требуются дополнительные анализы, сказала она, но у Брэда меланома, и ему нужно снова вернуться на следующей неделе. Дерматолог ненадолго замолчала, посмотрела на Брэда, потом на Эмили. «“Будьте добры друг к другу в этот уикэнд”, – сказала она. – Хорошо?» Очень трудно было не понять, что она имеет в виду.

Они попытались осмыслить происходящее по пути домой. Брэд вырос в семидесятых и восьмидесятых, когда солнцезащитные кремы были не обязательны, светловолосый мальчишка из Южной Калифорнии, рожденный, чтобы загорать. Рак кожи ведь именно так работает, правильно? Да и вообще любой рак: это история вашей жизни, которая в конце концов напоминает о себе. Брэд, конечно, получил за жизнь немалую дозу ультрафиолета, но на ступне? Там не бывает солнечных ожогов. Единственное, что они смогли вспомнить на эту тему, – меланома на пальце ноги у Боба Марли. Для Боба все закончилось плохо, но, с другой стороны, Боб игнорировал все советы врачей. «Будьте добры друг к другу», – сказала врач Брэда. Они решили не игнорировать этот совет.

Рак – это история вашей жизни, которая в конце концов напоминает о себе.

В тридцать один год Брэд все еще считал себя неуязвимым. Он был по природе оптимистом и наслаждался жизнью, которая лишь подтверждала его мировоззрение. У него была отличная новая работа в процветающем технологическом стартапе в эпоху, когда технология переживала бум, и здоровая годовалая дочка.

Они не были богаты, но все равно были уверены, что у них все будет хорошо. Настало новое тысячелетие, шумиху о «проблеме 2000 года» унесло волнами новых товаров, услуг и технологий из Кремниевой долины. В Сан-Франциско считалось практически религиозной доктриной, что прилежная работа и умная технология смогут найти решение буквально для чего угодно, даже для этой штуки на его ступне, этой меланомы. Брэд победит ее;

«Черт возьми, отрежьте мне всю ступню, – сказал он врачу, – что угодно, лишь бы сработало».

Но когда пришли результаты анализов, оказалось, что удаление ступни не поможет. Меланома уже распространилась. Она поднялась по ноге и добралась до лимфатических узлов в колене Брэда. И это, как ему сообщили, относительно хорошая новость: она только в ноге и только ниже колена. Меланома – это не просто рак кожи, хотя начинается она именно там. Она перемещается быстро, а когда добирается до жизненно важных органов, особенно легких или мозга, это уже смертельно опасная четвертая стадия. У Брэда на данный момент была стадия 3b.

Меланома – это чрезвычайно агрессивная форма рака. Она очень быстро перемещается, а, добравшись до мозга или легких, дает опасную четвертую стадию.

За шоком последовала бравада. Они справятся с этой штукой. Хирург вырежет все, что найдет, а потом они облучат эту область радиацией, чтобы убить и то, что не нашли. Таким был стандартный уход. Но Брэд хотел чего-то большего. Радиотерапия – это что-то из доцифровой эпохи, скорее из 1902 года, чем из 2002. Брэд хотел что-то суперсовременное, экстремальное. И кое-что нашлось. Не совсем новое, но одобренное FDA только в том году и вполне подходящее под описание «экстремальное». Это лекарство не помогало большинству пациентов, и его эффекты были непредсказуемыми. Большинство считало, что его вообще не стоит использовать для лечения рака. То было «иммунотерапевтическое» средство. Брэд решил, что хотя бы попробовать стоит.

* * *

Интерферон^1 – одно из самых незаслуженно расхваленных лекарств за последнее время, но в то же время это на самом деле важный и мощный цитокин. Как объяснил онколог Брэда, интерферон помог небольшому, но реальному количеству онкобольных, особенно в сочетании с радио– и химиотерапией. Результаты ненадежны, а само лекарство токсично – в клинических испытаниях большинство пациентов сообщали, что чувствуют себя так, словно целый год болели тяжелым гриппом, – но, тем не менее, польза оказалась достаточной, чтобы FDA одобрило лекарство, да и на чисто интуитивном уровне идея иммунотерапии ему нравилась. Он боролся с простудой с помощью апельсинового сока и солнца, а еще он был иррационально – хотя и, как оказалось, совершенно правильно – уверен, что его иммунная система особенно сильна и обладает превосходной способностью побеждать болезни.

Интерферон – одно из самых незаслуженно расхваленных лекарств.

Ему прописали годовой курс интерферона, по большей части – путем самостоятельных инъекций дома. Брэд мужественно боролся с головокружением и похожими на грипп симптомами, стараясь сохранять хорошее настроение, но затем постепенно начал сходить с ума.

Эмили сначала заметила растущую раздражительность Брэда. Подобное настроение не было для него характерно, но, с другой стороны, он недавно узнал, что у него рак, да еще и одновременно поступил на новую сложную работу – кто в такой ситуации не будет себя вести немного странновато? А потом «странности» переросли в нечто большее. В разговорах Брэд начал все чаще рассказывать истории о том, что его новые коллеги плетут против него заговор.

Он был совершенно уверен, что совершил нашумевшее убийство Чандры Леви в Вашингтоне. Он же виноват и в скандале со священником-педофилом. Если в вечерних новостях говорили о чем-то плохом, за этим совершенно определенно стоял Брэд. Ночами он ходил по комнате, следуя за голосами. Однажды он, отчаянно махая руками, позвал жену в ванную и запер дверь.

«Будь очень осторожна», – прошептал Брэд. Он сказал Эмили, что нужно вызвать полицию. Та вместо этого вызвала скорую помощь. Брэда положили в психиатрическую больницу и назначили ему курс антипсихотических препаратов. Лечение интерфероном прекратили.

То были очень тяжелые недели для Брэда и, наверное, еще более тяжелые для Эмили, но постепенно, когда антипсихотики начали действовать, и интерферон покинул организм Брэда, она снова увидела человека, которого знала и любила. Психоз – это редкий, ужасающий побочный эффект от интерферона, и, к счастью, он не был перманентным. Это хорошая новость. Плохая новость – запланированное лечение от рака продолжить нельзя.

Его врач предложил альтернативу – новое экспериментальное иммунотерапевтическое лекарство, которое проходило клинические испытания. Именно чего-то такого и хотел Брэд: современное, новейшее из нового. Один из центров испытаний располагался в клинике его коллеги по Стэнфордскому онкологическому центру, доктора Дэниэла С. Чена^2.

Инъекции интерферона вызвали у пациента приступы психопатии, головокружения, симптомы гриппа и звуковые галлюцинации.

Дэн Чен был врачом и ученым, доктором медицины и кандидатом наук, одной ногой стоявший в онкологической клинике, где занимался лечением пациентов с меланомой, а другой – в иммунологической лаборатории. От него как от сына иммигрантов-ученых^3 ждали, что он тоже выберет для себя научную стезю. К счастью, его действительно интересовала наука. Он изучал молекулярную биологию в МТИ и буквально в последний момент решил получить сразу и медицинское, и научное образование. Он вернулся обратно на запад страны, во время вскрытия трупа познакомился с девушкой и женился на ней. Деб, его жена, продолжила изучать акушерство и гинекологию, а Чен завершил подготовку онколога и защитил кандидатскую диссертацию по микробиологии и иммунологии в Университете Южной Калифорнии, после чего перебрался в престижную лабораторию Марка Дэвиса в Стэнфорде, в которой когда-то открыли рецепторы Т-лимфоцитов^4.

Чен быстро узнал, что работать сразу по обе «стороны» медицины, «от кабинета до кушетки», очень полезно, пусть и слегка утомительно. В Стэнфордском онкологическом центре Чен управлял отделом метастатической меланомы и принимал пациентов, но большую часть времени проводил в лаборатории, чтобы лучше узнать, как взаимодействуют рак и иммунная система и как с помощью технологии улучшить это взаимодействие. Кроме всего прочего, он принял участие в работе над патентованной микросхемой, которая визуализирует взаимодействие Т-лимфоцитов с различными антигенами, своеобразными видеоскопом, который изображал иммунный ответ в виде светящихся аур и цитокиновых вспышек.

Хороший врач должен соединить мир онкологической клиники и лаборатории.

Соединять миры онкологической клиники и лаборатории – уделять время и «болезни как загадке», и «болезни как вопросу жизни и смерти» – на первый взгляд кажется очевидным сочетанием, и некоторые ученые именно так и поступают. Но чистые исследования и гуманистическое искусство врача различаются примерно так же сильно, как работа пивовара и бармена. В лаборатории все посвящено болезни, и рак – одновременно злодей и герой. Он настойчиво борется за свое существование и выходит в мир с уверенностью и креативностью. И, в отличие от большинства нормальных клеток организма, он бессмертен – это мутировавшая версия «себя», которая не слушает призывов подчиниться и умереть во имя высшего блага. А высшее благо в это время сидит в приемном покое. Там, у вашего пациента, друга или матери, рак – это совсем другое. Видя его, вы хотите вернуться в лабораторию и научиться его уничтожать.

В то время большие надежды в области иммунотерапии рака возлагали на противораковые вакцины. Они хорошо работали на мышах, и, в отличие от интерферона, эти вакцины были таргетированными и предназначались конкретно для рака, то есть побочных эффектов у них немного. Дэн Чен помогал с исследованиями одной из многообещающих потенциальных вакцин – специфической противомеланомной терапии под названием пептид E467, разработанной доктором Дэвидом Лоусоном. Брэд был одним из первых, кому ее предложили – если, конечно, он согласен стать подопытным кроликом. Брэд не возражал: с его точки зрения, это было менее рискованным, чем просто сидеть и надеяться, что рак не вернется.

Брэду нравился Дэн Чен. Он чувствовал в нем родственную душу, и это чувство было взаимным. Как и Брэд, Чен был атлетичным калифорнийцем из поколения X, амбициозным и уважаемым профессионалом, который любил хороший виски, играл на электрогитаре и верил, что сможет сделать свой вклад в будущее. А образ будущего, изложенный Ченом, очень нравился Брэду. Чен не просто верил, что иммунную систему можно использовать в борьбе с раком: он относился к этому с энтузиазмом и был до странности красноречив и терпелив, даже переводя сложные иммунные подробности, непонятные даже большинству онкологов, в термины, доступные пациентам. Брэд задавал ему прямые вопросы и получал прямые ответы. Они быстро подружились.

Раз в неделю Брэд переезжал мост и приходил в кабинет Чена. По возможности Брэд старался приходить на прием к Чену последним, чтобы не только получить лечение, но и несколько часов обсуждать с ним научные данные. Каждую неделю Чен надевал перчатки и вводил 1 см^3 экспериментальной вакцины прямо под кожу ягодицы Брэда. Когда Брэд через неделю возвращался, Дэн прощупывал сморщенное место инъекции большим пальцем. Оно все больше напоминало кратер, изъязвленный и провалившийся. Казалось, что иммунная система реагирует настолько агрессивно, что просто съедает всю ткань без разбора. Дэн описывал реакцию Брэда на вакцину как «потрясающую, самый мощный иммунный ответ, который я когда-либо видел».

«Посмотрите», – говорил Брэд, стягивая шорты. Он гордился тем, что его иммунная система «надирает раку задницу», и анализы крови подтверждали визуальные наблюдения. E4697 действительно пробудил иммунную систему Брэда. Но поможет ли он ей убить раковые клетки?

– Было видно, что T-лимфоциты в той области делают именно то, что должны делать, – говорит Чен. В месте инъекции у Брэда, похоже, быстро развивался так называемый специфический опухолевый иммунитет: армия T-лимфоцитов, настроенных конкретно на антиген меланомы под названием GP 100, который экспрессировали клетки меланомы Брэда. Снимки подтверждали анализы крови. Говорить об этом было, конечно, рано, да и он никогда бы не сказал такое пациенту, но если болезнь Брэда и дальше развивалась бы так, как видел Чен, это имело бы значительные последствия для отрасли иммунотерапии. А для Брэда это стало разницей между жизнью и смертью.

– Но иногда вы видите то, что хотите видеть, – говорит Дэн Чен. – в случае с Брэдом мы видели сильную иммунную реакцию в ответ на вакцину.

В научном эксперименте всегда есть место статистическим выбросам, которые не влияют на общий итог исследования.

Чен видел ее с помощью своей машины по визуализации антигенов: реакция на антигены рака изображалась в виде характерных фейерверков. Но Брэд был статистическим «выбросом», и его подавляющая локализованная реакция на вакцину воспроизводилась далеко не у всех.

Чен описывает реакцию иммунной системы пациентов на чужеродные антигены как колоколообразную кривую. Большинство людей находятся в середине кривой, это статистически «нормальная» реакция иммунной системы. В правой части находится небольшая, но все же немалая популяция с экстремально сильной иммунной реакцией, а в левой части – наоборот, с ослабленной. Брэд находился далеко в правой части распределения. Его иммунная система давала экстремальную реакцию практически на все, по крайней мере, поначалу.

– Для Брэда это было хорошо, – вспоминает Чен. – Но в какой-то степени это давало ложную надежду для всей отрасли, потому что он не был типичным пациентом.

Большинству пациентов в группе Брэда вакцина вообще почти никак не помогла. Это было сильным разочарованием. То, что назвали клиническим испытанием, больше походило на лотерею.

– Сейчас иммунотерапия рака считается большим успехом, – говорит Чен. – Это действительно был прорыв. Но на самом деле этот успех стоит на долгой истории неудач. И от этих неудач страдают пациенты.

Все данные, если их собирать правильно, ценны; даже провальные исследования чему-то могут научить. Вакцина оказалась непригодной для иммунотерапии; оглядываясь назад, Чен даже задает себе вопрос, не принесла ли она больше вреда, чем пользы. Но вот с точки зрения сбора данных клинические испытания Чена были успешными. А тогда казалось, что они еще и помогли Брэду.

* * *

Прошло почти три года после испытания вакцины, и у Брэда по-прежнему не было рака. Он надеялся, что вся эта история останется позади, что можно будет просто ввернуть этот рассказ в какой-нибудь речи на бизнес-конференции или политическом послании. Он победил рак, а его технологический стартап выкупила интернациональная корпорация. В 2005 году, когда две семьи встретились, чтобы отметить годовщину НПЗ («нет признаков заболевания») Брэда, Чен привез с собой несколько бутылок сономского вина и попытался не задумываться над тем, что они искушают судьбу. Казалось вполне вероятным, что они на самом деле победили, или, по крайней мере, что победил Брэд, и вакцина ему помогла.

Хуже диагноза «рак» может быть только повторно диагностированное заболевание, когда казалось, что «все уже позади».

В тот год конференцию Европейского общества медицинской онкологии проводили в Барселоне. Деб, жена Чена, договорилась о недельном отпуске, чтобы провести время вдвоем с ним, без детей.

Они шли по улице Лас-Рамблас, собираясь отведать каталонских блюд, и тут зазвонил мобильный телефон Чена. На экране был номер Брэда, и он сразу понял, что новости будут не хорошими. Он понял, что ожидал этого звонка, готовился к нему. Рак Брэда вернулся, и это была совершенно новая опухоль – она мутировала, улучшила себя и сбежала.

– Мало что может быть хуже, чем диагноз «рак», – тщательно подбирая слова, объясняет Чен. – И одна из таких вещей – когда вы считаете, что победили рак, а вам снова ставят диагноз.

Специалисту по меланоме такое очень знакомо. А вот для любого пациента с меланомой это становится убийственным сюрпризом.

Ремиссия – этот период течения хронической болезни, который проявляется значительным ослаблением или исчезновением симптомов.

Новый рак Брэда обосновался вдоль главной артерии, проходящей через его таз и вдоль подвздошного гребня. Сначала они сделали операцию – глубокий надрез. После операции Брэд частично утратил чувствительность ступни – во время процедуры задели седалищный нерв, – но хорошая новость состояла в том, что хирург нашел лишь один пораженный раком лимфатический узел из шестнадцати исследованных. То была твердая масса размером с яйцо, черная от мертвых тканей. Хирург решил, что это признак по крайней мере частично успешной иммунной реакции. Может быть, это все из-за вакцины – вполне возможно, учитывая, что у Брэда несколько лет была ремиссия. Чен не был точно уверен. Так или иначе, успех получился неполным.

Брэду снова пришлось проходить терапию, чтобы убить оставшиеся раковые клетки, которые упустили при операции. Он спросил Дэна насчет вакцины с испытания лекарства E4697. Один раз она уже сработала, правильно? Может быть, нужно попробовать ее снова?

Но Чен знал, что, к сожалению, все далеко не настолько просто. Как и иммунная система, рак живой, и он адаптируется. А экспериментальная вакцина Чена – как и все вакцины – нет. Она не может учитывать непредвиденных мутаций и мутаций этих мутаций. Именно эта способность к тайной эволюции – «побегу» – и делает рак настолько неуловимой целью.

T-лимфоциты, активированные вакциной, могли убить беглые раковые клетки, экспрессировавшие этот антиген. Но вакцинация была слишком локальной; она не разошлась по всему организму Брэда. И ее после окончания испытания не обновляли – это было невозможно и неэтично. Испытания провалились и были закрыты. Выжившие раковые клетки остались, невидимые на снимках, они росли и мутировали.

Как и иммунная система, рак живой, а потому способен адаптироваться к лекарствам и вакцинам, а вот вакцины на это не способны.

В идеальном мире Брэд мог получить новую, улучшенную вакцину, которая соответствовала бы новым антигенам в мутировавшем раке – примерно так, как каждые несколько лет мы получаем новые прививки от гриппа, соответствующие новейшим мутировавшим штаммам. Для производства подобной вакцины требуется быстрое секвенирование полного генома и пациента, и опухоли; нужны мощные биоинформатические алгоритмы, запущенные на компьютерах, которых в то время не существовало, чтобы сравнить все белки из клеток организма Брэда с белками в клетках опухоли и найти лучшие раковые антигены для таргетирования T-лимфоцитов; наконец, нужна еще и техническая возможность быстро создать персонализированную вакцину на основе этих данных^5. Сейчас мы можем это сделать; в 2006 году этот идеальный мир был научной фантастикой^6.

* * *

Брэд все еще восстанавливался после операции, так что Дэн позвонил Эмили и дал ей совет: Брэду нужно попробовать записаться на одно из клинических испытаний многообещающего нового иммунотерапевтического средства против рака – ингибиторов контрольных точек. Чен уже много лет с большим энтузиазмом относился к открытию Эллисона, и сейчас уже планировались экспериментальные испытания, которые проводили две конкурирующие компании, производившие две разных версии антитела к CTLA-4. Первое лекарство, тремелимумаб, разработала Pfizer, второе – версия Джима Эллисона, ипилимумаб, – Bristol-Myers Squibb. Коллега Дэна по Университету Южной Калифорнии, доктор Джеффри С. Вебер^7, возглавлял одно из всего трех проводившихся испытаний, проверяя лекарство на безопасность.

Чен своими глазами видел бурную иммунную реакцию Брэда – и это хороший признак того, что он хорошо отреагирует на новую иммунотерапию. Брэд хотел записаться на испытание. Мог ли Дэн ему помочь?

Способность к тайной эволюции делает рак неуловимой целью для вакцин.

Чен мог порекомендовать его, но решать в конечном итоге было не ему. Он знал доктора Вебера: они работали вместе, изучая вакцины и цитокины. Еще он знал, что команду Вебера накрыло волной звонков от врачей отчаявшихся пациентов со всего мира. Шум вокруг испытаний антител к CTLA-4 стоял безумный. Записаться на них хотели все.

У доктора Вебера была репутация заботливого, скрупулезного клинициста. Его требования к пригодности пациентов для этого испытания, соответственно, были весьма строгими.

Дэн написал Веберу, сообщил ему медицинскую историю и статистику Брэда и, кроме того, сказал, что Брэд Макмиллан давал самую мощную иммунную реакцию из всех, кого Чен видел своими глазами. Чен не мог давить, но изложил свою точку зрения. Вебер спросил, хочет ли он направить к нему своего пациента.

Брэд записался на испытания антитела к CTLA-4 той же осенью.

Отключение «тормозов» у Т-лимфоцитов может привести к серьезной аутоиммунной реакции, которая в конечном счете может уничтожить не только рак, но и здоровые органы.

У некоторых пациентов блокирование «педали тормоза» CTLA-4 может в буквальном смысле определять, будут их Т-лимфоциты реагировать на опухоль или нет. А вот для пациентов вроде Брэда, с его гиперактивной иммунной системой, которая почти срывалась на аутоиммунность, блокирование «тормозов» оказалось весьма опасным маневром.

– У Брэда была совершенно безумная реакция, – вспоминает Чен. Антитела к CTLA-4 запустили в иммунной системе Брэда процесс, больше напоминавший бунт, чем точечную военную операцию. Первую инъекцию экспериментального лекарства MDX010 Брэд получил 5 октября. Буквально через неделю его шея, руки и лицо покрылись сыпью, а близ места инъекции на бедре появился огромный рубец. И с каждым днем становилось все хуже.

– Брэду было очень, очень плохо, – рассказывает Дэн. – Он не мог есть больше месяца, и в конце концов ему пришлось дать чуть ли не самые сильные из доступных нам лекарств, чтобы остановить иммунную реакцию.

Брэд лег в больницу под присмотр доктора Вебера через день после Рождества. Он потерял больше двадцати килограммов и пережил несколько ужасных недель. Атака иммунной системы на кишечник, как позже рассказывал Брэд, было самым жестоким из всего, что Брэду когда-либо довелось пережить.

Медосмотр показал, что экстремальная иммунная реакция повредила его желудочно-кишечный тракт. Оказалось ли ее достаточно, чтобы уничтожить заодно и рак Брэда? Об этом можно судить только со временем.

Брэд постепенно восстановился после клинического испытания антител к CTLA-4. В 2007 году его организм был чист от рака, он снова набирал вес и чувствовал себя практически как раньше. Семейное рождественское письмо было полно осторожной надежды, а в августе следующего года он написал своему другу, что снимки ПЭТ/КТ и МРТ мозга показали, что по-прежнему все чисто. «Это моя вторая двухлетняя годовщина НПЗ, – заметил Брэд, но решил, что на этот раз лучше ничего не праздновать. – Не хочу снова искушать судьбу!» Да и вообще, он знал, что сейчас Дэн особенно занят: трое детей, онкологическая практика и новая работа в отрасли биотехнологии.

* * *

В 2006 году Дэн Чен принял предложение Genentech, суперсовременные лаборатории которой стояли прямо на берегу залива Сан-Франциско. Открытая планировка и специализированные здания были последним писком моды. То было место, где собралось множество ученых-академиков, но при этом не академия. То был мощнейший запас ресурсов для разработки новых лекарств.

К сожалению, онкобольные вынуждены всю жизнь высматривать дым на горизонте. Рак может возвращаться снова и снова.

Уход за пациентами по-прежнему был очень важен для Чена^8, и он сохранил свое место в Стэнфордском онкологическом центре. А Брэд по-прежнему был одним из его пациентов – или, если точнее, пациентом, который стал другом, человеком, который сумел вылечиться от рака. После последнего лечения Брэд регулярно делал снимки, и все было чисто, и к концу 2008 года они с Эмили наконец набрались достаточно уверенности, чтобы перестать высматривать дым на горизонте и начать составлять планы на лучшее будущее. Следующей осенью Чен получил электронное письмо от Брэда и Эмили, радовавшихся рождению дочери. А через пять месяцев Брэд написал снова. Он сделал снимки. Меланома вернулась – в том же месте, на внутренней стороне бедра.

Дэн забросал друга вопросами и вариантами: он уже связался со своим хирургом? Опухоль проверяли на конкретные мутации? Не думал ли Брэд попробовать лечение какими-нибудь одобренными цитокинами, например интерлейкином-2? Это не идеальный вариант, сказал Чен, потому что это средство активизирует иммунную систему в целом, а это большой риск для такой беспокойной иммунной системы, как у Брэда, но некоторым пациентам оно помогло. И, что важнее всего, Брэд его еще не пробовал^9.

Гливек – это лекарство с небольшими молекулами, которое нарушает метаболизм некоторых видов рака. СМИ оптимистично окрестили его «волшебной пулей».

У Брэда заканчивались варианты. В арсенале онкологов в феврале 2010 года было не так и много средств – по крайней мере, против меланомы. Брэд и Эмили перестали думать о победе над раком. Теперь они поставили перед собой цель сдержать его, не дать снова распространиться после следующей операции. Даже это – уже победа. Брэд и Чен общались несколько месяцев; Брэд перебирал варианты и пытался разобраться в данных клинических испытаний, которые нашел в Интернете. Наконец он решил попробовать таргетированную терапию – «Гливек». Это было не иммунотерапевтическое средство, оно никак не было связано с иммунной системой. «Гливек» – лекарство с небольшими молекулами, принимаемое орально; оно нарушает метаболизм некоторых видов рака. В 2008 году некоторые оптимистичные медицинские журналы назвали это средство «волшебной пулей» и «чудесным лекарством». Другие даже говорили о нем как о «прорыве в лечении рака»10. Звучало все хорошо. Лекарство показало хорошие результаты для пациентов со специфической генетической мутацией^11, вызывавшей одну из форм лейкемии. У Брэда не было ни мутации, ни лейкемии, но тогда была надежда, что «волшебная пуля» поможет и против других видов рака. Рискнуть стоило. Он мог попросить своего основного онколога из Калифорнийского университета в Сан-Франциско прописать это средство «офф-лейбл» и, что замечательно, оно еще и будет покрываться страховкой.

«Я бы посоветовал тебе попробовать его вместе с иммунотерапией, – сказал Чен, – может быть, с ИЛ-2». Если они и смогут победить этот новый рак, добавил он, то прямо сейчас, сразу после операции. Но Брэд уже и без того перетерпел немало побочных эффектов, а ИЛ-2 был особенно знаменит своей суровостью. Он сказал Чену, что «будет держать его в уме на всякий случай», и решил попробовать «Гливек». Какое-то время его стратегия работала, но потом перестала, и весной 2012 года Брэд услышал роковую новость. Четвертая стадия. Меланома дала метастазы в печень и, возможно, еще где-то поблизости. Он знал, что это плохой диагноз, но все еще надеялся победить – уже в пятый раз, сражаясь как можно агрессивнее, и он довольно хорошо представлял себе, как.

За время своей борьбы с раком (а он уже возвращался в пятый раз) Брэд стал своему доктору настоящим другом.

Наука о раке совершила значительный прогресс за одиннадцать лет, которые прошли с того времени, как Брэду диагностировали рак. Экспериментальный ингибитор контрольных точек, который Брэд принимал в 2004 году, превратился в одобренное FDA лекарство под названием ипилимумаб. Блокирование CTLA-4, «педали тормоза» Т-лимфоцитов, помогло некоторым онкобольным, но вот для гиперактивной иммунной системы Брэда это оказалось чересчур, так что от него решили отказаться. Но еще с тех пор, как они с Дэном Ченом стали друзьями, Чен проявлял немалый энтузиазм к другому открытию – еще одной контрольной точке. И в последние месяцы этот энтузиазм взлетел просто до небес. Брэд надеялся, что Чен сможет воспользоваться этими новыми событиями в своей жизни, чтобы спасти жизнь ему.

* * *

У Genentech не было собственного производства иммунотерапевтических лекарств, когда Чен поступил к ним на работу в 2006 году; примерно в это же время Чен обнаружил, что его начальник, отвечавший за «пациентскую сторону» разработки лекарств, вице-президент компании Стюарт Луцкер (доктор медицины и кандидат наук), – молекулярный биолог. Более того, большинство онкологов в Genentech были биологами.

– А молекулярные биологи ненавидели иммунотерапию, – смеется он. – Я серьезно, ненавидели!

Если честно, то история отрасли действительно давала им немало причин для ненависти. Но, какова бы ни была причина, компания наняла целый ряд онкологов-иммунотерапевтов^12.

Единственная в истории посмертная Нобелевская премия была присуждена Ральфу Стайнману, открывшему дендритные клетки.

Одним из них был Айра Меллман. Меллман имел за плечами выдающуюся двадцатилетнюю карьеру, которая включала в себя в том числе постдокторскую работу в нью-йоркской лаборатории Ральфа Стайнмана, известного канадского врача и ученого, открывшего дендритные клетки (и получившего в 2011 году единственную в истории посмертную Нобелевскую премию)13. Сам Меллман работал председателем департамента в Йельском медицинском училище и научным директором Йельского онкологическго центра, и его имя стояло в числе соавторов всех учебников по клеточной биологии. И он отказался от всего этого, чтобы переехать в Genentech и делать там молекулы.

В этом, конечно, была своя выгода, но для Меллмана решение было связано в первую очередь не с карьерой и деньгами, а с семьей и друзьями – оба его ребенка страдали от хронических воспалительных заболеваний, а с каждым годом все больше друзей погибали от рака.

– Видеть все это, а потом получить возможность перебраться в лучшее место на Земле для открытия новых лекарств… я не знаю, можно ли сказать, что это было для меня моральной обязанностью, – объяснял Меллман. – Но это точно стало для меня серьезной мотивацией.

Если контрольная точка CTLA-4 лишь приоткрыла дверь к возможностям иммунотерапии рака, то PD-1 угрожала распахнуть ее настежь.

Руководители Genentech собирались дважды в неделю; зал собраний служил, по сути, капитанской рубкой огромного корпоративного корабля. Начальником Меллмана в производстве молекул был доктор Ричард Шеллер, биохимик, обладатель премии Ласкера; в компании он работал вице-президентом отдела исследований и ранней разработки. Именно он отвечал за дальнейший курс компании, и в его кабинете каждую неделю шли оживленные дискуссии о том, каким должен быть этот курс; с одной стороны, выступали «секретные» иммунотерапевты Меллмана, с другой – онкологические биологи. Никто не хочет признаваться, что они были напряженными, предпочитая употреблять термин «оживленные»14, и особенно оживленными они стали, когда разговор заходил о молекуле под названием PD-1. Если CTLA-4 приоткрыла дверь, ведущую к возможностям иммунотерапии рака, то PD-1 угрожала распахнуть ее настежь. По крайней мере, так считали иммунологи.

* * *

Как и в случае с большинством значительных открытий, PD-1 нашли ученые, искавшие что-то другое. В данном случае «чем-то другим» был естественный «контроль качества» организма, который уничтожает опасные T-лимфоциты до того, как они попадут в кровеносную систему.

Как известно иммунологам, T-лимфоциты вырабатываются вилочковой железой. У каждого из них свой антигенный рецептор, который выбирается случайным образом – «лотерейный» подход к борьбе против неизвестных антигенов.

T-лимфоциты, которые срабатывают только на чужеродные, «не свои» антигены, – хорошая защита. Но вот T-лимфоциты, которым случайным образом достаются рецепторы, активируемые самим организмом, – T-клетки, выигравшие в лотерею «свои» антигены, – опасны. Если они выйдут за дверь, то нападут на организм и вызовут аутоиммунную болезнь вроде волчанки или рассеянного склероза. В общем, чтобы они не натворили в организме дел, таким T-лимфоцитам приказывают самоуничтожиться.

Ученые назвали сигнал к самоуничтожению Т-лимфоцита «запрограммированной смертью» (programmed death), или PD. PD встроен во все Т-лимфоциты – на всякий случай. Этот рецептор активируется лигандом – ключом, который подходит к нему и прикрепляется. Но пока что никто не мог найти ни рецептор «запрограммированной смерти», ни его лиганд.

Т-лимфоциты вырабатываются вилочковой железой и имеют свой антигенный рецептор, который выбирается случайным образом.

В начале девяностых иммунолог Тасуку Хондзё и его коллеги из Киотского университета пытались найти гены, отвечающие за PD, надеясь, что это поможет им идентифицировать PD-рецептор. Хондзё разработал процесс исключения^15; то, что осталось, как он предполагал, и является искомыми генами. Хондзё назвал их «Programmed Death-1», или, для краткости, PD-11^6.

Идентификация оказалась неверной – это был не сигнал к самоуничтожению (хотя имя все равно сохранили прежнее). Более того, ученые не знали, какому рецептору соответствует ген и что он делает, но у мышей, у которых не было этого гена, постепенно развивалась болезнь, похожая на волчанку. Хондзё решил, что им удалось найти важный аспект для контроля над аутоиммунными заболеваниями, и продолжил работу.

А дальше история становится сложной – или, по крайней мере, спорной. Далеко не для каждого открытия сразу становятся понятны его контекст и истинная значимость. А иногда ученые находят кусочки «мозаики», о которых известно, что их не хватает, только потому, что другой ученый нашел соседний кусочек и не знал об этом – такое тоже происходит часто. Кроме того, не все открытия, связанные с иммунитетом, рассматривали конкретно в контексте сложных отношений иммунной системы с раком.

В общем, приписывать кому-то одному заслугу в том, что осенило сразу многих, будет не очень полезно. Важно то, что несколько ученых по всему миру использовали новые технологии секвенирования генов и построения изображений и задавали вопросы о генах и клеточных рецепторах, иммунной системе и раке. И независимо друг от друга или вместе они сумели найти все кусочки «мозаики» PD-1. Хондзё действительно нашел именно то, что нашел. И в конце концов это открытие сделало его одним из лауреатов Нобелевской премии по медицине в 2018 году. Но Хондзё был не единственным, кто искал «другую сторону» рецептора PD-1 на T-лимфоцитах. Этим же занимались доктора Гордон Фримен (кандидат наук) и Арлин Шарп (доктор медицины и кандидат наук), носящая очки семейная команда из Гарварда, и доктор Лепин Чэнь, который изучал онкологию в Пекине и получил кандидатскую степень по иммунологии в Университете Дрекселя, после чего возглавил лабораторию в клинике Майо1^7. Все они нашли разные части этой конкретной иммунной «мозаики» и помогли понять, что же такое на самом деле PD-1 и что он делает.

Главный вопрос в теории усиления Т-лимфоцитов звучит так: почему они атакуют и убивают опухоли не у всех пациентов?

Лепин Чэнь наблюдал за попытками создать вакцину от рака. Он видел проблески успеха у команды доктора Стивена Розенберга в Национальном онкологическом институте, которой удалось усилить иммунную реакцию на рак, укрепляя T-лимфоциты, но видел и ограничения этого подхода. Таким способом, конечно, можно было сделать очень мощные T-лимфоциты, улучшить и их качество, и количество. Вакцины от рака вырабатывали эти дополнительные T-лимфоциты в организме, а клеточная технология вроде той, что использовали в лабораториях Фила Гринберга и Стива Розенберга, идентифицировала T-лимфоциты из крови больного раком, которые распознавали нужный раковый антиген, «оплодотворяла» их, создавая армию численностью в девяносто миллиардов, а потом эту армию вводили обратно в кровь. Если эти технологии действительно улучшали T-лимфоциты, почему же они тогда далеко не во всех случаях атаковали и убивали опухоли? То был парадокс, беспокоивший почти каждого онколога-иммунотерапевта.

– Я уже выбрал рак [в качестве карьеры], так что нужно было сохранять позитивный взгляд, – объясняет Лепин Чэнь. – Другие думали: «О, иммунологией рака заниматься бессмысленно, T-клетки не помогут! Просто уйди из отрасли!» Но те, кто оставались, верили, что что-то в этом есть. Оно работает в крови, но не в теле. Почему? Должно быть, что-то в микросреде опухоли – внутри опухоли – работает против [атаки Т-лимфоцитов]».

Лепин Чэнь стал работать над исследованием этой среды в 1997 году, и в 1999-м открыл молекулу, которая вырабатывается некоторыми клетками организма, но в особенно большом количестве экспрессируется определенными опухолями и потенциально участвует в подавлении (отключении) иммунных реакций^18. Он назвал ее B7-HI. В 2000 году Фримен (которому были известны некоторые работы Хондзё) опубликовал статью, в которой говорилось, что эта молекула, экспрессирующаяся некоторыми опухолями, является второй половиной сигнала PD-1, лигандом рецептора PD-1, «инь» для его «яна». Выходило, что молекула B7-HI Лепина Чэня оказалась еще и искомым лигандом «запрограммированной смерти». Фримен и Шарп описали обе стороны биологического процесса. Они назвали эту молекулу PD-L1. (Эти молекулы по-прежнему никак не были связаны с запрограммированной смертью, но имя все равно прижилось.)

Некоторые клетки организма, в особенности опухоли, вырабатывают особые молекулы, которые участвуют в подавлении иммунных реакций.

Главным результатом стало то, что удалось идентифицировать обе стороны «рукопожатия» рецептор-лиганд; когда лиганд подключался к рецептору на Т-лимфоците, Т-лимфоцит прекращал атаку.

Может быть, любой из этих ученых смог бы открыть всю эту «мозаику» самостоятельно, и, может быть, они и смогли это сделать; большинство последующих научных наград они получили все вместе как совместные открыватели, хотя Нобелевскую премию все же получил один Хондзё. Так или иначе, их работа помогла идентифицировать очень интригующую и важную пару молекул. Взаимодействие PD-1/PD-L1, похоже, служило своеобразным стоп-сигналом для T-лимфоцита, секретным рукопожатием, которым можно обменяться с T-лимфоцитом, когда он уже приблизился, чтобы он отменил атаку.

Это полезный сигнал, когда якобы «чужеродная» клетка, которую готовится атаковать Т-лимфоцит, – на самом деле развивающийся плод. Но обнаружилось, что PD-L1 в основном экспрессируется раковыми клетками, причем по похожей причине. Он отключает (или подавляет) иммунную реакцию.

На людях тогда это было еще не доказано, но считалось, что взаимодействие между PD-1 и PD-L1 приказывает Т-лимфоциту отступить. То было «секретное рукопожатие» между клетками организма, которое обратили себе на пользу раковые клетки – особенно с большим количеством мутаций, – чтобы избежать распознавания и нападения со стороны Т-лимфоцитов. PD-L1 помогает раковой клетке маскироваться под нормальную клетку организма. Даже если Т-лимфоциты уже активированы, массово собрались вокруг опухоли и готовы ее убивать, «рукопожатие» PD-1/ PD-L1 говорит им остановиться. Ученые торопливо разрабатывали антитела, блокирующие это «рукопожатие», чтобы проверить их как потенциальную иммунотерапию для рака^19.

PD-L1 полезен, когда речь идет о развивающемся плоде, который иммунитет по ошибке может принять за чужеродную клетку.

Шарп и Фримен в Гарварде опубликовали свой патент на сигнальные пути PD-1 первыми, но разрешили неэксклюзивную дистрибуцию интеллектуальной собственности. Это дало любой лаборатории в мире право на производство антител, блокирующих сигнальные пути. Благодаря успеху ипилимумаба, ингибитора контрольных точек CTLA-4, лекарства, блокирующие «рукопожатие» со стороны PD-1 (T-лимфоцита), быстро пошли в работу; семь фармацевтических компаний получили лицензии на производство антител. В 2006 году наконец-то удалось произвести достаточно человеческих антител к PD-1, чтобы можно было начать их клиническое испытание в качестве средства от рака^20. А вскоре после этого началась гонка и за антителом к PD-L1, лиганда, который участвовал в «рукопожатии» со стороны раковой клетки.

* * *

10 декабря 2010 года сотрудники Genentech все еще спорили, нужно ли компании включаться в иммунотерапевтическую гонку и работать над антителом, блокирующим PD-L1. Проект казался очень рискованной ставкой^21; на тот момент одобрения не получил еще ни один ингибитор контрольных точек. Одно из лекарств против CTLA-4, проверка которого началась еще девять лет назад, по-прежнему сжигало деньги в перезапущенном, длительном клиническом испытании; от другого отказался производитель еще во время второй стадии испытаний – разбитая машина на обочине, служившая предупреждением для путешественников. Дэн Чен (со стороны клинических испытаний), Меллман (со стороны производства молекул) и остальные «подпольные» иммунотерапевты в конференц-зале Genentech решили: сейчас или никогда.

В 2010 году несколько препаратов-ингибиторов контрольных точек находились в стадии эксперимента и ни один из них не казался финансово перспективным.

– Нам, по крайней мере, удалось заявить, что это что-то совсем новое, и нам стоит хотя бы попробовать, – рассказывает Чен. – Даже если никто нас и не слушал, нам все равно казалось важным представить аргумент, что это сильно отличается^22 от других подходов, применяемых к лечению рака, и предлагает пациентам совсем другие перспективы.

Меллман изложил руководителям научные аргументы и новые данные. Он считал, что даже «никудышные модели на мышах» демонстрируют механизм взаимодействия между раком и иммунной системой. «Это означало, что какими бы ни были аргументы, собранные данные о PD-1/PD-L1, были и сами по себе достаточно сильными, чтобы на их основе можно было работать». Чен вдобавок к этому рассказал, что видел в собственной клинике у своих пациентов, включая Брэда. Если существует возможная польза, которая измеряется не просто в дополнительных неделях и месяцах жизни, которая фундаментально отличается от всего, что предлагают другие терапии, даже если она работает и не для всех, то пациенты его онкологической клиники хотели по меньшей мере получить шанс на это преображение жизни.

Каждый пациент онкологической клиники хочет иметь шанс на выздоровление. Поэтому и появляются лекарства, работающие «не для всех».

Дебаты, вспоминает Чен, длились несколько часов, и наконец Шеллер сказал: «Хватит, это уже смешно – мы будем работать над этим». Когда Шеллер изменил мнение, вся комната тоже изменила мнение, и компания поддержала их. Меллман был изумлен. Перед новой командой, работающей над PD-L1, поставили задачу добиться прогресса в течение шести месяцев; если средство не сработает, от него можно будет отказаться с минимальными потерями.

Сроки были невероятно короткими, но команде улыбнулась удача. Несколько лет назад ученые из Genentech тоже наткнулись на лиганд PD-L1 и запатентовали антитело, блокирующее его. Тогда этот лиганд сочли просто еще одним белком на опухолевой клетке, который нужно пронумеровать и занести в каталог^23, чтобы сделать его целью для какого-нибудь очередного стандартного противоракового средства, на которых специализировались фармацевтические компании и которые прибавляли пациентам несколько месяцев жизни. А теперь оказалось, что антитело может помочь в создании совершенно нового типа лекарств.

Антитело к CTLA-4 все еще тестировали в слепых клинических испытаниях, так что результаты были недоступны. Но было очевидно, что CTLA-4 – это контрольная точка, блокирующая процесс, который иммунологи называют праймингом и активацией T-лимфоцита. A PD-L1 ингибировал T-лимфоциты каким-то иным образом. То была не фаза активации. PD-1/PD-L1 останавливали атаку T-лимфоцитов уже после того, как они активировались. Возможно, именно этим объяснялось то, что иммунологи видели в микроскоп. Они видели T-лимфоциты, которые проходят прайминг по сигналу тревоги, активируются антигенами опухолевых клеток, клонируются в миллиардную армию и собираются вокруг опухоли, вырабатывающей антиген. Они получали сигнал «идите и убейте». Они были готовы к атаке. Но потом по какой-то причине ничего не происходило. T-лимфоциты останавливались. Они не атаковали опухоль.

PD-1/PD-L1 – это секретное рукопожатие, которым обмениваются опухоль и Е-лимфоциты при встрече, и именно это является причиной, почему Т-лимфоциты не атакуют раковые клетки.

Может быть, PD-1/PD-L1 – это секретное рукопожатие, которым обмениваются опухоль и T-лимфоциты при встрече на фронте, и именно поэтому активированные человеческие T-лимфоциты не убивают раковые клетки? Этот ингибитор контрольных точек действительно совпадал с гипотезой Чена по поводу того, что происходит в его клинике; многие онкологи-иммунологи по всему миру считали так же. Взаимодействие PD-1/PD-L1 подходило под наблюдения. Оно выглядело в точности как недостающий кусочек иммунной «мозаики». И его нужно было проверить.

* * *

Для Чена и Меллмана то было волнующее время. Они были онкологами-иммунологами, получившими реальную возможность разработать иммунотерапевтическое средство от рака, которое, возможно, будет работать, и они отлично понимали, насколько им повезло. Они получили зеленый свет и финансирование, команду лучших исследователей и потенциальное антитело к PD-L1, уже имеющееся в запасниках Genentech. Их задачей было превратить все это в настоящее лекарство для настоящих пациентов. Это, конечно, нелегко, но в этот раз казалось возможным.

Начали они с опытов на мышах. Антитело к PD-L1 сработало; оно словно заново запускало заглохший «двигатель» иммунной реакции на опухоль, блокируя «секретное рукопожатие» PD-1/PD-L1 со стороны опухоли. Они в очередной раз вылечили рак у мышей. Следующим шагом было сделать человеческие антитела к PD-L1 и посмотреть, смогут ли они заблокировать сигнал опухоли у людей. Чен занимался клиническими испытаниями.

У каждого типа опухоли свой характер, уникальная сигнатура. И когда опухоль начинает отступать, это тоже всегда выглядит по-разному.

Через шесть недель, в феврале 2012 года, его команда получила первые данные первой фазы клинического испытания. Первую реакцию дал пациент 101006 JDS: Джефф Шварц. То был захватывающий момент, но, с другой стороны, это был лишь один пациент с раком почки. Начальником Чена со стороны клинических испытаний был доктор Стюарт Луцкер, и он сказал Чену, что поверит в иммунологический подход, если Чен докажет, что он работает для лечения рака легких, главной причины смерти по всему миру; Луцкер был специалистом по этому раку. Но у Чена были данные и по пациенту с раком легких. Тот еще не дал полную реакцию, но что-то изменилось после того, как он стал принимать лекарство. Чен увидел, что опухоли пациента, которые раньше имели круглую форму, стали шипастыми, словно опухоль отступала вдоль этих шипов вместо того чтобы и дальше врастать в легкое.

– У каждого типа опухолей свой характер, – объясняет он, – уникальная сигнатура, и когда опухоль начинает отступать и умирать, это тоже выглядит на снимках уникальным образом.

Чен вспоминает, как впервые принес эти снимки в кабинет Луцкера.

– Он посмотрел на них и сказал: «Растущие опухоли такими обычно не бывают. Это реально работает». Его мнение развернулось на сто восемьдесят градусов. «И не забывайте – он был онкологическим биологом», – говорит Чен. Его начальник был согласен с направлением работы компании, но до тех пор Чену казалось, что тот не был полностью уверен – он хорошо знал историю иммунотерапии. Было вполне возможно, что и эта работа завершится так же – надежного средства от рака для людей сделать не удастся, и они лишь впустую потратят деньги. – Но в тот самый момент он превратился в нашего верного сторонника.

Ученые-биологи являются настоящими врагами ученых, занимающихся иммунотерапией рака. Они попросту не верят, что иммунитет способен защитить нас от опухолей.

До публикации у Чена не было доступа к данным об испытаниях антитела к PD-1, которые продвинулись дальше, но проводились другим производителем лекарств. Но вот в работе над антителами к PD-L1 он находился в самом центре паутины данных, общаясь со всеми клиническими исследователями.

– Мы практически немедленно увидели реакции, – говорит он. – И эти реакции были совсем не такими, к каким мы привыкли. Они бывали внезапными, преображающими, выглядели надежными и наблюдались даже у пациентов, которых мы обычно не считали пригодными для иммунотерапии, например с раком легких. Некоторые из этих пациентов сообщали, что их опухоли уменьшались буквально в течение нескольких дней или недели!24

Более того, контрольная точка PD оказалась намного более специфической, чем CTLA-4. Если снять T-лимфоциты с тормозов, заблокировав CTLA-4, организм оказывался полон Т-лимфоцитов без тормозов, и на иммунную армию возникала серьезная токсичная реакция. Позже также обнаружили, что блокирование CTLA-4 приводит к уменьшению количества иммунорегуляторных клеток в организме^25, что, в свою очередь, вызывает более общую иммунную реакцию и еще более токсичные побочные эффекты. Но вот контрольная точка PD активируется только в момент уничтожения опухоли. Блокирование этой контрольной точки вызывало меньше токсичных побочных эффектов и давало для пациентов, которые на это реагировали, весьма значительные результаты.

Именно над этим работал Чен, когда они с Брэдом встретились в кафе неподалеку от офиса Дэна в январе 2012 года. Они просто обменялись новостями, но еще Дэн дал Брэду неформальную медицинскую консультацию. «Пациентам вроде меня нужно больше врачей и ученых вроде тебя, которые работают над лекарствами», – сказал он Чену. Брэд относился с большим энтузиазмом к антителу к PD-L1, над которым работал Дэн. На тот момент он не был болен, но, с другой стороны, он был реалистом.

Брэд боролся с опухолью долгих 12 лет. И она все равно возвращалась. Фактически, он перепробовал на себе все чудеса современной науки. Но они не помогли.

Через четыре месяца Брэд узнал, что у него четвертая стадия рака. Опухоль добралась до печени, и он обратился к Дэну Чену за новыми вариантами. Может быть, размышлял он, рискнуть и попробовать «Аве Марию» – интерлейкин-2? Или попробовать новое экспериментальное лекарство, о котором с такой радостью рассказывал Чен… «Как ты его назвал, антитело к PD-L1?»

Чен тщательно описал Брэду все возможные варианты. ИЛ-2 уже не был даже «Аве Марией». Оказалось, что он не очень эффективно работает с раком печени, хотя определенный шанс был – у Брэда настолько сильная иммунная реакция, что, возможно, ему это как-то и поможет. И да, если Брэда это интересует, сейчас открыто несколько клинических испытаний антител и к PD-1, и к PD-L1. «Нужно проверить, подходишь ли ты под условия испытаний, но их сейчас много – одно из них проводит доктор Джефф Вебер, который сейчас в Тампе», – сказал ему Чен. Брэд попросил найти что-нибудь поближе. Чен сказал, что испытания PD-1 в клинике Вебера стоят всех перелетов. «Если ты подойдешь под условия, – сказал Чен, – я бы на твоем месте записался».

Брэд нашел клиническое испытание PD-1, затем перестал выходить на связь. Когда Чен снова нашел его, Брэд был удручен. Ничего не работало. Затем он попробовал ИЛ-2, но улучшения тоже не произошло. То были долгие двенадцать лет.

Радиотерапия, химиотерапия, вакцины, два разных цитокина и новейшие ингибиторы контрольных точек – к 2013 году Брэд практически испытал на себе всю современную историю лечения рака. И он сделал невозможное. Но все равно не победил рак.

Брэд устал. Он пытался, и Эмили тоже пыталась. Чен спросил, нужна ли Брэду его помощь, сказал, что думал о нем. Брэду не понравился его тон. Да, сказал он, ему нужна помощь – Дэн разве не помнит, как они в последний раз обсуждали варианты лечения? За обедом Чен много говорил о достоинствах своего нового экспериментального лекарства. Но теперь Брэд не подходил для исследования PD-L1 из-за своих предыдущих иммунотерапевтических курсов лечения. Если Дэн сможет как-то воспользоваться своим влиянием, чтобы достать для него лекарство, или придумает какие-нибудь новые идеи, он будет благодарен. А иначе о чем здесь говорить?

За 12 лет путешествия Чен и Брэд стали больше, чем врач и пациент. И именно поэтому в какой-то момент советы Чена начали восприниматься не как советы врача, а как дружеская помощь, которую можно принимать, а можно и не принимать.

Чен и Брэд давно уже переступили черту простых отношений врача и пациента. Это были близкие, личные отношения. И Брэд принял то, что Чен не смог вылечить его рак, очень близко к сердцу. Отношения между врачом и пациентом – это весьма напряженное путешествие, которое часто длится годами. И иногда эта напряженность превращается в большой недостаток^26.

Через несколько месяцев Брэд написал снова. Он решил записаться на клиническое испытание в Онкологическом центре имени М.Д. Андерсона в Хьюстоне, связанное с инфильтрирующими опухоль лимфоцитами. Это было не то, что рекомендовал Чен, но Брэд решил, что это для него лучший вариант. «Спасибо за советы», – написал он. Это было последним, что Дэн Чен услышал от своего друга.

* * *

Эмили не может говорить за Брэда, а сам Брэд уже не может говорить за себя. Но Эмили не сожалеет о терапиях, которые они попробовали. И не злится из-за того, что иммунные терапии так и не помогли ее мужу. Сожаление и злоба — это неверные слова. В то время это скорее казалось гонкой между болезнью одного человека и всемирными исследованиями рака.

– Мы всегда говорили: лишь когда врачи скажут, что им больше нечего нам предложить, у нас будет депрессия, – говорит Эмили. Варианты в конце концов действительно закончились. Но и Брэд, и Эмили считали, что это была славная гонка. Это была история, которую Эмили хотела рассказать здесь в печатном виде – отчасти чтобы сохранить память о Брэде, отчасти – чтобы поблагодарить Дэна за дружбу. Но в первую очередь – для того, чтобы из этой истории можно было чему-нибудь научиться, особенно пациентам, чье будущее еще не предопределено.

Могло ли все пойти иначе? Пошло бы все иначе сейчас? Может быть, другая вакцина, которую применяли бы в течение большего времени, могла бы помочь; может быть, в сочетании с ингибитором контрольных точек она могла бы даже вылечить его. Миллион «может быть», слишком мало времени.

В битве с раком сожаление и злоба – это неверные слова. Пока не кончились варианты лечения, нельзя впадать в депрессию. Так считал Брэд, 12 лет боровшийся с раком.

2014 год вроде бы прошел не очень давно, но с точки зрения иммунотерапия он был целую жизнь назад. По крайней мере, жизнь Брэда. Сейчас онкологи говорят пациентам, что их цель – не обязательно победить рак прямо сейчас, а скорее прожить достаточно долго, чтобы воспользоваться новыми достижениями, которые появятся в скором времени. Но вот Брэда научные достижения догнать так и не успели. Иммунотерапия рака как доказательство концепции была прорывом, но Брэду требовалось лекарство. Это поучительная история о шумихе и надежде. Прорыв – это дверь, которая теперь открыта, это начало – но это еще не лекарство.

Любой онколог, который слишком много горюет об умерших пациентах, долго в отрасли не продержится, а когда Чен только начинал свою практику, особенно это было верно в отношении меланомы, где процент выживаемости выражался однозначными числами. Прорыв изменил исход болезни для этих пациентов и многих других. Он дал им новые варианты.

Сегодня пациентам с онкологией говорят, что их цель – не обязательно победить рак прямо сейчас, а скорее прожить достаточно долго, чтобы воспользоваться новыми достижениями.

Пациент 101006 JDS, Джефф Шварц, был первым, кто полностью отреагировал на лечение, первым пациентом, увидев снимки которого, Чен понял: «Рака нет». Чен работал в научной отрасли, построенной на историях и рассказах. Большинство из них были горько-сладкими, как история Брэда. Но вот история Джеффа Шварца была совсем другой. Он был первым пациентом, иммунная система которого победила рак, и Чен увидел это собственными глазами. Можно сказать, это был его «момент Коули» – такой же, как у Стива Розенберга в операционной ветеранского госпиталя в 1968 году или у Джедда Волчка в Мемориальном центре Слоуна-Кеттеринга в подростковые годы.

– Я никогда не забуду Джеффа, – говорит Чен. – Я чуть не отказал ему в записи на клинические испытания – настолько болен он был. А через месяц я получил электронное письмо от врача, который лечил этого пациента. Я читал письмо и плакал. Пациент, который едва мог встать с кровати до начала экспериментального лечения, всего месяц спустя уже три раза в неделю ходит в тренажерный зал! И… это лекарство вернуло его к жизни.

Вот, наконец, и она – эмоциональная польза от работы и в клинике, и в лаборатории.

– Мы нечасто такое видим за всю карьеру. А то и за всю жизнь, – вспоминает Чен. – Видеть это, быть в самом сердце происходящего – я не могу вам описать, насколько это волнующе и приятно. Мы наконец увидели то, на что всегда надеялись и во что никто не верил. И на самом деле это сработало даже лучше, чем мы надеялись. У нас всегда было представление о том, каким должен быть успех, а эта штука работает даже быстрее, чем мы мечтали. Мы думали, что для того, чтобы добиться такой реакции, которую мы увидели, понадобится целый коктейль из лекарств, потому что биология настолько сложна. Так что это случай, когда клинический опыт… когда вы видите что-то неожиданное, вы возвращаетесь назад и учитесь на нем.

Мы достигли прорывной точки в борьбе с раком, – говорит Чен. – Это «снимок с Луны» для нашего поколения. И это только начало. Смотрите, насколько далеко ушли антибиотики со времен открытия пенициллина. Для этого понадобилось несколько десятилетий. А мы открыли ингибиторы контрольных точек буквально только что – PD-1 впервые одобрили лишь в 2014 году. Так что это прорыв, мы только что открыли наш «пенициллин». И это только начало.

Глава седьмая

Химера

Онкологи-иммунотерапевты потратили десятилетия, пытаясь найти нужный T-лимфоцит среди сотен миллионов, курсирующих в кровеносной системе, тот, который сможет найти специфические антигены на опухоли пациента. После этого они потратили немало времени, терпеливо выращивая эти T-лимфоциты и пытаясь заставить их атаковать.

В это время другая группа попробовала иной подход: они создали собственный «франкенштейновский» T-лимфоцит, сшитый в лаборатории из различных частей и предназначенный только и исключительно для уничтожения собственного рака пациента.

Это новое изобретение, чудовищная конструкция из T-лимфоцитов, представляет собой своеобразную химеру из иммунных клеток (в греческой мифологии химера – чудовище, составленное из частей льва, козы и змеи), которая называется T-клеткой с химерным антигенным рецептором. Сокращение CAR-T звучит куда лучше.

CAR-T – это просто перестроенный человеческий T-лимфоцит. Часто его называют «самым сложным лекарством из когда-либо созданных»1, в первую очередь потому, что, в отличие от других лекарств, это не молекула и не антитело, а целая клетка, которую берут у больного раком пациента, изменяют в лаборатории, «обучая» ее распознавать рак у этого пациента, а затем вводят эту клетку ему обратно. Когда исследования только начинались, это звучало похоже на научную фантастику, но в августе 2017 года это средство получило одобрение FDA, и сейчас его производят в Нью-Джерси; полный цикл длится двадцать два дня.

Процесс производства сложен, но сама идея довольно простая. T-лимфоциты^2 выслеживают и убивают только то, что запрограммированы «видеть». А «видят» они T-клеточным рецептором, или ТКР.

Ученые надеялись, что если изменить ТКР, то можно изменить и цель, за которой охотится T-лимфоцит. И возможно, даже заставить его бороться с болезнями.

Именно это пришло в голову харизматичному израильскому ученому по имени Зелиг Эшхар. В начале восьмидесятых он задумался: рабочий конец ТКР, та часть, которая «видит» нужный антиген, работает очень похоже на антитело.

Т-лимфоциты выслеживают и убивают только то, что запрограммированы видеть. А «видят» они Т-клеточным рецептором, иначе ТКР.

Каждый ТКР торчит над поверхностью T-лимфоцита, словно белковая морковь, но та часть, которая высовывается за пределы клетки и распознает форму антигена, очень напоминает маленькие хваткие белковые коготки антител. Эшхар представлял себе, как можно отрезать кончик ТКР и приставить к нему новое антитело – примерно как сменить насадку на пылесосе. Больше того, таких «насадок» можно сделать бесконечное количество, и каждая из них будет распознавать и связывать свой антиген.

Для превращения теории в реальность требовалась хитрая биоинженерия, но в 1985 году Эшхар создал простое доказательство концепции.

Он назвал свой примитивный химерный антигенный рецептор «T-телом». То был T-лимфоцит, переделанный под распознавание сравнительно очевидной антигенной цели – белка, вырабатываемого грибком Trichophyton mentagrophytes, который вызывает так называемую стопу атлета. Этот скромный эксперимент скрывал за собой поразительные возможности.

В 1989 году Эшхара уговорили провести творческий отпуск в лаборатории Стива Розенберга в Национальном онкологическом институте, где ему довелось поработать с рядом талантливых молодых врачей, в том числе доктором Патриком Хву. Работы лаборатории, связанные с интерлейкином-2 и пересадкой Т-лимфоцитов, помогли сделать несколько новых открытий, и Хву пытался использовать их против большой группы раков.

В рамках проекта он вставлял ген фактора некроза опухолей (ФНО) в определенный набор Т-лимфоцитов, которые распознавали опухолевые антигены и проникали внутрь опухолей. Эти «инфильтрирующие опухоль лимфоциты» (ИОЛ) получали отличную возможность продолжить свою миссию и атаковать опухоль; вместо этого, по причинам, в то время еще неизвестным, они просто сидели внутри и ничего не делали – опухоль прерывала их атаку с помощью уловок вроде PD-L1 и других веществ из микросреды опухоли.

Доктор Зелиг научился объединять антитело и Т-лимфоцит, чтобы можно было указать лимфоциту конкретную цель – опухоль, которую надо атаковать. И Т-лимфоциты действительно делали это, но, оказавшись внутри опухоли, «опускали руки».

Хву хотел превратить эти ИОЛ в маленькие самонаводящиеся ракеты, которые проникают в опухоль и экспрессируют свою полезную нагрузку – цитокины ФНО. Самонаводящимся ракетам требовалась специализированная система наведения, чтобы атаковать различные опухолевые антигены.

– Зелиг показал, что антитело и Т-лимфоцит можно объединить, чтобы указать конкретную цель, – объясняет Хву. – Оставался один вопрос: можно ли заставить их атаковать раковые клетки?

У Хву уже был неплохой опыт добавления генов в Т-лимфоциты.

– В девяностых это было очень трудно, – вспоминает Хву. До тех пор, пока не был изобретен метод использования ретровирусов для доставки – а потом, уже позже, CRISPR, – их работа заключалась в том, что они вставляли в Т-лимфоциты маленькие иголочки и делали микроинъекции, по одной за раз. – Мы с Зелигом немало времени провели вместе. Иной раз задерживались в лаборатории на всю ночь.

Работа основывалась на T-теле Эшхара: с помощью генной инженерии T-лимфоцитам заменяли рецепторы и заставляли их атаковать другие клетки^3. На это ушли годы, работало все не очень хорошо, но все же работало, и в последовавшей научной статье было озвучено название CAR-T и некоторые заманчивые возможности новой технологии. Они успешно сумели заменить «руль» T-лимфоцита и, соответственно, могли влиять на то, куда направится клетка. И, что самое главное, они сумели указать в качестве цели для T-лимфоцита конкретную раковую опухоль.

Первые модифицированные Т-клетки жили слишком недолго, чтобы успеть размножиться и убить рак.

Одна из причин, по которой эти ранние CAR-T не стали эффективной противораковой терапией, заключается в том, что они были в буквальном смысле «телегами»[6], которые плохо ехали; модифицированные T-клетки жили слишком недолго, чтобы успеть размножиться или закончить свою работу и убить рак. Работа доктора Мишеля Саделена, ученого из Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга, дала очень хитрый «обходной путь» для этой и нескольких других конструктивных проблем, создав по-настоящему «живое лекарство». Кроме того, Саделен дал своему новому химерному антигенному рецептору новую цель – белок под названием CD19, встречающийся на поверхности некоторых клеток рака крови. Результатом стало элегантное, стильное и самовоспроизводящееся второе поколение «машин»[7], у которых было и много топлива, и важный пункт назначения^4. Группа Саделена поделилась секвенцией своего нового CAR второго поколения с группой доктора Розенберга в Национальном онкологическом институте, а также с главой лаборатории, располагавшейся в 150 милях к северу от Бетесды, которую возглавлял ученый и врач из Пенсильванского университета, доктор Карл Джун. Тот позаимствовал эту и другие идеи^5 и прибавил к ним свои собственные.

Уже три группы продвигались к тому, чтобы довести эту невероятно сложную и мощную экспериментальную противораковую терапию до первых испытаний на людях. В каком-то смысле их работы неразделимы; иногда они даже работали вместе. Но для большинства в мире именно клинические испытания, проведенные командой Джуна, стали первым знакомством с нашим дивным новым будущим – CAR-T.

* * *

Технология помещения генов в клетки прошла большой путь с тех пор, как Хву начал свои ручные инъекции. «Прорабом» модернизированного конвейера по сбору новых CAR стала переделанная оболочка вируса, вызывавшего СПИД. Вместо того чтобы доставлять болезнь, перепрофилированный вирус «заражал» Т-лимфоцит пациента новыми генетическими инструкциями, которые заставляли его вырабатывать новый вид ТКР, нацеливающийся только на белок^6, который встречается на поверхности B-лимфоцитов, пораженных самой распространенной формой детской лейкемии – острого лимфобластного лейкоза (ОЛЛ)7.

Современная технология помещения генов в клетки основана на использовании оболочек вируса, вызывающего СПИД, как машины, доставляющей в клетки новые генетические инструкции.

Вирус ВИЧ особенно хорошо подходит для этой работы, потому что, как и лейкемия, СПИД – это заболевание иммунной системы. Вирус иммунодефицита человека атакует и заражает Т-лимфоциты – если конкретно, Т-хелперы, клетки, которые руководят иммунной реакцией на болезни, словно квотербеки, объявляющие комбинации. Вирус лишает их способности выполнять эту работу, отключая тем самым адаптивный иммунитет в организме и вызывая болезнь, которую мы знаем под названием «синдром приобретенного иммунодефицита» – СПИД.

В девяностых Джун был сертифицированным специалистом по лейкемии, который своими глазами видел потрясающе эффективную генетическую систему доставки вируса ВИЧ в Национальных институтах здравоохранения, где работал над экспериментальным CAR-подобным методом лечения, который направлял T-киллеры на охоту за инфицированными T-хелперами у больных СПИДом пациентов^8. Еще он разработал методики выращивания T-лимфоцитов, взятых у доноров-людей, которые были достаточно стойкими, чтобы жить десятилетиями. Первое клиническое испытание химерных антигенных рецепторов на людях провели именно в качестве терапии для ВИЧ. Данные первых стадий выглядели хорошо, но еще до того, как работа закончилась, надобность в ней отпала, потому что в 1997 году разработали первые ингибиторы протеазы, лекарства, которые не давали вирусу ВИЧ размножаться. Буквально за одну ночь эти лекарства изменили прогноз для миллионов людей, а также направление карьеры Джуна. Он перенес свою работу и практику в лабораторию Пенсильванского университета и Филадельфийский педиатрический госпиталь и сосредоточился на другой болезни, которая имела для него большое личное значение.

ВИЧ атакует и заражает Т-лимфоциты, которые руководят иммунной реакцией на болезни, тем самым отключая адаптивный иммунитет.

В 1996 году у жены Джуна Синтии диагностировали рак яичника. Когда традиционные терапии Синди не помогли, доктор Джун обратился к иммунотерапевтическим подходам, которые тогда еще находились в зачаточном состоянии, и синтезировал в своей лаборатории модифицированную версию иммунотерапевтической вакцины из другой лаборатории, которая считалась перспективной. Она называлась GVAX^9.

– Я даже не представлял, как трудно превратить лабораторный эксперимент в клиническое испытание, – рассказывает Джун. Ему казалось, что GVAX – это терапия, опередившая свое время, а его жена хорошо на нее реагирует. Но, как и в случае со всеми вакцинами от рака тех времен, эффект долго не продлился. Джун заподозрил, что опухоли каким-то образом отключают иммунную реакцию.

– Я знал о работах Джима Эллисона, – вспоминает он. – Я знал, что его антитело помогает иммунотерапии лучше работать на мышах, так что соединить два средства казалось очевидным решением.

Джун несколько раз запрашивал доступ к драгоценным антителам к CTLA-4 у производителя, но так и не получил его. «Я был разочарован», – вспоминает он. Синди Джун умерла в 2001 году в возрасте сорока шести лет. Джун направил горе из-за смерти матери троих их детей в свою работу и полностью сосредоточился на CAR-терапии для рака^10.

Доктор Джун имел личные мотивы для борьбы с раком. Его жена, мать их троих детей, умерла от онкологии в возрасте 46 лет.

Через девять лет она была готова. Одной из первых, кто попробовал ее, стала Эмили Уайтхед, 6-летняя девочка с острым лимфобластным лейкозом, у которой не осталось больше вариантов. Восемьдесят пять процентов детей с ОЛЛ хорошо реагируют на традиционную терапию; Эмили оказалась среди тех пятнадцати процентов, которым суждено было прожить недолго.

Эмили вытерпела уже двадцать месяцев химиотерапии. Лечение продлило ей жизнь всего на несколько недель^11. Число раковых клеток в крови удваивалось каждый день, и пересадка костного мозга уже не была вариантом. Наконец родителям Эмили, Том и Кари, сказали, что их дочь, скорее всего, не доживет до конца года. Онколог предложил им поместить дочь в хоспис. Предложение привело их в такой ужас, что их следующее решение оказалось вполне понятным^12. Когда команда из Пенсильванского университета получила одобрение для испытаний на людях в 2010 году, у них не было никаких иллюзий по поводу риска и того, что стоит на кону для их первого экспериментального пациента-ребенка.

* * *

Вирусы находятся на самом краю нашего определения «жизни». Они не состоят из клеток – это просто гены на ножках, окруженные белковой оболочкой^13. Они не могут размножаться самостоятельно – это за них делают большие, более сложные клетки, которые они заражают и заставляют перерабатывать свои генетические «чертежи». Вирус ВИЧ заражает человеческие T-лимфоциты, вставляя в них свою ДНК. ВИЧ просто поразительно эффективен в деле заражения лимфоцитов. Это сделало его идеальным переносчиком генетических чертежей CAR-T.

В лаборатории Джуна из вируса ВИЧ вынули всю «начинку» и вставили в него новые генетические инструкции. Затем его ввели в T-лимфоциты Эмили, тщательно выделенные из образца ее крови. И вместо того чтобы вставить в T-лимфоцит гены, которые вырабатывают новые копии вируса, генетические инструкции превратили T-киллера в программируемого клеточного убийцу.

Вирусы находятся на краю определения «жизни». Это просто гены на ножках, окруженные белковой оболочкой.

В случае с Эмили Уайтхед эти T-клетки запрограммировали на поиск белков CD19, отмечающих ее больные B-лимфоциты. У здоровых людей B-клетки играют важнейшую роль в функционировании иммунной системы; у пациентов вроде Эмили B-лимфоциты мутируют и становятся раковыми. (B-лимфоциты при выделении с помощью центрифуги выглядят белыми. Ученые взяли два греческих корня и назвали белые [лейк] кровяные клетки [циты] «лейкоцитами»; рак этих клеток мы называем «лейкемией».)

В предыдущие несколько недель в Филадельфийском педиатрическом госпитале у Эмили взяли кровь, обработали ее на центрифуге и выделили из нее T-лимфоциты. Затем T-лимфоциты заразили вирусом, который перепрограммировал T-клеточные рецепторы на поиск ее раковых клеток. Наконец через капельницу Эмили ввели раствор с ее перепрограммированными T-лимфоцитами CAR-191^4. После третьей инъекции начались побочные эффекты.

В-лимфоциты при выделении с помощью центрифуги выглядят белыми. «Лейк» по-гречески – белый, «циты» – кровяные клетки. Рак этих клеток называют лейкемией.

Мощные цитокины, спровоцированные сильнейшим иммунным наступлением, пронеслись по организму Эмили подобно урагану. В то время врачи еще не были знакомы с сильнейшей токсической реакцией на новую T-клеточную терапию^15, но сейчас она известна им под несколькими названиями: самое научное из них – «синдром высвобождения цитокинов» (СВЦ), самое известное – «цитокиновый шторм», самое неформальное – «трясучая горячка». Как ясно уже по названиям, это настоящий вихрь утомительных и опасных симптомов, вызванных потоком сигнальных веществ, которые выделяются во время лихорадочного пира T-лимфоцитов; это чудовищно усиленная версия иммунных побочных эффектов, которые мы переживаем, сражаясь с гриппом. В медицинской карте Эмили говорится, что ее СВЦ был «тяжелым». Иммунная система детей сильнее, чем у взрослых; Эмили была первым ребенком, которому назначили лечение CAR-T, и никто не мог предположить, насколько экстремальной окажется ее реакция. Она потела, тряслась, с трудом дышала, а давление упало до опасно низких значений. Когда ее температура взлетела до 40,5 градуса, Эмили поспешно перевели в отделение интенсивной терапии. Там ей вставили одну трубку в рот, а другую – в нос; дышала она только благодаря искусственной вентиляции легких. На пятый день ей дали стероиды, которые, как было известно, иногда снижают тяжесть токсической реакции, проявлявшейся у некоторых пациентов, которым давали антитела к CTLA-4. Температура Эмили на время снизилась, но затем, словно циклон, на время ушедший с берега, набралась сил и вернулась. На седьмой день маленькая девочка, подключенная к аппарату искусственного дыхания, раздулась, словно бутылка с горячей водой, и у нее начали отказывать органы. Казалось, что вместо болезни ее убьет лекарство.

Ее онколог доктор Стефан Групп^16 в отчаянии попросил лабораторию провести целую батарею анализов крови на все иммунные молекулы, которые им придут в голову. Результаты пришли через два часа, и среди них выделялись две цифры: очень высокий уровень интерферона-гамма (IFNy) и интерлейкина-6.

Групп принес показания на трехчасовое собрание, чтобы обсудить возможные варианты. Никто не мог ничего предложить. Уровень ИЛ-6 у Эмили повысился в тысячу раз, но это сочли ложным следом. ИЛ-6 – это цитокин, который играет множество ролей в нормальной иммунной системе, как воспалительных, так и противовоспалительных. А еще он играет определенную роль в воспалении, вызываемом ревматоидным артритом^17. И вот здесь Эмили Уайтхед очень повезло.

6-летняя Эмили – первый пациент новой терапии – могла умереть от лекарств быстрее, чем от лейкемии.

Доктор Джун был близко знаком с изнурительными эффектами ревматоидного артрита у детей. «Одна из моих дочерей им болеет», – объяснял он. Ее тяжелая в иных случаях болезнь находилась под контролем, но Джун провел собственные исследования и в течение нескольких лет следил за прогрессом многообещающего нового антитела, которое, как выяснилось, блокирует рецепторы интерлейкина-6 и отключает цитокиновые призывы к воспалению. Антитело было одобрено FDA для больных артритом всего несколько месяцев назад под названием тоцилизумаб, и Джун запасся этим средством на случай, если его дочери понадобится дополнительная терапия.

– Ни у кого из онкологов не было даже повода знать об этом средстве, – рассказывает Джун. – И нам очень повезло, что я о нем знал.

И Джун задал вопрос: не сможет ли это лекарство от артрита помочь ребенку, больному раком?

Оно могло, если причиной цитокинового шторма у Эмили Уайтхед действительно был ИЛ-6. Экспертов, с которыми можно было проконсультироваться, не было: они и были экспертами, и перед ними раскинулась совершенно неизведанная территория. Время терять было нельзя: температура Эмили поднялась уже до 41,5 градуса, и ее родных уже спросили, не хотят ли они прекратить реанимационные мероприятия. Доктор Групп выписал ей рецепт для тоцилизумаба^18, бегом спустился в отделение интенсивной терапии, где лежала Эмили, и сказал врачам, что собирается сделать.

Первая пациентка новой терапии от рака оказалась в тяжелой коме. Врач, проводивший эксперимент, на свой страх и риск решил использовать средство от ревматоидного артрита для снижения токсической реакции на препарат. И тем самым спас ребенку жизнь.

– Они назвали его ковбоем, – вспоминает Джун. Это лекарство никогда не пробовали давать пациентом с СВЦ, его даже не предлагали применять в этих целях. Метод был совершенно новым^19.

Групп ввел Эмили тоцилизумаб через капельницу. И антитела к ИЛ-6 постепенно заблокировали рецепторы и успокоили цитокиновый шторм Эмили. В следующие несколько дней Эмили начала дышать самостоятельно, давление стабилизировалось, но она оставалась в коме. Через неделю она открыла глаза, и сотрудники госпиталя спели ей «Happy Birthday». В тот день ей исполнилось семь лет, и она смогла вернуться с того света.

* * *

CAR-T – это лимфоциты-«робокопы», которые доктор Саделен называет «живым лекарством», а доктор Джун – «серийными убийцами» рака. Одна клетка CAR-T может уничтожить целую сотню тысяч раковых клеток и вызвать невероятно быстрые ремиссии, изумляющие даже самых преданных сторонников иммунотерапии. Всего через четыре недели после инъекции биопсия Эмили показала НПЗ – очевидно, это была ошибка лаборантов, так что доктор Джун заказал еще одну биопсию. Но это оказалось не ошибкой.

Процедура была успешной – и как лекарство для Эмили, и как доказательство концепции. Это хорошо, но еще не конец истории. Эмили была не единственным ребенком с лейкемией, получившим экспериментальное лечение.

В сентябре 2012 года Эмили, первая пациентка новой терапии от рака, вернулась в школу. А вторая пациентка, 10-летняя девочка, в итоге умерла от рецидива.

Джун был лечащим врачом еще одной пациентки с ОЛЛ, десятилетней девочки. Ее лейкемия отреагировала на лечение CAR-T, и началась ремиссия, но через два месяца случился рецидив. Биопсия показала, что лейкемия этой девочки мутировала и сбежала на B-лимфоциты, на которых не было белка CD19. Рак сменил «одежду», а вот у врачей не оказалось другого CAR-T, чтобы дать ей. Так что в сентябре 2012 года Эмили Уайтхед вернулась в школу, и ее история попала в национальные новости, о ее чудесном исцелении рассказывали даже в Good Morning America. Она стала символом надежды на то, что излечение рака возможно. А другая девочка умерла от рака – печальное и присмиряющее напоминание, что предстоит еще работать и работать.

* * *

Доктор Саделен и его группа из центра Слоуна-Кеттеринга первой начала клинические испытания T-лимфоцита CAR-19, а вот доктор Розенберг и его коллеги из NCI первыми опубликовали результаты. Их успешное испытание CAR-T помогло уменьшить опухоли у пациента с лимфомой^20. Результат был солидным, но, конечно, не таким драматичным, как полное излечение рака у ребенка. Он попал в газетные заголовки и оживил всю отрасль, резко увеличив денежные вливания в разработку CAR-T. Все команды – когда-то партнеры, теперь конкуренты – быстро скооперировались с партнерами-фармацевтами, чтобы превратить технологию в лекарство. Национальный онкологический институт обратился к Kite Pharma (которая получила одобрение для своего варианта CAR-T, получившего название «Йескарта»22, для крупной B-клеточной лимфомы); Мемориальный онкологический центр имени Слоуна-Кеттеринга вместе с Онкологическим исследовательским центром Фреда Хатчинсона и Сиэтлской группой педиатрических исследований вошли в партнерство с Juno Therapeutics. Фармацевтический гигант Novartis лицензировал технологию CAR-T у Пенсильванского университета и получил одобрение FDA для терапии, использованной в лечении Эмили Уайтхед, которую сейчас продает под названием «Кимрия». Одобрено средство было только в 2017 году, но CAR-T терапия, нацеленная на белки CD19, уже помогла тысячам людей, в том числе более ста детям, больным раком; это стало одним из лучших примеров того, насколько быстро иммунотерапия меняет наши взаимоотношения с этой болезнью.

* * *

«Кимрия» – это одновременно лекарство и продукт. Оно дозируется из красивой прозрачной упаковки блестящего кроваво-оранжевого цвета. Каждая доза подбирается под пациента и готовится из его собственных T-лимфоцитов. На данный момент каждая индивидуальная одноразовая инъекция обходится в 475 000 долларов. Если прибавить к этому расходы на госпитализацию, то общие затраты приближаются к миллиону долларов на пациента. Следующее по эффективности средство от острой B-лимфомы – пересадка костного мозга, которая дороже более чем на 100 000 долларов. (Эта «экономическая токсичность» сейчас – еще один серьезный побочный эффект сверхсовременных методов вроде иммунотерапии рака. Являются ли подобные цены корректными, честными или здравыми, – достойный вопрос, но в рамках этой книги он рассматриваться не будет.)

Кимрия – это одновременно лекарство и продукт. Каждая доза подбирается под пациента и готовится из его собственных Т-лимфоцитов. Сегодня каждая индивидуальная инъекция стоит 475 000 долларов.

Процесс лечения для пациентов CAR-T обычно проходит следующим образом: пригодный пациент – часто ребенок, лимфома которого больше не поддается никаким методам лечения, отправляется в медицинский центр, лицензированный компанией Novartis. (По состоянию на февраль 2018 года в США таких центров двадцать три.) Там у пациента берут кровь и центрифугируют ее в течение как минимум пятнадцати минут на скорости 2200–2500 оборотов в минуту, чтобы отделить T-лимфоциты от плазмы, тромбоцитов и всего остального. Затем T-лимфоциты замораживают, упаковывают в специальный криовакуумный контейнер и отправляют на огромную, площадью почти 17 000 квадратных метров главную фабрику Novartis в Моррис-Плейнсе, штат Нью-Джерси; там их размораживают и перепрофилируют на распознавание белка, специфического для опухоли пациента. Это происходит в несколько этапов. Сначала T-лимфоциты активируют. Затем их заражают вирусом, содержащим новые генетические инструкции. Потом их выращивают и размножают, пока их численность не достигает сотен миллионов. Клонированную армию «суперсолдат» снова замораживают, отправляют обратно в сертифицированный медицинский центр, размораживают и вводят пациенту через капельницу.

Криогеника позволяет пациентам со всего мира пользоваться этим методом лечения. Цикл производства, от обращения в медицинский центр до готового индивидуального T-клеточного лекарства, составляет двадцать два дня. Предварительные данные говорят о том, что терапии, в которых используются эти индивидуально подобранные T-лимфоциты, дают надежную реакцию для случаев, ранее считавшихся безнадежными.

Экономическая токсичность – серьезный порок любой иммунотерапии рака. Иными словами, это настолько дорогие процедуры, что они просто не по карману большинству пациентов.

Эмили Уайтхед – часть этой счастливой статистики. В августе 2018 года, когда пишутся эти строки, у нее все еще продолжается ремиссия.

Конечно же, есть большая опасность в любом искусственном вмешательство в спусковые крючки, петли обратной связи, сдержки и противовесы иммунной системы, которая эволюционировала в течение тысячелетий, и любую экспериментальную терапию, особенно на детях, применяют с немалым трепетом. В то же время худший побочный эффект от лечения – смерть; лейкемия без всякого лечения приводит к тому же результату. Первые экспериментальные методы лечения, а также новый подход к борьбе с цитокиновым штормом быстро показали, что для этих пациентов выгода намного перевешивает риск. Для таких пациентов CAR-T изменила показатели невероятно быстро. В группе ОЛЛ, выживаемость в которой раньше была нулевой, теперь цифры выживаемости составляют не менее 83 процентов. Крупная B-клеточная лимфома была следующей целью для CAR-T, а сейчас разрабатывают и новые химерные T-лимфоциты; некоторые из них уже проходят клинические испытания. Среди новых целей – лейкемия, хронический лимфолейкоз, миеломная болезнь, рецидивирующая глиобластома, поздние стадии рака яичников и мезотелиома. Твердые опухоли по-прежнему остаются крепким орешком, но эта технология новая и мощная и развивается невероятно быстро; несколько компаний пробуют производить версии CAR-T, которые используют донорские T-лимфоциты и могут продаваться в аптеках. Другие программируют в клетки CAR-T специальные «выключатели», чтобы в том случае, если «монстр Франкенштейна» сойдет с ума, можно было просто отключить его. CAR-T – настолько новое и мощное средство (впервые его одобрили лишь в 2017 году), что трудно представить, что будет всего через год. Но, что бы это ни было, теперь мы можем надеяться, что пациенты вроде Эмили Уайтхед доживут до того, чтобы воспользоваться этими средствами.

Глава восьмая

После золотой лихорадки

Новые противораковые средства с четырехсложными именами сейчас рекламируются во время «Супербоула», и, что особенно примечательно, «новое лекарство Джимми Картера» уже не новое. Но удивление, волнение и надежда, сопровождавшие тот самый первый прорыв в иммунотерапии рака, вызвали настоящий шквал интереса и финансирования в отрасли – и множительный эффект для скорости научного прогресса. Результатом становится явление, которое биолог Э.О. Уилсон назвал «консилиенс» — интеллектуальная синергия, возникающая, когда специалисты из очень разных дисциплин исследуют общую тему и находят общий язык, на котором могут выразить свои идеи. Это больше не спор между клеточными биологами, иммунологами, вирусологами и онкологами: теперь это разговор. Мы впервые увидели весь цикл взаимодействия рака и иммунитета. Слепые, ощупывавшие слона, вдруг обрели зрение и смогли заняться работой.

Результатом стали миллиарды долларов и десятки талантливейших специалистов, пришедшие в отрасль иммунотерапии рака. К спонсорам-факелоносцам вроде Cancer Research Institute, открытого более семидесяти лет назад дочерью Уильяма Коули, присоединились новые организационные инфраструктуры, которые поддерживают эту работу, среди них – Байденовская онкологическая инициатива, которая предлагает изменить подход ко всей медицине в целом и к раку в частности; Паркеровский институт иммунотерапии рака, который финансирует и координирует исследователей и клинические испытания так эффективно, как никогда раньше; гражданские инициативы вроде Stand Up To Cancer (SU2C), которая направляет десятки миллионов долларов пожертвований прямо на исследования и клинические испытания; и, конечно же, настоящая «золотая лихорадка» коммерческих фармацевтических компаний и стартапов и десятки биотехнологических венчурных капиталистов, которые их спонсируют. Некоторые ученые шутят, что сейчас есть два типа фармацевтических компаний: те, которые глубоко погрузились в иммунотерапию рака, и те, которые хотят это сделать.

Сегодня онкологи пытаются не излечить онкологию, а хотя бы превратить ее в хроническое, серьезное, но управляемое заболевание.

Все – организации, отдельные люди и прежде всего пациенты – ставят перед собой одну цель: изменить само понятие «онкологического заболевания», превратить его в хроническое состояние, серьезное, но управляемое – вроде диабета или гипертонии. Или, может быть, даже излечить его.

Излечение — это не то слово, которым онкологи бросаются направо и налево, но сейчас даже самые известные ученые в отрасли готовы произносить его публично, вслух и часто. Более того, напоминают они, мы уже сумели излечить рак у определенной категории пациентов. И теперь нам предстоит работа по увеличению этой когорты. Классы иммунотерапевтических средств от рака, перечисленные ниже, могут помочь добиться этой цели.

* * *

Ингибиторы контрольных точек — пожалуй, самое чистое проявление иммунотерапии рака, потому что они просто активизируют иммунную систему. Первым из этих средств стал ипилимумаб, антитело к CTLA-4, получившее одобрение FDA для лечение метастатической меланомы в 201 году^1.

Это лекарство практически мгновенно изменило положение дел, снизив смертность от поздних стадий меланомы на 28–38 процентов. Первые клинические испытания первой стадии начались в 2001 году, достаточно давно, чтобы можно было сказать, что это лекарство обеспечило «долгосрочную выживаемость» 20–25 процентам из этих пациентов. Это, конечно, все равно меньше половины, но намного лучше, чем цифры менее десяти процентов, которые мы наблюдали буквально годом ранее.

У лекарств, действующих на CTLA-4, серьезные токсичные побочные эффекты, но они создали плацдарм для других иммунотерапий, в том числе и более избирательных ингибиторов контрольных точек, например средств, действующих против PD-1 и/или PD-L1.

Ингибиторы контрольных точек – самое чистое проявление иммунотерапии рака, потому что оно просто активизирует иммунную систему.

Сейчас существует не менее полудюжины официально одобренных антител к PD-1/PD-L1. Важно ли, с какой именно стороны блокировать «секретное рукопожатие», покажут только будущие испытания. Лучше всего лекарства, работающие с PD-1/PD-L1, проявляют себя в случае, когда опухоль пациента экспрессирует PD-L1. Для этой категории пациентов лекарство работает хорошо, давая надежную и в некоторых случаях даже полную реакцию^3.

Оба типа ингибиторов контрольных точек мешают раку ослаблять или отключать иммунную реакцию, но между двумя этими лекарствами есть важные различия, связанные с тем, когда именно рак использует контрольные точки, которые они ингибируют. CTLA-4 – это более «общая» контрольная точка; она срабатывает раньше, не давая T-лимфоцитам активироваться, и, если ее заблокировать, то иммунная реакция тоже может быть более «общей»4. Контрольную точку PD-1/PD-L1 рак использует позже, уже после активации T-лимфоцита. Блокирование этих контрольных точек дает более специфическую реакцию – вы словно снимаете наручники с солдат-специалистов, которые уже находятся на поле боя и стоят лицом к лицу с врагами. Как вы наверняка поняли, ингибиторы PD лучше переносятся организмом и имеют меньше токсичных побочных эффектов, чем ингибиторы CTLA-4, которые, как сейчас стало известно, повышают активность T-лимфоцитов и уменьшают численность специализированных регулирующих T-клеток, T-супрессоров, которые не дают иммунной системе дать слишком сильную реакцию.

Оба типа лекарств, особенно антитела к PD, оказываются еще более эффективными в сочетании с другими терапиями. Накапливающиеся данные показывают, что большинство методов лечения рака работают лучше, если к ним прибавить ингибитор контрольных точек PD-1/PD-L1. Даже химиотерапия запускает иммунное сражение с некоторыми мертвыми опухолями, которые распознаются T-лимфоцитами и против которых те активируются. Например, за одну неделю в июле 2018 года данные клинических испытаний третьей стадии показали, что сочетание ингибитора PD-L1 и химиотерапевтического лекарства дает заметное улучшение при мелкоклеточном раке легких и трижды негативном раке груди – это стало первым продвижением в борьбе с этими болезнями за несколько десятилетий.

Одно из современных направлений иммунотерапии рака – объединение ранее разработанных лекарств с ингибиторами контрольных точек.

Иммунотерапевтические противораковые средства, ранее потерпевшие провал, сейчас оценивают заново, чтобы проверить, лучше ли они работают «без тормозов» (то есть в сочетании с ингибиторами контрольных точек). В большинстве случаев их сочетают с антителами к PD-1/PD-L1. Будущие методы лечения рака тоже планируются с учетом ингибирования контрольных точек. Основным результатом стало то, что большинство компаний, занимающиеся средствами от рака, хотят получить к ним в пару PD-ингибитор. Сейчас, по некоторым данным, в цикле между доклиническими испытаниями и потребительским рынком находятся 164 лекарства-ингибитора PD-1/ PD-L1, а инсайдеры индустрии предполагают, что в Китае их сейчас разрабатывается еще больше. Подобная избыточность – не лучшее применение интеллектуальных или физических ресурсов; остается лишь надеяться, что конкуренция поможет снизить цены.

(В этой книге не рассматривается вопрос, кому вообще хватит денег на это новое блестящее будущее. Цены на «Йервой» – торговое название антитела к CTLA-4, ипилимумаба – типичны в этом плане, они достигают 120 000 долларов за четыре курса. «Кейтруда», антитело к PD-1 от Merck, использующееся на поздних стадиях меланомы, стоит 150 000 долларов за годовой курс. За хорошими новостями прячется острая необходимость в ответах на вопросы, как нам платить за неизбежные болезни и упадок. Рак – это болезнь равных возможностей, которая может поразить любого; если плодами прогресса в борьбе с нею не смогут воспользоваться все, то даже прорыв станет шагом назад для человечества.)

* * *

Когда я спрашиваю ученых-иммунологов, что дальше, ответ всегда начинается со слова «больше»: больше инструментов, больше целей, больше терапевтических средств. Больше лекарств, больше одобрений FDA (в том числе ускоренных), больше биомаркеров, которые смогут описывать раковые опухоли с молекулярной специфичностью (а не по названию органа, в котором мутация началась, будь то печень, легкое или молочная железа), а также «иммунное профилирование» организма конкретного пациента (чтобы определить, кому какой вид иммунотерапии лучше всего поможет).

Подобная персонализированная иммунотерапия рака, в которой уникальный иммунный профиль пациента и уникальный генотип опухоли сочетается с правильным подбором иммунотерапии, считается будущим онкологии^5.

Сегодня будущим онкологии считается персонализированная иммунотерапия рака, когда уникальный иммунный профиль пациента и уникальный генотип опухоли сочетаются с правильным подбором иммунотерапии.

Гадать, что именно будет дальше, не особенно рационально, но сейчас, когда пишутся эти строки, самыми многообещающими – ближе всего подошедшими к гарантированным результатам в клинике – остаются расширяющиеся CAR-T терапии и биспецифические антитела к CD3. Следите за этой областью. Она быстро прогрессирует.

В июне 2018 года было известно, что на звание «прорывных» и одобрение FDA претендуют около 940 новых иммуно-онкологических лекарств. Еще 1064 новых иммунотерапевтических средства проходят доклинические испытания в лабораториях.

Всего за два коротких года появилось 2004 новых средства от рака. Подобная скорость перемен очень необычна для медицины и совершенно беспрецедентна для онкологии. А к тому времени, как эту книгу будете читать вы, эти числа еще вырастут, а их научное обоснование расширится.

* * *

Стоит отметить, что исследование, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, показало, что все 210 лекарств, одобренных с 2010 года, берут свое начало из 100-миллиардного бюджета Национальных институтов здравоохранения на разработку новых лекарств. Прорыв оплачен деньгами налогоплательщиков, и он ваш.

Глава девятая

Пришло время

К лету 2014 года Джефф Шварц почувствовал себя лучше, и это было хорошо по многим причинам – в частности, потому, что одна из самых крутых его групп гастролировала. Imagine Dragons – это инди-роковый квартет с молодым парнем Дэном Рейнольдсом в качестве фронтмена. По словам Джеффа, они все были молоды, дружелюбны, невероятно вежливы и глубоко религиозны. Они все познакомились в родном городе Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Они были талантливы и неожиданно пережили взрывную популярность – журнал Billboard признал их лучшей музыкальной группой 2017 года, – но тем не менее рок-звездная жизнь не вызвала у них звездной болезни. Это было необычно и в то же время прекрасно.

Для членов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней служение – это моральная обязанность, а не роскошь, и благотворительность всегда была одним из главнейших принципов группы. Одна из первых благотворительных организаций, основанных группой, была посвящена молодому поклоннику по имени Тайлер Робинсон. У Тайлера диагностировали четвертую стадию редкого рака мягких тканей, рабдомиосаркому. Старший брат Тайлера написал письмо группе, сказав, что Тайлер болен, и он будет среди зрителей на концерте в Прово, штат Юта. Тайлера вдохновляла музыка группы, сказал он, в частности, песня It's Time. Слова «Путь в рай лежит через многие мили облачного ада» запомнились ему и помогали выдержать эти мили. Могут ли они как-нибудь подбодрить его, сказать что-нибудь со сцены? Брат Тайлера сказал, что его трудно будет не разглядеть. Тайлер – шестнадцатилетний лысый мальчик, настолько хрупкий, что брат легко может посадить его к себе на плечи.

На YouTube есть видео с этого концерта, и если вы не принадлежите к одному из 6оо миллионов людей, просмотревших его, обязательно это сделайте. Оно одновременно вдохновляющее, прекрасное и тяжелое^1. Видео снято на мобильный телефон. Планы крупные, мы стоим прямо в толпе зрителей. Взволнованные подростки стоят плечом к плечу, подпевая героям из родного штата. Группа стоит близко, освещенная красными прожекторами; музыканты отдыхают между песнями, а вокалист Дэн Рейнольдс берется за микрофонную стойку.

– Я хочу сказать кое-что серьезное – это будет единственная серьезная вещь, которую я скажу сегодня, обещаю, – говорит он, – так что… послушайте, пожалуйста, меня, и немного помолчите, это для меня действительно очень важно.

Эту просьбу выполнить довольно трудно, учитывая, что весь предыдущий час группа потратила, доводя зрителей до неистовства, но все-таки говорит их герой, потирая лоб и расхаживая туда-сюда по сцене. Он называет имя:

– Тайлер Робинсон. – Прошлой ночью Дэн прочитал историю Тайлера. – Я хочу сказать, что она меня очень вдохновила. Она многое для меня значила.

Шум среди зрителей еще чуть стихает, когда они слышат слово рак.

– И, м-м-м, он попросил нас сегодня сыграть песню для него, и эта песня для Тайлера – от всей души, для Тайлера.

Дэн прикладывает руку к сердцу, прячущемуся под мокрой белой футболкой, и поднимает кулак в знак солидарности. Это сигнал для зрителей. Они кричат и улюлюкают, когда слышат знакомые аккорды мегаплатинового хита. Вокруг бледного, лысого парнишки в синей футболке вдруг начинается суматоха – все наперебой обнимают его, говорят «я люблю тебя, чувак», а потом помогают пробраться в первый ряд, где Дэн поет всем известные слова. Тайлер совсем близко, он очень волнуется и подпевает, жестами подчеркивая каждую строчку о неудачах и стойкости:

А сейчас пришло время выбираться со дна ямы

Прямо наверх

Не сдерживайся

Дэн наклоняется вперед. Он хватает Тайлера за руку, брат поднимает его на плечи; Тайлер по-прежнему подпевает, лучи прожекторов сходятся на нем, и зрители кричат, все понимая – вот. этот парень! – как раз, когда песня доходит до припева, который поют все вместе. Тайлер выкрикивает слова, он верит в них. It's Time – это нарастающая, вдохновляющая песня, которая то взлетает, то останавливается и в конце концов превращается в гимн. У Тайлера вскоре заканчивался курс химиотерапии, и, может быть, он даже сможет стать просто мальчишкой, а не «парнем с раком», и, хотя до этого еще далеко, он здесь, и это его слова, потому что они говорит лично с ним, как с другом – такое часто бывает в музыке, особенно когда тебе шестнадцать лет и тяжело на душе. Эти слова были о его собственной жизни, и, когда он спел строчку «Путь в рай лежит сквозь многие мили облачного ада», он имел в виду совершенно конкретный рай и ад. Зрители, похоже, понимают это; Тайлер и Дэн обнимаются под светом софитов и вместе поют «Время начать», это словно душевный поцелуй, благословленный тысячей прихожан. И даже на трясущейся камере телефона видно, что группа изумлена больше, чем кто-либо, что их песня уже больше не их, что слова больше не принадлежат Дэну, а их настоящий хозяин – улыбающийся, уверенный в себе, прекрасный, лысый, умирающий парень, с которым они познакомились минуту назад.

Даже рок-концерт может стать молитвой прихожан о выздоровлении, если песня звучит именно для того, кому она так нужна.

Именно о таких моментах говорит Джефф Шварц, о вещах, на которые способна только живая музыка, о моментах «тающих снежинок», об электричестве, которое на мгновение появляется и исчезает. Песня заканчивается, но зрители не хотят отпускать этот момент. Они искрятся и снова взрываются, скандируя «Тайлер! Тайлер!», словно эхо момента, слишком драгоценного, чтобы просто умереть.

Тайлер и группа продолжили общаться после концерта, и когда врачи в конце 2011 года объявили, что Тайлер больше не болен раком, это казалось окончанием процесса, начатого в том самом зале, исполнением какого-то прекрасного пророчества. Потому что для Тайлера наконец-то пришло время, и теперь он снова сможет превратиться в обычного подростка.

Но не у всех прекрасных историй счастливый конец. В марте 2013 года Тайлер впал в кому. Его мозг был поражен раковыми опухолями, и он вскоре умер. Это стало настоящим шоком, ужасным поворотом событий после кажущейся победы – и, возможно, еще тяжелее это было для миллионов молодых поклонников Imagine Dragons, которые увидели, как музыка и юношеская сила воли победили эту болезнь стариков, и которым никогда не приходилось переживать куда более распространенную и печальную обратную историю. Когда умирают молодые люди, это всегда шок, особенно для других молодых. Эта миля в облачном аду оказалась уже лишней.

Тайлер – 16-летний парень, смог на время победить рак. Но спустя немного времени после ремиссии, впал в кому и умер. Не у всех историй счастливый конец.

Группа придумывает цепляющие мелодии и воодушевляющие гимны для миллениалов. Они не могут вылечить рак, но могут воспользоваться своим успехом, чтобы помочь тем, кто с ним борется, и они создали фонд имени Тайлера, чтобы помочь семьям смягчить финансовый удар2, а дела этого фонда вел их бухгалтер Джефф, переживший рак. Фонд поддерживала вся группа, играя благотворительные концерты – либо все вместе, либо сольно, в зависимости от графика. В июле 2014 года группа гастролировала по Европе, так что только Дэн Рейнольдс сумел добраться до Юты и устроил интимное акустическое выступление в пользу другого молодого больного раком. На этот раз это была девушка, с которой он познакомился еще подростком восемь лет назад в лагере Церкви Святых последних дней, когда служил в Омахе, штат Небраска3.

Ким Уайт^4 была миловидной девушкой, входившей в расширенную семью Imagine Dragons, мамой с маленьким ребенком, ждавшей еще одного. Во вторую беременность у нее начались необъяснимые проблемы с артериальным давлением, и когда лекарства не помогли, гинеколог назначил УЗИ и обнаружил 11-сантиметровую опухоль, обернувшуюся, словно боксерская перчатка, вокруг правого надпочечника. После целой батареи анализов врачи решили, что опухоль доброкачественная и с ней можно справиться, не опасаясь за беременность.

Но через четыре недели у Ким начался HELLP-синдром, малоизученное заболевание беременных, симптомы которого включают в том числе преэклампсию. Ким спешно подготовили к экстренной операции по удалению опухоли и немедленным родам. У восемнадцатинедельного сына не было ни единого шанса выжить вне утробы. Но если операцию не сделать, умрут они оба.

HELLP-синдром – это малоизученное заболевание беременных, симптомы которого включают в том числе преэклампсию – тяжелейший, угрожающий жизни токсикоз.

Как и группа, Ким и ее муж Триген были активными прихожанами Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. И вера стала им главной опорой. Когда отец и муж Ким положили руки ей на голову, чтобы благословить ее на отдохновение и исцеление, Ким почувствовала присутствие Иисуса Христа.

– Он обнимал нас обоих, – сказала она. – Обещал, что все будет хорошо.

Но после операции диагноз Ким был очень далек от «все хорошо». Опухоль все-таки оказалась раком; эта необычная и агрессивная форма называется «адренокортикальным раком». Ким была уже на четвертой стадии. Врач сказал, что ей очень повезет, если она проживет пять лет.

Онколог Ким начал курс химиотерапии. Она отстригла свои длинные светлые волосы, когда-то самую бросающуюся в глаза черту красоты, и попыталась ухаживать за своей восемнадцатимесячной дочерью, стараясь не думать, что скоро, вполне возможно, та останется без матери. Она чувствовала печаль и страх, но сильнее всего ее обуревала безумная ярость. «Я провела немало ночей, сидя в ванне и крича во все горло о том, как я злюсь, как несправедлива жизнь, как такое могло со мной произойти, – писала она. – Поверьте мне, о чем бы вы ни подумали, я об этом кричала».

Наставник из церкви напомнил ей, что через что бы она ни проходила, Иисус Христос уже тоже через это прошел. Может быть, никто другой не понимает, насколько это несправедливо, но Он понимает. Так что Ким еще сильнее сблизилась со своим спасителем и укрепила свою веру и в высшие силы, и в своего онколога. Она приняла сознательное решение – подсчитывать все, что у нее в жизни хорошо, и искать что-нибудь позитивное в любом прожитом дне.

– Этот гнев мне совершенно не помогал, – рассказывала Ким. – Люди не понимают, насколько тяжелы для ума физические страдания.

Благотворительные концерты действительно помогают больным онкологией, ведь счета за операции в данном случае просто невероятны.

Когда счета за лечение начали накапливаться, друг Ким организовал сбор пожертвований на GoFundMe, чтобы собрать го 000 долларов^5 на операцию, первую из пятнадцати. Затем к нему присоединились поклонники Imagine Dragons. Когда Дэн услышал об этом, он решил устроить 14 июля благотворительный концерт^6.

Джефф Шварц занялся финансовой стороной вопроса. Концерт придал Ким надежды и вдохновения – точно так же, как другой концерт подарил надежду Тайлеру Робинсону. На оплату ее медицинских счетов удалось собрать около 40 000 долларов.

Но когда Ким пришла делать следующий снимок, онколог ждал ее с убийственными новостями. Опухоли распространяются, дают метастазы по всему организму. Особенно много их в легких. Онколог подсчитал их на снимке ластиком: почти пятьдесят.

– Мой онколог сказал: послушайте, [химиотерапия] не работает, а вам от нее плохо, – сказала Ким. – Я звонил другим врачам и не знаю, что еще делать.

Ким рассказала обо всем мужу, отцу и небольшой группе друзей. Потом Дэну. А потом она рассказала Джеффу Шварцу.

Джефф хотел, чтобы Ким получила такую же возможность, как и он сам, прошла через ту же дверь, что и он. Дверь в Лос-Анджелесе, которая вела в один из немногочисленных медицинских центров, проводивших тогда испытания новых иммунотерапевтических средств от рака на людях. Ему лекарство помогло. По крайней мере, попробовать точно стоило.

Врачи часто отмахиваются от новых способов излечения рака, ведь через их руки прошло немало пациентов, которые буквально кидались на «чудесные» средства, впоследствии оказавшиеся пустышкой.

Врачи часто отмахиваются от новых способов излечения рака, ведь через их руки прошло немало пациентов, которые буквально кидались на «чудесные» средства, впоследствии оказавшиеся пустышкой.

– Ее собственный доктор в Солт-Лейк-Сити сначала просто отмахнулся, – вспоминает Джефф. Он раньше не видел редкой формы рака, которая была у Ким, но за годы видел немало пациентов, которые кидаются на первое же обещание чудесного исцеления. Молодая пациентка, которая говорит о каком-то экспериментальном чудо-лекарстве, про которое ей рассказал какой-то парень, бухгалтер друга, – что за глупости, бедной девушке не стоит тратить на это время. Хуже того, этот парень предлагает иммунотерапию. Она не работает – он бывал на онкологических конференциях и точно об этом знает.

Тем не менее Ким помолилась, подумала и снова решила, что у нее просто нет выбора. Химиотерапия не работает. Вскоре она будет слишком слаба, чтобы вообще сделать хоть какой-то выбор. Так что она последовала совету Джеффа. Она поехала в Лос-Анджелес и вошла в ту самую дверь.

Ким встретилась с врачом Джеффа из клиники «Анджелес» и смогла записаться на исследование ингибитора контрольных точек под названием пембролизумаб^8 – того самого «лекарства Джимми Картера»9. Это было не то же средство, которое получал Джефф, но близкое к нему – ингибитор контрольных точек PD-1/PD-L1, только работающий со стороны PD-1. Лекарство Джеффа блокировало рецептор на опухоли. Лекарство Ким – на лимфоците.

Клиника «Анджелес» была одной из первых пятнадцати клиник, где проходили клинические испытания антител к PD-1^10, и одной из первых, где лекарство, которое FDA назвало «прорывной» терапией, стало доступно для пациентов. Оно помогало не всем пациентам и не от всех раков, но Ким было нечего терять и нечего больше пробовать.

– В общем, я не могла не согласиться.

В следующий раз Джефф встретился с ней, когда она получила первые дозы лекарства. Она была все еще худой и хрупкой, но казалось, что ей удалось немного набрать вес.

– Я посмотрел на нее, – вспоминает Джефф. – Ее глаза блестели. Она выглядела испуганной. Но вместе с тем она выглядела лучше.

Я сказал ей: «Эй, опухоли растворяются, я знаю», – продолжает он. – Откуда я знаю? Не знаю.

Иногда он говорил с такой же уверенностью со своими клиентами. Они верили ему, и эта уверенность действительно многое меняла. Но шоу-бизнес – это не наука. Прогноз Джеффа был чистой надеждой, практически блефом.

– Я пытался поддержать ее боевой дух, – говорит Джефф. – Чтобы она и дальше сюда ездила.

Но, конечно, он даже не представлял, работает ли лекарство на самом деле.

Когда через несколько недель Ким получила снимки компьютерной томографии, она позвонила ему вся в слезах.

– Я услышал плач… и встревожился, – говорит Джефф. – а потом она сказала мне: «У меня в легких было сорок две опухоли – а теперь осталось две. У меня было…»

Джефф продолжал слушать ее перечисление.

– В общем, я Супермен, я спас ей жизнь, – сказал он и засмеялся – и над собой, и над тем, насколько истинна на самом деле эта правда. Ее жизнь спасли надежда и информация.

– Ким хотела выздороветь, перевернуть страницу истории с раком и вернуться к прежней жизни. И я даже немного разозлился на нее, – рассказал мне Джефф. – Я сказал: «Нет, ничего не кончено. Теперь ты должна расплатиться той же монетой. Тебе повезло. А теперь ты должна сделать так, чтобы другим людям тоже могло так повезти».

Оплата той же монетой, обмен информацией, рассказанные истории – эти идеи часто высказывают люди, пережившие рак, и, конечно, те, кто потеряли близких. Вот почему Эмили рассказала мне историю Брэда. Это своеобразная благодарность за то, что Дэн Чен сделал для ее мужа, что сделали или, по крайней мере, попытались сделать все врачи. И надежда на то, что другие смогут что-то узнать из ее истории, и это, может быть, поможет им добиться лучшего исхода своей болезни. Вот что Джефф пытался объяснить Ким. Она получила возможность не просто жить дальше, но и поделиться своей историей точно так же, как он поделился своей. И она могла распространить ее широко.

– Говорю вам, она мормонка, – продолжает Джефф. – Мормоны… они могут пукнуть на Facebook и собрать на этот пост сто тысяч лайков, у них просто невероятная сеть поддержки. Я сказал ей: «Ты должна этим воспользоваться, чтобы другие точно узнали, что произошло с тобой. Скажи им, что у тебя был редкий рак. Ты приняла лекарство и вот что пережила».

Так что вместо того чтобы просто жить дальше и радоваться удаче, Ким основала благотворительный фонд, распространяя данные о своем раке и о том, как он реагирует на новое поколение иммунотерапевтических лекарств, и предоставляя помощь, утешение и информацию другим испуганным молодым мамам, больным раком. Именно поэтому она согласилась поделиться своей историей здесь. Ее проблемы со здоровьем не закончились. С тех пор она много что пережила.

– Дело не только в этом лекарстве или иммунотерапии, – говорит Ким. – Здесь нечто большее. Я получила такую поддержку от родных и друзей, даже от незнакомых людей, которые страдали той же болезнью. А еще я хотела быть со своей дочерью, и это тоже меня поддерживало. Настрой, позитивное мышление – возможно, это самое важное.

Лекарство не полностью вылечило ее.

– Но это лекарство спасло мне жизнь, – говорит Ким. – Если бы не оно, я бы не смогла даже попробовать справиться со всем остальным^11.

Это ее служение, ее акт веры. Теперь она тоже помогает спасти жизни.

* * *

Если посмотреть на любую цепь событий, попытаться разобрать ее на маловероятные маленькие подробности, которые совпали, чтобы обеспечить тот или иной результат, то буквально все может показаться чудом. Мутировавшая клетка, опоздание на рейс 11 сентября, единственное пустое место в кинотеатре рядом с незнакомцем, который становится вашим мужем. Все это статистически невероятно. А еще все это неизбежно.

Но на самом деле если бы Ким в подростковом возрасте не поехала в церковный молодежный лагерь и не познакомилась с парнем, который потом стал рок-звездой; если бы эта рок-звезда не бросила колледж и не написала песню, которая вдохновила больного раком молодого парня по имени Тайлер Робинсон, смерть которого, в свою очередь, вдохновила группу; если бы Джеффу Шварцу подарили билеты на «Янкиз», а не на «Метс», и он не отдал бы их, не получил работу и не нашел Джоан Джетт; если бы Дэн Чен не решился записать Джеффа на клиническое испытание, если бы это не было Рождество, или если бы телефонный звонок так и не прошел, и Джефф начал бы проходить другое клиническое испытание; если бы молодой хирург по имени Уильям Коули не расстроился настолько из-за другой больной раком молодой красавицы, которую не смог спасти, если бы не стал просматривать больничные архивы в поисках историй о чудесах и спонтанных выздоровлениях… список «если» можно продолжать и продолжать. В конце концов Ким повезло. Ее собственный онколог не знал о клинических испытаниях лекарств, в которых участвовал Джефф. Здесь нам чудеса не нужны. Просто рок-н-ролльный бухгалтер посоветовал молодой матери-мормонке прорывный метод лечения рака. А что это – удача, невидимая рука, высшая сила или просто история – уже неважно. Теперь это ее история и ваша. Передавайте ее дальше.

Благодарности

Большинство людей, работавших и работающих над иммунотерапией рака, в этой книге не упомянуты.

Истории любят героев, но наука на самом деле так не работает. По необходимости эта научная история направляет свет софитов на нескольких людей. Многие другие главные персонажи сидят тише, в сносках и приложениях; о некоторых ничего не сказано даже там. Они играют не второстепенные, а такие же главные роли, но если бы мы представили вам их всех, книга оказалась бы нечитаемой. Еще меньше говорится о бесчисленных пациентах, которые добровольно отдали свои жизни. Если искать героев, то начинать надо с авторов академических статей и пациентов, в статьях не упомянутых. Еще важным будет указать, что любой прорыв строится на развалинах, разрушенных «несомненных фактов». Факты из этой книги тоже, скорее всего, изменятся с продолжением исследований. Отрасль меняется очень быстро.

Эта книга стала возможной отчасти благодаря дальновидности и щедрости Фонда Альфреда П. Слоуна. Особая благодарность Дорону Веберу, программному директору отдела популярной литературы, технологии и экономики, который знает о писательстве все, что должен знать хороший писатель, а о потерях – все, что может знать безутешный отец. Он настоящий мужчина и верный сторонник искусств.

Многие люди из этой книги в буквальном смысле исцеляют рак прямо сейчас, но каким-то образом сумели выкроить время, чтобы поговорить со мной, и не один раз. Эта книга была написана только благодаря их терпению и наставничеству. Издатель-визионер Шон Десмонд смело взялся за этот проект, несмотря на годы, необходимые для его реализации. Сьюзен Голомб каким-то образом удалось найти дом для прорыва, о котором слышали немногие; ее отец, доктор Фредерик М. Голомб, своими глазами видел необъяснимые провалы иммунотерапии в пятидесятых и шестидесятых, так что стал моим первым скептиком. Спасибо за все, что вы для меня сделали, Мэтту Тонтонесу; Брайану Брюэру; Мэри Райнер; Рейчел Кэмбери; Адаму Пьоре; Драгону Юн Мей Тану; Ставросу Полентасу; Майклу «Колесу» Лафорчуну; Питу Малвихиллу; Кэри Гольдштейну; доктору Дж. Д. Кауффману; Маку Рейнольдсу; Аруну Дивакаруни; Мэтту, Джейне и мастеру Томасу в Фармингтоне; Маргарет Ван Клев, 10360, и Джулии Гюнтер в AACR; Нику и Кэролайн, которые поддерживали моральный дух; терпеливому и доброму Бобу Кастилло; величайшему иммуноредактору, легендарной Энн Пэтти; и доктору Чарльзу У. Греберу, который превращает хороших студентов в замечательных врачей и является самым лучшим доктором, другом и отцом, которого можно пожелать. Дайенн Гребер, тебе уже посвящена книга, и я знаю, что ты посмеешься. Особая благодарность – пациентам и их семьям, поименованным или нет, чьи очень личные истории нелегко доверить постороннему человеку. Я благодарен Виргинскому центру творческих искусств и вдохновляющим визитам Элизабет и Сабин Вуд во время моих сеансов уединения, а также The Writers Room NYC, Java Studios Greenpoint и Grey Lady зимой. Терпеливая Габриэль Эллен по-настоящему делает все возможным. Честь и хвала ее семье за долгую жизнь настоящего жителя Мэна, доктора Тома Т. Аллена, обожаемого кулачного бойца, моряка и остеопата. В память и благодарность за потрясающую жизнь Камилле Сьюэлл Вуд и безутешной семье Болдуинов за потерю Малкольма. Памяти Джона П. Кауффмана, 1971–2018, прекрасного товарища, который покинул нас слишком рано.

Лауреаты Премии Уильяма Коули, вручаемой Cancer Research Institute

2018: Мириам Мерад, д.м., к.н.[8]; Падмани Шарма, д.м., к.н. 2017: Рафи Ахмед, к.н.; Томас Ф. Гаевски, д.м., к.н. 2016: Тон Н. Шумахер, к.н.; Дэн Р. Литтман, д.м., к.н. 2015: Гленн Дранофф, д.м.; Александр Руденский, к.н. 2014: Тасуку Хондзё, д.м., к.н.; Лепин Чэнь, д.м., к.н.; Арлин Шарп, д.м., к.н.; Гордон Фримен, к.н. 2013: Майкл Б. Карин, к.н. 2012: Ричард А. Флавелл, к.н., член Королевского общества; Лоури Глимчер, д.м.; Кеннет М. Мерфи, д.м., к.н.; Карл Джун, д.м.; Мишель Саделен, д.м., к.н. 2011: Филип Д. Гринберг, д.м.; Стивен А. Розенберг, д.м., к.н. 2010: Харуо Отани, д.м.; Вольф Эрве Фридман, д.м., к.н.; Жером Галон, к.н. 2009: Корнелис Мелиф, д.м., к.н.; Фредерик Альт, к.н.; Клаус Раевски, д.м. 2008: Майкл Дж. Бивен, к.н., член Королевского общества. 2007: Джеффри В. Равеч, д.м., к.н. 2008: Сидзуо Акида, д.м., к.н.; Брюс А. Бейтлер, д.м.; Иан Фрэзер, д.м.; Харальд цур Хаузен, д.м. 2005: Джеймс П. Эллисон, к.н. 2004: Симон Сакагути, д.м., к.н.; Этан М. Шевач, д.м. 2003: Жюль А. Хоффманн, к.н.; Брюно Лемэтр, к.н.; Чарльз А. Джейнвей-мл., д.м.; Руслан Меджитов, к.н. 2002: Льюис Л. Леньер, к.н.; Дэвид Роле, к.н.; Марк Джон Смит, к.н. 2001: Роберт Д. Шрайбер, к.н. 2000: Марк М. Дэвис, к.н.; Майкл Пфройндшух, д.м. 1999: Ричард А. Лернер, д.м.; Грег Винтер, к.н.; Джеймс Дарнелл-мл., д.м.; Ян М. Керр, к.н., член Королевского общества; Джордж Р. Старк, к.н. 2018: Клас Карре, д.м., к.н.; Лоренцо Моретта, д.м.; Ральф М. Стейнман, д.м. 1997: Роберт Л. Коффман, к.н.; Тим Р. Мосманн, к.н.; Стюарт Ф. Шлоссман, д.м. 1996: Джорджо Тринкьери, д.м. 1995: Тимоти А. Спрингер, к.н.; Малкольм А.С. Мур, к.н.; Ферди Лежен, д.м., к.н. 1993: Памела Бьоркман, к.н.; Джек Стромингер, д.м.; Дон Уайли, к.н.; Джон Капплер, к.н.; Филиппа Маррак, к.н.; Альваро Моралес, д.м., член Королевской коллегии хирургов Канады, член Американской коллегии хирургов. 1989: Говард Грей, д.м.; Ален Таунсенд, к.н.; Эмиль Р. Унану, д.м., к.н. 1987: Тьерри Боон, к.н.; Рольф М. Цинкернагель, д.м., к.н. 1983: Ричард К. Гершон, д.м. 1979: Чу Юанъюнь, д.м.; Сунь Цзунтан, д.м.; Тан Чжаою, д.м. 1978: Говард Б. Андервонт, к.н.; Джейкоб Фюрт, д.м.; Маргарет Грин, к.н.; Эрл Л. Грин, к.н.; Уолтер Хестон, к.н.; Кларенс Литтл, к.н.; Джордж Д. Снелл, к.н.; Леонелл Стронг, к.н. 1975: Гарри Абелев, д.м., к.н.; Эдвард А. Бойс, д.м.; Эдгар Дж. Фоли; Роберт А. Гуд, д.м., к.н.; Питер А. Горер, член Королевского общества; Людвик Гросс, д.м.; Гертруда Хенле, д.м.; Вернер Хенле, д.м.; Роберт Хюбнер, д.м.; Эдмунд Кляйн, д.м.; Ева Кляйн, д.м.; Георг Кляйн, д.м., к.н.; Дональд Л. Мортон, д.м.; Ллойд Дж. Олд, д.м.; Ричмонд Т. Прен, д.м.; Ханс О. Шёгрен, к.н.

Лауреаты премии Ллойда Олда, вручаемой CRI

2018: Антони Рибас, д.м., к.н. 2017: Оливера Финн, к.н… 2016: Рональд Леви, д.м. 2015: Карл Джун, д.м. 2014: Роберт Д. Шрайбер, к.н. 2013: Джеймс П. Эллисон, к.н.

Приложение А

Типы иммунотерапии: применяемые сейчас и перспективные

Меню может показаться довольно запутанным, и оно часто меняется^1. Оно значительно изменилось даже за те годы, пока я собирал информацию и писал эту книгу, и еще продолжит меняться. Но все равно стоит помнить, что у большинства (а то и у всех) иммунотерапий есть одна общая черта: Т-лимфоциты.

Интерлейкин-2 выращивает их и наделяет энергией, для пересадки Т-лимфоциты выращивают и размножают, как на ферме, ингибиторы контрольных точек выпускают их на свободу, вакцины информируют и активируют их, а CAR-Т и есть Т-лимфоциты, переделанные в «робокопов». Иммунная реакция – сложный процесс. В нем задействовано множество участников, многие из которых, несомненно, еще не открыты, и лишь немногие по-настоящему поняты. Но с точки зрения лечения рака цель проста: заставить клетки, убивающие рак, выполнять свою работу как можно быстрее и избирательнее.

Любая процедура, которая помогает этого добиться, – иммунотерапия.

Существует класс иммунотерапий, которые играют роль своеобразного универсального адаптера на молекулярном уровне, приковывая Т-лимфоциты (натуральных киллеров) к раковым клеткам белковыми «наручниками». Эти чудеса биоинженерии под названием биспецифические антитела напоминают агрессивную сводню на школьных танцах. Сейчас есть определенные надежды, что подобный подход будет более эффективен после того, как ингибитор контрольных точек (например, антитело к PD-1/PD-L1) включит свет, и T-лимфоцит обнаружит, что ему в танцевальные партнеры определили рак^2. Сейчас особенно многообещающими выглядят биспецифические антитела к CD3. Они прикрепляются к цитотоксическому стимулирующему белку CD3 на T-лимфоците и различным антигенным целям на опухолевых клетках^3. Два лекарства, работающих на этом принципе, были одобрены FDA (блинатумомаб, Amgen) и для использования в Европе (катумаксомаб, Trion Pharma). По сообщениям, более шестидесяти подобных лекарств сейчас проходят доклинические испытания, а тридцать – клинические, и большинство из них предназначены для лечения рака.

Иммунология рака сейчас проходит эпоху ингибиторов контрольных точек, или, может быть, вторую ее половину (первопроходцем стал CTLA-4, сейчас же большинство работ посвящено PD-1/PD-L1), но ученые говорят, что мы просто сняли плод, который висит ниже всех. Настает эпоха сочетаний.

Сочетания

Существующие ингибиторы контрольных точек соединяют не только между собой^4 (ипилимумаб + антитело к PD-1/PD-L1), но и с химиотерапией; радиотерапией; цитокинами-агонистами T-лимфоцитов вроде интерлейкина-2; новыми индивидуальными вакцинами и, наконец, новой, технологически продвинутой версией «Токсинов Коули»: модифицированными бактериями вроде листерий или малыми молекулами. И этот список далеко не полон.

Сейчас изучаются новые потенциальные контрольные точки, а также многочисленные новые терапевтические подходы, которые заставляют опухоли, не являющиеся слишком иммуногенными (видимыми для иммунной системы), экспрессировать уникальные антигены или каким-то иным образом подставиться под удар иммунной системы. Все, что делает рак более видимым для иммунной системы, может стать потенциальным «партнером» для лекарств, которые заставляют иммунные клетки атаковать эти цели. Химиотерапия и радиотерапия убивают раковые клетки, и антигены этих мертвых клеток активируют T-лимфоциты, действуя подобно вакцине. Счет сочетаний, которые пробовали по состоянию на сентябрь 2018 года, как говорят, идет на тысячи.

Клеточные терапии

«Клеточная терапия» – это любой метод лечения рака, в котором в качестве «лекарства» используется целая живая клетка (а не просто свернутый белок или другая молекула). Эти методы включают в себя пересадку T-лимфоцитов: по сути, T-клетки выращиваются на специальной «ферме», из них выбираются те, которые могут эффективно противодействовать раку, и вводятся обратно пациентам. Заметные достижения в этом методе основываются на первопроходческих работах Фила Гринберга из Онкологического исследовательского центра Фреда Хатчинсона и коллег доктора Стивена Розенберга в Национальном онкологическом институте – то был один из первых центров, который стал пользоваться этой методикой в клинических условиях, и добился за десятилетия определенного прогресса. В июне 2018 года команда Розенберга опубликовала результаты успешной пересадки T-лимфоцитов, которая спасла жизнь 49-летней женщине из Флориды с четвертой стадией рака груди и большими опухолями по всему телу. После введения примерно 90 миллиардов собственных T-лимфоцитов пациентке был поставлен диагноз «нет признаков заболевания»5.

CAR-T на данный момент является самой известной клеточной терапией, и за ней наиболее интересно наблюдать. Она работает. Она невероятно эффективна против раковых опухолей, в которые удается проникнуть химерным антигенным рецепторам. Сейчас они работают лишь с ограниченным числом опухолей, в основном – с раками крови. Разрабатываются новые подходы в попытке расширить список этих раков, увеличить число мест, где пациенты могут безопасно получить это лечение, и уменьшить цену на лекарство, которое сейчас делается специально для каждого^6. Благодаря достижениям в редактировании и вставке генов другие группы по всему миру (особенно в Китае) разрабатывают собственные CAR.

Сейчас уже возможно вставить в T-лимфоцит сразу несколько генов, что в теории может привести к созданию химерных антигенных рецепторов, которые атакуют сразу несколько белков. Исследования также показывают, что, возможно, мы сумеем отредактировать T-лимфоцит таким образом, чтобы наделить его защитой от микросреды опухоли. CAR-T также испытывают в сочетании с ингибиторами контрольных точек и другими видами иммунотерапии.

Вакцины

Вакцины, которые мы разрабатывали даже десять лет назад, основывались на верной идее, но тогда мы еще плохо понимали биологию и не обладали технологией, которая могла бы эффективно воплотить идеи на практике. Сейчас же технология наконец-то догнала концепции^7. Очень много говорится о «персонализированных вакцинах от рака». Дэн Чен объяснял это так:

– Мы можем взять образцы у пациента и довольно быстро секвенировать весь геном – как пациента, так и опухоли. Компьютер может взять этот громадный набор данных, и – бум-бум-бум, вот вам двадцать самых распространенных секвенций. И мы можем очень быстро сделать лекарство на основе этих распространенных секвенций. Сработает ли оно? Мы не знаем. Но все признаки говорят, что все будет хорошо.

Старые вакцины тоже подвергаются переоценке после открытия ингибиторов контрольных точек и расширения наших познаний о том, как опухоли манипулируют иммунной системой, подавляют и отключают ее. Сейчас ученые проверяют работу вакцин, от которых ранее отказались (в том числе GVAX), в сочетании с ингибиторами контрольных точек.

Микросреда опухолей и другие цели

Опухоли создают своеобразную микроатмосферу, называемую «микросредой опухоли», и отравляют ее «смогом» из ферментов и иммуноингибиторов, которые удушают или отключают T-лимфоциты. Эта «атмосфера» окружает тысячи белков, экспрессируемых опухолью на поверхности своих клеток.

Мы уже знакомы с некоторыми ингибиторами контрольных точек, но это лишь вершина айсберга. В этой среде есть, наверное, с полсотни потенциальных целей для атаки. Кроме того, ученые изучают и вещества-агонисты, которые стимулируют, а не ингибируют, иммунные клетки. Сейчас идут очень интересные исследования таких возможных целей, как CD27, CD40, GITR, ICOS и т. д., но предполагать что-то очень трудно, пока не появятся новые клинические данные^8. Цитокинам тоже посвящается немало исследований и академической активности; кроме возрождения интереса к ИЛ-2 в качестве кандидата для будущих методов иммунотерапии рака рассматривается еще и ИЛ-15. Кроме того, новый интерес появился и к роли, которую играют другие иммунные клетки для прайминга и активации T-лимфоцитов и которую они, возможно, смогут сыграть для контроля иммунодепрессивных факторов в микросреде опухоли.

Роль макрофагов, дендритных клеток, натуральных киллеров и других клеток, которые раньше считались только агентами врожденного иммунитета, – еще один быстро развивающийся фронт исследований, как и новые данные о роли, которую играет микробиом кишечника в иммуномодуляции, об ингибиции сигналов (например, BRAF и MEK), а также изменении микробиоты, активации клеток, вырабатывающих антигены, атаке на раковые стволовые клетки в слоях опухоли и таких факторах, как питание, физические нагрузки и даже солнечный свет.

Даже по этому списку можно сделать простой вывод: иммунология сложна, и в ней задействовано много факторов. Необходимы базовые научные исследования, чтобы лучше разобраться в этих факторах и понять их взаимосвязь с раком. Иммунная реакция – это сложный процесс общения. И мы лишь начали понимать, как к нему прислушиваться.

Онколитическая вирусная терапия

Интересный и слегка нестандартный метод иммунотерапии – использование вирусов, которые избирательно заражают и убивают клетки опухоли, не повреждая нормальные клетки организма. Это практически болезнь вашей болезни – заболевание, от которого плохо только раку. На момент написания этой книги FDA одобрено лишь одно средство для этой терапии – талимоген лагерпарепвек (коммерческое название «Имлигик»), или T-Vec, в котором используются генетически модифицированная версия вируса герпеса, заражающая клетки меланомы. Меланома перепрограммируется на выработку иммуностимулирующих белков и новых копий онколитического вируса; в конце концов клетка меланомы лопается, из нее изливаются характерные опухолевые антигены, которые распознает иммунная система и тоже присоединяется к атаке. Этот подход (в рамках комбинированной терапии) успешнее работает с некоторыми опухолями, чем ингибиторы контрольных точек сами по себе, и рассматривается как способ превратить холодные опухоли (которые по любым причинам подавляют или избегают внимания иммунной системы) в горячие.

Биомаркеры

Большинство онкологов-иммунологов указывают на новую проблему: появилось много новых вариантов терапии, а у пациентов нет ни времени, ни ресурсов на ошибку. Необходимы анализы, которые могут категоризировать и иммунную систему пациента, и конкретные данные его опухоли, чтобы помочь клиницистам будущего выбрать наиболее эффективную терапию. Некоторые клиницисты и исследователи сейчас предлагают рассчитывать так называемый «иммунный счет» пациента на ранних этапах лечения рака.

Приложение Б

Прорыв: краткое изложение

При определенных условиях человеческая иммунная система умеет распознавать и убивать рак. И возможно, иммунный подход это самый лучший способ получить лекарство. Но по какой-то причине он не работал. Онкологи-иммунологи много лет пытались понять, в чем дело.

Иммунная система, как и рак, – это гибкая, адаптивная и эволюционирующая система. Рак уже доказал свою способность восстанавливаться после прямых атак лекарствами или радиацией – эта уникальная, сбивающая с толку способность сейчас известна нам как «резистентность». Даже если лекарство успешно атакует рак, опухоль мутирует и избегает атаки. Выжившие клетки возвращаются с новой силой и уже неуязвимы для прежних лекарств. Эта способность к мутации определяющая для рака. Но адаптивность и мутации являются определяющими и для иммунной реакции.

Иммунная система отлично справляется с большинством незваных гостей в кровеносной системе: она находит больные клетки, атакует их и убивает. Рак – это больная клетка, мутант из нашего собственного организма, который не может перестать расти. Так почему же иммунитет не реагирует на рак так же, как, например, на простуду? В течение наскольких десятилетий ученые считали, что им не хватает какой-то части «мозаики», молекулярных ключей, которые, возможно, помогут иммунной системе бороться с разнообразными болезнями, известными под общим названием «рак», точно так же, как и с другими чужеродными патогенами вроде вирусов, бактерий или даже заноз. Почему именно иммунная реакция на рак не такая, как на все другие болезни, и как ему удается избежать сложнейшей паутины ловушек и разведчиков, следопытов и убийц, патрулирующих периметр эпидермиса и курсирующих по кровеносной системе? Это была тема яростнейших дебатов. Большинство ученых считали, что иммунная система просто не умеет распознавать рак как чужеродную («не свою») клетку, потому что он слишком похож на нормальные, здоровые клетки.

Объединение упрямых онкологов-иммунологов возражала. Они считали, что рак каким-то образом умеет прятаться от «охотников» и «следопытов» иммунной системы, обманывать их. И они оказались правы. Рак пользуется разнообразными уловками, чтобы избежать уничтожения.

Всего несколько лет назад эта точка зрения считалась смехотворной большинством специалистов по раку, и даже немногие иммунологи, которые до сих пор держались за нее, постепенно начинали считать ее безнадежной. Но в 2011 году несколько важных новых открытий, прорывов в исследовании рака, наконец-то помогли идентифицировать некоторые недостающие части «мозаики», которые мешали иммунной системе распознавать и атаковать рак. По большей части к этим открытиям привели обычные исследования, которые не были конкретно посвящены раку.

Некоторые тайны иммунной системы наконец удалось вывести на свет божий; о существовании и роли T-лимфоцитов как «серийных убийц» чужеродных клеток знали довольно давно. Были идентифицированы конкретный «ключ зажигания» для иммунной реакции – рецептор на T-кетке, который «включался», или активировался, распознавая уникальные белковые отпечатки (антигены) на больных или зараженных клетках, а также механизм работы амебообразных дендритных клеток, которые служат в иммунной системе своеобразными «обозными», доставляя антигены T-лимфоцитам, чтобы те учились их распознавать. С антигеном T-лимфоцит получает боевой приказ: ему показывают «портрет» врага, уникальные поверхностные белки больной клетки, и отправляют искать и уничтожать эти клетки. «Фоторобот» подозреваемого рассылали сразу всем постам.

Открытие рецептора T-лимфоцита (T-клеточного рецептора, или ТКР) в 1984 году и его последующее клонирование наконец помогли узнать, как именно T-лимфоцит взаимодействует со своей целью-патогеном. Рецептор T-киллера соединяется с антигеном, который нужно уничтожить, словно ключ с замком. Именно после этого соединения, взаимодействия рецептора с антигеном, T-лимфоцит активируется, и запускается иммунная реакция против больных или «не своих» клеток.

Но, конечно же, поскольку это человеческая иммунная система, все не может быть так просто. Ученые быстро поняли, что для запуска иммунной реакции требуется не один ключ, а несколько, точно так же, как несколько ключей требуется, чтобы открыть ядерную кнопку или открыть сейфовую ячейку. Причем примерно по той же причине.

Иммунная система сильна и, следовательно, опасна. Правильное включение иммунной системы для борьбы с патогенами поддерживает в вас здоровье. Но вот неправильная поспешная иммунная реакция на собственные клетки организма это уже аутоиммунная болезнь. На клеточном уровне решения, от которых зависят жизнь и смерть, принимаются с высоким уровнем избыточной безопасности. Если бы ваша иммунная система была небезопасной, вам бы вряд ли это понравилось.

По-настоящему взломан оказался код после открытия второго сигнала, необходимого для активации T-лимфоцита. Но это открытие оказалось сюрпризом.

Ученые искали второй сигнал, еще одну кнопку «старт», которая играет роль педали газа для T-лимфоцита и запускает целый каскад реакций, которые мы называем иммунным ответом и которые завершаются гибелью врагов. Но вместо педали газа была обнаружена педаль тормоза.

Тормоз, который называется CTLA-4, полезен для предотвращения аутоиммунных атак на «свои» клетки. Эллисон обнаружил, что рак использует этот тормоз для своих целей. CTLA-4 – это не ключ, а выключатель, контрольная точка. Рак пользуется тормозом, встроенным в иммунную систему, чтобы выживать и процветать. Разработав лекарство (антитело), которое прикреплялось к «тормозу» и блокировало его, ученые не дали T-лимфоциту заглохнуть, а опухолевой клетке – остановить работу иммунной системы. В метафорическом смысле они сняли ногу рака с педали тормоза иммунной системы.

Это прорывное открытие вдохновило ученых на поиск других контрольных точек и, может быть, других тормозов. Блокирование CTLA-4 работало, в том же смысле, что блокирование тормоза в автомобиле. Но, если продолжать аналогию с машинами, ездить без тормозов тоже не совсем безопасно. Подход, конечно, работает, но «тормоз» одновременно защищал организм от аутоиммунной реакции.

Для пациентов, чьи иммунные системы были не слишком активны, а у опухолей были очевидные мутации, которые делали их легкими целями для пробудившейся иммунной системы, удалось добиться весьма значительных результатов: опухоли разрушались, неизлечимый рак исчезал и больше не возвращался. Но вот для других пациентов процесс напоминал езду на машине без тормозов. Для тех, у кого иммунная система была слишком активной, блокирование CTLA-4 превращалось в адскую поездку. А если эти пациенты болели раком, с которым T-лимфоцитам трудно справиться, то адская поездка получалась слишком тяжелой для организма, но при этом недостаточно тяжелой для рака. Словно очень высокая температура, она приносила вред быстрее, чем пользу.

Но, доказав концепцию, исследователи занялись другими недавно обнаруженными клеточными рецепторами Т-лимфоцитов. Эти рецепторы, как они надеялись, будут более специфическими и вызовут менее мощную иммунную реакцию, которая запустится только тогда, когда Т-лимфоцит уже доберется до опухолевой клетки.

Такой ингибитор контрольных точек, если он существует, возможно, будет обладать меньшими побочными эффектами и лучшим конкретно противораковым действием. И потенциальный второй ингибитор контрольных точек действительно нашли – еще один антиген на поверхности Т-лимфоцита, который назвали PD-1. На поверхности некоторых раковых опухолей обнаружился дополнителный белок, который соединялся с PD-1 в своеобразном «рукопожатии». Белок, который прикрепляется к рецептору, называется лигандом, так что со стороны опухоли его назвали «PD-лиганд 1», или для краткости PD-L1. Тесты в чашках Петри и на мышах помогли ученым понять, что PD-1/PD-L1 – это более точное и локализованное «секретное рукопожатие» между клетками, с помощью которого рак убеждает T-лимфоциты не убивать его. Обычно этим рукопожатием пользуются обычные клетки организма при встрече с T-киллерами; раковые клетки успешно переняли этот трюк, чтобы остаться в живых. Появилась надежда, что если ученые смогут найти способ заблокировать это «рукопожатие», или контрольную точку, то уловка тоже не сработает, и иммунные клетки смогут убить рак. Эти «ингибиторы контрольных точек» будут действовать против PD-1, блокируя рукопожатие со стороны T-лимфоцита, и PD-L1, блокируя его и со стороны опухоли.

CTLA-4 приоткрыл дверь, а PD-1 распахнул ее пинком. Внезапно удалось объяснить, почему годы экспериментов по иммунотерапии рака терпели провал: ученые пытались «ехать» на иммунной системе, не отключив ручной тормоз. И мы впервые поняли, как его можно отключить.

Ученые не считали, что эти методы сработают для всех пациентов или для всех видов рака. Не знали даже, достаточным ли будет действие, чтобы что-нибудь изменить. Но они сильно подозревали, что для некоторых пациентов будет достаточно просто выпустить на свободу их иммунную систему, чтобы она уничтожила рак.

То было время испытаний и очень волнующий период в карьере иммунологов, которые потратили целые карьеры, чтобы найти недостающий кусочек иммунной «мозаики». Первое поколение ингибиторов контрольных точек, антитела к CTLA-4, уже проходили вторую стадию клинических испытаний. Их испытывали на людях, и это была проверка не на безопасность, а на эффективность. Несмотря на ранние надежды, в этих испытаниях возникли серьезные проблемы. Две крупные фармацевтические компании независимо друг от друга проверяли свои версии ингибиторов контрольных точек. Результаты оказались настолько обескураживающими, что один из производителей отказался от дальнейших испытаний, впустую потратив миллионы долларов и годы работы. Судьба другого испытания была неясной, но результаты не соответствовали поставленным FDA параметрам. Тогда все еще не было ясно, не окажутся ли ингибиторы контрольных точек еще одной шумной, но неудачной главой в истории иммунотерапии, еще одним подходом, который сработал на мышах, но не на людях, вроде вакцин от рака.

Тем не менее открытие CTLA-4 запустило ход других кусочков иммунной «мозаики», в том числе спровоцировало активные исследования и клинические испытания других, более новых ингибиторов контрольных точек. Главными звездами стали антитела к PD-1, которые воздействуют на «секретное рукопожатие» запрограммированной клеточной смерти (PD) со стороны Т-лимфоцитов, и к PD-L1, блокирующие его со стороны раковой опухоли.

Эти лекарства совершенно изменили ситуацию с лечением нескольких типов рака.

Приложение В

Краткая эпизодическая история заболеваний, цивилизации и борьбы за иммунитет

Мы лишь недавно разработали надежную иммунную терапию против рака, но вот иммунные методики лечения других болезней известны нам не одно столетие. Самая знакомая нам форма этих иммунных лекарств – вакцина. Вакцина – это вещество, которое специально вводится в живой организм, чтобы стимулировать специфическую, непосредственную защиту от конкретного заболевания. В самой простой форме это может быть довольно грубое представление – например, царапина, в которую попал труп какого-нибудь патогена. Труп бактерии содержит немало информации. Можно сказать, что это своеобразные подсказки и советы по борьбе с врагом, с которым вы, возможно, когда-нибудь встретитесь. А иммунная система учится быстро.

Словом, вакцина мы обязаны коровам (оно происходит от латинского vacca, «корова»), а самим вакцинам – наблюдением за работой доярок.

Эдвард Дженнер заметил, что у людей, которые доят коров, часто развивается болезнь крупного рогатого скота под названием коровья оспа, и переболевшие ею затем намного реже болеют ее смертоносной человеческой «кузиной», черной оспой. В 1796 году Дженнер воссоздал эту случайную прививку. Он взял гной, выделившийся из оспин доярки по имени Сара Нелмс; Нелмс подхватила коровью оспу от телки по имени Блоссом. Затем Дженнер ввел этот гной восьмилетнему сыну своего садовника. Эксперимент оказался успешным: мальчик оказался привит от болезни, и это помогло идее искусственно вызванного иммунитета получить научное признание.

Дженнер изобрел современные вакцины – прививки от гриппа, которые вы делаете каждый сезон, по сути, работают точно так же, – и его прорыв спас миллионы жизней. Он стал первым, кто воспользовался научным принципом заимствования иммунной реакции одного человека (в данном случае – гноя) на более слабую версию болезни для того, чтобы обеспечить другому человеку иммунитет от самой болезни. Но даже в семнадцатом веке идея иммунитета была уже не новой. Она была нам знакома так долго, что казалась чем-то вроде народной мудрости – или даже простого здравого смысла. Люди, которые выживали после болезни, обычно не заболевали ею, когда она возвращалась. Такое не заметить было просто невозможно.

Латинские слова звучат как immunitas и immunis. Оба они относятся к юридической концепции исключения. В Древнем Риме «иммунитет» был законным разрешением гражданину не выполнять свои обязанности или долг, например, служить в армии или платить налоги. С поэтической проницательностью римский поэт I века нашей эры Лукан использовал это слово для описания племени псиллов в Северной Африке – этот народ якобы обладал «иммунитетом» к укусам змей. (См. Arthur M. Silverstein, A History of Immunology.)

На самом деле иммунитет к ужасному действию ядов был довольно-таки процветающей областью исследований; особенно он был популярен среди тех, кому нужно было избежать нападения убийц, и кто обладал достаточными средствами, чтобы заплатить за такую защиту.

В книге Milestones in Immunology: A Historical Exploration Дебра Джен Байбел описывает сравнительно более позднее желание царей, боявшихся отравления со стороны наследников, получить иммунитет от яда. Существует рассказ (или легенда) о царе Митридате VI, чье Понтийское царство располагалось на берегу Черного моря. Митридат хотел получить иммунитет и ежедневно принимал небольшую дозу яда, которым, как он предполагал, его попытаются убить. Легендой рассказ считается из-за того, что в старости он якобы хотел покончить с собой, приняв яд, и обнаружил, что у него действительно развился иммунитет, и яд его не берет.

К четырнадцатому веку слово иммунитет стало означать особую власть Бога над болезнями, с помощью которой он мог избавлять от них людей. (Эта и последующая информация позаимствована из обзорной статьи Антуанетты Штеттлер History of Concepts of Infection and Defense в журнале Gesnerus, процитированной Силверстейном в History of Immunology.) «Equibus Dei gratia ego immunis evasi», – писал Колле, имея в виду свое спасение от эпидемии чумы.

Чума и другие эпидемии были частыми гостьями в древнем мире. Чума, поразившая Афины в 430 г. до н. э., убила почти 25 процентов населения города. Историк Фукидид описал происходившее в городе, отметив среди прочего, что те афиняне, которые заболели и выздоровели, лучше всего ухаживали за умирающими: «Они знали, что это такое, на собственном опыте, и теперь не боялись за себя, ибо один и тот же человек не заболевал дважды – по крайней мере, смертельно», – писал он. Явление, которое, сам того не подозревая, описал Фукидид, называется приобретенным иммунитетом.

Подобные наблюдения периодически повторялись во время пандемий; например, через тысячу лет историк Прокопий описал другую эпидемию, которая получила по имени византийского императора название «Юстинианова чума»: «Ни острова, ни пещеры, ни горной вершины, если там обитали люди, она не оставила в покое. Если она и пропускала какую-либо страну, не коснувшись ее жителей или коснувшись их слегка, с течением времени она вновь возвращалась туда; тех жителей, которых она прежде жестоко поразила, она больше не трогала» (Прокопий Кесарийский, «Война с персами», книга вторая, цитируется в переводе А.А. Чекаловой [М: «Наука», 1993]).

В качестве народной медицинской практики прививки имели долгую историю, но научного объяснения у них не было. Мавры и фульбе из в основном мусульманских регионов Западной Африки, лежавших между Сенегалом и Гамбией, прокалывали ножом легкие коровы, умершей от плевропневмонии, а затем надрезали этим ножом шкуры здоровых коров. Это, по сути, была прививка, знакомившая иммунные системы здоровых коров с бычьей пневмонией. От чего зависел успех – от конкретного ножа, конкретного человека, делавшего надрез, заклинаний, произносившихся в процессе, или формы надрезов – неизвестно; происхождение практики, впервые отмеченной в западных научных журналах в 1885 году (например, в Compus Rendus de l'Acadёmie des Sciences), как указывалось там, «пропало во тьме истории».

Как писал Силверстейн, внимательный наблюдатель «не мог не заметить, что зачастую те, кому повезло пережить болезнь один раз, были «исключены» из списка жертв, если она возвращалась снова». То было то же самое явление, которое позже в более научных терминах описал Дженнер, которому приписывают великий эксперимент, результатом которого стала вакцина от оспы и «искусственно» приобретенный иммунитет.

В 1714 году два греко-итальянских физика сообщили о некоторых подобных прививочных ритуалах для людей в Королевском обществе Лондона, которое тогда служило своеобразным стражем ворот в «официальный мир» западной медицины. Прививки были именно от оспы.

Первая известная эпидемия этой болезни дальше на западе случилась в Аравии, в VI веке:

В 570 году абиссинская (эфиопская) армия с боевыми слонами, под командованием христианского фанатика Абрахи Ашрама выдвинулась из Йемена (тогда оккупированного абиссинцами) и напала на Мекку (ныне в Саудовской Аравии), чтобы уничтожить располагавшуюся в том городе Каабу. Кааба была священным местом для арабов, которые тогда были язычниками и держали в ней своих идолов. По мусульманским преданиям, эту святыню построил Авраам, отец Исаака и Измаила, от которых произошли соответственно евреи и арабы. Как говорится в Коране, священной книге мусульман, Бог направил стаи птиц, забросавших наступающую армию камнями, которые вызывали язвы и пустулы, и эти язвы распространились среди войск подобно чуме. Абиссинская армия серьезно пострадала, а Абраха умер от болезни, и таким образом Кааба была спасена от разрушения. 570 год, в котором родился Мухаммад, пророк ислама, жители Мекки назвали годом слона. Историки медицины считают, что этой болезнью была эпидемия оспы, которую абиссинские войска занесли в Аравию из Африки (A.M. Behbehani, «The Smallpox Story: Life and Death of an Old Disease», Microbiological Reviews, 1983, 47:455–509).

Описания оспы есть в самых древних индийских, египетских и китайских медицинских трактатах. Фараон Рамзес V, похоже, умер в 1157 г. до н. э. именно от этой болезни. Бехбехани ссылается на переводы арабских медицинских книг на латынь, выполненные Константином Африканским (1020–1087), как на источник названия «variola»; саму болезнь описал в 910 году выдающийся исламский врач ар-Рази. В течение многих веков болезнь считалась безобидной, но где-то в десятом веке появился более вирулентный штамм, который в последующие века принесли из Святой Земли в Европу крестоносцы. К XVI веку она на работорговых кораблях добралась до Вест-Индии, а оттуда – в Центральную Америку и Мексику, где истребила население и, по крайней мере, отчасти помогла Эрнану Кортесу завоевать могучую империю ацтеков, имея лишь пятьсот человек войска и двадцать три пушки. После него болезнь продолжала свирепствовать, убив более трех миллионов человек, а сам Кортес перебрался на Кубу, неся болезнь за собой. Через пять лет она перебралась через перешеек в Перу, где убила множество инков и уничтожила целые племена в Амазонии.

К этому времени она перебралась через Ла-Манш в Великобританию, и в 1562 году оспой заболела королева Елизавета I. Правительница пережила болезнь, но «на память» от нее осталась лысина и изуродованное лицо. К семнадцатому веку эпидемии оспы стали регулярными и смертоносными. По некоторым оценкам, в то время от нее в Европе ежегодно умирали четыреста тысяч человек, и она же становилась причиной примерно трети всех случаев слепоты. Городские центры особенно сильно страдали от заразных заболеваний, а переполненные улицы стремительно растущего Лондона стали настоящим рассадником.

В серии писем Эмануэле Тимони, врач, работавший с королевским посольством в Константинополе, вместе с коллегой Якобом Пиларини сообщил уважаемому научному учреждению о народной практике, известной как «покупка оспы»; люди прививались от оспы, собирая жесткие корочки, сформировавшиеся на гнойных пустулах тех, кто заболел, но не умер от болезни, или, по словам авторов, перенес «благосклонную» форму оспы. Затем эти корочки вставляли прямо в надрезы на коже тем, кто еще не болел оспой. Эта практика была неизвестна лондонскому обществу, но, как увидели Тимони и Пиларини, она была широко распространена в восточной столице, Константинополе.

Британский хирург в Турции описывал, что эта процедура выполняется старыми женщинами: они «делали надрезы на кистях, ногах и лбу пациента, вкладывали в каждый надрез свежую благоприятную оспенную корочку и держали их там в течение восьмидесяти дней, и после этого времени пациент получал надежную защиту. У него развивалась легкая форма заболевания, затем он выздоравливал и получал иммунитет».

На самом деле эта практика была давно известна в деревенских общинах Западной Европы, Ближнего Востока, Северной и Западной Африки, и Азии, где, как подозревают исследователи, эта практика и берет свое начало. В Китае ее описывал врач Вань Цюань в трактате 1549 года «Тайные методы лечения сыпей». В этой книге народный обычай был переработан в более элегантную процедуру; оспенные корочки истолчались в порошок и вдувались в нос пациенту через специальную серебряную трубочку (мальчикам делали прививку через левую ноздрю, девочкам – через правую). Прививка была далека до идеала и иногда превращалась в искусственное инфицирование. Применение живого вируса оспы убивало до 2 процентов пациентов и превращало остальных во временно заразных носителей. Тем не менее это считалось более благоприятным исходом, чем двадцати-тридцатипроцент-ная смертность от самой болезни.

Первоначальное недоверие к подобным чужестранным методикам в Лондоне удалось преодолеть благодаря придворным чарам и титулу леди Мэри Уортли Монтегю, поэтессе и писательнице-путешественнице, красавице, славившейся свирепым взглядом; ее муж, лорд Эдвард Уортли Монтегю, в 1716 году был назначен послом в Константинополе. Леди Мэри поехала с ним, чтобы своими глазами увидеть турецкий обычай вариоляции.

Она уже сама пережила болезнь, из-за которой у нее на лице остались шрамы и выпали ресницы – возможно, именно поэтому ее взгляд считался таким пламенным. А вот ее брату повезло меньше. Ее впечатлил местный обычай настолько, что она настояла, чтобы хирург, работавший в посольстве, сделал прививку их пятилетнему сыну Эдварду-младшему, пока ее муж отправился с официальным визитом в лагерь великого визиря в Софии. Капеллан посольства протестовал, что процедура «нехристианская» и работает только на «язычниках», но леди Мэри оказалась настойчива. Доктор Чарльз Мейтленд сделал прививку на одной руке мальчика с помощью ланцета, «старая гречанка» сделала прививку на другой руке «старой ржавой иголкой»; оба они, судя по всему, воспользовались методом, описанным леди Мэри в письмах: гной из оспин 11-летнего ребенка выдавили в маленькую стеклянную бутылочку, и врач поддерживал нужную температуру, держа бутылку под мышкой. Мальчик получил иммунитет, и леди Мэри стала убежденной сторонницей «турецкого метода», который назвала «прививкой» (ingrafting). Вернувшись в Лондон в 1721 году, она попросила того же посольского хирурга, Чарльза Мейтленда, повторить процедуру для ее четырехлетней дочери. Эта техника уже давно была известна в деревнях, но здесь процедуру впервые выполнил профессиональный медик, да еще и на виду у врачей королевского двора. На бледной, худой руке девочки закатали рукав, сделали небольшой надрез, и, когда потекла кровь, и смелая девочка разрешила приложить к ране оспенные корочки незнакомца, сэр Ганс Слоан внимательно смотрел и раздумывал.

Сэр Слоан был известным врачом, президентом Королевского общества и личным доктором короля. Леди Мэри стала убежденной сторонницей этого метода еще с тех пор, как впервые прибыла в Константинополь. Она была женщиной высокого положения, красноречивой, светской львицей, ее обожали в лондонском обществе, но она не была ни врачом, ни мужчиной. Сэр Слоан, конечно же, обладал обоими этими важнейшими тогда качествами. Его мнение, как и мнение врачебного общества в целом, состояло в том, что вариоляция – опасная процедура. Но вскоре девочка выздоровела и приобрела иммунитет – Слоан увидел это своими глазами, а леди Мэри доказала свою правоту.

Летом 1721 года Лондон терзала эпидемия оспы. Среди тех, кто надеялся избежать ее хватки, была и королевская семья. Пять правящих европейских монархов (Иосиф I в Германии, Петр II в России, Людовик XV во Франции, Вильгельм II Оранский и последний курфюрст Баварии) умерли от этой болезни в восемнадцатом веке. Принцесса Уэльская Каролина Ансбахская, надеялась, что ее детей минет эта судьба. Она вращалась в одних кругах с леди Мэри и была известна своим умом и интересом к новейшим научным достижениям своей эпохи. (Придворный льстец Вольтер называл принцессу «философом на троне».) Убежденные придворным врачом, они с мужем (будущим Георгом II) согласились проспонсировать своеобразное клиническое испытание, которое не прошло бы ни одной этической проверки в двадцатом веке.

В конце июля 1721 года они договорились с руководителями знаменитой лондонской тюрьмы Ньюгейт; королевский врач и аптекарь отобрали шесть человек, приговоренных к повешению за свои преступления. Эти шестеро стали подопытными. В обмен им обещали свободу – иммунитет за иммунитет. Впрочем, тогда было неясно, выживут ли они, чтобы насладиться этой свободой.

9 августа доктор Мейтленд провел процедуру на заключенных, трех мужчинах и трех женщинах в возрасте от девятнадцати до тридцати шести лет. Им сделали вариоляцию на руке и правой ноге; за процедурой наблюдала группа из двадцати пяти врачей, хирургов и аптекарей. 13 августа у пятерых из шести участников проявились симптомы оспы; шестой, как выяснилось, раньше уже переболел оспой и имел иммунитет. Все они полностью выздоровели и, как и было обещано, получили свободу.

Но чтобы проверить их иммунитет, девятнадцатилетнюю заключенную временно наняли на работу медсестрой и отправили в город Хартфорд, который страдал от особенно сильной эпидемии оспы.

Днем девушка работала медсестрой, ухаживая за больными оспой, а ночью спала в одной постели с еще одним больным оспой – десятилетним мальчиком. Через шесть недель работы у нее все равно не появилось симптомов заболевания.

Об экспериментах, оплаченных королевской четой, писали в газетах. В основном статьи были хвалебные. (В то время один врач сделал вариоляцию еще одной заключенной, на этот раз китайским методом – вдув толченые оспенные корочки ей в носовую полость. Этот эксперимент газеты раскритиковали: судя по всему, врач провел процедуру без предупреждения и во сне.)

Вскоре люди сами добровольно стали просить этого лечения. Эффективность была доказана, и королевские дочери – 11-летняя Амелия и 9-летняя Каролина – прошли процедуру вариоляции 17 апреля 1722 года.

Процедура привлекла внимание, сопутствующее всем делам королевских детей, большим и малым, но ее нельзя было назвать излечением от болезни – она лишь давала лучшие шансы выжить. Мейтленд, заканчивая эксперименты в Хартфорде, в частном порядке сделал вариоляцию нескольким детям; один из них заболел и заразил оспой шестерых слуг, один из которых умер.

Похожая картина наблюдалась и в других домах, где слуги, общавшиеся с привитыми детьми, болели и умирали. Другие, кто встал в очередь, чтобы получить плоды того, что позже стали называть «Королевским экспериментом», например сын графа Сандерленда, не смогли выздороветь и через несколько дней умерли.

Священники с алтарей метали громы и молнии против неестественной процедуры, рассказывая пастве, что «опасная и грешная практика прививок» дьявольски порочна и «узурпирует власть, не основанную ни на законах природы, ни на религии». Лондонский хирург Легард Спархем опубликовал памфлет против прививок и озвучил свои причины против введения болезней в затягивающиеся раны, назвав это «обменом здоровья на болезни». (Как мы уже видели, эхо этой «сделки» дошло до Нью-Йорка конца девятнадцатого века и дало наблюдения, легшие в основу иммунотерапии рака.)

Но вариоляция получила широкую поддержку Лондонской королевской академии, особенно после того, как ее секретарь и математик провел статистическое исследование результатов. Он обнаружил, что смерть от вариоляции в 1723–1727 годах наблюдалась в одном из 48–60 случаев, а смерть от оспы – в каждом шестом случае. Королевское мнение удалось отстоять.

Прививки стали законом для Великобритании. Но эти законы не добрались до простолюдинов в колониях – и этот факт едва не стал решающим в Войне за независимость и не покончил с Американской революцией.

* * *

Мы не знаем, действительно ли ему дали при рождении имя Онисим – данных об этом не сохранилось. Считается, что он прибыл из региона Феццан на юго-западе Ливии, стране горных хребтов и высоких дюн, окружающих столицу-оазис Мурзук, но доказать это тоже невозможно. (В то время Мурзук был процветающим городом, обслуживавшим паломников и работорговцев, которые водили пленников с территории современного Чада и Центральноафриканской Республики.)

Точно известно лишь то, что в юности Онисиму сделали прививку от оспы на османский манер, и от вариоляции остался характерный шрам, а примерно в 1718 году Онисима похитили работорговцы, заковали в цепи и отвезли в американские колонии, чтобы продать с аукциона.

Еще с семнадцатого века центром американской работорговли служил порт Бостон. Там Онисима купил на аукционе человек церкви и науки по имени Коттон Мэзер. Коттон Мэзер выглядит весьма любопытной фигурой – начитанный, поборник образованности, но вместе с тем больше всего известен своим участием в процессе Салемских ведьм; человек строгих религиозных взглядов, которые, впрочем, не мешали ему иметь в собственности других людей. Все это никак не выделяло его среди других жителей Бостона восемнадцатого века. Необычен Мэзер был своей грамотностью, начитанностью, наблюдательностью и любопытством по отношению к окружающему миру. Его весьма заинтересовали отметины от вариоляции на руке Онисима.

Онисим, сам того не желая, принес технологию прививок из мусульманской Северной Африки в примитивные американские колонии. Мэзер был достаточно умен, чтобы заинтересоваться этой практикой и задать вопрос, почему ее не применяют в колониях.

В июне 1721 года болезнь, свирепствовавшая в Лондоне прошлым летом, добралась до американской колонии на корабле «Морской конек», недавно побывавшем в Вест-Индии. Вскоре болезнь приобрела характер настоящей эпидемии. Она бы уничтожила маленькую столицу – большим городом, «сити», Бостон был только по названию, его строили вдоль дорог, протоптанных коровами и овцами. Коттон Мэзер оказался одним из немногих жителей Массачусетса, обладавшим достаточной квалификацией для борьбы с инфекционными заболеваниями.

То был маленький, суровый мир, и ученая религиозность Мэзера была подкреплена не менее могучим интеллектом, который возвышался над большинством его колониальных собратьев, в основном неграмотных. Те немногие, кто умели читать, знали друг друга и обменивались книгами. (Мэзер, в частности, менялся книгами с Бенджамином Франклином, тогда не по годам развитым юным подмастерьем печатника, жившим неподалеку от его дома. Мэзер помог Франклину открыть собственный печатный двор, а практика обмена книгами среди небольшого читающего сообщества вдохновила Франклина на открытие первой в колонии публичной библиотеки.)

Мэзер не был врачом, но он читал медицинские журналы, когда было время, и знал о последних достижениях в этой области. (Даже больше, чем большинство тогдашних врачей, хотя это неудивительно: на все американские колонии в то время приходился всего один врач, имевший медицинское образование, – его товарищ по обмену книгами, доктор Уильям Дагласс, выпускник Эдинбургского университета.)

Дагласс был подписан на новейшие зарубежные медицинские журналы. Мэзер, взяв почитать очередной журнал, нашел в нем письмо Тимони в Королевскую академию, где описывалась практика вариоляции, которую он наблюдал в Константинополе. Метод, описанный Онисимом, попал в научный журнал и был подтвержден Королевской академией в родной Англии – для Мэзера это стало священной троицей доказательств.

Взгляды Мэзера в 1724 году были радикальным не только для Бостона, но и для ученого сообщества в целом, а еще более радикальным оказалось его решение претворить их в жизнь. Единственный врач с настоящим образованием выступал резко против попыток Мэзера сделать прививки. В 1721 году Мэзер потратил немало сил, пытаясь рассказать о прививках медикам Бостона. Убедить ему удалось только одного – увлекавшегося медициной каменотеса по имени Забдейл Бойлстон. Бойлстон провел процедуру на своем сыне, рабе и сыне раба. Все трое выжили и получили иммунитет, но интеллектуальная ответная атака оказалась очень сильной.

На Бойлстона сначала стали нападать газетчики, а потом – и толпы прямо на улицах. Мэзер, которого избиение Бойлстона не испугало, сделал такую же прививку и собственному сыну. После процедуры мальчик заболел и едва не умер, что лишь еще больше разозлило и напугало колонистов. Мэзер, считали они, лишь распространяет заболевание и грозит вызвать пандемию. Каждый больной оспой был потенциальной «гранатой» в маленькой сельской общине, и в отместку в три часа ночи какой-то разгневанный антипрививочник швырнул настоящую гранату в окно дома Мэзера, в комнату, где восстанавливались сын Мэзера и другой священник, тоже получивший вариоляцию. Граната не взорвалась – зажженный фитиль, судя по всему, оторвался, когда она врезалась в стекло, – и на ней обнаружили антипрививочную записку.

Бойлстон сообщал, что к 1722 году сделал прививку 242 пациентам в окрестностях Бостона, из которых шестеро умерли – смертность составила 2,5 процента. Это можно сравнить с 15-процентной смертностью от оспы в Бостоне: 849 смертей из 5889 случаев болезни, полученной естественным путем. Вариоляция – это лечение здоровых людей смертельно опасной болезнью; да, иногда это срабатывало, но механизм действия тогда был непонятен даже лучшим ученым своего времени. Там, где человек вмешивался в естественный порядок вещей, начиналась магия, а магия – это удел дьяволов и демонов. Но правда была чудом, которое себе и представить не могли никакие современные часовщики и аптекари.

Вариоляция постепенно добилась определенного признания в Америке, но она все равно отставала от Великобритании. В нескольких американских штатах приняли законы, запрещавшие ее; некоторые колониальные города объявили себя антивариоляционными зонами и стали надежными укрытиями для антипрививочников.

Джордж Вашингтон, однако, верил в эффективность этой процедуры и заставил свою армию сделать прививки перед осадой Бостона. Но эти прививки были рискованны – во время заразного периода процедура могла вызвать эпидемию, – и Вашингтону скрепя сердце пришлось отменить программу. Историки сейчас считают, что в результате оспа поразила колониальную армию намного сильнее, чем прошедшие вариоляцию британские войска, – вот где королевский эксперимент принес пользу.

Некоторые историки даже считают, что именно оспа и антивариоляционные города севера спасли Канаду как колонию Великобритании.

Список литературы для дальнейшего чтения

Abbas, Abul K., Andrew H. Lichtman, and Shiv Pillai. Cellular and Molecular Immunology (eighth edition). Philadelphia: Elsevier Inc., 2015.

Bibel, Debra Jan. Milestones in Immunology: A Historical Exploration. Madison, WI: Science Tech Publishers, 1988.

Butterfield, Lisa, ed. Cancer Immunotherapy Principles and Practice. New York: Demos Medical Publishing, 2017.

Canavan, Neil (The Trout Group LLC). A Cure Within. Cold Spring Harbor, NY: Cold Spring Harbor Laboratory Press, 2018.

Clark, William. A War Within: The DoubleEdged Sword of Immunity. New York: Oxford University Press, 1995.

Hall, Stephen S. A Commotion in the Blood. New York: Henry Holt and Company, Inc., 1997.

Mukherjee, Siddhartha. The Emperor of All Maladies. New York: Scribner, 2010.

Rosenberg, Steven A., and John M. Barry. The Transformed Cell. New York: G. P. Putnam's Sons, 1992.

Silverstein, Arthur M. A History of Immunology (second edition). London: Academic Press, 2009.

Thomas, Lewis. Lives of a Cell: Notes from a Biology Watcher. New York: Viking Press, 1974.

Wilson, Edward O. Consilience: The Unity of Knowledge. New York: Knopf, 1998.

Примечания

Введение

1. Удивительно, но меньше чем через год после того, как немецкий физик Вильгельм Рентген открыл таинственные «икс-лучи», высокоэнергетические электромагнитные радиационные машины превратились в медицинскую технологию. Врач-гомеопат доктор Эмиль Груббе установил одну в Ханеманновском медицинском колледже в Чикаго для лечения карциномы, но первые машины приносили больше вреда, чем пользы; сам доктор Груббе перенес более девяноста операций по удалению различных опухолей. Груббе был одним из ранних последователей. После того, как Мария Кюри открыла радиоактивные элементы, это значительно расширило горизонты радиотерапии как метода лечения рака. И Рентген, и Кюри получили за свои работы Нобелевскую премию. Titus C. Evans, «Review of'XRay Treatment – Its Origin, Birth, and Early History by Emil H. Grubbe», Quarterly Review of Biology, 1951, 26:223.

2. Эти цифры – всего лишь очень широкая иллюстрация концепции, и их ни в коем случае не нужно путать с какой-либо статистической вероятностью или научной уверенностью в том, что «беглую» клетку не распознает иммунная система, или что она перерастет в опухоль, которую можно назвать раковой. Главное здесь то, что иммунная система обычно невероятно успешно распознает чужаков, но случайные, практически бесконечные броски костей делают неизбежными даже самые исключительно невероятные результаты. Факторы вроде вирусных инфекций или определенных хромосомных дефектов делают эти невероятные результаты менее невероятными.

3. Это средство называется пембролизумаб, человеческое моноклональное антитело, которое прикрепляется к рецептору PD-1 на T-лимфоците и блокирует его. Его выпускает компания Merck под коммерческим названием «Кейтруда».

4. У Картера была меланома, давшая метастазы в печень и мозг; в дополнение к иммунотерапии он перенес операцию и прошел курс радиотерапии.

5. Первым, кто предложил мне такую аналогию, был доктор Дэниэл Чен.

Глава первая. Пациент 101006 JDS

1. Он зарабатывал достаточно, чтобы самому покупать сезонные абонементы на «Янкиз» двадцать два года подряд; впрочем, он редко пользовался этими билетами после того, как вместе со своей женой, работавшей тогда в руководстве Interscope Records, переехал в Калифорнию.

2. Он был бы вполне доволен и обычной работой бухгалтера, но, безусловно, работа для рок-н-ролльных групп – это самая крутая версия бухгалтерской работы.

3. По данным Книги рекордов Гиннесса, Yesterday – песня, на которую записано больше всего кавер-версий.

4. Диагноз Джеффу поставили в 2011 году. Возможно, что его организм отреагировал бы и на лечение со стороны Т-лимфоцитов, но будущее PD-1 на тот момент было довольно туманным с точки зрения доступности для пациентов, как мы увидим в последующих главах, и FDA одобрило первые средства лишь в 2014 году, через несколько лет после того, как Джефф Шварц записался на клинические испытания антител к PD-L1 и значительно позже ожидаемой оставшейся продолжительности его жизни. Более того, антитела к PD-1 сначала одобрили только для метастатической меланомы. За этим последовало одобрение и для других показаний.

5. «Сутент», который мешает опухоли питаться и расти, формально не является «химиотерапией». Шварц не знал, что за лекарство испытывает, но на самом деле это был ингибитор контрольных точек PD-L1 атезолизумаб, который вывели на рынок под коммерческим названием «Тесентрик». См. Приложение А.

6. Авастин (бевацизумаб) был с тех пор одобрен в качестве комбинированной терапии для нескольких видов рака, в том числе метастатического рака почек, где применяется вместе с интерфероном-альфа.

7. Брайан Ирвинг, Ян Ву, Айра Меллман и Джулия Ким.

8. У Ченов трое детей: дочь Изабель и два сына, Кэмерон и Ной.

Глава вторая. Простая идея

1. Изданная частным образом монография Creating Two Preeminent Institutions: The Legacy of Bessie Dashiell детально описывает отношения между Дашилл и Джоном Д. Рокфеллером-младшим и называет их причиной, по которой Рокфеллер позже основал и поддерживал онкологические исследовательские учреждения – Рокфеллеровский университет и Мемориальный онкологический центр имени Слоуна-Кеттеринга. Тонкая книжечка была напечатана очень ограниченным тиражом в 1978 году вермонтской компанией Woodstock Foundation (которую тоже поддерживал Рокфеллер); одна из копий хранится в коллекции Cancer Research Institute вместе с архивом Коули. Мэтт Тонтонес, отличный научный писатель CRI (сейчас он работает в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга), познакомил меня с этим и другими источниками, использованными для этой главы. Дополнительная информация получена из бесценного источника – личных записей Уильяма Б. Коули, которые собрала и значительно пополнила его дочь Хелен Коули Нотс. Изначально они хранились в CRI, но после смерти Нотс в 2001 году их передали библиотеке Йельского университета (Helen Coley Nauts papers MS 1785), где сейчас каталогизируют. Коллекция состоит из историй болезни пациентов, переписки, статей, тематических папок и других материалов, описывающих карьеры Хелен и ее отца, а также обширных материалов о его токсинов. Коллекция хранится в 119 ящиках, а общая длина бумаг – 117,5 фута (35,8 метра).

2. Рассказ о пульмановском вагоне, встречающийся в нескольких журнальных статьях (например, David B. Levine, «Gibney as Surgeon-in-Chief: The Earlier Years, 1887–1900», HSS Journal: The Musculoskeletal Journal of Hospital for Special Surgery, 2006, 2: 95-101), несомненно, позаимствован из личного интервью с дочерью Коули, Хелен Коули Нотс, взятого писателем Стивеном Холлом, чья книга 1997 года по истории иммунологии (A Commotion in the Blood: Life, Death, and the Immune System [New York: Henry Holt]) заслуживает особенной благодарности как бесценный ресурс и очень интересный материал. Мистер Холл также любезно согласился (ненадолго) поменяться ролями и дать интервью, за что автор этих строк ему очень благодарен.

3. Нью-Йоркский госпиталь был третьим по старшинству в стране, основанный по королевскому указу 1771 года, изданному Георгом III для «приема пациентов, которые требуют медицинского лечения, хирургического вмешательства и помешанных». К тому времени как Коули поступил туда интерном, он уже перерос свое исходное здание на Бродвее между улицами, носящими сейчас названия Уорт-стрит и Дуэйн-стрит, и переехал в новое здание между Пятой и Шестой авеню и Западной Пятнадцатой и Шестнадцатой улицами.

Много интересных подробностей можно найти в репортаже о речи врача перед комиссией из выпускников Нью-Йоркского госпиталя: «Old New York Hospital; Its Interesting History Retraced by Dr. D. B. St. John Roosa. Episode of the Doctors Mob. The Aftermath of a Fourth of July Celebration. Forty Years Ago – Surgery Then and Now», New York Times, February 11, 1900.

4. Коули довольно поздно решил получить медицинское образование – лишь после того, как решил не становиться юристом и проработал два года учителем классической литературы в Орегоне. Он поступил сразу на второй курс трехлетней программы Гарвардского медицинского училища благодаря тому, что часто сопровождал дядю-врача на вызовы в сельской местности на юге Коннектикута. Ему довольно сильно повезло: в первый год резидентуры ему дали летнюю работу в Нью-Йоркском госпитале, где он замещал уехавшего в отпуск врача. Непосредственное наблюдение за человеческими болезнями помогло 172-сантиметровому молодому человеку вырасти на целую голову выше ровесников в поиске работы, и когда он попал интерном в Нью-Йоркский госпиталь, его наставниками стали два самых знаменитых и влиятельных хирурга в стране, Роберт Ф. Уэйр и Уильям Т. Булл. Позже он работал в Госпитале для инвалидов (сейчас носит название Госпиталя особых операций).

5. Благодаря достижениям Листера и других хирург мог выполнять свою работу, меньше боясь инфекций, которые были настоящим бичом операций в течение тысяч лет.

6. Дата осмотра – 1 октября 1890 года.

7. Рудольф Вирхов, в частности, добился немалых успехов в патологии рака, рассматривая его под микроскопом, что позволяло более системно ставить диагноз.

8. Подробности истории болезни Дашилл можно найти в William B. Coley, «Contribution to the Knowledge of Sarcoma», Annals of Surgery, 1891, 14: 199–220.

9. W. B. Coley, «The Treatment of Malignant Tumors by Repeated Inoculations of Erysipelas: With a Report of Ten Original Cases», American Journal of the Medical Sciences, 1893, 105: 487-5II.

10. Из архива Коули мы знаем, что саркома Штейна впервые проявилась в 1880 году как небольшое пятнышко на щеке, которое к следующему году превратилось в опухоль, потребовавшую операции. Опухоль быстро вернулась, и еще через год ее снова удалили. Когда Штейн через два года поступил в Нью-Йоркский госпиталь, опухоль снова вернулась и напоминала по виду маленькую кисть винограда. Именно эту опухоль удалил доктор Булл, а после операции 1884 года возникла гниющая рана, которую не удалось закрыть пересадкой кожи и которая в конце концов оказалась инфицирована. Coley, «The Treatment of Malignant Tumors by Repeated Inoculations of Erysipelas»; William B. Coley, «A Preliminary Note on the Treatment of Inoperable Sarcoma by the Toxic Products of Erysipelas», PostGraduate, 1893, 8: 278–286; W. B. Coley, «The Treatment of Inoperable Sarcoma by Bacterial Toxins (The Mixed Toxins of the Streptococcus of Erysipelas and the Bacillus Prodigiosus)», Practitioner, 1909, 83: 589–613; архивы Cancer Research Institute; другие источники.

11. Немецкий хирург Фридрих Фелейзен установил связь между бактерией и инфекцией, а также первым описал ее внешний вид через микроскоп. Friedrich Fehleisen, Die Aetiologie des Erysipels (Berlin: Theodor Fischer, 1883).

12. До открытия антибиотиков через несколько десятилетий эта болезнь была неизлечимой.

13. Не только рожу, но и несколько других болезней, в том числе эрготизм и опоясывающий лишай, называли «антоновым огнем» – по имени христианского святого, которого нужно молить об исцелении. Примерно в 1100 году католическая церковь основала во Франции орден святого Антония, монахи которого ухаживали за больными антоновым огнем.

14. В этом же году двое ученых – один швед и один американский геолог – независимо друг от друга предположили, что повышение выработки углекислого газа людьми может привести к глобальному потеплению.

15– Курсив мой. Эта статья 1909 года и несколько других позаимствованы из архива Коули в библиотеке Йельского университета (Helen Coley Nauts papers MS 1785). Также эту фразу цитировал Стивен Холл в A Commotion in the Blood.

16. Письмо А.П. Чехова А.С. Суворину, 24 декабря 1890 года, Москва.

17. Особенно после лихорадок, инфекций или и того, и другого. A. Deidier, Dissertation Medicinal et Chirurgical sur les Tumeurs (Paris, 1725); U. Hobohm, «Fever and Cancer in Perspective», Cancer Immunology, Immunotherapy, 2001, 50: 391–396; W. Busch, «Aus der Sitzung der Medicinischen Section vom 13 November 1867», Berliner Klinische Wochenschrift, 1868, 5:137; P. Bruns, «Die Heilwirkung des Erysipelas auf Geschwulste», Beitrage zur Klinische Chirurgie, 1888, 3: 443–446.

18. Arthur M. Silverstein, A History of Immunology, 2nd ed. (Boston: Academic Press / Elsevier, 2009).

19. William Boyd, «The Meaning of Spontaneous Regression», Journal of the Canadian Association of Radiologists, 1957, 8:63; H. C. Nauts, «The Beneficial Effects of Bacterial Infections in Host Resistance to Cancer: End Results in 449 Cases», Monograph 8 (New York: Cancer Research Institute, 1990).

20. Ilana Lowy, «Experimental Systems and Clinical Practices: Tumor Immunology and Cancer Immunotherapy, 1895–1980», Journal of the History of Biology, 1994, 27: 403–435.

В похожем эксперименте, проведенном в 1868 году, немецкий ученый В. Буш специально заразил пациентку с саркомой бактерией, вызывающей рожу, Streptococcus pyogenes. После операции он положил пациентку на больничную койку, на которой заболевали все, кто на ней побывал. Этот случай не стал исключением, но, как сообщил Буш, инфекция уменьшила опухоли у пациентки. От чего та через девять дней умерла, не сообщается, но смерть не исказила основного смысла эксперимента: вызванная инфекция оказала определенное воздействие на рак, когда не помогало больше ничего. И, возможно, если удастся контролировать инфекцию, можно будет создать лекарство.

21. Coley, «The Treatment of Malignant Tumors by Repeated Inoculations of Erysipelas»; W. B. Coley, «The Treatment of Inoperable Sarcoma by Bacterial Toxins», Proceedings of the Royal Society of Medicine, 1910, 3(Surg Sect): 1-48.

22. Подробности болезни Дзолы взяты из бумаг Коули в архивах Cancer Research Institute.

23. Дзола жил в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, и его племянница, рискуя жизнью, ухаживала за ним. Она в результате тоже заболела рожей.

24. William B. Coley, «Further Observations upon the Treatment of Malignant Tumors with the Toxins of Erysipelas and Bacillus Prodigiosus, with a Report of 16 °Cases», Johns Hopkins Hospital Bulletin, 1896, 7: 157–162.

25. S. A. Hoption Cann, J. P. van Netten, and C. van Netten, «Dr. William Coley and Tumour Regression: A Place in History or in the Future», Postgraduate Medical Journal, 2003, 79: 672–680; Coley, «The Treatment of Malignant Tumors by Repeated Inoculations of Erysipelas».

Возможно, за сухим научным языком Коули пытался скрыть свои многочисленные научные грехи, в том числе – неспособность вызвать такую же ремиссию, как у Фреда Штейна, которую Коули видел лишь в письменном описании в рукописной медицинской карте Штейна. Коули считал, что проблема в неверном выборе пациентов для эксперимента – их саркомы уже были слишком запущены; в ином случае, писал он, «возможно, можно было бы надеяться даже на окончательное излечение». Но здесь расплывчатые, субъективные формулировки Коули говорят о том, что он не смог получить ожидаемых результатов.

Несмотря на всю свою проницательность, Коули был виновен в первородном и смертном грехе медицины: он ставил самолюбие выше данных. Но он напал на след и знал это, и был готов даже привязаться к мачте после того, как задал курс.

Возможно, это и есть главная гениальная черта самолюбия: настойчивость пред лицом того, что считается здравым смыслом. Об этом я снова и снова слышу, когда беру интервью у ученых. В науке, как и везде, излишняя уверенность в своих идеях – это гордыня, но «просто» уверенность – по крайней мере, в логике и эмпирицизме, даже когда данные приводят к непопулярному или политически некорректному выводу, – необходима для искателя правды. Настоящих прорывов добиваются люди упорные, неудержимые и не падающие духом в течение всего эксперимента. У них есть смелость и убежденность. Но в конце концов они еще и должны заниматься хорошей наукой, делать несубъективные наблюдения и предоставлять хорошие данные. Коули этого не делал. Но его исходное наблюдение было проницательным, точным и важным. Он увидел спонтанную ремиссию рака и понял, что это наука, а не чудо. И упрямо проводил эксперименты, с помощью которых хотел докопаться до этой науки.

26. То была эпоха бактериологов, и даже те, кто так себя не называл, все равно часто пересекали невидимую и совершенно произвольную линию, отделявшую изучение микроскопии и животных, видимых лишь через линзу микроскопа. Интерес к «болезни», а не к бактериям обозначал важность токсинов и для пациента, и для патогена. Химия этих токсинов и реакция факторов в крови на эти токсины последовали вслед за этим изучением. Известные имена в этой группе – Луи Пастер, Эмиль фон Беринг, Илья Мечников, Пауль Эрлих и Роберт Кох. Их где-то конфликтующие, где-то взаимодополняющие подходы к бактериям как причинам заболеваний породили отрасль иммунологии и то, что тогда называлось серитологией – изучение жидкой части крови, остающейся после того, как через фарфоровый фильтр из нее отфильтровывают белые и красные тельца. Иммунная реакция по-прежнему была загадочным «черным ящиком», но было известно, что бактерии вызывают некоторые болезни, и против этих бактерий возможна вакцинация. Весь этот процесс, как считалось, проходил в этой бесцветной жидкости, входящей в состав крови.

27. B. Wiemann and C. O. Starnes, «Coley's Toxins, Tumor Necrosis Factor and Cancer Research: A Historical Perspective», Pharmacology and Therapeutics, 1994, 64: 529–564.

28. Hall, Commotion, p. 57.

29. Нью-Йоркский онкологический госпиталь был основан богатыми горожанами после того, как стало известно, что президент Улисс Грант, известный любитель сигар, болен раком горла. То был первый онкологический госпиталь в США и второй в мире. Его исходной задачей было в основном ухаживать за умирающими, чтобы они дожили свои дни в комфорте и сравнительной роскоши. Корпуса были спроектированы с учетом самых современных гигиенических требований к воздухообмену и личной вентиляции, получив за это похвалу в New York Times, но в конечном итоге они оказались слишком стильными для практичности; круглые комнаты спроектированы с тем расчетом, чтобы грязь и микробы не скапливались в углах, оказалось очень трудно нормально разделить, а готические башенки, напоминающие французские замки, быстро обветшали до такого же состояния, как и королевские особняки в старой Европе, в подражание которым были построены. В конце концов от них отказались и перенесли госпиталь в более практичное помещение. Здания хотели было снести, но сохранили, и сейчас это местная достопримечательность, дорогие кондоминиумы с потрясающим видом на Центральный парк. Christopher Gray, «Streetscapes/Central Park West Between 105th and 106th Streets; In the 1880's, the Nation's First Cancer Hospital», New York Times, December 28, 2003; New York City Landmarks Preservation Commission, Andrew S. Dolkart, and Matthew A. Postal, Guide to New York City Landmarks, 4th ed., ed. Matthew A. Postal (New York: John Wiley & Sons, 2009).

30. 21 апреля 1892 года Коули начал курс инъекций для 40-летнего пациента с неоперабельной опухолью на спине. У него диагностировали саркому, и она уже дала метастазы в пах. Через четыре недели инъекций поднялась температура, и у пациента началась реакция, примерно такая же, как у Дзолы. Коули описывал эту реакцию с энтузиазмом писателя-натуралиста, увидевшего свой первый закат в Гранд-Каньоне: «С началом приступа перемены, происходившие в опухоли, нельзя было назвать иначе как чудесными. Она потеряла свой блеск и цвет и заметно уменьшилась в размерах за двадцать четыре часа. На второй день появилось несколько свищей, через которых вытекла некротизировавшаяся опухолевая ткань. Через несколько дней опухоль в паху, которая была размером с гусиное яйцо и очень твердой, когда начался курс инъекций, разрушилась и выделила большое количество опухолевой ткани. Через три недели после приступа рожи обе опухоли совершенно исчезли». Но радость Коули долго не продлилась. Опухоли пациента снова и снова вырастали заново, ему делали новые инъекции и операции, и в конце концов он умер от рака в брюшной полости через три с половиной года после начала лечения.

31. Тема лихорадки заслуживает отдельной главы. Широкое применение антибиотиков спасло бесчисленное множество жизней от инфекции, и их часто применяют после операций, подавляя симптомы инфекции, в частности высокую температуру. Стоит задуматься, не является ли этот аспект иммунной реакции не просто симптомом и побочным эффектом, а терапевтическим процессом, польза от которого недооценивается. Лихорадка, как показано, коррелирует с повышением скорости биохимических реакций и пролиферации, созревания и активации лейкоцитов. Кроме того, высокая температура оказывает паллиативный эффект при боли. Этот абзац – не замена более подробному рассмотрению темы, а скорее закладка для дальнейшего изучения вопроса: если настолько тяжелая метаболическая реакция, вызванная иммунной системой, сохраняется у самых разных видов, то она, должно быть, как-то помогает выжить?

32. Фридрих Фелейзен, выдающийся немецкий врач, который пользовался такими же инъекциями рожи в Вюрцбургской клинике, в конце концов отказался от использования бактерий, и ему пришлось покинуть престижный пост из-за смертей пациентов; эта информация есть в книге A Commotion in the Blood, а Стивен Холл узнал ее из интервью с Отто Вестфалем.

33. Coley, «The Treatment of Malignant Tumors by Repeated Inoculations of Erysipelas».

34. Биологический термин для этого – аттенюация.

35. Эксперименты врача Роже из Пастеровского института, изложенные сладкозвучным французским языком, в котором даже бактерии выглядят элегантными. H. Roger, «Contribution a l'etude experimentale du streptocoque de l'erysipele», Revue de Mёdecine, 1892, 12: 929–956.

36. S. pyogenes и Serratia marcescens. William B. Coley, «Treatment of Inoperable Malignant Tumors with the Toxines of Erysipelas and the Bacillus Prodigiosus», Transactions of the American Surgical Association, 1894, 12: 183–212.

37. Хотя у Коули не было никаких способов узнать иммунологические и биохимические механизмы действия его токсинов, более поздние эксперименты показали, что бактерии, вызывающие рожу, никак с ними не связаны. Однако в семидесятых эксперименты легендарного онколога-иммунотерапевта Ллойда Олда в госпитале Слоуна-Кеттеринга и других ученых показали, что другие бактерии, которые использовал Коули, B. prodigiosus, действительно вырабатывают эндотоксины, которые стимулируют макрофаги в иммунной системе на выработку мощных сигнальных молекул – цитокинов, в том числе интерферона (ИФ), интерлейкина (ИЛ) и фактора некроза опухолей (ФНО). Boyce Rensberger, «Century-Old Cancer Treatment Reexamined», Washington Post, September 18, 1985.

Как именно они реагировали с опухолью – еще одна загадка, рассмотренная в статье B. Wiemann and C. O. Starnes, «Coley's Toxins, Tumor Necrosis Factor and Cancer Research: A Historical Perspective», Pharmacology and Therapeutics, 1994, 64: 529–564. Олд и другие (как мы увидим в следующих главах) продолжали разгадывать загадки этих молекул и тестировать их действие против множества болезней, в том числе рака. Некоторые из них отлично действовали против рака в модельных животных, и их быстро, пусть и слишком поспешно, назвали на обложках Newsweek и Time возможными «волшебными пулями» против рака; у людей результаты оказались мощными, но неровными – иногда они лечили, иногда оказывали токсическое действие, и в целом их механизм оставался непонятым.

Эти цитокины подробнее рассматриваются в следующих главах; некоторые из них исследуют заново в свете новых прорывных открытий в онкологии в качестве важной части комбинированных терапий.

38. William B. Coley, «The Treatment of Inoperable Malignant Tumors with the Toxins of Erysipelas and Bacillus Prodigosus», Medical Record, 1895, 47: 65–70.

39. Работы Коули столкнулись с немалым сопротивлением, и многие ведущие специалисты по саркоме и в медицинской отрасли в целом активно пытались дискредитировать его работу, доходя даже до предположений, что никаких ремиссий не было, потому что он изначально неверно ставил диагнозы, и его пациенты вообще не были больны раком. Как и обычно, критика звучала громче, чем последующие опровержения. В 1934 году редакционная коллегия Journal of the American Medical Association, объявившая работы Коули неверными, изменила мнение:

«Похоже, что в некоторых случаях объединенные токсины рожи и prodigiosus действительно играют значительную роль в профилактике или сдерживании рецидива или метастазов злокачественных опухолей; иногда они излечивают безнадежно неоперабельные новообразования;…по этим причинам Совет оставил «Токсины Коули» в категории «Новые и неофициальные средства» с целью проведения дальнейших испытаний этого продукта.

Фрагмент статьи «Council on Pharmacy and Chemistry: Erysipelas and Prodigiosus Toxins (Coley)», editorial, Journal of the American Medical Association, 1934, 103: 1067–1069.

40. B. J. Johnston and E. T. Novales, «Clinical Effect of Coley's Toxin. II. A SevenYear Study», Cancer Chemotherapy Reports, 1962, 21: 43–68.

41. В 1992 году британский журнал Nature опубликовал исследование Чарли Старнза, молекулярного иммунолога, который свежим взглядом посмотрел на данные Уильяма Коули по пациентам с неоперабельными саркомами, которые не получали никакого лечения, кроме «Токсинов Коули». Он обнаружил, что, по сути, реакция пациентов была лучше, чем на какие-либо другие способы лечения этих раков, которые пробовали до настоящего времени.

Примерно у 10 процентов пациентов Коули наблюдались ремиссии длиной не менее двадцати лет, у многих – даже дольше. Если базовыми линиями считать безнадежные случаи и 100-процентную ремиссию, то применение токсинов выглядело довольно многообещающим и достойным дальнейшего изучения.

По стандартам большинства современных исследований рака, в которых ремиссией называется диагноз «нет признаков заболевания» (НПЗ) в течение как минимум пяти лет после терапии, результаты еще более поразительны; у семидесяти трех из 154 пациентов Коули с саркомой и лимфосаркомой – 47 процентов – через пять лет после лечения был диагноз НПЗ (Charlie O. Starnes, «Coley's Toxins in Perspective», Nature, 1992, 357: П-12).

Понадобилось почти сто лет, прежде чем базовые научные исследования сумели догнать то, что иммунолог-новатор Ллойд Олд назвал «феноменом Коули»: танталовыми муками, когда вы видите в природе механизм, который может спасти миллионы людей, но у вас нет инструментов, чтобы доказать это или использовать его. «Нужно было понять клеточный и молекулярный язык воспаления и иммунитета, – сказал Олд, – прежде чем силы, которые выпустил на свободу Коули, удалось превратить в надежный механизм разрушения опухолевых клеток».

42. Стивен Холл в A Commotion in the Blood цитирует комментарии Николаса Сенна из медицинского колледжа Раш, адресованные коллегам на ежегодном собрании Американской медицинской ассоциации 1895 года: «Лечение неоперабельной саркомой и карциномой смесью токсинов, как советует и практикует Коули, было испробовано в хирургической клинике медицинского колледжа Раш, и на данный момент все попытки завершились полным провалом… Хотя я по-прежнему в будущем буду обращаться к нему в безнадежных случаях в будущем, я уже смирился с тем, что от него откажутся в ближайшем будущем, и оно пополнит собою длинный список устаревших средств, которыми в разное время пользовались для лечения злокачественных опухолей, которые невозможно достать радикальной операцией».

Холл также цитирует речь Коули перед отделом хирургии Королевского медицинского общества в Лондоне в 1909 году, в которой он дает отповедь двум десятилетиям критики в адрес своих методов и личности: «Никто из видевших те же результаты, что и я, не терял доверия к методу. Видеть, как несчастные, безнадежные больные на последних стадиях неоперабельной саркомы показывают признаки улучшения, смотреть, как их опухоли постепенно исчезают, и, наконец, видеть, как к ним возвращается жизнь и здоровье, – этого было достаточно, чтобы поддерживать мой энтузиазм. То, что лишь у немногих, а не у большинства, проявлялись настолько великолепные результаты, все равно не заставило меня отказаться от метода – лишь заставляло меня искать все новые и новые улучшения».

43. Hoption Cann et al., «Dr William Coley and Tumour Regression».

44. В теории токсины можно снова возродить в качестве терапии, но, поскольку теперь они значатся в списке «новых» терапий, им придется пройти долгий и дорогой процесс клинических испытаний для FDA в надежде на одобрение, которого, может быть, не будет никогда, да еще и для формулы, которую невозможно запатентовать.

45. Hall, Commotion, p. 116.

46. Как отмечено в монографии «Creating Two Preeminent Institutions: The Legacy of Bessie Dashiell», это опять-таки было сделано на деньги Рокфеллера. Существовал филантропический конфликт между просьбами Коули о финансировании Мемориального госпиталя и финансовой поддержкой лабораторий собственно Рокфеллеровского института, который был построен в 1901 году после того, как молодой Джон-младший уговорил отца сделать что-то похожее на впечатляющие европейские лаборатории Пастера и Коха. Научные советники Рокфеллера не видели особенного прогресса в работе Коули с «человеческим материалом». Секретарь Рокфеллеровского института Джером Д. Грин согласился, что поддержка Мемориального госпиталя должна быть прекращена; вместо того чтобы финансировать его, Джон-младший стал выписывать чеки напрямую Коули.

47. Из писем Хелен Коули Нотс, архив Коули в Cancer Research Institute; письмо найдено штатным научным писателем CRI Мэттом Тонтонесом.

48. Так что же могло пойти по-другому? Что, если Мемориальный онкологический центр имени Слоуна-Кеттеринга, которым руководил Корнелиус Роудс, не отмахнулся от просьб Коули и писем его дочери и вложил ресурсы «крупнейшего онкологического госпиталя в мире» в клиническую оценку бактериальных токсинов Коули как подхода к иммунотерапии? Невозможно сказать. Медицина в 1950 году понимала «чудесные» случаи Коули не намного лучше, чем сам Коули в 1890-м. Иммунная система по-прежнему была загадкой. Рак оставался врагом, которого нужно атаковать и убивать оружием, разработанным людьми с военным менталитетом. Идея иммунотерапии – использования иммунной системы для борьбы с раком вместо того чтобы попытаться убить его токсинами или ядом, – конечно, существовала, но Коули о ней задумывался не больше, чем Роудс. Все искали «волшебную пулю» Пауля Эрлиха, которая будет бить по врагу и при этом не трогать носителя. Никто не искал простых стимуляторов естественной защитной системы организма – системы, о которой практически ничего не было известно во времена Коули и многое неизвестно даже в пятидесятых. А представить себе существование невидимых контрольных точек вроде CTLA-4 или PD-1/PD-L1 тогда не мог себе вообще никто.

Глава третья. Проблески во тьме

1. Если говорить о западной медицине, то идея, что иммунной системой можно манипулировать и заставить ее сражаться с раком, датируется серединой девятнадцатого столетия, когда немецкий патолог Рудольф Вирхов описал то, что увидел в микроскопе: срез опухоли, в которую проникли человеческие иммунные клетки. То был рак (опухоль), который атаковала иммунная система.

2. Названия всех этих биологических штук обычно придумывают прямо по ходу, причем иногда – даже еще до того, как биологи понимают, что именно называют, так что позже названия могут казаться слишком усложненными. Например: все, что находится в кровеносной системе и при этом не является кровяными клетками, называется лимфой. В это описание входят белые кровяные тельца и жидкость. B– и T-клетки внутри этой жидкости стали клетками лимфы, или, после того как к ним добавили греческий корень, означающий «клетка», лимфоцитами. Сейчас этим словом называются и B-, и T-клетки, клетки адаптивного иммунитета.

3. Вакцины используются с тех самых пор, как Эдвард Дженнер впервые продемонстрировал, что иммунная система умеет учиться и запоминать. Вакцины безопасным образом знакомили организм с уникальными белками заболевания, с которым он еще не встречался, и вызывали иммунитет. Потребовалось несколько поколений, чтобы понять, как это происходит, но даже в восемнадцатом веке было ясно, что что-то в крови через несколько недель после прививки запоминает, узнает и атакует болезнь, от которой прививаются. Эти непонятные химические тела работали против (анти) чужеродных белков, поэтому их назвали антителами.

4. Биологи знали, что эти B-лимфоциты зарождаются не в кровеносной системе. Они появляются, предварительно созрев в другом месте. Сначала это «другое место» нашли у птиц, и только потом у людей. У птиц, у которых кости полые, эти белые кровяные тельца созревают в похожем на мешочек органе с замечательным названием «фабрициева сумка». B-клетки – это «клетки из сумки» (bursa).

5. Три миллиарда – с виду немалое число, пока вы не поймете, что для того, чтобы быть готовыми ко всему, нужно иметь I00 миллионов разных антител, которые вырабатываются I00 миллионами разных вариантов B-лимфоцитов. Это означает, что когда случайному B-лимфоциту все же удается найти «свой» антиген в незваной бактерии или вирусе, ему на помощь сразу готовы прийти от силы пятьдесят других B-лимфоцитов.

6. David Masopust, Vaiva Vezys, E. John Wherry, and Rafi Ahmed, «A Brief History of CD8 T Cells», European Journal of Immunology, 2007, 37:8103-110.

7. J. F. Miller, «Discovering the Origins of Immunological Competence», Annual Review of Immunology, 1999, 17:1-17.

8. Позже открыли еще и третий тип T-лимфоцитов, который, если продолжать метафору, представляет собой рефери. Этот рефери регулирует иммунную реакцию и свистит в свисток, чтобы прекратить игру до того, как она выйдет из-под контроля, потому что вышедшие из-под контроля T-лимфоциты крайне опасны. Эти регуляторные T-лимфоциты называются T-супрессорами.

9. В этой экосистеме цитокины передаются между различными иммунными клетками; см. предыдущую дискуссию о макрофагах. Чтобы еще сильнее запутать терминологию, какое-то время цитокины как класс веществ назывались «интерлейкинами» типа 1 или 2. Сейчас их не все называют так, но сами имена никуда не делись, так что некоторые цитокины до сих пор называют интерлейкинами и дают им номера. Но они все остаются цитокинами.

10. Burnet Macfarlane, «Cancer – A Biological Approach», British Medical Journal, 1957, 1:841.

11. L. Thomas, «On Immunosurveillance in Human Cancer», Yale Journal of Biology and Medicine, 1982, 55: 329–333.

12. Возможно, среди них можно назвать даже странного пациента времен фараона Джосера и его врачевателя Имхотепа. В папирусе Эберса, датированного примерно 2500 г. до н. э., советуют лечить опухоли «припаркой, за которой следует надрез» – при таком курсе лечения начинается инфекция. Есть некоторые предположения, что подобное лечение в редких случаях могло вызвать иммунную реакцию, похожую на те, которые видел Уильям Коули. The Papyrus Ebers: The Greatest Egyptian Medical Document, trans. B. Ebbell (London: Oxford University Press, 1937).

13. В европейских летописях тринадцатого века описывается похожий случай, произошедший со странствующим монахом Перегрином Лациози. Он путешествовал пешком, проповедуя и спасая грешников. Его ноги часто болели – удел любого странствующего монаха, – но в какой-то момент он заметил, что его нога воспалилась и продолжает увеличиваться в размерах. Вскоре на берцовой кости появилась опухоль. Он проконсультировался с врачами, и те определили, что это злокачественная опухоль, и единственный способ лечения – ампутация ноги.

Как и многие пациенты, Лациози выслушал врача, но не послушался его. Он продолжил странствовать, саркома продолжила расти. В конце концов опухоль прорвала кожу, и рана загноилась от инфекции. «Разносился настолько ужасный запах, что его не мог вынести никто сидящий рядом с ним» (Jackson R. Saint Peregrine, «OSM – the patron saint of cancer patients», CMAJ, 1974, ill). Но затем лихорадка спала, а опухоли, что интересно, тоже прошли. Через несколько веков Ватикан канонизировал Лациози как «святого Перегрина», покровителя больных раком. Там, где папа увидел чудо, другие увидели потенциальную терапию.

14. Имя изменено.

15. Согласно медицинской карте Д’Анджело это произошло в 1957 году. Через пять месяцев он вернулся в ветеранский госпиталь, словно призрак Джейкоба Марли, и сообщил остолбеневшему врачу, что с ним все в порядке. Вместо того чтобы умереть, Д’Анджело процветал. Он набрал десять килограммов и снова вышел на работу. У него была история, но не было объяснений. Это было потрясающе, кто-то, может быть, назвал бы это чудом. Но врачи были уверены, что он все равно умрет.

Иногда рак поступает и так: растет, не затрагивая жизненно важные органы, ведет себя скорее как паразит, а не как болезнь. Он может так прятаться много лет, прежде чем все-таки сорваться с цепи и стать смертельно опасным. Врачи считали, что возвращение рака – всего лишь вопрос времени.

Прошел год, за ним – другой. Но когда через три года Д’Анджело вернулся с новой шишкой за ухом, они предположили, что вот и все, статистика подтвердилась. Шишка – это, конечно же, тот же самый метастатический рак. Он, должно быть, полностью заполнил организм, а теперь выбрался за пределы тела и виден даже невооруженным глазом. На этот раз врачи даже не стали делать диагностическую операцию или удалять опухоль. Д’Анджело во второй раз отправили домой умирать. И он снова не умер.

16. Steven A. Rosenberg with John Barry, The Transformed Cell (New York: Putnam, 1992).

17. Как хирург, он знал о случае, когда рак словно спонтанно проявился у пациента с подавленной иммунной системой, когда тому пересадили почку от донора, который прожил много лет без малейших признаков заболевания. Этому пациенту удалось победить рак после того, как иммунная система нормально заработала. Но это уже совсем другое.

18. Наши тела «постоянно борются за выживание и… постоянно находятся под атакой чужеродных организмов вроде вирусов и бактерий», и обычно клетки иммунной системы распознают их как чужаков и уничтожают их. Rosenberg, Transformed Cell, p. 18.

19. Этот невероятный прыжок от резидента до главного хирурга понравился не всем сотрудникам, и кое-кто стал саркастически называть его «вундеркиндом» или даже «Стиви Уандером» – и Розенбергу это не очень нравилось, учитывая, что ему было уже тридцать четыре года, и у него была семья с двумя детьми.

20. В том числе доктор Дональд Мортон, который работал в Национальном онкологическом институте незадолго до прихода Розенберга.

21. Он знал о Коули и его токсинах, и, хотя с интеллектуальной точки зрения его не слишком интересовал этот подход, других современных исследователей иммунитета, которых Розенберг уважал, этот подход очень даже интересовал – в частности, доктор Ллойд Олд, который сумел найти вещество, производимое иммунными клетками, которое, как он считал, участвует в механизме действия токсина (этот цитокин он назвал «фактором некроза опухоли», или ФНО).

22. Бацилла Кальмета – Герена, или БЦЖ, – это вакцина от туберкулеза, одобренная для применения в качестве иммунотерапии против рака мочевого пузыря.

23. Так сказал Розенберг, и это вовсе не так субъективно, как может показаться на первый взгляд. Он указывал, что часть работы ученого – это уметь отличать сигнал от шума в научной литературе (Rosenberg, Transformed Cell).

24. Этот метод был основан на работе английского ученого М.О. Саймса и дискуссиях с другом Розенберга Дэвидом Заксом.

25. Розенберг назвал ее имя – Линда Карпаулис.

26. Francis W. Ruscetti, Doris A. Morgan, and Robert C. Gallo, «Selective In Vitro Growth of T Lymphocytes from Normal Human Bone Marrows», Science, 1976, 193: 1007–1008.

27. Лаборатория биологии опухолевых клеток, Национальный онкологический институт, Национальные институты здравоохранения, Бетесда, штат Мэриленд.

28. Розенберг писал: «Через десять месяцев после статьи Галло появился Кендалл Смит, который работал в Дартмуте и вскоре стал экспертом мирового уровня по ИЛ-2, а его коллега-постдокторант Стив Гиллис опубликовал статью в Nature… об использовании ИЛ-2 для выращивания мышиных Т-лимфоцитов.

29. Некоторые другие ученые ранее тоже нашли или описали вещество, которое, как позже выяснилось, является интерфероном, но эта группа справедливо получила приоритет: A. Isaacs and J. Lindenmann, «Virus Interference. I. The Interferon», Proceedings of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences, 1957, 147: 258–267.

30. Химические сигналы – это дальние родственники гормонов, молекулы, которые быстро и с большим эффектом передают сигналы через гематоэнцефалический барьер и вызывают самые разные изменения в клетках в зависимости от того, какой именно цитокин используется. В шестидесятых и семидесятых открытие еще большего числа этих «посланцев» иммунного ответа и воспаления привело к внезапной вспышке новых химических названий и целому «алфавитному супу» аббревиатур; их было настолько много, что как группа они стали известны под презрительным прозвищем «лейкомусор», непонятный иммунный научный жаргон. Окончательно все запутало решение некоторых молодых иммунологов, посещавших конференции, упростить номенклатуру и называть все иммунные гормоны «интерлейкинами» типа 1 или 2 (в зависимости от главного комплекса гистосовместимости, или ГКГС: региона хромосом, который включает в себя сложный – или специфический и уникальный – набор генов, участвующих в выработке антигена). Эта классификация не прижилась полностью (но частично – прижилась, из-за чего возникла путаница). Сейчас как класс эти вещества называют цитокинами.

31. В том числе о клеточной коммуникации и о том, как сигналы переходят извне клетки внутрь, из рецептора в ядро, как показывают работы Джеймса Дарнелла, Яна Керра, Джорджа Старка и других. Через десять лет после «пенициллинового момента» обнаружилось, что интерферон-альфа и бета являются важными аспектами системы иммунных сигналов и стимуляции, в том числе и стимуляции T-лимфоцитов. «Провал» интерферона – это непонимание, которое, как и многие другие ложные истории, намного лучше запомнилось, и теперь его очень тяжело отделить от правды. А правда состоит в том, что интерферон сейчас одобрили в качестве терапии против нескольких человеческих заболеваний, в том числе волосатоклеточного лейкоза, злокачественной меланомы, гепатита, остроконечных кондилом и др., и он по-прежнему интригует исследователей.

32. Для натурального ИЛ-2. У рекомбинантной формы он почти вдвое больше.

33. Интересная ремарка: классические эксперименты девятнадцатого века, породившие теорию, что унаследованные свойства передаются посредством отдельных генов, во многом обязаны тому факту, что Грегору Менделю запретили разводить грызунов в монастыре, так что он провел свои эксперименты на горохе. По чистой случайности гены, кодирующие цвет горошин и гладкую или морщинистую поверхность, оказались на разных хромосомах, сделав возможными наблюдения, которые привели Менделя к его выводам и гипотезе.

34. В биографии Де Виты есть не только выдающаяся карьера онколога; там упоминается, что у его сына Теда диагностировали апластическую анемию, и он стал прототипом персонажа, сыгранного Джоном Траволтой в телефильме 1976 года «Под колпаком».

35. В продолжении статьи Розенберга из NEJM, вышедшем в Journal of the American Medical Association, эти побочные эффекты были описаны подробнее. Из десяти пациентов в когорте восемь попали в отделение интенсивной терапии. Побочные эффекты включали в себя «протекание» кровеносных сосудов, что привело к серьезной задержке жидкости и ужасным отекам за очень короткое время, опасно высокую температуру, мучительный озноб, падение уровня тромбоцитов в крови почти до нуля и другие различные проблемы, для которых требовались сердечные катетеры, переливания крови, антибиотики и десятки других дополнительных медицинских средств, – и все это для «натурального» подхода, в котором использовались собственные сигнальные химические вещества Матери Природы и наша естественная иммунная защита.

36. Rosenberg, Transformed Cell, p. 332.

37. Последующие финансируемые NCI клинические испытания, в которых пытались повторить результаты Розенберга с ИЛ-2 в полудюжине медицинских учреждений по всей стране, не дали такого же успеха. Нет сомнений в том, что Розенберг действительно смог добиться результатов, изложенных в статье, и несколько его бывших коллег, у которых я брал интервью, называли его «самым этичным человеком» из всех, кого знали. Но неспособность других врачей воспроизвести успешные результаты Розенберга в работе с пациентами заставила многих, даже онкологов-иммунотерапевтов, крепко задуматься, прежде чем назначить терапию интерлейкином-2. Несколько человек сказали мне, что лучшим вариантом для пациентов было попасть на прием лично к доктору Розенбергу.

38. Доктор Джедд Волчок из Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга вкратце описал этот подход так: «Вы начинаете с того, что находите молекулу, которая работает неправильно, ту, которая заставляет раковую клетку выполнять самое узнаваемое ее «плохое» действие – бесконтрольно размножаться. А потом вы начинаете ей мешать; перекрываете сигнальные пути, блокируете ее и не даете дальше делать то, что она делает». Возможно, первый пример такой обнаруженной молекулы – «Филадельфийская хромосома» BCR-ABL, вызывающая хронический миелолейкоз. Другой – мутация BRAF в меланоме.

39. В Вашингтонском университете доктор Филип Гринберг занимался концептуальными испытаниями этой терапии и первым показал, что она убивает рак у мышей. На следующий год лаборатория Розенберга работала с T-лимфоцитами, которые покидают кровеносную систему и проникают внутрь опухолей (инфильтрирующие опухоль лимфоциты); позже его лаборатория занялась и химерными антигенными рецепторами (CAR).

40. Розенберг использовал вещество для выращивания Т-лимфоцитов, интерлейкин-2, и показал, что при мощной стимуляции Т-клеточной армии и подавляющем количестве Т-лимфоцитов можно заставить их убить рак – иногда, у некоторых пациентов.

41. Чем-то вроде теории четырех влаг, которая главенствовала в медицине в средние века, или виталистских верований девятнадцатого века, по которым живые существа содержат в себе некую искру жизни.

42. Модальность раков, связанных с вирусом, напоминает таковую у генетических раков. Вирус не вызывает рак как таковой, но он перепрограммирует ДНК клетки таким образом, что становится достаточно меньшего числа мутаций для того, чтобы она стала раковой. Представьте, что у вас есть игровой автомат, а вирус или генетическое заболевание – это две вишенки, которые постоянно стоят на месте. Вероятность, что вам выпадет три вишенки, намного выше, чем в «нормальном» игровом автомате.

Глава четвертая. Эврика, штат Техас

1. Об отъезде из Элиса Эллисон говорит примерно так: ему там, в общем-то, нравилось, маленький городок, он там был счастлив, но – и здесь он делает глубокий вдох, осторожно подбирая слова, потому что знает, как это прозвучит, – не хотел стать таким же, как все ребята оттуда. Элис – это точка на местной карте в часе езды на запад от Корпус-Кристи, в сорока пяти минутах, если ехать быстрее, и это типичный маленький техасский городок, где много хорошего – хорошие люди, хорошие фермы, хорошее воспитание и работа, еще и база ВВС поблизости. Его отец получил «крылья» авиационного хирурга, служа там резервистом, и благодаря этому стал местным врачом, но его семья была из Вако и владела там магазинчиком обуви. Он перебрался в Элис. Джим хотел перебраться куда-нибудь дальше. Он бы не был там счастлив. Он вырос в маленьком городке, ему там нравилось – и сам город, и люди, как может нравится только место, где вы родились. И он знал все так, как может знать только местный парень. И, говорит он, ему не хотелось просто быть этим парнем, таким же, как все остальные.

В этом не было ничего плохого. Он любил футбол, только не играть в него; он любил атмосферу маленького городка, но не хотел в нем застревать. Он был чтецом и экспериментатором. Он был любопытен, у него были определенные представления о себе – не то что он был не по годам развит, но потенциал у него был. Семейный гараж превратился в лабораторию, лес – в место испытаний самодельных пороховых бомб, пруд – в источник лягушек для вскрытия. Если вы поговорите с большинством ученых-исследователей и выпьете с ними по паре пива, то обнаружите, что многие из них были одиночками и многие делали домашнюю взрывчатку – это нормально для юных ученых. А если из-за этого в «рабоче-крестьянском» Техасе он казался белой вороной – пусть будет так. У него, в конце концов, были два брата, и они более чем компенсировали его «недостатки». Отец поддержал его, когда он захотел записаться на удаленный продвинутый курс биологии в Техасском университете вместо того чтобы терпеть целый год школьной биологии, в которой не рассказывают об эволюции. А на следующий год ему исполнилось шестнадцать, он окончил школу и уехал навсегда. Остин был местным центром эксцентричности, да и университет там был хороший. Но в конце концов Эллисон понял, что Беркли еще круче и эксцентричнее, чем любое другое место.

2. То были пиковые годы, когда все было распахнуто настежь; маленький университетский городок лишь начинал перевоплощаться в «столицу фриков» ковбойского штата.

3. Конечно же, Джим Эллисон был в этом не одинок. То был период расцвета Остина. Остин был маленьким университетским городком до тех пор, пока «бэби-бумеры» не окончили школу. Он был меньше, чем большие города вроде Сан-Франциско, где расцвела «цветочная сила» шестидесятых, и находился далеко от моря, в глубине Техаса, но все равно превратился в рассадник местной версии «странных» ребят и девчат – они были все еще достаточно техасцами, чтобы танцевать тустеп, достаточно хиппи, чтобы делать это под кайфом, а университет был достаточно близко, чтобы в город постоянно тянуло молодые таланты, смотревшие в будущее. Для многих это будущее больше не требовало переезда в большие города на побережье или даже в крупные центры штата вроде Далласа или Хьюстона. Будущее можно было найти прямо здесь, в Остине, куда недавно перенесли свое производство Texas Instruments, Motorola и IBM.

Не повредило и то, что возраст голосования – и разрешения пить спиртное – уменьшили до восемнадцати лет, а работу баров продлили до двух ночи. Наделенные политической силой, совершенно легально пьяные тинейджеры смогли тусоваться после полуночи в «фрик-столице» ковбойского штата, и вокруг них быстро появилась музыкальная сцена, обеспечивавшая саундтрек. Если вы торговали пивом, а пол был достаточно плоским, чтобы поставить на него барный стул, у вас был музыкальный клуб.

4. «Я учился на биохимика и работал с аспарагиназой, ферментом, который уничтожает в вашей плазме аспарагин, необходимый для роста многих видов лейкемии. Сами клетки лейкемии его производить в достаточном количестве не умеют. Ее все еще используют для того, чтобы вызвать ремиссию при детской лейкемии, но она никого не излечивает. А вот у мышей она полностью излечивала лейкемию. Я пытался заставить ее работать лучше. Я начал изучать литературу по иммунологии. Потом я прошел курс, и мне стало очень интересно. Чисто ради забавы я однажды вылечил мышей от лейкемии с помощью этого фермента».

5. Фермент, введенный мышам, разрушал «пищу» для опухолей. В результате лейкемия умерла от голода вместе со всеми раковыми клетками. А потом эти клетки, как и все мертвые клетки организма, были вычищены «мусорщиками», клетками врожденной иммунной системы – макрофагами. Эллисону захотелось узнать, как они работают, да и вообще, как там все работает.

6. Его голос имеет характерную мелодичность американской глубинки; он произносит последнее слово с небольшой паузой, словно никуда дальше не торопится, но вот когда пауза заканчивается, он продолжает быстро говорить на ту же тему.

– Мне «повезло»: я учился в одном из немногих университетов, не связанных с медицинским училищем, в которых хоть как-то учили иммунологии, – вспоминает Эллисон. Он учился на биохимика, но работа вызвала у него интерес к другому аспекту биологии – иммунной системе, – и один из его научных руководителей, Джим Мэнди, предложил ему курс. Эллисон не мог упустить такой шанс, «да и интересно мне было». Профессор читал лекции о новооткрытых Т-лимфоцитах.

– Он рассказал об этом открытии, – говорит Эллисон. – Читал лекцию. Но после уроков я приходил к нему в кабинет, и он говорил, что не верит, что это правда. Он был сторонником антител.

Учителя Эллисона – как и многих других иммунологов – беспокоило то, что T-лимфоциты выглядели слишком непохожими на B-лимфоциты, чтобы быть частью одной системы.

B-лимфоциты не убивали болезни напрямую; они вырабатывали антитела, а антитела помечали заболевания, которые должна убивать врожденная иммунная система. Именно так многие годы учили иммунологов, и исследования тоже развивались в направлении дальнейшего выяснения подробностей в этом сценарии.

– Но потом появились T-лимфоциты, и люди говорили: ну, они работают иначе, убивают зараженные клетки напрямую, – говорит Эллисон. Если добавить T-лимфоциты к картине с B-лимфоцитами, все выглядит слишком сложным. Эволюция обычно довольно консервативна, она снова и снова использует одни и те же биологические процессы, переориентируя и надстраивая известные конструкции вместо того чтобы начинать с нуля. Если иммунная система сложна, то эти «усложнения», скорее всего, выросли из одних и тех же корней и используют похожие механизмы. Практически невозможно было представить, что природа может создать две совершенно разные системы с частично пересекающимися задачами в одном организме.

– Он все равно читал этот курс, но потом я приходил к нему в кабинет и спрашивал: «Доктор Мэнди, почему вы не верите, что T-лимфоциты убивают зараженные клетки?» а он отвечал: «Ну, я не знаю, просто это кажется слишком странным».

Все выглядело так, словно если бы наши почки удаляли токсины из крови совершенно разными способами, никак не связанными друг с другом. Эллисон тоже считал, что это странно, но по-хорошему странно. Он хотел все «проверить», узнать об этом побольше.

– То было фантастическое время в науке, – вспоминает Эллисон. – Иммунология всегда была довольно непонятной отраслью – ну, все, конечно, знали, что у нас есть иммунная система, потому что прививки работали. Но никто не знал особых подробностей.

Он уже достиг потолка в единственном классе иммунологии, доступном ему в Остине.

7. Макрофаги и дендриты (биологи называют их просто «антиген-представляющими клетками», или АПК) служат чем-то вроде живого плаката, которые показывают номера, выигравшие в последней лотерее, в виде уникальных образцов антигенов болезни. Каждая из миллиардов адаптивных иммунных клеток рождается со своим лотерейным билетом. В конце концов номера совпадают: случайным образом находится B– или T-лимфоцит, который точно соответствует представленному антигену, и он начинает размножаться, составляя целую армию клонов с одним и тем же выигрышным билетом против болезни, после чего начинается адаптивная иммунная реакция.

8. – Я был как-то немного разочарован, – вспоминает Эллисон. Он хотел поступить в какой-нибудь «первоклассный» вуз, чтобы изучать иммунологию. – Но я снова занимался биохимией – очищал белки, секвенировал их и так далее. Старшие товарищи заставляли тебя заниматься черновой работой, а все остальное они называли «моделированием», ну, типа «не составляй модели, не думай, просто работай!» В общем, я сказал им: если это наука, занимайтесь ей сами, а я поеду назад в Остин! Но тогда я был в Сан-Диего. Я женился и пару дней в неделю играл с кантри-группой. Неплохо проводил время.

Помните Spanky and Our Gang, у них еще песня была, Like to Get to Know You? Я играл с группой, которая однажды выступала у них на разогреве, и даже был знаком со Спанки Макфарлейном.

Длинноволосый кандидат наук, игравший на губной гармошке, – это круто, он хорошо вписался в музыкальную сцену.

– Я играл в заведении под названием «Стингрей». У нас была группа, которая называлась Clay Blaker, the Texas Honky-Tonk Band. У меня была основная работа, а у всех остальных – нет. Все остальные в группе, ну… Я просто временами с ними тусовался и играл, ну, знаете, пару сетов, или может быть, половину сета, или еще что-то такое. Я хорошо с ними сдружился. Через них я познакомился с другими ребятами. Я был довольно популярен как исполнитель на губной гармошке для молодых певцов, которые хотели играть на «открытых микрофонах» и прочем подобном. Наша группа стала довольно знаменитой в регионе, который назывался Норт-Каунти. Это в Энсинитасе, штат Калифорния. Мне довелось увидеть ту сторону жизни, которую я краем глаза видел, когда рос в Элисе, ну вы знаете, довольно нервную, даже жестокую.

К тому времени Джим уже был женат и работал семь дней в неделю и, как всегда, не давал себе отдыха.

– Мы играли каждый вечер вторника, часто – по вечерам в пятницу, а иногда и в другие дни.

Играть на губной гармошке в кантри-клубах в глубинке – не самая легкая работенка.

– Может быть, вы и не знаете, но этот район Калифорнии довольно-таки реднековский, – вспоминает Джим. – Там довольно регулярно были драки, обычно они начинались, когда один ковбой слишком увлеченно танцевал тустеп и врезался в другого парня, а тот говорил: «Не делай так больше». Ну а потом… ну, танцевал он так, понимаете? и это повторялось снова. Добавьте к этому пиво, толпу, ну и вскоре…

На самом деле был один парень по имени Лютер, он постоянно приходил нас слушать. Мы его очень любили. Просто обычный большой, долговязый парень, который любил отплясывать. Там еще были ребята из другого клуба, которые побывали на нашем концерте и решили прийти и в этот клуб нас послушать. Практически целая банда собралась.

В общем, где-то на третий или на четвертый раз этот парень врезался в Лютера. Ну, вы знаете, Лютер дружил со всеми. Я стоял на сцене, а внизу парень, это вообще безумие какое-то, парень, который только что. Он был довольно задиристый, но он отсидел в тюрьме за конокрадство. В общем, он был там, у него была сломана рука, он ходил в гипсе. Он подбежал к парню, который врезался в Лютера, и, ну, врезал ему этим гипсом, и он полетел параллельно полу. А я играл, понимаете? Этот парень летит параллельно полу, и я уворачиваюсь. А потом этот парень запрыгивает на сцену, и все уже выглядит как настоящий вестерн.

Я такой: «Ого». Того парня под сценой я хорошо знал, но он такой: «О, блин. О, блин». Да, вот такие вещи у нас бывали. Очень весело. Однажды он попал на вечеринку к какому-то музыканту – собственно, его туда на самом деле не звали, потому что это была вечеринка в честь выхода нового альбома Вилли Нельсона Red Headed Stranger. Все закончилось тем, что он потащил Вилли Нельсона и часть его группы на «открытый микрофон» в кантри-клубе, а потом они вернулись в гостиницу на его выцветшем красном микроавтобусе «Фольксваген».

Через много лет Эллисону довелось заменять одного из музыкантов в группе Вилли Нельсона. Эллисон – основатель состоящей из иммунологов кантри-группы The Checkpoints. И они на самом деле очень даже неплохи.

9. «Если я видел что-то интересное, то обычно искал пару статей, на которые там ссылались, копировал их на ксероксе и вез домой.

Тогда я жил в Остине. Моя жена работала в Остине, а я там жил и каждый день проезжал сорок пять миль до Смитвилла. В конце концов мы купили дом в недостроенном жилом комплексе с восемнадцатью акрами земли. Лаборатория располагалась в государственном парке. Она стояла на лесной полянке. Я купил землю в лесу, примерно полторы мили, потому что у меня был мотоцикл, или иногда я просто ходил пешком. После этого я стал ездить в Остин по выходным, чисто на вечеринки».

У него тогда не было времени выступать, для этого он был слишком занят, но он все же ходил на концерты Вилли Нельсона или Джерри Джеффа Уокера в «Армадилло-Уорлдвайд» или «Соп-Крик-Салуне».

10. Вскоре после того как Эллисон присоединился к команде, президент центра имени Андерсона ушел. «Пришел какой-то новый парень, и он не знал, кто мы такие».

11. К тому времени стало ясно, что существует ограничение по главному комплексу гистосовместимости (ГКГС). T-лимфоциты не распознают «просто» антиген: они распознают его в контексте молекул ГКГС. Молекулы ГКГС – это характерная группа белков, которую можно представить как нечто подобное группе крови: мы рождаемся с одним из нескольких типов ГКГС, и это определяется генетически. Не у всех людей ГКГС одинаковы, но у всех клеток в одном организме одна и та же группа. Комплекс ГКГС – это что-то вроде «племенной татуировки» или подписи на поверхности каждой клетки, и он служит простым, но эффективным фактором, который помогает иммунной системе лучше следить за тем, что происходит внутри нас, и узнавать чужеродных незваных гостей. (А еще эти группы должны совпадать, чтобы не произошло отторжения пересаженной ткани или костного мозга.) Эллисон экспериментировал с молекулами ГКГС в своей лаборатории в Смитвилле и словно одержимый следил за всеми новейшими достижениями в иммунологических журналах. Он знал, что ГКГС – важный фактор в работе таинственного T-клеточного рецептора, фактор, который почему-то игнорировали другие ученые.

Джим считал, что T-клеточным рецептором будет молекула другого типа, и он разработал другой эксперимент, чтобы найти его.

12. Найти его – все равно что найти кустик кинзы на поле с петрушкой. В темноте.

13. Ученые искали иммуноглобулиновые цепочки, вырабатываемые Т-лимфоцитами.

14. В том числе на незрелых тимоцитах.

15. Эксперимент дал интересную информацию, но не стал абсолютным доказательством того, что Эллисон нашел святой грааль. Его эксперимент был именно что просто экспериментом, который дал результаты, а у Эллисона не было послужного списка, достаточного, чтобы ему можно было поверить на слово.

– Никто мне не поверил, потому что я был просто каким-то парнем из Смитвилла, штат Техас, понимаете?

Эллисон объясняет, что на самом деле его эксперимент…

– …ничего не доказал. Наука редко, если вообще когда-либо, что-то доказывает, но хорошая наука может дать хорошие данные, а хорошие данные позволяют с уверенностью предположить.

16. Академические статьи следуют стандартному сухому формату, в котором данные говорят сами за себя. Лишь в конце, в разделе «Обсуждение», авторы могут выразить личное мнение, пусть даже и неточное, о возможных следствиях из этих данных. Статья Эллисона под названием Clonogypic Antigen of T-Cells следовала тому же формату. Текст был сухим, состоял из фактов и не содержал громких заявлений, тщательно объясняя, что он сделал, и вообще не упоминая «Т-клеточного рецептора». Но вот в разделе «Обсуждение» Эллисон развернулся.

17. Как и Дэвис, Тонегава работал над расшифровкой генетической части иммунологии с середины семидесятых, и Тонегава стал первым, кто идентифицировал ген в B-лимфоцитах, который позволяет им производить миллионы разнообразных антител для борьбы с самыми разными патогенами; к этой же цели стремился и Дэвис.

18. Chien et al., «A Third Type of Murine T-cell Receptor Gene», Nature, 1984, 312: 31–35; Saito et al., «A Third Rearranged and Expressed Gene in a Clone of Cytotoxic T Lymphocytes», Nature, 1984, 312: 36–40.

19. Дэвис позже рассказал репортеру Stanford Medicine, что редактор Nature позвонил ему и сказал, насколько Тонегава был недоволен этим «божественным правосудием», но добавил, что его конкурент из МТИ с достоинством признал поражение.

20. Именно об этом Эллисон мечтал с детства. Он сделал это ради мамы? Джим говорит, что нет, но это скорее «может быть». Может быть, все, что мы делаем, мы делаем ради мамы тем или иным образом. Если кто-то и знает точно, то не тот, кто делает. Но – да, он действительно пережил этот опыт, и он остался с ним, ему тогда было лет восемь или десять, или, может быть, даже не восемь и не десять – когда говоришь о маме с папой, всегда начинаешь путаться.

В общем, он точно помнит, что она умерла. Он был там, он не знал, что это за болезнь и как с ней бороться, а позже узнал, что это за болезнь, и что никто, в общем-то, не знает, как с ней бороться, и подумал: да ну на хрен, я что-нибудь с этим сделаю.

21. Оправдывать свою работу перед пятьюдесятью лучшими учеными мира – это не легкая прогулка, и даже от воспоминаний об этих визитах, время для которых отмерялось с точностью до секунды, у него до сих пор крутит живот.

– Было довольно плохо, – вспоминает он. – Иногда вечером перед этими встречами я обнимался с унитазом.

Но в обмен Эллисон наконец-то получил все необходимые ресурсы, чтобы начать по-настоящему работать.

22. – Это была не моя идея, – уточняет Эллисон. – Ее придумали парень по имени Рон Шварц из Национальных институтов здравоохранения и постдокторант из моей лаборатории, Марк Дженкинс. Они показали, что одного только приведения в действие антигенного рецептора недостаточно, чтобы завести T-лимфоцит. И мы увидели повышенную деселективность.

См. Mark K. Jenkins and Ronald H. Schwartz, «Antigen Presentation by Chemically Modified Splenocytes Induces Antigen-Specific T Cell Unresponsiveness In Vitro and In Vivo», Journal of Experimental Medicine, 1987, 165: 302–319.

23. Эллисон видел это своими глазами, а эксперименты в Национальных институтах здравоохранения все подтвердили. Эллисон много лет потратил, работая над самой большой и сложной загадочной мозаикой в биологии, а после этого нового откровения ему – и всем биологам – пришлось переставлять все кусочки заново. Эллисон решил, что «так станет даже интереснее».

24. «Так умели делать только некоторые клетки. Позже оказалось, что это дендритные клетки, за которые Ральф Стейнман [в чьей лаборатории работал молодой Айра Меллман] получил Нобелевскую премию несколько лет назад. Так что мы провели немалую работу, чтобы показать, откуда они берутся. Правда, так и не смогли показать, что они делают».

25. «В общем, потом я занялся идеей комбинированной стимуляции, и появился второй сигнал. Мы попросили лабораторию в этом разобраться, и, в общем, мы выдвинули идею, что CD28… над этой молекулой работало много народу: Джефф Ледбеттер, Питер Линдсли, Крейг Томпсон, еще некоторые ребята. Они сделали из этой штуки под названием CD28 атом, который частично активировал T-лимфоциты. Было немало литературы, в которой говорилось, что он как-то действует на человеческий организм, но вот вопрос второго обязательного сигнала там не рассматривался. Отчасти – потому, что этого просто нельзя сделать, очень трудно сделать с человеческими клетками, и одна из причин – у людей просто не слишком-то много наивных T-лимфоцитов. Потому что у нас очень много инфекционных заболеваний, и большинство клеток в вашем организме ищут, чем бы заняться. Мы такое раньше видели в мышах, так что держим их чистыми».

26. – Парень по имени Джефф Ледбеттер очень долго изучал [ее], вместе с Крейгом Томпсоном, Карлом Джуном, Питером Лэнсингом и другими, – объясняет Эллисон. У Эллисона была пара причин считать, что это и есть второй стимулирующий сигнал.

27. Эллисон провел эксперименты, и они сработали.

– Итак, можно официально сказать, что второй сигнал необходим, – говорит он. И на этом вроде бы все. Он опубликовал статью. – Я был очень доволен. Работал над ней, наверное, года три – все продвигалось очень медленно.

Но Эллисон был ученым-исследователем. И, задумавшись о CD28, он не мог не задуматься и об уникальной проблеме рака. Его не атаковали T-лимфоциты. Большинство ученых считали, что все потому, что рак – «своя» клетка, слишком похожая на обычную здоровую клетку организма, чтобы его могла узнать иммунная система. Но у Эллисона были другие мысли по этому поводу. И эти «другие мысли» у него возникли в тот самый момент, когда он занимался базовыми исследованиями в хорошо финансируемой онкологической лаборатории.

– Мне пришло в голову, что раз уж у опухолевых клеток нет этих молекул [CD28], может быть, они просто невидимы для иммунной системы, хотя в них целые тонны антигенов. Иммунная система их не видит, потому что они не дают этого второго сигнала.

28. «В общем, это была научная статья, но за все это время, когда мы клонировали мышиные CD28, мы не идентифицировали молекулу. Другие ученые сделали это, даже клонировали ее, но это была человеческая молекула. Мы клонировали мышиный Т-лимфоцит, изучили его и доказали, что CD28 – это та самая вторая стимулирующая молекула».

29. У сигнальных белков есть внутриклеточная и внеклеточная часть; они торчат из поверхности клеточной мембраны так же, как морковь торчит из земли. Внешняя часть взаимодействует с внешним миром и получает сигнал. Этот сигнал проходит через белок внутрь мембраны, в ту часть сигнальной молекулы, которая находится внутри клетки, и там происходит основное действие; там сигнал стимулирует экспрессию генов, своеобразную «реакцию» на сигнал. Эллисон и Краммел нашли в генетическом банке молекулу, у которой внешний компонент – «ботва» морковки – «был примерно на 85 процентов идентичен» внешней сигнальной части CD28. Это семейное сходство могло быть случайным, но Эллисон посчитал, что скорее это означает, что два сигнальных белка на самом деле близкие родственники с эволюционной точки зрения – и делают похожее дело.

– Для меня все рано или поздно сводится к эволюции, – говорит Эллисон.

30. – Парень по имени Чип Холстейн клонировал ее, – рассказывает Эллисон, и это помогло ученым лучше ее изучить. – Не знал, что она делает, просто знал, что ее нет в наивных T-лимфоцитах, которые не включены.

31. «Название CTLA-4 придумал этот француз Пьер Гольдштейн, который тоже провел субтрактивную гибридизацию, чтобы найти какие-нибудь штуки, которые экспрессируются только в T-лимфоцитах. Он взял T-лимфоциты и убрал из них РНК, которая есть и в B-лимфоцитах, а потом посмотрел на то, что осталось. Четвертым веществом, которое он получил, стал CTLA-4, или цитотоксичный T-лимфоцит-ассоциированный белок № 4. Вот откуда появилось название, и оно на самом деле совершенно неверное, потому что, как оказалось, этот белок содержится во всех T-лимфоцитах, а не только в цитотоксичных (T-киллерах). Он есть и в T-хелперах. Он есть во всех T-клетках после того, как их активируют. Но мне очень нравится аббревиатура CTLA-4». Другое название белка – CD152.

32. Linsley et al., «Coexpression and Functional Cooperation of CTLA-4 and CD28 on Activated T Lymphocytes», Journal of Experimental Medicine, 1992, 176: 1595–1604.

33. Краммел разработал модель нажатия обеих «педалей» и протестировал ее на животных, а затем стал пробовать разные сочетания газа и тормоза, CD28 и CTLA-4, словно водитель-новичок. Продемонстрировав, что можно усиливать или ослаблять реакцию T-лимфоцитов в модельных животных, как он предсказал в таблице, сделанной в ранней версии Excel, они окончательно поняли, что нашли именно то, что искали.

– Джим тогда очень активно участвовал в работе, – вспоминает Краммел. – По-моему, он помогал мне, когда я делал инъекцию своей первой мыши.

Краммел говорит, что Эллисон внушал своим постдокторантам примерно такое отношение к работе: «Доверяй своим инстинктам. Пробуй разные вещи». Сам он перефразирует этот девиз как «Да хрен с ним, попробуй». Краммел пытается поддерживать такой же дух в своих студентах, работая профессором патологоанатомии в Калифорнийском университете в Сан-Франциско.

– Я вообще ничего не знал, а мне разрешали вкалывать мышам антитела, – говорит Краммел, отдавая дань уважения тогдашней культуре Беркли в целом и лаборатории Эллисона в частности; в науке «исследования ради исследований» часто подвергают анафеме.

34. Тогда считалось, что T-лимфоциты регулируют иммунную реакцию. Сейчас же предполагают, что клетки-макрофаги из врожденной иммунной системы – те самые большие, голодные «мусорщики», которые поедают остатки мертвых клеток, – помогают регулировать иммунную реакцию с помощью цитокинов. Кроме того, сейчас известно, что T-супрессоры, которые не были открыты ко времени этой работы над CTLA-4, являются главными экспрессорами CTLA-4 в организме и, соответственно, играют важную роль в подавлении активированных T-лимфоцитов.

35. – Джефф Блюстоун, который в то время работал в Чикагском университете, независимо от нас сделал то же самое, – рассказывает Эллисон. Блюстоун был иммунологом (сейчас он исполнительный директор Паркеровского института иммунотерапии рака), и его лаборатория пыталась использовать новооткрытый иммунный тормоз, чтобы предотвратить отторжение пересаженных органов и аутоиммунные болезни – проблемы, которые, как считалось, можно решить, оставаясь в рамках работы с иммунитетом.

Большинство экспертов-онкологов и иммунологов считали, что рак никак не связан с иммунной системой. Эллисон, однако, был биохимиком, случайно забредшим в иммунологию, и – такое часто бывало в истории достижений иммунотерапии рака – он просто не знал о битвах, кипевших между теми, кто верил и не верил в иммунотерапию, и не понял, что попал в зону боевых действий. А вот следующий шаг в его экспериментах был более противоречивым.

36. И, хотя он постоянно смотрел на дорогу впереди, занимаясь чисто научными исследованиями T-лимфоцитов, эти мысли всегда ехали рядом с ним на пассажирском сидении. Он иногда описывает это, пользуясь образом из песни Джерри Джеффа Уокера о ковбое, который едет по большаку, одним глазом смотря на дорогу, а другим – на девушку рядом. Даже держа ногу на педали газа, он все равно постоянно думал, когда же можно остановиться.

37. Эллисон был знаком с раком. Он знал его с детства, хотя, конечно, тогда его так не называли. Слово «рак» тогда не произносили вслух, это было грязное слово, ругательство, «слово на букву Р». Его не произносили, но Джим его видел. Он был в мамином взгляде, в том, как обвисало ее платье, когда она накрывала на стол, пряча утомление за молчанием и вымученными улыбками. То был Техас, а она была из скотоводов – высокие сапоги, высокие кактусы и семейные истории о Чизхолмской дороге. Заводчики коров и лошадей, истинные техасцы, которые не привыкли жаловаться, даже когда болезнь развивалась, ничем не сдерживаемая, а ее бледная кожа залилась краской от радиационных ожогов – единственного способа, которым наука могла ее задержать. Так все и было: три года, в которые ей становилось все хуже, но она молчала. Джим вспоминал тот летний день, когда к нему подошел кто-то из взрослых и сказал, что ему нужно срочно идти домой. Даже пятьдесят лет спустя он помнит, как обвисла ее рука и глаза остекленели; этот тяжелый, ужасный момент, когда все изменилось, до сих пор вызывает слезы на его глазах. Так что он занимался всей этой работой ради матери, о которой так и не забыл? Может быть, все, что мы делаем в жизни, мы делаем ради мамы, тем или иным образом. – Я не знал, почему у нее был рак, только знал, что она больна. Никто не говорил о раке, никто не произносил слова «рак», никто в моей семье, я даже не знал, что с ней не так. Я не знал, что такое рак. Я только знал, что мама больна. Однажды я собирался идти в бассейн с друзьями, и тут кто-то выбежал из дома и сказал: «Нет, не ходи. Вернись, ты должен быть с мамой».

И я все равно не знал, что это. Я держал ее за руку, когда она умерла. И я не знал, что это, только знал, что она умерла. Лишь потом, став постарше, я все понял – тогда я был слишком мал. Но меня все равно это бесило.

Элис был небольшим городком, и Эллисоны жили на окраине. Они и так были на самом краю ничего, а смерть матери вытолкнула Джима за этот край. Он немало времени провел, просто гуляя, не разбирая дороги, пиная землю, просто двигая ногами, лишь бы не думать о том, что произошло. Именно так он нашел поселение.

Он наткнулся на него случайно – на полуразвалившийся город-призрак в лесу. Он пробирался через лес, пытаясь не думать, но все равно думая, и вдруг понял, что здесь раньше жили. И это даже по-прежнему напоминало городок. Здесь, среди усыпанных мокрыми листьями полов и заросших мхом стен, где на него смотрели только пустые глазницы обвалившихся погребов и призраки нескольких поколений фермеров-бедняков, Джим Эллисон мечтал о чем-то больше. Генетика, окружающая среда – с научной точки зрения это важные причины рака; на самом деле важно все. А вот с личной точки зрения это не значило вообще ничего. Рак просто был, неважно, понимаешь ты его или нет. Ты есть, а потом тебя нет, словно эти семьи, словно этот город, развалившийся в прах. Его мама умерла от рака. Потом его старший брат умер от рака простаты, и вскоре, когда у Джима диагностировали то же заболевание, он просто сказал: «Ну его к черту, вырезайте».

38. И в 2011 году они все же добились успеха. После одобрения FDA лекарство стали продавать под коммерческим названием «Йервой»; полный курс лечения этим лекарством обходился пациентам в 120 ооо долларов.

39. На предварительной заявке на патент значатся фамилии Эллисона и Краммела. Позже к ней добавили и постдокторанта Дану Лича, работавшего под началом Эллисона.

40. Сейчас она называется Гейзелевским медицинским училищем.

41. Эти мыши были генномодифицированы; их гены иммуноглобулина (один из видов белков-антител) заменили человеческими. В результате их иммунная реакция на чужеродный белок (в данном случае – на человеческий рецептор CTLA-4) вырабатывала антитела, сделанные из белков, которые не казались чужеродными человеческому организму, и эти антитела можно было вводить людям, не опасаясь иммунной реакции против них.

Глава пятая. Три «Е»

1. Стоит отметить, что Эллисон всегда подчеркивает вклад – зачастую ключевой – сотрудников своей лаборатории. В частности, он отмечает доктора Мэттью Краммела и еще более недвусмысленно указывает, что доктор Джефф Блюстоун, который к тому времени уже перебрался из Чикагского университета в Калифорнийский университет в Сан-Франциско, одновременно с ним обнаружил, что CTLA-4 является подавляющим сигналом, иммунным «тормозом», а не «газом». Блюстоун получил большое публичное признание за эту работу, но, поскольку он приложил ее к дальнейшим исследованиям подавления иммунной реакции, а не занялся блокированием этого «тормоза» с помощью антител, чтобы проверить, как это подействует против рака, его имя не так тесно связывают с прорывом в онкологии. Сейчас Блюстоун – президент и исполнительный директор Паркеровского института иммунотерапии рака, и от него зависит финансирование и координация усилий тысяч ученых и исследований по всему миру.

2. В некрологе доктора Олда в New York Times (2011) указано, что его работы были важнейшими для подхода к лечению рака, «также известному как биотерапия».

3. Он был наследником Коули, пользовался личной поддержкой дочери Коули и при этом, что удивительно, дружил с богами онкологии в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга, где у него была своя лаборатория и кабинет, и он возглавлял отдел иммунологии рака имени Уильяма Сни.

4. Не менее часто его называют «отцом иммунологии опухолей». Он не только высказал идею, что рак имеет уникальные молекулярные «идентификационные карточки» (антигены), которые должны сделать его уникальной целью для правильной иммунной реакции: Олд, в частности, совершил крупный прорыв в иммунологии, открыв реально действующее бактериальное средство, наследника «Токсинов Коули» – бациллу Кальмета – Герена, или БЦЖ; то была из первых иммунотерапий, одобренных FDA, и она все еще эффективна против некоторых форм рака мочевого пузыря. Он верил в иммунное взаимодействие между раком и иммунной системой и поддерживал жизнь в отрасли даже в ее самые мрачные дни. Он был на удивление широко образованным человеком – скрипачом, дававшим концерты, отличным иммунологом и настоящим наследником Уильяма Коули, подхватившим его эстафету. Кроме того, он был первым научным и медицинским директором Cancer Research Institute, основанного дочерью доктора Коули, и сохранял это место более сорока лет. Судя по его репутации, подкрепленной десятками интервью знавших его людей, доктор Олд был отчасти Ослером, отчасти Гексли и на все сто процентов – наставником. К сожалению, Олд умер от рака простаты в 2011 году в возрасте 78 лет. Он совсем чуть-чуть не дожил до одобрения первого ингибитора контрольных точек.

5. Даже в самые мрачные времена, когда у ученых не было особенных солидных научных данных, которые поддерживали бы теорию, Олд оставался совершенно убежден, что рак взаимодействует с иммунной системой, и он старался популяризировать и объяснять эти идеи посредством статей и в академических рецензируемых журналах, и в популярной прессе; его статья 1977 года в Scientific American, лихо названная «Иммунотерапия рака», излагает базовые принципы для широкой аудитории.

6. Роберт Д. Шрайбер – профессор патологии и иммунологии в медицинском училище Вашингтонского университета. А еще Боб оказался достаточно добр, чтобы вспомнить меня. Он был совсем не обязан это делать. Я сидел в баре гостиницы «Коупли» в Бостоне типичным бостонским зимним днем. В конференц-зале был самый разгар конференции по иммунотерапии рака, а на далеких телевизорах показывали студенческий чемпионат по футболу. Еще там стояли папоротники в горшках и открытый стол, возле которого я остановился, чтобы поздороваться с Джимом Эллисоном. Джим Эллисон рассказывал о своем эпохальном открытии какой-то штуки, которую можно включать и отключать у людей и лечить рак. А потом Джим представил меня Шрайберу и сказал, не колеблясь: «Да, я это открыл, но доказал все Боб». Я записал эту фразу и имя, и примерно через год наконец-то понял, чтоже, черт возьми, имел в виду Джим Эллисон.

7. Это не мыши, но достаточно близкие родственники, чтобы эти антитела можно было использовать в организмах мышей, не боясь, что они будут отторгнуты как чужеродные.

– Они не были иммуногенными. Так что можно было проводить эксперименты in vivo даже до того, как стало возможным легкое производство нокаутных мышей, – вспоминает Шрайбер. Кстати, использование серых хомячков – это не норма для большинства биологов, потому что самые очевидные подопытные животные – мыши. Шрайбер впервые прочитал о серых хомячках в журнальной статье. Он с коллегой Кэти Шихан (Кэтлин Шихан, кандидат наук, одна из глав лаборатории иммуномониторинга и доцент патологии и иммунологии) нашли нескольких хомячков в лаборатории Брандейского университета, где один ученый так долго использовал одну и ту же популяцию с инбридингом, что, по сути, создал стандартизированную генетическую популяцию. Результатом стало то, что на них не возникало антител у мышей, – и это оказалось критически важно, потому что сейчас мы понимаем, что, особенно если говорить об изучении иммунной реакции, то, что работает на мышах, не всегда подходит для людей, и наоборот. Если конкретно, то большинство методов иммунотерапии рака не работает на мышах – и это оказалось еще одним скрытым препятствием на пути научного прогресса в этой отрасли.

Кстати, пенициллин, спасший миллионы человеческих жизней, для мышей смертелен. К счастью, пенициллин был открыт и быстро протестирован на людях на время войны. Если бы его подвергли обычным протоколам одобрения FDA и стали проверять на модельных мышах до испытаний на людях, то этого прорыва, не исключено, не произошло бы, и миллионы жизней оказались бы потеряны.

8. Эта работа выглядит так, словно вы делаете ключ, а потом кидаете его в сторону замка, и сравнение даже не полностью неверное, если исключать кажущуюся случайность процесса. Вы делаете ключ, который, как вам кажется, подходит к замку, и пытаетесь соединить одно с другим в лаборатории. Если замок подходит, то это что-то доказывает – но что в данном случае означает слово подходит? Как и всегда, метафоры помогают, но при этом зачастую запутывают. Например, вам может показаться, что ключ, «подходящий» к замку, поворачивает механизм замка и активирует его. На самом деле мы говорим о прямо противоположной вещи. Если ключ подходит к скважине, то он блокирует ее и не дает замку функционировать. Здесь скорее подошла бы метафора с парковочным местом. Если вы его заблокируете, им никто не сможет воспользоваться. В лаборатории Боба обнаружили, что их молекулы подходят к цитокиновой замочной скважине.

9. По словам Шрайбера.

10. Эксперименты были основаны на догадке или, если выражаться в научных терминах, были спроектированы таким образом, чтобы опровергнуть конкретную гипотезу, если получится, или поддержать ее, если не получится. Гипотеза состояла в том, что интерферон-гамма делает опухоль еще более чужеродной на вид (иммуногенной) для иммунной системы и, соответственно, играет важную роль в усилении иммунного ответа. Эксперименты были единственным способом проверить эту догадку.

Боб вспоминает их с улыбкой.

– Я сказал, ну, точнее, подумал… может быть, тут есть какая-то система усиления, – рассказывал он мне. – Которая как-то связана с гамма-интерфероном и ФНО.

Боб считал, что интерферон-гамма как-то усиливает сигнал или результат действия ФНО. Может быть, интерферон-гамма как-то делает эту опухоль более узнаваемой для ФНО?

– И вот я подумал: не будет ли интереснее, если на самом деле гамма-интерферон воздействует на опухоль, чтобы сделать ее более иммуногенной?

В цепи падающих костяшек домино интерферон-гамма стоял посередине – падая, он ронял сразу две следующие костяшки. А потом эти две падали и тоже роняли по две костяшки. Можно рассматривать это как усилитель, а можно – как систему безопасности; в конце концов, мы говорим об иммунной системе, обоюдоостром мече, который сражается с корью и проявляет себя как СПИД. Иммунная система должна быть случайным образом готова к сражению с чему угодно, в том числе даже с теми вещами, которые раньше никогда не встречала. Она не может заготовить сразу много случайных ответов, но должна иметь хотя бы один, который распознает новую случайную угрозу. А потом она должна подготовить этого единственного солдата к бою с новой угрозой, вырастив из него целую армию. Но при этом нужно убедиться, что эта армия будет воевать только с врагом. Это сложный процесс усиления и модуляции; иммунная система должна уметь одновременно усиливаться, чтобы сделать сигнал к атаке достаточно заметным и сообщить, что пора в бой, и соблюдать безопасность, оставаться достаточно консервативной, чтобы не поднять ложную тревогу и не запустить каннибальскую атаку иммунной системы на организм.

и. – Это неактивная форма рецептора IFNy, – объясняет Шрайбер. – У этой мыши очень большие трудности с работой клеточного иммунитета. Это значительный дефект, можно даже сказать, что у нее иммунодефицит.

12. Оказалось, что один из студентов в лаборатории Боба недавно придумал, как сделать мышь, вырабатывающую холостую форму интерферона-гамма, то есть такую, которая подключалась куда надо, но ничего не делала. Они пересадили опухоли Олда мышам с холостым интерфероном-гамма и нормальным мышам «дикого типа». А потом ввели обеим группам мышей фактор некроза опухоли. У нормальных мышей дикого типа ФНО убил модельные опухоли, а у мышей с неактивным интерфероном-гамма – нет.

13. «Закоренелые» иммунологи с репутацией не слишком-то много времени уделяли иммунологии опухолей. Да и вообще этим вопросом занимались немногие ученые. Так что на тех немногих представителей отрасли, которые получали результаты, смотрели с подозрением. Дело не в том, что их считали шарлатанами или чародеями: их результаты просто не всегда оказывались воспроизводимы в других лабораториях.

14. На самом деле ни на один вопрос невозможно полностью ответить или что-либо полностью доказать; теории поддерживаются, представленные доказательства приводят к выводам, а данные дают нам то, что можно назвать ответами на вопросы. Но предполагать, что на какой-либо вопрос уже дан полный и определенный ответ, – значит игнорировать всю историю науки.

15. Эрлих был весьма продуктивным ученым и считается, среди прочего, отцом современной иммунологии. Как указывает Артур М. Силверстейн во втором издании A History of Immunology, Эрлих работал в лаборатории Роберта Коха в Берлине и вдобавок к своим медицинским исследованиям всю жизнь интересовался взаимоотношениями между структурой молекул и их биологической функцией. Этот интерес и понимание структурной химии дали ему уникальную квалификацию, чтобы выдвинуть постулат о стереохимическом отношении – и уникальных способностях к связыванию – между антигенами и антителами. Более полное расширение этого образа мышления – его концепция идеального лекарства – это фундамент для механизма иммунитета и применения большинства лекарств. Эрлих утверждал, что если удастся произвести молекулу или соединение, которое будет притягиваться только к патогену или больной клетке, то эта молекула станет самонаводящейся ракетой или, на технологическом языке девятнадцатого века, «волшебной пулей» (magische Kugel), которая донесет свое ядовитое содержимое только до болезни, при этом не тронув носителя.

Преследуя эту цель, лаборатория Эрлиха проверила сотни различных веществ против многих болезнетворных бактерий. В конце концов он обнаружил «препарат 606», вещество, которое безопасно для людей, но при этом является смертельным ядом для спирохеты, вызывающей сифилис. Получившееся лекарство назвали сальварсаном, и он преобразил жизни многих людей. Эрлих известен прежде всего именно как создатель сальварсана, и в том числе за него вместе с Ильей Мечниковым он получил в 1908 году Нобелевскую премию по медицине и физиологии.

После смерти Эрлиха в 1915 году улица во Франкфурте, где располагалась его знаменитая лаборатория, была переименована в его честь; позже, когда к власти в Германии пришла Национал-социалистическая партия, ее снова переименовали в попытке стереть память страны о ее гражданах-евреях.

16. Коммерчески доступные лабораторные мыши – это сравнительно недавнее явление; большинство из них продает Джексоновская лаборатория в Бар-Харборе, штат Мэн, на острове Маунт-Дезерт. Современные лабораторные мыши происходят от разнообразных пород, которых любили заводить в качестве экзотических питомцев «мышиные энтузиасты» конца девятнадцатого – начала двадцатого веков, и они являются генетической смесью четырех основных подвидов мыши, разделенных средой обитания: Mus musculus domesticus (из Западной Европы), Mus musculus castaneus (из ЮгоВосточной Азии), Mus musculus musculus (из Восточной Европы) и Mus musculus molossinus (из Японии). По данным Джексоновской лаборатории, многие инбредные породы мышей происходят из колоний начала двадцатого века, созданных мисс Эбби Лэтроп, заводчицей мышей из молочного региона Грэнби, штат Массачусетс.

17. Этих мышей также называют «атимичными» или «с отсутствующей вилочковой железой».

18. В январе 2018 года ученые, работавшие с Паркеровским институтом иммунотерапии рака, объявили об открытии молекулы под названием BMP4, которая способствует восстановлению и даже регенерации тимуса у мышей. Результаты, опубликованные в Science Immunology, были получены в лаборатории доктора Марселя ван ден Бринка в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга в сотрудничестве с Джарродом Дудаковым из Онкологического исследовательского центра Фреда Хатчинсона. Далее BMP4 собираются испытывать на людях для возможной разработки лекарства, которое придаст новые силы вилочковой железе и повысит качество T-клеточной реакции. Тимус может быть поврежден заболеваниями и с возрастом уменьшается; существует теория, что, возможно, именно из-за этого престарелые люди больше страдают от некоторых видов рака. См. Tobias Wertheimer et al., «Production of BMP4 by Endothelial Cells Is Crucial for Endogenous Thymic Regeneration», Science Immunology, 2018, 3:aal2736.

19. В таких экспериментах главное – правильный выбор времени, и очень важно не случайно выставить ученого, который занимается хорошей наукой и проводит жесткие скептические проверки научных теорий – чем, собственно, и должны заниматься учеными, – в злодейском свете. Статмен использовал голых мышей, атимичных мышей. Он был прав, утверждая, что у них нет тимуса, что именно в тимусе зарождаются T-лимфоциты и – даже в 1974 году, – что именно T-лимфоциты отвечают за адаптивную иммунную реакцию. Но Статмен не знал – и никто тогда не знал, – что у этих мышей сохранились другие клетки, принадлежавшие неадаптивной иммунной системе, так называемые «натуральные киллеры». Их можно считать пехотинцами первой линии иммунной защиты организма, они совершенно не похожи на тренированных элитных «спецназовцев» T-клеточной армии, особенно «серийных убийц», T-киллеров с белком CD8, но они все равно присутствуют в организме и умеют убивать самых простых и очевидных незваных гостей. Это значит, что он не учел вероятности, что в организмах экспериментальных мышей все равно действует иммунный надзор. И, что, наверное, еще важнее, конкретная порода голых мышей, которых использовал Статмен, была невероятно уязвимой к развитию опухолей от использованного им канцерогена.

Возможно, организм этих мышей просто был полностью подавлен развитием опухолей, которые развивались с такой скоростью, что с ними не смог бы совладать даже самый лучший иммунный надзор.

20. Osias Stutman, «Delayed Tumour Appearance and Absence of Regression in Nude Mice Infected with Murine Sarcoma Virus», Nature, 1975, 253: 142–144, doi:i0.i038/253i42a0.

21. Позже обнаружилось, что голые мыши – вовсе не такие голые, как считалось; у них все же есть небольшое количество Т-лимфоцитов и «натуральные киллеры», роль которых в иммунном надзоре все еще неясна. Кроме того, порода голых мышей, которую использовал Статмен, как позже оказалось, была особенно уязвима к 3-метилхолантрену, особенно в больших дозах, которые использовал Статмен: такие дозы вызывали раковые мутации даже в самых крепких иммунных системах.

22. Можно было сделать мышь без рецептора гамма-интерферона. Или сделать мышь, в которой не было сигнального белка, необходимого для функционирования гамма-интерферона. Такую мышь они, собственно, уже сделали в лаборатории Боба. Был еще и третий вариант – нокаутная мышь. Можно было использовать мышь, у которой вообще нет лимфоцитов – ни Т-, ни B-клеток, и, соответственно, нет адаптивного иммунитета. Эти мыши им тоже были доступны; они называются «RAG-нокаутные мыши», и у них отключен ген выработки лимфоцитов.

23. Ключ к качеству эксперимента – к исключению «мусора на входе» – состоял в том, чтобы гарантировать, что ни одна из использованных пород мышей не будет особенно уязвима для выбранного канцерогена, как вышло у Статмена, а также рассчитать минимально эффективную для вызывания рака дозу канцерогена. Статмен, сам того не желая, подавил организмы своих мышей такими дозами, с которыми не справилась бы самая здоровая иммунная система.

24. – Еще одна проблема состояла в том, что нам выдвигали аргумент: «Эй, я онкологический биолог, и я делаю онкогеновые опухоли, и я ни разу не видел, чтобы иммунная система реагировала на онкогеновые опухоли, – говорит Шрайбер. – Мы лишь недавно обнаружили, что эти онкогеновые опухоли – экспериментальные, модельные опухоли, – практически не дают мутаций. Так что если они не слишком иммуногенные, то только потому, что у них нет неоантигенов.

25. Шрайбер: «Ну, вы знаете, можно удалить опухоль – это будет устранение. Можно модифицировать ее, чтобы она сохранилась в виде, скажем так, идеи, чтобы она… не знаю, уснула – это называется равновесием. А еще ее можно изменить, так же, как вы меняете сценарий, чтобы из нее вышла опухоль более хорошего качества».

26. Это тоже превратилось в статью в журнале Nature.

27. «Мы стали смотреть на пересаженные нами in vivo опухоли и отмечать их прогресс и регресс, используя геномный подход».

28. «У одной опухоли была очень заметная мутация в сильно экспрессируемом белке. Белок присутствовал до того, как мы пересадили опухоль животному, но затем исчез в опухолевых клетках, которые выросли из нее [то есть дочерних клетках из пересаженной опухоли]. Оказалось, что этот неоантиген заметила иммунная система, и произошло спонтанное отторжение опухоли. И постепенно это переросло в «О, да это неплохая мысль», потому что оказалось, что T-лимфоциты, которые активируется антителами контрольных точек вроде PD-1 и CTLA-4, эти T-лимфоциты действовали против специфических опухолевых неоантигенов».

29. Gavin P. Dunn, Lloyd J. Old, and Robert D. Schreiber, «The Three Es of Cancer Immunoediting», Annual Review of Immunology, 2004, 22: 329–360.

30. Джим Эллисон помог найти эти контрольные точки, разработал ингибиторы против них и в то время пытался испытать их в качестве лекарства в клинических условиях, чтобы узнать, сработают ли они на людях как иммунотерапия против рака.

31. Dunn et al., «The Three Es of Cancer Immunoediting».

32. Daniel S. Chen, Ira Mellman, «Oncology Meets Immunology: The Cancer-immunity Cycle», Immunity, volume 39, issue 1: July 25, 2013, 1-10.

33. MDX-101 был разработан в трансгенных мышах командой ученых Mederex, которую возглавлял Алан Корман.

34. Антитело к CTLA-4 (MDX-0I0) – это человеческое иммуноглобулиновое антитело, полученное из трансгенных мышей с человеческими генами. Это антитело привязывается к CTLA-4, экспрессируемому на поверхности человеческих T-лимфоцитов, и не дает CTLA-4 связываться со своим лигандом (молекулами B, экспрессируемым на антигенпредставляющих клетках).

35. «Перед клиническим применением MDX-0I0, антитело к CTLA-4, прошло всестороннюю проверку на макаках и не вызвало никакой заметной клинической или патологической токсичности при повторных внутривенных дозах от 3 мг/кг до 30 мг/кг в исследованиях острой и хронической токсикологии (неопубликованные данные из Mederex)». Giao Q. Phan et al., «Cancer Regression and Autoimmunity Induced by Cytotoxic T Lymphocyte– Associated Antigen 4 Blockade in Patients with Metastatic Melanoma», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 2003, 100: 8372–8377, doi:l0.l073/pnas.l533209l00, http://www.pnas.org/ content/ i00/i4/8372.full.

36. Phan et al., «Cancer Regression and Autoimmunity».

37. «Всем этим пациентам была сделана операция по удалению первичных опухолей, почти половина пробовала химиотерапию, и почти 80 % этих пациентов уже проходили какую-либо форму иммунотерапии, в том числе IFNa (пациенты 2, 5–8, 10, 12 и 13), малые дозы ИЛ-2 (пациенты 2, 5 и 13), большие дозы ИЛ-2 (пациенты 4, 7 и 8), цельноклеточные вакцины от меланомы (пациенты 1, 2 и 6), вакцину с пептидом NY-ESO-1 (пациенты 4 и 5) или гранулоцитарно-макрофагальный колониестимулирующий фактор (пациент 9»). Ibid.

38. Самая драматичная история – о женщине, которая едва прошла проверку на пригодность к участию в исследовании. Опухоли у нее привели к коллапсу одного легкого и заполнили печень, и все предыдущие попытки остановить болезнь ни к чему не привели. После единственной небольшой тестовой дозы антитела к CTLA-4 началась стремительная ремиссия, и к тому времени, как она покинула исследование, у нее не было никаких признаков заболевания, все опухоли исчезли. Эта полная реакция оказалась еще и надежной, через пятнадцать лет у этой пациентки по-прежнему нет рака. Доктор Антони Рибас был ведущим клиницистом этого революционного клинического испытания, и он считается признанным лидером в успешном продвижении антител к CTLA-4.

39. Phan et al., «Cancer Regression and Autoimmunity».

40. Лишь четырнадцати пациентам удалось завершить обе стадии испытания.

41. – Мы проверили [лекарство] на многих опухолях в мышах и в конце концов поняли, что лучше всего реагируют опухоли, у которых много мутаций и, соответственно, много неоантигенов, – говорит Эллисон. – А вот те, у которых мутаций меньше, реагируют не так.

42. Она зарождается на коже – части тела, наиболее уязвимой для ультрафиолетового излучения солнца и других внешних канцерогенов, поэтому в ее опухолях много мутаций.

43. Этих небольших мутационных изменений часто оказывалось достаточно, чтобы меланоме «повезло», и она спаслась от противораковых средств, которые против нее использовали. Одно лекарство срабатывало и уничтожало большинство раковых клеток, но остальные клетки продолжали мутировать, и если одна из этих мутаций оказывалась резистентной к лекарству, то эта клетка выживала и продолжала делиться. Новый, получивший иммунитет к лекарству рак возвращался с прежней силой, и процесс начинался сначала с другой, менее эффективной терапией. Пациенты, которых записывали на клиническое испытание экспериментального средства, уже перепробовали все доступные методы лечения, и меланома победила их все.

44. Он видел облегчение той удачливой доли пациентов с метастатической меланомой, которым помогала химиотерапия, после чего всего через несколько месяцев рак снова возвращался – мутировавший и сильнее, чем когда-либо.

45. Одна из причин состоит в том, что, как бы невероятно это ни звучало, он пришел в отрасль еще подростком, и его наставниками были гиганты иммунотерапевтической отрасли. Другая – он постоянно работает, с этой привычкой он вырос. Его отец был тимстером и по вечерам преподавал в общественных колледжах Нью-Йорка, а мать каким-то образом выжила, работая учительницей в нью-йоркской начальной школе. (Трудолюбие – распространенная черта любых хороших врачей, но именно среди онкологов-иммунологов она почему-то встречается буквально у каждого; многие из них вступают в брак с партнерами по лаборатории или другими онкологами-иммунологами, чтобы им не приходилось говорить о чем-либо менее важном или интересном. Другие же, вроде Стива Розенберга в NCI, похоже, живут на обжаренном кофе и считают лабораторию настоящим домом.)

Эти свойства объединились, когда Волчок еще учился в средней школе и пошел на лето работать в иммунологическую лабораторию Корнеллского университета, работая непосредственно с пациентами и вакцинами. Более непосредственного знакомства с отраслью представить трудно – но на следующий год он поступил в колледж и познакомился с Ллойдом Олдом. Олд заметил интерес и потенциал вундеркинда и в 1984 году познакомил его с Аланом Хаутоном, недавно возглавившим иммунологический отдел в знаменитом Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга. Иммунология рака не была очевидным выбором для мальчишки со Стейтен-Айленда, который расплачивался по студенческому займу, чтобы стать врачом, – были и более легкие способы заработать себе на жизнь. Но Волчок пылкий, участливый и интеллектуально увлеченный человек. Как и его друг Дэн Чен на Западном побережье, он не видел для себя ничего более интересного, чем получить наряду с медицинским образованием кандидатскую степень и донести лабораторную работу до реальных людей, которые в ней нуждаются.

Его поддерживали Олд и Хаутон, так что при желании он легко мог пойти по этому пути, и Джедд Волчок снова, по его словам, поднял руку, когда его спросили. Тем летом он помогал с первой стадией клинических испытаний антитела, воздействовашего на меланому, проводил ночи в лаборатории, а дни – с пациентами, жил на пересечении науки и медицины с живыми доказательствами – его «единичными» положительными реакциями. Иммунная онкология реально работала. Все идеально сошлось, и его жизненный путь определился уже в девятнадцать лет. И, хотя и трудно представить историю прихода в отрасль раковой иммунологии, в которой фигурировали бы более громкие имена, больше десяти лет спустя он вместе с Джимом Эллисоном приступил к работе над клиническим испытанием, которое изменило все.

46. Иммунная онкология не была самым безопасным карьерным путем, особенно если у вас было образование и послужной список, позволяющие работать где угодно, в том числе и над терапиями, которые реально показывали прогресс. Вот почему он знал Дэна Чена – по сути, как он мог не знать другого доктора медицины и кандидата наук из поколения X, специализирующегося на меланоме и посвятившего карьеру борьбе с ней с помощью иммунологии? Подобные люди – Пардолл, Ходи, Баттерфилд, Хоос – были редкостью среди онкологов, занимавшихся химиотерапией. Это был нормальный способ – изучение разных подходов борьбы с опухолью с помощью лекарств вместо того чтобы искать способ заставить иммунную систему выполнять свою работу. Это не та интеллектуальная позиция, которую можно было бы ожидать от перспективного молодого парня со Стейтен-Айленда с десятилетиями обучения, подготовки и студенческих займов за плечами.

47. Для Волчка одним из этих проблесков стало то, что большинству казалось неудачей: тест интерлейкина-2 (ИЛ-2), цитокина, или иммунного гормона. ИЛ-2 превозносили как главный успех эпохи, который изменит все – в то время его считали потенциальным прорывом. Но после того, как его удалось клонировать в достаточно большом количестве, чтобы начать крупномасштабные систематические испытания на пациентах, выяснилось, что он работает совсем не так предсказуемо, как все надеялись. Вместо прорыва ИЛ-2 объявили провалом, как и сам поиск способов использования иммунной системы в борьбе с раком. Это происшествие отбросило публичный образ иммунотерапии на десятилетия назад.

При изучении данных этих испытаний ИЛ-2 выясняется, что от 3 до 5 процентов пациентов показывали положительную реакцию на инъекции иммунного гормона. Но у всех пациентов, которые реагировали, была либо меланома, либо рак почки. И эта группа оказалась небольшой, но воспроизводимой. Воспроизводимые данные показали ученым, что ИЛ-2 вызывает рост и дифференциацию T-лимфоцитов. Точный биологический механизм этого действия не был полностью понятен, и никто еще не знал, что у рака есть и другие уловки, которые подавляют или ингибируют иммунную реакцию, в частности, контрольные точки Т-лимфоцитов – CTLA-4 (который останавливал первоначальный сбор иммунных Т-клеточных «войск») и PD-L1 (этот белок опухоли экспрессируют, чтобы затормозить Т-лимфоциты в тот самый момент, когда они уже готовы атаковать опухоль.)

Так что некоторые ученые посмотрели на ИЛ-2, который, как считала широкая публика, потерпел провал в борьбе с раком, и увидели что-то совсем другое. Он растоптал дух многих верных сторонников иммунотерапии рака, но тем не менее укрепил их веру в самую идею иммунотерапии. Вот, черным по белому, данные исследований, которые показывают, что лекарство (в данном случае цитокин) вызывает у некоторых пациентов надежную и ярко выраженную иммунную реакцию и долгосрочное отступление рака. Цифры были небольшими, но воспроизводимыми. Как для лекарства это не было успехом, но вот Волчок и горстка других ученых впервые убедились, что с помощью правильной модуляции иммунной системы можно добиться надежного контроля роста опухоли. То было доказательство концепции.

– Люди говорили: «О, [ИЛ-2] слишком токсичен. Многим он не помогает», и это на самом деле так, – говорит Волчок. – Но он показал нам, что в определенных обстоятельствах – обстоятельствах, которые мы в то время еще не понимали, – иммунная система может распознавать рак. И контролировать его. У нас были эти проблески. Вы начинаете соединять все эти разрозненные части мозаики вместе – маленькие воспроизводимые успехи ИЛ-2, мышиные модели, ветеринарную онкологию, – проблески и вспышки. Но вот [большое научное сообщество] считало картинку очень мутной. И предстояло соединить между собой еще много «точек». Чего не хватало, так это точной науки – базовых исследований туманной работы иммунной системы, которую они наблюдали. И больше чем что-либо, им требовался недостающий кусочек «мозаики», или, может быть, несколько кусочков, которые соединили бы между собой все эти вспышки и проблески и превратили единичные случаи в научные данные. Химиотерапевты и большинство онкологов считали, что эта надежда без доказательств довольно-таки чудная и ошибочная идея. Но для сторонников иммунной онкологии именно так и должен выглядеть поиск ответов на сложные биологические вопросы. Да, иммунотерапия не работает, но это не значит, что она не может и не будет работать. Это было похоже на попытки завести машину: они видели, как другие машины нормально ездят, видели, что мотор чихает, но не заводится как следует. Да, они по-прежнему не могли понять, почему же машина не едет. Но они по-прежнему верили, что это машина.

Они верили, что что-то реальное и конкретное не дает двигателю завестись. Что известные им запчасти автомобиля – зажигание, двигатель – существуют и совершенно необходимы для того, чтобы машина ехала. Они видели, как их машина иногда едет, видели другие машины, которые ездят, и постепенно осваивали механику системы – ключ, который должен подходить, педаль газа и трубки, отдельные детали двигателя, требования к топливу и температуре, воспламеняемые газы. Но даже несмотря на все их познания машина все равно не заводилась. Иногда, даже когда двигатель все же заводился, им не удавалось сдвинуть машину с места. Исследователи иммунотерапии полагали, что дело в том, что они еще не открыли какую-то необходимую часть, механизм, который до сих пор остается им непонятным. И они верили, что если будут и дальше пробовать, то в конце концов смогут открыть этот механизм. Этот прорыв объяснит все проблемы. Такой образ мыслей давал надежду и вдохновлял, но в то же время и немало злил.

– Мы видели, как все работает в мышиных моделях. Но задача состояла в том, чтобы взять то, что вы видите в 20-граммовой лабораторной мыши, которая благодаря инбридингу генетически идентична всем остальным мышам, которых вы изучаете, и повторить то же самое в 70-килограммовом человеке, которого никто специально не выводил, – говорит Волчок. – А уже после этого они смогут заставить машину ехать и начать работу над другими, еще лучшими машинами.

48. – Мы считали, что в определенных обстоятельствах организм может получить иммунную защиту от рака, – говорит Волчок.

49. В то время Волчок пытался разрабатывать вакцины от рака, и, чтобы обойти некоторые регуляторные препятствия, они начали клинические испытания на собаках – не печальных лабораторных животных, а обычных домашних питомцах, некоторых из них он знал лично. Как и люди, большинство этих собак никто не выводил специально – проще говоря, они были дворнягами. И, как и у людей, у этих собак развилась меланома из-за неудачного взаимодействия между генами и окружающей средой. На собаках его вакцины работали.

– Мы показали, что на самом деле можем изменить ожидаемую продолжительность жизни собаки с метастатической меланомой, сделав ей прививку, – говорит он. – Результатом стали несколько счастливых собак и владельцев, а также первая официально одобренная (пусть и только для собак) вакцина от рака.

Но главным здесь было то, что Волчок собственными глазами увидел, как работает иммунотерапевтическое средство от рака. Вакцины, конечно, будут не точно такими же, но теория идентична: иммунной системе каким-то образом можно помочь распознать мутировавшую клетку и убить рак.

50. Один из самых важных выводов состоял в том, что процент реакций, на который они согласились, на самом деле является не слишком-то биологически важным результатом для проверки эффективности блокады CTLA-4 у больных раком.

51. И он вызывает совсем иное внешнее впечатление, чем длинноволосые «истинно верующие», которые целое поколение доминировали в этой отрасли.

52. Его карьера с тройным акселем и сальто представляла собой идеально математически просчитанную дугу, и приземлился он тоже идеально.

– О, да, это было хорошо, – лаконично выразился Хоос. – Правильные вещи совпали в правильное время после многих лет неудач и недоверия.

Проблема была всего одна: исследование, доставшееся ему в наследство, провалилось.

53. Этот стандарт носит название «Критерии оценки ответа твердой опухоли» (RECIST). RECIST – это набор правил, которые говорят, как проводить клинические испытания и как измерять изменения в опухоли пациента.

54. Проблема с раком – не собственно опухоль, а ее прогрессирование.

55. Уникальный язык рака отражает нашу коллективную историю борьбы с этим заболеванием. Само название рак вызывает ассоциации с опухолью в виде рака или краба, скорее всего, саркомы, которая выросла до того, что прорвала кожу.

56. ВБП – это игра на сантиметры. Она предполагает худшее и подсчитывает даже малейшие улучшения. А еще она порождает очень конкретный образ мышления, связанный с болезнью – рассуждение в терминах механизмов химиотерапии, радиотерапии или малых молекул, которые лишают опухоль пищи. То были методы уже знакомые науке. Со временем они превратились в привычку и интеллектуальное слепое пятно.

57. Радио– и химиотерапия воздействуют на опухоль, по сути, одинаково. Радиотерапия направляет маленькие частички распадающегося изотопа, которые пробивают клетки, в которые был внедрен этот изотоп, подобно миниатюрным гранатам. Химиотерапия, по сути, отравляет их. Главное направление атаки радио– или химиотерапии – сама опухоль.

58. Главными исследователями в клинических испытаниях «Ипи» были доктор Стив Ходи (сейчас вОнкологическом институте Даны-Фарбера в Бостоне), Джефф Волчок, Джефф Вебер в Университете Южной Калифорнии, Хан Ханумуи в Вене, Стив О’Дэй в клинике «Анджелес» в Санта-Монике, а также Омид Хамид в Лос-Анджелесе и доктор Рибас. Они знали, что статистика плохая.

59. «Мистер Гомер» – не его настоящее имя; это пациент, описанный как «случай #2» в статье Yvonne M. Saenger and Jedd D. Wolchok, «The Heterogeneity of the Kinetics of Response to Ipilimumab in Metastatic Melanoma: Patient Cases», Cancer Immunity, 2008, 8:1, PMCID: PMC2935787; PMID: 18198818 (published online January 17, 2008).

60. Шарон Белвин не болеет раком уже более двенадцати лет.

– Мы посмотрели на ее снимок КТ, – вспоминает Волчок. – Рак исчез, полностью исчез. Это очень сильное потрясение.

61. Saenger and Wolchok, «Heterogeneity of the Kinetics of Response».

Глава шестая. Не искушайте судьбу

I. История интерферона интересна и во многом не понята широкой публикой (очень хорошее изложение можно найти в книге Стивена Холла «A Commotion in the Blood»). Еще это отличный пример того, в чем разница между тем, что общественное мнение считает научным прорывом, и настоящими научными достижениями. Эту разницу можно назвать одним словом – медицина.

Как и большинство научных историй, история интерферона начинается с таинственного наблюдения, явления, которое впервые отметили – или, по крайней мере, описали и опубликовали в медицинской литературе – в 1937 году, когда двое британских ученых заметили, что обезьяны, заразившиеся вирусом лихорадки Рифт-Валли, почему-то потом не заражаются вирусом желтой лихорадки. Концепция прививок и вакцин была уже всем знакома, но это было нечто новое; два вируса не были родственны, к тому же вирус лихорадки Рифт-Валли был сравнительно слабым в отличие от желтой лихорадки, которая бы их убила.

Наблюдение повторялось снова и снова в разных клетках и животных; воздействие одного вируса, обычно слабого и несмертельного, каким-то образом предотвращало заражение другим, смертельно опасным. Поскольку заражение одним вирусом мешало второму вирусу попасть в организм носителя, явление назвали интерференцией.

Имя, данное этому феномену, многое говорит о том времени, равно как и предполагаемый механизм работы: первый вирус, как считалось, заглушал сигналы второго, словно большая радиовышка мощностью пятьдесят тысяч ватт, которая вытесняет из эфира более слабые радиостанции. По сути, первый вирус как бы создавал невидимое силовое поле, защищающее от заражения вторым вирусом: может быть, вырабатывал химический щит, или, например, потреблял все ресурсы, необходимые вирусам, так что второе заражение становилось невозможным, или… в общем, и литература, и обеденные столы знаменитых медицинских исследовательских центров по всему миру были просто переполнены «а что, если». Механизм работы оставался совершенно непонятным, но его тайна, похоже, пряталась в секретах иммунной системы и биологии молекул и клеток. До того, как вы его поймете, он оставался всего лишь ловким трюком, но этот трюк имел очевидное практическое применение, так что его в сороковых и пятидесятых воспроизводили во все новых лабораториях, и целое поколение ученых стало считать вирусы и вирусологию самой интересной и важной темой в биологии.

В 1956 году центром этих исследований оказался ряд непримечательных зданий Национального института медицинских исследований, находящегося на возвышенности Милл-Хилл к северу от Лондона. Там же находилась и штаб-квартира Всемирной организации здравоохранения ООН, в состав которой входил Всемирный центр гриппа; им управлял не кто иной, как Кристофер Хауэрд Эндрюс, легендарный вирусолог, который в тридцатых годах открыл вирус, вызывающий грипп.

В июне 1956 года к лаборатории Эндрюса присоединился 31-летний биолог, только что сошедший с поезда и парома – швейцарец Жан Линденманн. Работа Линденманна в лаборатории Эндрюса была связана с полиомиелитом; недавно было успешно испытано первое поколение вакцин от полиомиелита, и Эндрюс надеялся улучшить их, но для работы ему нужно было большое количество вируса. Линденманн должен был попытаться вырастить этот вирус в почках кроликов. Ему это не удалось, но в результате он принял участие в другом эксперименте, который оказался намного успешнее.

Большая часть реальной научной работы проходит в лаборатории, но один рассказ за другим показывают, что столовая, где ученые обсуждают свои открытия и увлечения и обмениваются идеями с сотрудниками других лабораторий, – вот настоящее место зарождения изобретений. Именно таким местом были и знаменитые переполненные обеденные столы в столовой Милл-Хилл. Именно там, торопливо поглощая обед, Линденманн впервые обсудил занимательное явление интерференции с обаятельным, способным вирусологом по имени Алик Айзекс. Линденман с удивлением обнаружил, что Айзекса тоже интересует эта «волшебная» интерференция. Айзекс относился к ней с заметным энтузиазмом – не только потому, что, как оказалось, он страдал маниакально-депрессивным синдромом и как раз тогда переживал активную фазу. Молодой ученый уже успел провести несколько экспериментов с интерференцией.

Линденманн тоже замыслил эксперимент, который, как ему казалось, поможет ответить на ключевой вопрос: обязательно ли вирусу проникать в клетку, чтобы наделить ее волшебной «интерференцией»? Он надеялся, что можно будет дать ясный и даже видимый ответ, воспользовавшись мощным новым инструментом, имевшимся в распоряжении его лаборатории: электронным микроскопом. По самой крайней мере, эксперимент помог бы им узнать, где именно возникает это интерференционное «силовое поле» – вокруг клетки (на поверхности или в ближайших окрестностях), или же это некий переключатель, который нужно включить внутри клетки. Айзекс согласился.

2. Чен имеет отличную подготовку иммунолога и онколога. Для него нет ничего более интересного, чем пересечения двух его избранных отраслей. Но при этом он не был готов сразу встать в ряды фанатичных сторонников иммунной онкологии. Возможно, потому, что его воспитали практичным, напоминали, что нужно всегда сохранять твердую почву под ногами, когда делаешь карьеру, хотя он иногда и смотрел вверх, на звезды.

3. Чен и его семья – интересные люди, ученые и при этом театралы, хотя онкологи-иммунологи обычно далеки от стереотипных «ботаников», которые ничего не видят, кроме своей специальности. Дэн Чен любит музыку, науку, коллекционирование Pappy Van Winkle и других марок виски, а также хэллоуиновские вечеринки; они с Деб вырастили троих умных, добрых и талантливых детей – визит к ним домой даже чуть-чуть пугает. Кроме всего прочего, нельзя забывать, что на работе он в буквальном смысле лечит рак.

– Я люблю то, что я делаю, – объясняет Чен. – Я живу ради этого [исследований иммунотерапии рака], и между моей личной и рабочей жизнью нет никакого промежутка.

Подобные слова я слышал и от других верных приверженцев отрасли.

4. Чен был адъюнкт-профессором Стэнфорда от Медицинского института Говарда Хьюза; там он закончил резидентуру терапевта и специализированную подготовку онколога в 2003 году.

5. Чен снова связался с доктором Вебером, чтобы узнать, нельзя ли записать его на испытания другой, более новой вакцины, но из-за участия в предыдущем исследовании он оказался к ним непригоден. Если у Брэда и был какой-нибудь шанс, то ему требовалось что-то другое – что-то доступное прямо сейчас.

6. Доктор Чен: «Для этого требуется возможность быстро и экономично секвенировать весь геном и пациента, и его раковой опухоли, компьютер, достаточно мощный, чтобы провести биоинформатическую обработку данных и определить лучшую антигенную цель, которая даст сильную реакцию в опухоли, при этом не вызвав сильной реакции против организма пациента, а затем на основе этого создать индивидуальную вакцину. Сейчас мы можем сделать все это».

7. Доктор Джеффри С. Вебер, доктор медицины, онколог, специализирующийся на меланоме и иммунотерапии, сейчас работает в Медицинском центре Нью-Йоркского университета имени Лэнгона.

8. Такая близкая работа с пациентом вроде Брэда – одна из причин, по которой Дэн Чен был так доволен жизнью в Стэнфорде. У него была лаборатория и онкологическая практика. У него не было особенного желания бросить все это ради так называемой индустрии – работы в компании, а не в университетском исследовательском учреждении. Общение с пациентами воодушевляло его, а академическая обстановка была тем, к чему он всегда стремился. Ему больше всего хотелось того же, что и его пациентам: найти ответы. Надежду. Новые решения. И в то время, когда он так думал, в 2006 году, ему предложили присоединиться к команде ученых в местной биотехнологической фирме.

В первый момент он хотел просто проигнорировать предложение. В университетских исследованиях были свои достоинства, и он беспокоился, что если уйдет из университета в коммерческую компанию, будет выглядеть как обычный наемник. Кроме того, он прилежно трудился и сделал хорошую научную карьеру. У него была талантливая молодая команда в лаборатории, он был доволен исследованиями и часто публиковался в журналах. Он поднимался по лестнице. Университетская обстановка давала стабильность, к которой всегда стремились его родители-ученые и которой всегда хотели и для Дэна. Так что он не хотел все это бросать и уж тем более не желал оставлять пациентов, с многими из которых работал не один год. Но когда ему позвонили, он решил, что не лишним будет все-таки выслушать, что от него хотят, и, может быть, сходить на встречу.

9. От: Дэниэл Чен

Тема: Меланома

Дата: четверг, 18 февраля 2010, 17:30

Привет, Брэд!

Я получил твое сообщение, и я, конечно же, разочарован так же сильно, как и ты. Но я рад слышать, что рецидив случился на том же месте, на котором его видели в последний раз.

– Тебе когда-нибудь делали радиотерапию на этом месте?

– Ты делал анализ опухоли на мутацию V600E bRAF?

– Ты связался с Доном Мортоном по поводу хирургического удаления?

– Ты готов попробовать лечение ИЛ-2 вместо клинических испытаний?

10. Leslie A. Pray, «Gleevec: The Breakthrough in Cancer Treatment», Nature Education, 2008, 1:37.

11. Так называемой «Филадельфийской хромосомой», или BCR-ABL; это соединение двух переставленных генов, как выяснилось, присутствует у 95 процентов пациентов со специфической формой рака белых кровяных телец, хроническим миелолейкозом (ХМЛ). Работа, которая началась еще в шестидесятых, стала первой, где впервые обнаружили связь между генетическим заболеванием и повышенной вероятностью заболеть раком. Лекарство до сих пор преображает жизни этих пациентов.

12. – Я бы не сказал, что Айра сильно это скрывал, но в открытую тоже не говорил, – вспоминает Чен. – Онкологи-иммунотерапевты были особенным небольшим меньшинством. Основная часть биологов-онкологов считала эту особенную маленькую группу… не такой, как все. В плохом смысле слова.

– Страстной, – как выражается Дэн, – но, может быть, слишком страстной.

Все остальные говорят проще: «сумасшедшей». Считалось, что эта группа, для которой вера сильнее научной объективности; они не видят, потому что вера застила им глаза. Сказать, что вы верите в перспективы иммунотерапии рака, на собрании фармацевтической компании, – отличный способ добиться того, чтобы от ваших идей отмахнулись.

– Они думали, что все это лажа, – говорит Дэн. – Мне кажется, многие онкологические биологи понимали, что это перспективное направление. Но вместе с тем они считали, что для этого просто нет биологического основания, они в него не верили. Это не было «будущим». Особенно после того, как обнаружили онкоген для меланомы, и будущим стала таргетированная терапия.

В зале разгорелся спор между онкологическими биологами и онкологами-иммунотерапевтами. А посередине оказался Шеллер. Биологи очень радовались, что удалось идентифицировать онкоген, провоцирующий мутацию, которая превращает клетку в меланому. Если бы тогда предложили решить вопрос простым большинством голосов, то, скорее всего, 50–80 процентов присутствующих проголосовали бы за разработку лекарства, которое предотвращает транскрипцию онкогена в меланоме.

13. Стейнман умер от рака в сентябре 2011, всего за день до того, как комитет тайно уведомил лауреатов.

14. Айра Меллман вспоминал, что они много спорили, но убедить так никого и не удавалось.

– Проблема с иммунотерапией была в том, что она в последние сто лет только давала обещания, понимаете? А прорыв всегда ждал «где-то через двадцать лет», – говорит Меллман. – Идея, что можно как-то мобилизовать иммунную систему пациента для борьбы с раком, высказывалась, пожалуй, в течение всего столетия. Но когда ее только высказали… одновременно с этим появились операции и радиотерапия, так что ее, можно сказать, отпихнули в угол, отчасти – потому, что об иммунной системе тогда толком ничего не было известно, отчасти – потому, что с научной точки зрения работы были полным отстоем. И этот мотив держался десятилетиями!

У онкологических биологов был онкоген, который они могли показать. У онкологов-иммунологов были интересные новые статьи на основе исследований иммунотерапии рака и необычные новые данные. Данные были эмпирическими, но вот что они означали, сильно зависело от интерпретации и предвзятости, – продолжает Меллман. – С фактами спорить нельзя, а вот с интерпретацией можно.

Но на каждое исследование, в котором утверждалась некая истина о том, как заставить иммунную систему распознавать рак, всегда приходилось другое, с виду – такое же достоверное, в котором говорилось обратное. Клеточные биологи ссылались на это исследование, иммунологи – на другое. Не было нехватки данных, цифр, исследований или мышиных моделей – все все видели. А с мышиными моделями были определенные проблемы.

– Начнем с того, что они редко имеют предсказательную силу для людей, – объясняет Меллман. – Испытания на мышах всегда были плохими.

Может быть, работало от силы каждое пятое. Но вот то, которое работало, работало просто замечательно. Но в конечном итоге у тех, кто относился к иммунотерапии рака с цинизмом, был неубиваемый козырь, который в изложении Меллмана звучал как «Вы даже не знаете, как это работает». И, что хуже всего, они были правы. Он добавляет:

– Лежащие в основе механизмы, биология… если вы этого не понимаете, как вы можете говорить, что по-настоящему понимаете эти новые открытия?

И они на самом деле не могли их понять. Никто не понимал сложной биологии. А солидный научный аргумент, не подкрепленный наукой, выдвинуть невозможно.

15. Чтобы выяснить, какие гены T-лимфоцитов не связаны с сигналом самоуничтожения; а гены уже привели к рецептору.

16. Y. Ishida et al., «Induced Expression of PD-1, a Novel Member of the Immunoglobulin Gene Superfamily, upon Programmed Cell Death», EMBO Journal, 1992, 11: 3887–3895, PMCID: PMC556898.

17. Сейчас он – один из директоров программы иммунологической онкологии в Йельском онкологическом центре в Нью-Хавене, штат Коннектикут.

18. B7-HI, третий член семейства B7, является костимулятором пролиферации T-лимфоцитов и выделения интерлейкина-10. См. H. Dong et al., «B7-HI, a third member of the B7 family, co-stimulates T-cell proliferation and interleukin-10 secretion», Nature Medicine, 1999.

19. Лепин Чэнь клонировал человеческий ген PD-L1 и, по его словам, попытался убедить одну компанию разработать и вывести на рынок антитело к нему еще в 2001 году, но безуспешно.

20. Проверка проводилась в Национальных институтах здравоохранения под руководством доктора Сюзанны Топалиан.

21. Дэну Чену достаточно было посмотреть на обеденный стол, за которым он сидел в детстве. Он до сих пор видел там своего отца, физика, который со всей страстью работал над уравнениями, которые помогут воплотить мечту о термоядерном синтезе.

– Все ведь точно так же, правильно? Страстная группа ученых верит в термоядерный синтез как будущее энергетики, и его постоянно ожидают «через двадцать лет», – говорит он. – Прошло уже сорок лет, группа никуда не делась, а термоядерный синтез все равно ждут через двадцать лет. И мне кажется, что беспокоились всегда вот о чем: да, мы маленькими шагами продвигаемся вперед. Знаем, что биологические основания есть. Но неужели что-то полезное для пациентов всегда будет «через двадцать лет»? Никто из нас не мог на самом деле сказать, когда же случится настоящий прорыв, который сделает открытия полезными для большинства пациентов.

22. Один из аргументов в пользу иммунотерапии, который приводит Дэн, заключается в ее ценностном предложении; он излагает его в виде истории о том, как его с Деб однажды пригласили на ужин к друзьям. Дэн сидел на кухне и пил вино, пока хозяйка дома готовила салат. Он начал рассказывать ей о своей работе и о прогрессе, которого удалось добиться в борьбе с раком. Он очень увлекся, говорил взволнованно. Данные клинических испытаний показали, что лекарство поможет пациентам, больным раком, прожить дольше.

– О, здорово! – сказала она. – а насколько дольше?

Дэн сказал ей, что иногда – всего на несколько месяцев.

– И это все? – спросила она. – Я-то думала, вы действительно лечите рак!

Он словно на автомате стал объяснять ей, что рак – это тяжелая болезнь, а эти цифры – средние, и… но он, по сути, оправдывал то, что ему самому не нравилось в отрасли. Да, он занимался разработкой лекарств, и это очень интересно. Да, они добились прогресса, того же самого постепенного прогресса, недели и месяцы постепенно превращались в годы. Именно такой была история лечения рака в течение целого поколения, может быть – двух. Он постепенно откалывает кусочки породы, но прорыва добиться не удается. Да и никому другому – тоже.

Когда в конце девятнадцатого века оборудовали первые лаборатории для исследования рака, целью было излечение. Ученые считали, что это возможно. А почему нет? Другие болезни удалось вылечить с помощью непосредственного изучения, хороших научных данных и больших денег. Новая технология постепенно вырубала просеку в лесу болезней, мучивших человечество в течение столетий. В отрасли приходили лучшие умы. И спустя сто лет им удалось добиться определенного прогресса для больных раком. Но вот способа излечить болезнь они так и не нашли.

23. Тогда было известно, что молекула, которую они нашли, – это белок, экспрессирующийся опухолевыми клетками, но вот о его связи с рецептором на T-лимфоците и тем более о том, что взаимодействие с этим рецептором подавляет реакцию Т-лимфоцитов, никто даже не догадывался. Вместо этого белок сочли очередной потенциальной целью на опухолях, своеобразной молекулярной мишенью, которую можно поразить подходящим антителом. Более типичный подход к разработке противораковых средств в то время состоял в том, чтобы прикрепить это антитело к какому-нибудь яду, который вы доставляли в раковую клетку. Именно этим и собиралась заняться команда до того, как иммунологи сбили их с курса.

24. – Все были готовы поверить, что PD-L1 может сработать для меланомы и рака почки, – объяснял Чен. Эти опухоли отличались сильными мутациями (особенно меланома), и антитела к CTLA-4 тоже давали хорошие результаты в борьбе с ними. – Но даже внутри компании скептики говорили нам: «Я поверю, когда это сработает для рака легких».

25. Это еще один подтип Т-лимфоцита, который называется Т-регулятором или Т-супрессором. Роль этих клеток все еще изучается, но сейчас становится все яснее, что они занимают ключевое положение в системе сдержек и противовесов иммунной реакции; в каком-то смысле это клетки, которые всегда ищут возможности объявить перемирие в иммунной битве. Пока что точно неизвестно, какой процесс более важен: стимуляция реакции Т-лимфоцитов или подавление работы Т-супрессоров; скорее всего, важным окажется и то, и другое.

26. – Мы с Брэдом были близкими друзьями, – говорит Чен. – Благодаря этой дружбе хорошие новости радовали сильнее, они были личной радостью. Но и плохие сильнее огорчали.

Глава седьмая. Химера

1. Доктор Мишель Саделен, комментарий для автора.

2. Основано на работах Така Мака и других.

3. – Зелиг сделал рецептор, а я приставил его к Т-лимфоцитам, – говорит Хву. Они стали использовать Т-клетки пациентов против меланомы, а затем применили ИОЛ для рака яичников, кишечника и груди. Перенацеливание на рак яичника оказалось самым удачным из всех трех – переделанные Т-лимфоциты распознавали антигены клеточной линии рака яичников IGROV.

– Когда мне впервые удалось заставить это работать, я был так рад, – вспоминает Хву. Но успешное перенацеливание было лишь одним из этапов разработки успешной машины для убийства рака. Подобным клеткам нужно еще и уметь оставаться в живых в организме, размножаться, создавая армию клонов, и успешно и селективно убивать выбранный рак. Для этих целей клетки, созданные в NCI, оказались непригодны.

4. Этот CAR-Т был далек от модельного Т-тела 1985 года – он был элегантной, сложной машиной убийства.

– Первое поколение химерных антигенных рецепторов, помещенное в Т-лимфоцит, распознавало целевую молекулу и убивало клетку, – объясняет Саделен. Но они должны еще и размножаться – расти и создавать своих клонов. А еще они должны оставаться функциональными Т-лимфоцитами и сохранять эту функцию со временем. Это требовало дальнейших модификаций. Инновация Саделена состояла в том, что он ввел костимулирующий сигнал и создал так называемый «CAR второго поколения», который распознавал цель, создавал своих клонов и сохранял всю функциональность Т-лимфоцита. Подобная клетка – это «живое лекарство», которое живет столько же, сколько пациент, которому его ввели. Эта работа велась в лаборатории Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга, где Саделен – основатель и директор Центра клеточной инженерии и глава лаборатории генного трансфера и экспрессии генов.

В 2013 году Саделен основал компанию Juno ТЬегареийсв, чтобы использовать эту новую технологию CAR-Т, вместе со своей женой и коллегой Изабель Ривьер и партнерами Майклом Джеосеном, Стэном Ридделлом, Ренье Бренченосм и иммунологом из Онкологического исследовательского центра Фреда Хатчинсона (а также другом Джима Эллисона и фанатом Grateful Dead) Филом Гринбергом. Они хотели превратить потенциальную машину-убийцу в более эффективное оружие против рака.

5. Доктор Джун сделал свой химерный антигенный рецептор на основе образца, полученного от доктора Дарио Кампаны, тогда работавшего в Педиатрическом исследовательском госпитале Сент-Джуд; он запросил этот образец, побывав на презентации доктора Кампаны на конференции 2003 года.

6. Целевой белок CD19, выбранный Саделеном, стал ключевым аспектом успеха CAR-T и, по сути, запустил всю отрасль.

– CD19 был известен, но он не был такой «звездой», когда я его выбрал, – объясняет он. Критерий хорошей молекулярной цели для химерного антигенного рецептора состоит в том, что она должна быть уникальна для опухоли; если антиген есть у раковых клеток, но при этом экспрессируется и нормальными клетками организма, то CAR-T атакует и рак, и сам организм. CD19 был хорошим выбором, потому что этот антиген часто встречается на поверхности некоторых раков, в частности, лимфомы. Он также экспрессируется некоторыми B-лимфоцитами, но это уже сопутствующий урон, который можно пережить; врачи уже давно умели поддерживать жизнь в пациентах без B-лимфоцитов.

– По сравнению с раком последней стадии потеря B-лимфоцитов – еще не так плохо, – объясняет Саделен.

В статье 2003 года в Nature Medicine его группа показала, что можно собрать T-лимфоциты и ввести в них ретровирусный вектор, который кодирует CAR-T второго поколения, распознающий CD19 в модельных животных (иммунодефицитных мышах с человеческими генами и человеческими клетками CAR-T). Это доказательство концепции в доклинической модели затем нужно было одобрить для тестирования в клинической обстановке – а разрешение на тестирование генномодифицированной машины-убийцы, которая атакует человеческие белки, на людях нужно было получать у Экспертного совета по рекомбинантной ДНК (RAC), а также FDA.

7. Его «машина» получила еще и дополнительную педаль газа – она экспрессировала костимулирующий белок д-IBB, похожий на CD28. Они надеялись, что в результате выйдет CAR, «руль» которого повернется, куда нужно, а «топлива» окажется достаточно, чтобы T-клетка успела выполнить свою работу.

8. В 1991 году Артур Вайсс из Калифорнийского университета в Сан-Франциско разработал химерный антигенный рецептор (CAR) под названием СПд-дзета для изучения активации Т-лимфоцитов. См. Jeff Akst, «Commander of an Immune Flotilla», Scientist, April 2014.

9. GVAX была основана на работах, в которых соединялись самые современные достижения генной терапии и иммунотерапии. Тогда самым многообещающим направлением в иммунотерапии рака считалась разработка противораковой вакцины.

Для лечения у пациента удаляли часть опухоли, меняли гены опухолевых клеток таким образом, чтобы они экспрессировали цитокин (он называется гранулоцитарно-макрофагальным колониестимулирующим фактором, или ГМ-КСФ; как на то время стало известно благодаря работе Ральфа Стейнмана, он помогал дендритным клеткам представлять опухолевые антигены Т-лимфоцитам), а затем вводили модифицированную опухоль обратно в качестве своеобразной двойной вакцины: она предупреждала иммунную систему об опухоли и одновременно вырабатывала цитокины, которые стимулировали реакцию. По крайней мере, так все должно было работать в теории, но ее испытания, как и все испытания противораковых вакцин в девяностых и начале двухтысячных, завершились провалом, и к 2008 году ее отложили в долгий ящик. Причина этой неудачи, конечно, неясна, но сейчас о биологии иммунной системы, раке и иммунодепрессивной микросреде опухоли, в том числе и об экспрессии PD-L1, известно намного больше.

То была интересная глава в истории иммунотерапии, в которой участвовали доктора медицины и кандидаты наук, имена которых сейчас звучат как список «Кто есть кто в иммунологии рака», в том числе Гленн Дранофф, Ричард Маллиган, Дрю Пардолл, Элизабет Джеффи и другие. Каждый из этих исследователей и ученых заслуживает целой главы в этой книге, и практически все они сейчас занимаются важнейшей работой, о которой, несомненно, напишут следующую книгу. (Элизабет Джеффи, например, работает над лечением рака поджелудочной железы с помощью GVAX в сочетании с ингибитором контрольной точки PD-1, ниволумабом. Другой комбинированный вариант изучают в Aduro Biotech в партнерстве с Novartis, где Дранофф возглавляет отдел разработки онкологических лекарств, а Пардолл – один из директоров по иммунологии рака и профессор онкологии кроветворной системы в госпитале Джонса Хопкинса в Балтиморе.)

Исходную научную статью 1993 года, заложившую научный фундамент и терапевтические основы GVAX, можно найти здесь: Glenn Dranoff et al., «Vaccination with Irradiated Tumor Cells Engineered to Secrete Murine Granulocyte-Macrophage Colony-Stimulating Factor Stimulates Potent, Specific, and Long-Lasting Anti-Tumor Immunity», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 1993, 90: 3539–3543.

Что интересно, Дэн Чен делал презентацию по этой статье в своем журнальном клубе, когда был еще студентом медицинского училища, и интерес к ней сильно повлиял на направление его карьеры. Много лет спустя он изумлялся, видя, что эти ученые теперь стали его коллегами по маленькому миру иммунотерапии. По крайней мере, он был маленьким до того, как случился прорыв.

У некоторых из этих интереснейших, важных персон из мира иммунной онкологии брал интервью Нил Канаван, писатель и ученый из биотехнологической венчурной фирмы Trout Group, для своей книги A Cure Within: Scientists Unleashing the Immune System to Kill Cancer (см. «Список литературы для дальнейшего чтения» после приложений).

10. Джун по-прежнему остается верен исследованиям в области лечения рака яичников, а также раков крови, для которых работает CAR-T терапия.

11. Дети, которые проходят химиотерапию и радиотерапию для лечения рака крови, часто излечиваются полностью, но страдают сильнее, чем взрослые, и это одна из причин, по которой дети, больные лейкемией, сейчас предпочитают отказываться от этих методов лечения и сразу выбирают CAR-T. Подробнее читайте на сайте EmilyWhiteheadFoundation.org.

12. Уайтхеды сначала обратились за вторым мнением в Филадельфийский педиатрический госпиталь и хотели попробовать CAR-T терапию, но FDA тогда еще не одобрило этот метод лечения для детей. Педиатрические терапии проходят более строгую (и, соответственно, более медленную) оценку, чем взрослые, и это очень злит врачей вроде Джуна, особенно когда от этого зависят жизни пациентов.

13. Поскольку вирусы – это агенты заражения, которые не могут размножаться самостоятельно, ученые не полностью согласны друг с другом в вопросе, можно ли вообще считать вирусы ответвлением древа «жизни» в нашем определении слова; это подвижные наборы молекул, которые, по мнению некоторых, больше похожи на маленькие органические машины, чем на живые существа.

14. Сцена, как сообщали несколько агентств новостей в то время, была поразительной и, как и в любой детской онкологической клинике, душераздирающей. Эмили лежала на койке в блестящем фиолетовом платье, у нее не было волос и бровей из-за неудачной химиотерапии, а на тоненькую ручку была надета манжета тонометра. Питательная трубка, змеившаяся вокруг уха и уходившая в нос, держалась на клейкой ленте такого же фиолетового цвета.

15. James N. Kochenderfer et al., «Chemotherapy-Refractory Diffuse Large B-Cell Lymphoma and Indolent B-Cell Malignancies Can Be Effectively Treated with Autologous T Cells Expressing an Anti-CD19 Chimeric Antigen Receptor», Journal of Clinical Oncology, 2015, 33: 540–549.

16. Доктор Групп – одновременно онколог Филадельфийского педиатрического госпиталя и главный исследователь в клиническом испытании CART-19 на детях. См. Jochen Buechner et al., «Global Registration Trial of Efficacy and Safety of CTL019 in Pediatric and Young Adult Patients with Relapsed/Refractory (R/R) Acute Lymphoblastic Leukemia (ALL): Update to the Interim Analysis», Clinical Lymphoma, Myeloma & Leukemia, 2017, 17(Suppl. 2): S263-S264.

17. Сейчас у нас есть убедительные доказательства того, что ИЛ-6 вырабатывают не сами модифицированные T-лимфоциты, а макрофаги (каплевидные клетки врожденной иммунной системы), которые окружают место атаки на раковую опухоль и выделяют цитокин. В июне 2018 года команда доктора Саделена в Мемориальном институте Слоуна-Кеттеринга опубликовала письмо в журнале Nature Medicine с описанием этого открытия, сделанного на модельных мышах с СВЦ. Одна из надежд, связанных с этим открытием, – то, что им удастся идентифицировать конкретную последовательность молекулярных событий в цитокиновом каскаде и заблокировать те из них, которые вызывают опасные симптомы, при этом не мешая тем цитокинам, которые необходимы для координации иммунной атаки. Если этого удастся добиться, то CAR-T терапия станет менее токсичной, и ее можно будет применять вне госпиталей.

Еще одна надежда – избавиться от переменчивости CAR-T терапии, которая, будучи персонализированным методом лечения, работает с разной интенсивностью для разных людей. CAR-T – это уникальное лекарство в том плане, что оно размножает себя в организме (в отличие от большинства лекарств, которые при использовании расходуются), но не все T-лимфоциты одинаковы. Клетки здорового, иммунокомпетентного пациента размножаются более обильно, чем у больных или престарелых пациентов или у тех, чья иммунная система подавлена болезнью или химиотерапией. Из-за этого клиницистам очень трудно подобрать дозировку. Слишком мало клеток CAR-T вызывают слишком слабую реакцию, которая не убивает рак; слишком много – токсичны и вызывают СВЦ. См. Theodoros Giavridis et al., «CAR T Cell-Induced Cytokine Release Syndrome Is Mediated by Macrophages and Abated by IL-1 Blockade», Nature Medicine, 2018, 24: 731–738, doi:i0.i038/s4i59i-0i8-004i-7.

18. А также другого подавляющего цитокины средства, этанерцепта. щ. Тоцилизумаб сейчас прописывают при СВЦ и используют для пациентов, проходящих CAR-T терапию.

20. James N. Kochenderfer et al., «Eradication of B-Lineage Cells and Regression of Lymphoma in a Patient Treated with Autologous T Cells Genetically Engineered to Recognize CDi9», Blood, 20i0, ii6: 4099-4i02, doi:i0.ii82/ blood– 20i0-04-28i93i.

21. В New York Times репортер Эндрю Поллак опубликовал очень характерную историю о Стивене Розенберге, рассказанную Ари Бельдегрюном. Прежде чем возглавить компанию Kite Pharma, корпоративного партнера Национального онкологического института, которая занимается коммерциализацией CAR-T, Бельдегрюн был одним из сотен исследователей, которые учились у доктора Розенберга. Бельдегрюн пытался уговорить Розенберга перейти на работу в его компанию; приняв предложение, доктор Розенберг точно стал бы очень богатым человеком (в 2018 году Бельдегрюн и его партнер продали Kite за сумму, превышающую 11 миллиардов долларов).

– Он сидел тихо-тихо, – рассказал Бельдегрюн Поллаку, – а потом спросил: «Ари, почему ты не спросил меня, чем я хочу заниматься?»

Он сказал: «Каждый день, когда я иду на работу, я радуюсь, как ребенок, который впервые оказался в каком-нибудь новом месте. Если бы ты спросил, чем я хочу заниматься, я бы ответил: однажды я хочу умереть прямо за этим столом». (См. Andrew Pollack, «Setting the Body's "Serial Killers" Loose on Cancer», New York Times, August 2, 2016.)

22. Лекарственное название этого CAR-T средства – аксикабтаген силолейсел.

Глава восьмая. После золотой лихорадки

1. Еще одной ранней терапией из эпохи «доказательства концепции», одобренной за год до ипилимумаба, было средство для терапии дендритными клетками, разработанное компанией Dendreon. Лекарство, получившее название сипулейцел-T, не добилось коммерческого успеха.

2. Частичный список веществ, блокирующих PD-1, начинается с пембролизумаба (коммерческое название «Кейтруда», разработан Merck, одобрен в 2014 году) и ниволумаба (коммерческое название «Опдиво», разработан Bristol-Myers Squibb, одобрен в 2015 году). Вскоре после этого появились и лекарства, блокирующие «секретное рукопожатие» со стороны опухоли (PD-L1). Среди них – атезолизумаб (коммерческое название «Тесентрик», разработан Genentech и Roche, одобрен FDA в 2017 году) и дурвалумаб (коммерческое название «Имфинзи», разработан AstroZeneca и Medlmmune, одобрен в 2018 году).

3. В письме, опубликованном в мае 2018 года в New England Journal of Medicine, сообщалось о категории пациентов, опухоли которых росли, а не уменьшались, во время второй стадии клинического испытания ингибитора контрольных точек PD-1 ниволумаба («Опдиво»). У этих пациентов была агрессивная и сравнительно редкая форма рака, поражающая T-лимфоциты; она называется T-клеточным лейкозом/лимфомой взрослых (ATLL). Lee Ratner et al., «Rapid Progression of Adult T-Cell Leukemia – Lymphoma After PD-1 Inhibitor Therapy», letter to the editor, New England Journal of Medicine, 2018, 378: 1947–1948.

4. Если пользоваться метафорой битвы, то блокирование этой контрольной точки говорит армии наращивать численность, вооружаться и готовиться к битве. А вот PD-1/PD-L1 – это контрольная точка, которая применяется уже позже, в непосредственной близости, когда армия T-лимфоцитов уже мобилизована и готова.

5. Иммунологи сейчас разделяют взаимодействие между иммунной системой пациента и его опухолью на три широкие категории: «горячая, холодная и прохладная». Категории полезны для описания того, как различные типы опухолей и иммунные системы по-разному взаимодействуют между собой; для каждого из этих сочетаний требуется свое лекарство или комплекс лекарств.

«Горячие» опухоли – это те, которые легче всего распознаются T-лимфоцитами. Под микроскопом можно увидеть, как они собираются вокруг опухоли и проникают внутрь («инфильтрирующие опухоль лейкоциты»). Они добираются до нужного места, а после этого почему-то не выполняют оставшуюся часть задачи – атаковать и убить опухоль. Кроме того, эти горячие опухоли, возможно, имеют в своем распоряжении различные способы «утомления» T-лимфоцитов, после которого они уже не могут быть «реактивированы». (Не забывайте, что в иммунной системе есть различные меры безопасности, предохранители и таймеры, которые не дают каждой иммунной реакции превратиться в аутоиммунный кошмар; даже эффективным вакцинам требуется «обновление», чтобы снова активировать T-клеточный ответ.) В результате они присутствуют в опухоли, но слишком истощены, чтобы атаковать. Многие из этих опухолей появляются в тех местах организма, которые чаще всего подвергаются воздействию канцерогенов – солнечного света, сигаретного дыма и так далее. Среди них – раки кожи (меланома), легких (мелкоклеточная и немелкоклеточная карцинома) и органов, которым приходится иметь дело с высокой концентрацией чужеродных веществ (мочевого пузыря, почек и кишечника). Для ДНК, которая занимается копированием себя, эти канцерогены напоминают постоянную бомбардировку. Если вы пытаетесь записать рецепт, а в вас непрерывно кидают мячики для гольфа, вы с немалой вероятностью наделаете ошибок. В клетках эти «ошибки» становятся мутациями, и, как и можно было предположить, раки, которые появляются в органах, ближе всего взаимодействующих с канцерогенами, характеризуются самым большим количеством «ошибок» в ДНК и, соответственно, едва ли не самым высоким уровнем мутаций. Мутации (по этим или другим генетическим причинам) делают их очень хорошо заметными для иммунной системы, то есть «горячими». То, что иммунная система распознает их, но не убивает, означает, что происходит еще что-то – какой-то трюк, который позволяет им выживать, несмотря на повышенное внимание. В некоторых случаях этим трюком является экспрессируемый опухолью лиганд PD-L1, так что эти опухоли с наибольшей вероятностью выделяют PD-L1, «секретное рукопожатие», которое говорит иммунитету «не обращай на меня внимания», несмотря на все антигены. Соответственно, именно эти типы опухолей дают наибольшую реакцию на ингибиторы контрольных точек (PD-1 или PD-L1). Сейчас это, можно сказать, «удачные» типы опухолей, которые с наибольшей вероятностью реагируют на существующие иммунотерапевтические лекарства – и, когда они реагируют, результаты бывают потрясающими. Именно для опухолей этого типа онкологи уже не боятся использовать слово излечение.

Совсем другую проблему ставят перед нами «холодные» опухоли. Иммунная система практически никак не реагирует на эти опухоли. Под микроскопом может даже сложиться впечатление, что у нас вообще нет никакой иммунной системой, поэтому онкологи иногда называют холодные опухоли «иммунными пустынями». Эти опухоли по разным причинам менее заметны (или вообще незаметны) для T-лимфоцитов. В отличие от своих горячих «кузин», многие – но не все – холодные опухоли не отличаются большим количеством мутаций и антигенов, то есть они не выдают своего существования иммунной системе, выделяя явно чужеродные антигены. В этом случае могут использоваться иммунотерапии, которые «разогревают» опухоль и делают ее более видимой (более антигенной), например, атака опухоли вирусом, который помечает ее чужеродными антигенами. Холодные опухоли могут использовать и другие уловки, которые не дают T-лимфоцитам эффективно распознавать их. Это могут быть аспекты микросреды опухоли – маленького мирка, созданного самой опухолью, – где молекулы различными способами отключают или подавляют полную иммунную реакцию (такую опухолевую микросреду называют «супрессивной»). Большую часть опухолевой массы составляет не сам рак, а компоненты микросреды опухоли. И в такой обстановке T-лимфоциту добиться успеха довольно трудно.

Природа консервативна – в том плане, что она не склонна создавать сложные системы, когда простые варианты вполне успешны. В общем говоря, именно по этой причине большинство холодных опухолей не реагируют на ингибиторы контрольных точек: им с наименьшей вероятностью требуются «секретные рукопожатия» вроде PD-1, чтобы выживать и добиваться успеха. Их малый мутационный профиль и без того делает их плохо видимыми для иммунной системы. Если опухоль не пользуется никакими контрольными точками, то ингибитор никак не изменит ситуацию.

Так что, как вы уже поняли, холодные опухоли плохо реагируют на существующие ингибиторы контрольных точек, применяемые в одиночку, а некоторые типы не реагируют вообще. Чтобы понять, почему, полезно подумать об этих опухолях с точки зрения эволюции. Если мутировавшая клетка очевидна для иммунной системы, иммунная система видит ее и убивает. Чем больше она мутирует, тем очевиднее становится и тем меньше вероятность, что она выживет и перерастет в то, что мы называем раком – если, конечно, она одновременно не разовьет в себе какую-нибудь уловку, который компенсирует ее заметность. Одна из подобных уловок – PD-L1. А вот холодным опухолям никакие дополнительные ухищрения не нужны.

Третий тип опухолей обычно называют «прохладным», хотя это и не самое удачное название. Эти опухоли распознаются иммунной системой, она собирает против них армию Т-лимфоцитов. Но затем по какой-то причине атака просто не происходит. Т-лимфоциты не инфильтрируют и не уничтожают опухоль. Иммунологи иногда сравнивают эту ситуацию с армией, которая услышала боевой клич, собралась вокруг замка, но не может пересечь ров. В эту категорию входят самые разные раковые опухоли и типы мутаций, и будет неверным искать сходство этих раков по какому-то единому фактору. Название «прохладный» вовсе не означает автоматически, что эти опухоли успешно избегают иммунной атаки благодаря какому-то усреднению или объединению «горячих» и «холодных» свойств, хотя в каком-то смысле это и может быть верным. Лучше всего считать, что у этих опухолей уникальный профиль иммунной обороны, который помогает им выживать и процветать, даже не будучи полностью невидимыми для иммунной системы. В эту категорию входят многие – но не все – железистые опухоли. Впрочем, куда чаще важно не то, где эти опухоли развиваются, а их типичные признаки.

В некоторых случаях опухоли становятся «прохладными» потому, что несмотря на свою очевидность для иммунной системы, они развиваются в местах, куда трудно попасть иммунным клеткам. Для «прохладных» опухолей типична прочная внешняя оболочка, не пропускающая «чужаков». Еще у них бывает практически фантастическая линия внешней обороны. Но обычно они типизируются умеренной экспрессией PD-L1, умеренной мутационной нагрузкой, умеренной презентацией антигенов и зачастую иммунодепрессивной микросредой, которая ослабляет иммунную реакцию T-лимфоцитов, приближающихся к ней. Сейчас тестируются некоторые отдельные уникальные терапии, предназначенные специально для борьбы с этими опухолями, но вполне можно сказать, что различные элементы подхода к борьбе с холодными и горячими опухолями – в том числе ингибиторы контрольных точек, терапии, которые «подогревают» опухоль и делают ее более иммуногенной, и борьба с иммунодепрессивными элементами микросреды опухоли, – можно и нужно рассматривать в качестве потенциального способа изменения ситуации, чтобы иммунная система могла распознать, напасть, инфильтрировать и уничтожить их. Здесь тоже пробуют работать с разными этапами иммунного цикла рака, чтобы помочь T-лимфоцитам все-таки пересечь ров (и превратиться в инфильтрирующие опухоль лейкоциты), активироваться и перезарядиться.

Глава девятая. Пришло время

1. Эти кадры теперь входят и в официальный видеоклип на песню Imagine Dragons. См. Jesse Robinson, «Imagine Dragons – for Tyler Robinson», YouTube, October 27, 2011, https://www.youtube.com/ watch?v=mqwx2fAVUMO.

2. The Tyler Robinson Foundation. Информация на официальном сайте www.TRF.org.

3. Ким Уайт не играла в группе, но входила в их широкий круг общения в Солт-Лейк-Сити; она тоже была мормонкой и познакомилась с вокалистом Imagine Dragons, когда они еще оба были подростками. Джефф Шварц знал ее как высокую, красивую светловолосую девушку – «очень милую, очень светлую», – которая иногда приходила на концерты с мужем. Джефф снова встретился с ней на благотворительном концерте в ее честь.

4. Ким писала о своей борьбе с раком; первоначально ее статья появилась в Small Seed, а сейчас ее можно прочитать на сайте Deserte News по адресу https://www.deseretnews.com/article/865667682/Utah-mother-I-am-now-and-will-forever-be-grateful-I-was-diagnosed-with-cancer.html.

5. Эта страница открылась в июле 2014 года; на ней удалось собрать 16 075 долларов из новой искомой суммы, 50 000.

6. Ким Уайт: «Мой муж обратился к Маку [Маку Рейнольдсу, брату певца Дэна Рейнольдса и менеджеру Imagine Dragons], и тот сказал: «Конечно». Сначала приехать хотела вся группа, но график у всех был сумасшедший – они были за границей на гастролях, – так что в Юту прилетел один Дэн [Рейнольдс], дал благотворительный концерт, который собрал около 40 000 долларов, и на следующее утро улетел». В оригинальном плане также значилось производство резиновых браслетов, которые можно надеть в знак поддержки, и им требовалось хорошее название. В конце концов остановились на KimCanKickIt («Ким сможет дать ему пинка»), в котором имелись в виду, конечно же, рак, а также любовь Ким к футболу.

Если вы хотите узнать больше об истории Ким Уайт, поищите ее страницу в Instagram, KimCanKickIt.

7. Она называет своего врача доктора Босберга «настоящим ангелом».

8. Выпускается Merck под коммерческим названием «Кейтруда» и чаще всего применяется в лечении меланомы. После того, как в 2013 году были обнародованы результаты исследования в клинике «Анджелес» и других местах, Merck подали заявку на признание лекарства прорывным, чтобы его сразу сделали доступным для пациентов и одобрили по упрощенной процедуре; заявка была удовлетворена в сентябре 2014 года. Летом 2016 года клинические испытания, проверявшие ингибитор контрольных точек на эффективность против мелкоклеточного рака легких, прекратили; лекарство оказалось настолько действенным, что компания и FDA решили предоставить его всем участникам исследования, вместо того чтобы лишить контрольную группу (пациентов, получавших плацебо или другой вид лечения) этой возможности. Формальное одобрение FDA для применения «Кейтруды» против этого вида рака было получено в марте 2017 года.

В том же 2017 году лекарство было одобрено FDA для использования против опухолей, в которых есть конкретная мутация или генетический маркер (микросателлитная нестабильность); «Кейтруда» стала первым лекарством, когда-либо одобренным для этого показания, а также первым противораковым препаратом, который одобрили на основе генетического маркера опухоли, а не органа, в котором появились мутировавшие клетки. Это одобрение, как надеются ученые, станет лишь первым из многих, когда биомаркеры опухоли удастся лучше классифицировать, а раковые клетки – генетически типировать. Если будет известно, что опухоль с определенным биомаркером реагирует на лекарство, это станет куда более эффективным способом определить, кому оно принесет пользу. Такая эффективность пойдет на пользу и пациентам, которые пытаются принять важнейшее решение о том, какую же терапию выбрать, и производителям лекарств, которые устраивают длительные, дорогие клинические испытания для каждого отдельного вида рака.

9. Клинические испытания лекарств специфичны: конкретное лекарство проверяется в качестве метода лечения конкретных раков. Подобные лекарства после одобрения, конечно, можно использовать «не по прямому назначению», для показаний, которые в испытаниях не проверялись, но для того, чтобы оценить безопасность и эффективность этой терапии в сравнении с другими, требуются новые клинические испытания, а на это у пациентов уже может не хватить ни времени, ни здоровья.

10. Эти исходные клинические испытания проводились для меланомы; пембролизумаб тогда еще назывался ламбролизумабом. См. Omid Hamid et al., «Safety and Tumor Responses with Lambrolizumab (Anti-PD-1) in Melanoma», New England Journal of Medicine, 2013, 369: 134–144.

11. Опыт борьбы Ким с ее редкой формой рака сделал ее настоящим вдохновляющим примером для других больных адренокортикальной карциномой.

– Насколько я знаю, сейчас всего четыре человека, больных таким же раком, принимают это лекарство, – рассказала мне Ким. – у большинства больных реакции нет.

Но ее организм отреагировал, и она тут же сообщила об этом на Facebook в группе для больных этим раком, чтобы они тоже смогли попробовать лекарство. Антитело к PD-1 помогло ее иммунной системе уничтожить почти все очаги поражения в легких, но на этом ее борьба с раком не закончилось. В конце концов онколог из Солт-Лейк-Сити сказал, что сможет заказать для нее «Кейтруду», чтобы ей не приходилось каждые три недели летать в Лос-Анджелес – это было неудобно и дорого.

– Это было здорово, – говорит она. Даже парковка была лучше. – Мы летали в Лос-Анджелес, брали там машину напрокат, и нам приходилось оставлять ее на парковке примерно на час [на время лечения], и когда я впервые осознала, что за парковку надо платить, и это обойдется примерно в пятнадцать долларов, то воскликнула: «Что это вообще такое! Вот, теперь точно понятно, что я не в Юте!»

Первые месяцы после восстановления одновременно стали первыми, которые она смогла провести с дочерью, не будучи при этом смертельно больной.

– Это было очень важно, – говорит она. Ей было всего восемнадцать месяцев, когда все это началось, и я для нее всегда была такой. Так что мы провели эти месяцы в походах, в кемпингах, вместе.

Но, несмотря на продолжающееся лечение, «по какой-то причине «Кейтруде» не нравится моя печень, – добавляет она. – Она не хочет убивать рак там». А через несколько месяцев обнаружилось, что оставшийся очаг поражения продолжил расти. Потребовалась еще одна операция («Опухоль была большой, и они почти меня потеряли, я почти умерла»), удаление 70 процентов печени и четверти одного из легких.

– После этого я восстанавливалась почти год, – вспоминает она.

И она восстанавливается до сих пор. Ким не излечилась полностью, но она жива и наслаждается жизнью, несмотря на ежедневные инъекции лекарств для разжижения крови, регулярные сеансы химиотерапии и почти постоянные анализы и все прочие расходы, связанные с болезнью.

– Я точно знаю, что это стало для меня благом, – говорит она сейчас о болезни. – Я стала другим человеком.

Она ценит каждый прожитый день, и ее вера в высшие силы в этой битве лишь укрепляется.

– Лекарство спасло мне жизнь, и я за это благодарна, – говорит Ким. – Я бы ни за что не была сейчас жива, если бы не иммунотерапия.

Приложение А. Типы иммунотерапии: применяемые сейчас и перспективные

1. Описание современного состояния иммунологии дает нам непроницаемый список того, что уже устарело, едва на странице высохли чернила, и этот лист становится все длиннее и больше. Он вырастает каждый месяц благодаря исследованиям по всему миру и новым данным из тысяч клинических испытаний, которые сейчас проводятся. Рассуждения о терапиях, которые уже сейчас видны на горизонте, интересны, но не являются целью этой книги.

2. Среди них – новые биспецифические антагонисты T-клеток, или BITE, разработанные Amgen. BITE атакуют CD19+ (позитивные) злокачественные новообразования B-лимфоцитов и были одобрены FDA в 2015 году под лекарственным названием белимумаб; коммерческое название средства – «Бенлиста».

3. В том числе CD19, CD20, CD33, CD123, HER2, молекула клеточной адгезии эпителия (EpCAM), BCMA, CEA и другие.

4. Данные третьей стадии клинического испытания CheckMate 227, представленные на ежегодном собрании AACR в апреле 2018, показали, что среди пациентов с недавно диагностированным продвинутым немелкоклеточным раком легких с высокой мутационной нагрузкой опухолей те, кто получали комбинацию ниволумаба («Опдиво») и ипилимумаба («Йервой»), демонстрируют значительно большую выживаемость без прогрессирования (ВБП), чем пациенты, получавшие предыдущую стандартную химиотерапию.

В пресс-релизе Американской ассоциации онкологических исследований цитируют доктора Мэттью Хеллмана из Мемориального онкологического центра имени Слоуна-Кеттеринга, который сообщает, что пациенты, получившие комбинированную иммунотерапию, на 42 процента реже демонстрируют прогресс заболевания в сравнении с пациентами, которые получают химиотерапию; выживаемость без прогрессирования в течение года выросла более чем втрое (43 процента против 13 процента, с минимальным временем дальнейшего отслеживания 11,5 месяцев). Процент объективной реакции у пациентов, получавших комбинацию ингибиторов контрольных точек, составил 45,3 %, в сравнении с 26,9 % пациентов, получавших стандартную химиотерапию.

5. Nikolaos Zacharakis et al., «Immune Recognition of Somatic Mutations Leading to Complete Durable Regression in Metastatic Breast Cancer», Nature Medicine, 2018, 24: 724–730.

6. Существует несколько подходов к производству искусственных T-лимфоцитов, которые одновременно совместимы с собственными тканями пациента (и не будут атаковать их) и не будут подвергаться атаке собственной иммунной системы пациента как «не свои»). Одни ученые используют T-лимфоциты, взятые у пациента и специальным образом модифицированные под борьбу с их конкретным раком; другие берут донорские T-лимфоциты, чтобы создать линейку аптечных средств, совместимых с различными иммунными типами (ГКГС). Многообещающий третий путь избрали доктор Саделен и другие: они хотят начать с нуля и создать «универсальный донорский» T-лимфоцит, который затем можно будет оборудовать для распознавания любых опухолевых антигенов, какие понадобится. Новейшие достижения по вставке генов в T-лимфоциты, связанные с технологией CRISPR, возможно, позволят сконструировать третье поколение клеток CAR-T: они будут выращиваться в культуре из стволовых клеток и распознавать сразу несколько целей, снижая токсичность, возникающую при избыточном выделении цитокинов, а может быть, даже удастся сконструировать (или, если точнее, генетически модифицировать) такие клетки CAR-T, которые не будут поддаваться на какие-либо уловки рака и переживут попытки подавления и истощения со стороны факторов микросреды опухоли.

7. Работу в этой области возглавляют лаборатории доктора Лизы Баттерфилд на медицинском факультете Питтсбургского университета и Берни Фокса в Портлендском университете.

8. Вот лишь один пример: когда я только начинал работу над этой книгой, много говорилось о белковой цели OX4O; сейчас же она кажется вовсе не такой многообещающей. OX4O и другие члены суперсемейства ФНО требуют тримеризации рецепторов для своей активации. Возможно, понадобится разработать следующее поколение ингибиторов OX4O, чтобы реализовать какую-либо потенциальную пользу от работы с этим сигнальным путем. Еще одно вещество, индоламин-2,3-диоксигеназа (ИДО), разрушает топливо (триптофан), необходимое T-лимфоцитам для пролиферации и реакции. Предварительные данные комбинированных исследований оказались неоднозначными.

Об авторе

Чарльз Гребер – журналист, лауреат нескольких наград и автор книги The Good Nurse, бестселлера New York Times. Его произведения входят в антологии The Best American Science Writing, The Best American Crime Reporting, The Best of 10 Years of National Geographic Adventure, The Best of 20years of WIRED и The Best American Magazine Writing, отбираемые ASME и Колумбийской школой журналистики. Он стипендиат Альфреда П. Слоуна и лауреат премии Эда Каннингема Overseas Press Club за великолепную работу журналиста-международника. Сейчас он входит в совет директоров The Writers Room в Нью-Йорке и Building Markets, международной некоммерческой организации, которая помогает беженцам от войны, нищеты и преследований. Гребер родился в Айове, а сейчас живет в Бруклине.

Более подробную информацию вы найдете на сайте

www.charlesgraeber.com.

Примечания

1

Дополнительную информацию см. В Приложении Б. (Прим. авт.)

2

«Элегантный Дэн» – прозвище известного американского гангстера Дэнни Хогана и бейсбольного тренера Дэниэла Хаули, которые жили позже описанных событий.

3

Дополнительную информацию см. в Приложении В. (Прим. авт.)

4

На жаргоне американского футбола «Аве Марией» называют отчаянную длинную передачу вперед в конце игры, когда команда проигрывает.

5

День поминовения погибших на войне отмечается в США в последний понедельник мая.

6

Cart – телега (англ.)

7

Car – машина (англ.)

8

д. м. – доктор медицины, к.н. – кандидат наук (PhD).

Content

Чарльз Гребер
Открытие: новейшие достижения в иммунотерапии для борьбы с новообразованиями и другими серьезными заболеваниями

Предисловие

Введение

Глава первая Пациент 101006 JDS

Глава вторая Простая идея

Глава третья Проблески во тьме

Глава четвертая Эврика, штат Техас

Глава пятая Три «Е»

Глава шестая Не искушайте судьбу

Глава седьмая Химера

Глава восьмая После золотой лихорадки

Глава девятая Пришло время

Благодарности

Приложение А Типы иммунотерапии: применяемые сейчас и перспективные

Приложение Б Прорыв: краткое изложение

Приложение В Краткая эпизодическая история заболеваний, цивилизации и борьбы за иммунитет

Список литературы для дальнейшего чтения

Примечания

Об авторе

Примечания