Алексей Иванович Крылов

Дальними маршрутами

На Берлин!

Шел не в меру жаркий военный август сорок первого года. В один из таких дней, вернувшись с боевого задания, мы услышали:

— Завтра летать не будете ни днем, ни вечером. Отдыхайте.

Мы переглянулись. Отдыхать? Сейчас?! Что кроется за этим? Не такое нынче время, чтобы экипажи боевых самолетов могли отдыхать. Враг рвется в глубь нашей страны, для авиации дальнего действия работы непочатый край. Отдых объявлен, видимо, неспроста. Мелькнула догадка: готовится новое ответственное задание.

Уже на следующий день стало известно: опытные экипажи полка вылетают на эстонский остров Сарема и оттуда полетят на фашистскую столицу — Берлин.

Этого дня мы ждали с нетерпением, и потому сборы оказались недолгими. Летчики подготовили полетные карты, рассчитали и проложили маршрут. Инженеры отобрали самые лучшие и надежные самолеты.

Через двое суток на остров Сарема, где базировались морские летчики полковника Евгения Николаевича Преображенского, прилетели и экипажи нашего полка. Их возглавлял опытный командир Василий Иванович Щелкунов. В тот же день на острове приземлились бомбардировщики капитана Тихонова. Все они прилетели на оперативный аэродром острова Сарема с одной целью — любой ценой достигнуть фашистской столицы и обрушить на нее многотонный груз фугасок.

Морские летчики встретили наши экипажи с большим радушием и теплотой, рассказали о своем первом полете на Берлин, который был совершен ими в ночь на 8 августа.

— Трудно передать, как взволновало всех нас такое ответственное поручение. Шуточное ли дело — первыми летим бомбить Берлин! — делился своими впечатлениями летчик старший лейтенант Афанасий Фокин. — Погода благоприятная, видимость хорошая. Летим. Настроение бодрое. Вспоминаем о вранье Геббельса, который единым росчерком пера «уничтожил» советскую авиацию.

Фокин всматривается в лица новичков и весело продолжает:

— Штурман Евгений Шевченко докладывает мне: через пять минут Берлин. И вскоре ясно стали видны его контуры, изгибы реки Шпрее, сплетение каналов. Внизу зарево пожарищ. Это постарались экипажи, шедшие впереди. Ну и мы добавим!.. «Бомбы сброшены»—штурман поморгал мне сигнальными огнями. Можно возвращаться. Нет, рано назад! Сделаем еще один круг, так сказать, для «морального воздействия»...

Вскоре все экипажи стали готовиться к новому совместному полету на Берлин. Тщательно изучали маршрут и профиль полета, намечали способы контроля пути, выхода на объекты удара в сложных метеорологических условиях.

На аэродром опустилась ночь. Чуть видны силуэты бомбардировщиков Ил-4, на которых мы летали. Закончены последние приготовления к полету. Экипажи заняли места в кабинах. Еще и еще проверяют работу агрегатов и приборов, контролируют четкость и надежность средств связи.

Но вот с командного пункта генерал-лейтенанта авиации С. Жаворонкова поступил условный сигнал. И сразу все ожило, все заклокотало вокруг. Дружно загудели могучие моторы. Груженные до отказа самолеты выруливают на старт и, сделав разбег, уходят в темноту ночи.

Бомбардировщики, ведомые опытнейшими летчиками, взяли курс на Берлин, к черному фашистскому логову. Перед полетом майор Щелкунов сказал:

— Мы летим отомстить фашистам за бомбардировку родной Москвы. Нас, наверное, сегодня по случаю плохой погоды не ждут в Берлине. Тем лучше!

Боевой маршрут к столице гитлеровской Германии был труден и опасен. Даже видавшие виды морские летчики из группы Преображенского качали головой, поглядывая на многослойные грозовые облака. Но приказ должен быть выполнен.

* * *

Метр за метром самолеты поднимались вверх[1]. Высотомер четко отсчитывал: 4500... 5000... 5500 метров. На полную мощь работали моторы. Навигационно-пилотажные приборы и кислородная аппаратура действовали безукоризненно.

Прошло еще немного времени, и на предельной высоте открылась чудесная картина. Внизу расстилалась бесконечная муаровая лента облачности. Лунные блики, ложась на нее, придавали этому голубовато-серому ковру сказочный вид.

— Где находимся? — после долгого молчания спросил Щелкунов.

— Летим уже над материком и точно по заданному маршруту. Пройдено более трети пути, — ответил штурман Малыгин.

— Порядок.

Где-то рядом, в общем боевом строю, идут по маршруту и другие мои друзья — однополчане майор Юспин и капитан Крюков. Несколько впереди и выше следуют группы Преображенского, Тихонова и Водопьянова — из-под Ленинграда. Они упорно пробиваются к цели.

Бомбардировщики идут на большой высоте. Вскоре в облаках появились небольшие «окна». Тусклый лунный свет, попадая в них, освещает землю. Справа по курсу звездочками заиграли электрические огни, разбросанные на небольшой площади.

— До цели осталось сорок минут полета, — доложил Малыгин.

— Половину горючего израсходовали, — в свою очередь проинформировал Щелкунов. — Хватит ли его на обратный путь?

— Вполне. Нам поможет попутный ветер, — заверил Малыгин.

В кромешной тьме самолеты уверенно продвигались к фашистскому логову. Выключив внутренние огни кабины, Малыгин лег на пол кабины и напряженно стал всматриваться в очертания ориентиров на земле. Внизу причудливо изгибалась река Одер. Она вырисовывалась четкой серебряной нитью. Дальнейший путь к цели лежал вдоль широкого канала. Все ближе и ближе объект удара. Но почему молчат зенитные батареи врага? «Может быть, майор Щелкунов прав, — думает штурман. — В такую непогодь на Балтике немцы не ждут налета наших бомбардировщиков». И Малыгин еще пристальней следит за землей.

Хотя город и был затемнен, но в огромные «окна» между облаками все отчетливей просматривались его окраины. То тут, то там вспыхивали огни электросварок. Военно-промышленные предприятия Берлина расположены преимущественно в районе внешнего городского кольца. Металлургические и машиностроительные заводы находятся в его северо-западной части. Вот сюда-то и обрушат очередной бомбовый удар советские летчики.

Первые самолеты из группы Преображенского сбросили серию зажигательных бомб. И сразу же на земле возникли очаги пожаров, осветив своим заревом другие цели. Зенитная артиллерия противника открыла беспорядочный огонь. Трассы крупнокалиберных пулеметов расчертили небо разноцветными точками и линиями. Но такая «иллюминация» не причинила нашим маневрирующим самолетам никакого вреда. На объекты, хорошо различимые с воздуха, полетели крупные фугасные бомбы.

Экипаж Щелкунова ясно видел все это. Остались считанные минуты, и летчик, повинуясь штурману, должен будет твердо встать на боевой курс. Что означает этот короткий, но такой значимый в авиации термин — боевой курс?

Позади более четырех часов напряженного труда: постоянная готовность отразить атаку ночных истребителей, преодоление многослойной, а в некоторых местах и грозовой облачности, где воздушный корабль бросает из стороны в сторону, приходится производить быстрое и точное счисление пути и поиски ориентиров, по которым можно уточнить правильность выдерживания заданного маршрута, вести систематический контроль за работой двигателей, систем и приборов, подсчет остатка горючего... И вот трудный и долгий полет к цели подходит к концу. Сильно измотался, устал весь экипаж: и летчик, и штурман, и стрелок-радист. Холодно. Даже в летнее время при полете на большой высоте температура в кабинах понижается до минус 30—35 и более градусов. Устают от напряжения глаза. Плохо слушаются озябшие руки. Но впереди показался объект удара — и сразу все забыто. Обостряются все ощущения, напрягаются нервы, помнится только одно: сейчас — боевой курс!..

Темный купол неба над нашими бомбардировщиками вдруг вспыхивает ярким светом прожекторов, прорастает разноцветными букетами зенитных трасс. Белые, красные, желтые, зеленые, фиолетовые — они беззвучно распускают в небе свои сказочные цветы круглыми пушистыми шапками, заполняя воздух в несколько слоев. Все это не что иное, как разрывы снарядов зенитной артиллерии, тучи раскаленных осколков, трассирующие пули. Все это несет экипажам гибель, но они идут вперед, преодолевая завесу огня.

При подходе к цели еще можно энергично маневрировать, сбивать расчеты зенитных батарей, уклоняться от прожекторов. Летчики уходят от дождя осколков и пуль, изменяя курс, скорость и высоту. Но наступает такой момент, когда бомбардировщик должен полностью прекратить маневрирование и, невзирая ни на что, не сворачивая ни на один градус, идти на заданный объект бомбометания. Вот это в нашей авиации принято называть «боевым курсом».

Но чтобы читатель мог до конца понять весь смысл этих двух коротких слов, надо хорошо знать, из каких элементов состоит боевой курс, как он выполняется практически. С помощью пилотажных приборов летчик выдерживает заданное направление полета. Вдруг перед ним начинают вспыхивать сигнальные лампочки: красная, зеленая, белая. Это штурман увидел на земле цель, начинает выводить на нее бомбардировщик. Он сидит в передней кабине самолета, имеющей хороший обзор. Рассчитав заблаговременно необходимые навигационные и бомбардировочные величины, он вводит их в прицел и начинает осуществлять боковую наводку и прицеливание по дальности. Штурман, желая удержать цель в прицеле, то и дело нажимает на кнопки сигнальных ламп: красная — влево, зеленая — вправо, белая — так держать! У штурмана одна мысль: как можно точнее вывести машину на цель.

Наступает момент, когда летчик ведет самолет строго по прямой, словно по нитке. С минуту, а иногда и больше машина представляет собой отличную цель для зенитчиков. Разрывы снарядов вспыхивают теперь совсем рядом с ней. Но пока штурман не сбросит все бомбы в намеченную точку или пока какая-то другая сила не отклонит самолет в сторону, он будет идти по прямой. Осколки ударяются о плоскость, фюзеляж, врываются в кабину, а летчик по команде штурмана продолжает выдерживать боевой курс.

Нажата боевая кнопка, и бомбы полетели в темную бездну к земле. Казалось бы, теперь можно резко изменить направление полета, высоту, скорость, уйти от разноцветных шапок разорвавшихся снарядов вниз, в сторону. Да, это можно сделать, но не всем. Дело в том, что через каждые пять — десять минут на объект удара заходит экипаж бомбардировщика-фотографа, который обязан произвести фотоконтроль результатов удара. Летчики-фотоконтролеры в шутку говорят: «Надо привезти от врага расписочку...» Для этого необходима неимоверная стойкость и выдержка. Сбросив груз фугасок, бомбардировщики-фотографы продолжают идти в том же направлении тридцать — сорок секунд, выдерживая боевой курс, чтобы удостоверить своими фотоснимками точность бомбометания.

Вот и сейчас, перед тем как направить бомбардировщик на объект удара, майор Малыгин несколько встревожился: благополучно ли пройдет этот боевой курс над Берлином для их экипажа. Малыгин хорошо помнит, как еще во время войны с Финляндией командир эскадрильи капитан В. Дрянин на боевом курсе над Выборгом попал под сильный зенитный огонь врага. Он был ведущим в девятке, и каждый сзади идущий экипаж должен был сбрасывать бомбы по сигналу его штурмана.

Выйдя на большой высоте в район железнодорожного узла, группа Дрянина легла на боевой курс. Впереди и с флангов застрочили крупнокалиберные пулеметы, показались первые разрывы зенитных снарядов. Штурман старший лейтенант Н. Денисенко, казалось, ничего не замечая вокруг, стал осуществлять боковую наводку и прицеливание по дальности. Вот он довернул самолет на восемь градусов вправо, потом, заметив, что цель стала сходить с курсовой черты влево, тут же нажал на кнопку красной лампочки. Дрянин координированно развернул бомбардировщик на три градуса влево. Мигнув белой лампочкой, штурман приказывал — так держать! И командир, «уцепившись» глазами за темное облачко, находящееся впереди, повел машину строго по прямой. Ветер был встречный, большой силы, и потому пребывание группы на боевом курсе, естественно, увеличивалось. А зенитчики хотели сбить группу бомбардировщиков с курса, расстроить их боевой порядок. Вот один снаряд угодил в оконечность правого крыла самолета Дрянина и оторвал небольшую часть ее. Осколки прошили заднюю часть фюзеляжа, был ранен стрелок-радист старшина И. Карпов, раскровило плечо летчику.

— Бросайте бомбы! — закричал старшина. — Впереди непроходимая стена огня.

Но ни Дрянин, ни Денисенко не отозвались в это, казалось, самое критическое время на призыв своего боевого товарища. Они не могли свернуть с боевого пути. Это расстроило бы боевой порядок, расшатало его, и кто знает, куда полетели бы тогда их бомбы... Чувствуя огромную ответственность за конечный результат полета, Денисенко продолжал командовать:

— Так держать! Так!

По отрыву первой бомбы с флагмана полетели фугаски и со всех сзади идущих самолетов. Вот они настигли железнодорожные составы, груженные военной техникой, боеприпасами, и огромные столбы пламени и черного дыма взметнулись вверх.

— Попали, в цель попали! — радостно кричал Денисенко.

В то же мгновение зенитный снаряд угодил в хвост корабля. Машина клюнула носом и стала беспорядочно падать.

— Всем покинуть самолет! — приказал Дрянин.

Капитан, напрягая последние силы, повторил свое приказание и потом, ухватившись за рукоятку фонаря кабины, с трудом отжал ее. И тут же его, точно пылинку, выбросило вон. Распустив парашют, он огляделся вокруг. Денисенко и Карпова в воздухе не было. «Погибли», — подумал Дрянин, и сердце его защемило. Огромной силы ветер понес парашютиста на восток. Вскоре он приземлился за передним краем наших войск, стоящих на Карельском перешейке. Дрянина, обгоревшего и обмороженного, подобрали пехотинцы, оказали необходимую медицинскую помощь. А через неделю капитан уже сидел среди нас и рассказывал, как проходил полет, при каких обстоятельствах погибли его боевые товарищи.

— Но с боевого курса мы не сошли, цель уничтожили, — заключил свой рассказ капитан Дрянин.

...Малыгин приготовился для бомбометания. Еще раз бросив на землю пристальный взгляд, он громко сказал:

— Боевой курс 210.

— Есть, 210!

И сразу же Щелкунов прекратил маневрирование самолетом. Он старался как можно точнее сохранить заданную штурманом величину боевого курса. Где-то рядом слева разорвался зенитный снаряд, отчего самолет мгновенно «вспух» и подался в сторону.

— Нет, проклятый фашист, нас не свернешь с пути! — вслух сказал командир и тут же повернул машину на прежний курс.

Десятки прожекторов обшаривают небо. Вот они «зацепились» за чьи-то впереди идущие корабли. И точно по команде, к ним пристроились другие. Зенитные батареи все чаще и чаще посылали ввысь смертоносные снаряды. Малыгин дважды мигнул белой лампочкой, что означало: держать так. А еще через несколько секунд он громко сказал:

— Сбросил, маневр!

Облегченный бомбардировщик сразу пошел вверх, потом в сторону, вниз. Это Щелкунов, маневрируя, уходил от разрывов зенитных снарядов.

— На земле взрывы, пожары, — докладывал стрелок-радист сержант Масленников.

— Это за Москву! — громко прокричал Щелкунов. Звук его голоса потонул в шуме моторов, в пальбе зениток.

Десятки серий бомб сыпались с борта самолетов Тихонова, Юспина, Крюкова, Водопьянова и многих других наших летчиков, принимавших участие в бомбардировке фашистского логова. Отойдя далеко от цели, наши авиаторы долго наблюдали, как в гитлеровской столице разгорались пожарища, рвались крупные бомбы, сбрасываемые все новыми и новыми экипажами.

Обратный полет проходил при сильном попутном ветре, сокращавшем путевое время. Скоро горизонт прорезала алая полоска, с каждой минутой она становилась все ярче и ярче. Это утренняя заря — предвестница нового дня — шла навстречу воздушным воинам. Она первая приветствовала своих бесстрашных и мужественных соколов, ведущих борьбу с фашистскими варварами.

За час до подхода к острову Сарема самолеты начали пробивать облачность. И когда показался аэродром, летчики, не делая круга, пошли на посадку. Их встречали боевые друзья — техники и авиационные специалисты. В эту ночь они не смыкали глаз, ждали, волновались. Да и гитлеровские летчики не давали покоя. Оказывается, как только наши бомбардировщики улетели на задание, «юнкерсы» нагрянули на аэродром. Их агент, находившийся на острове, с земли дважды сигнализировал цветными ракетами. Однако все наши посты, расположенные на аэродроме и вокруг него, перехитрили и парализовали врага. По приказу начальника аэродрома в воздух было выпущено множество цветных ракет. И это смешало планы вражеских летчиков: бомбы летели мимо цели.

Зато наши летчики выполнили задание успешно. Они нанесли сокрушительный удар по Берлину. Усталые, но довольные, экипажи делились результатами своей нелегкой работы.

— Дорогу к фашистскому логову мы знаем теперь хорошо, — сказал командир эскадрильи Николай Васильевич Крюков. — И полетим по ней еще не раз!

И через сутки советские летчики один за другим вновь стартовали на Берлин. Надо сказать, Балтика и на этот раз не радовала погодой: снова многослойная облачность. Высота ее отдельных грозовых «наковален» доходила до 6—8 тысяч метров. Метеоусловия сложнейшие, а нужно пройти точно по курсу тысячи километров туда и обратно. Теперь фашисты, конечно, напрягут все силы, чтобы помешать нам прорваться к Берлину. Снова на пути бомбардировщиков будет множество трудностей и преград.

После старта корабль капитана Крюкова вошел в полосу облачности. Облака, вначале рваные, пошли затем сплошной грядой. Видимость исчезла, все закрылось. Почти до самого Берлина тянулась полоса сплошной и высокой облачности. Большую часть полетного времени капитан Крюков и другие экипажи шли вслепую. Неимоверной силы болтанка кидала груженные бомбами самолеты из стороны в сторону. В какой-то момент бомбардировщик с силой бросило вверх и тут же как щепку кинуло вниз. Засвистело и зашумело вокруг. Стрелки приборов начали бешено вращаться.

— Скорость, скорость! Мы падаем! — закричал штурман капитан Муратбеков.

— Вижу, — спокойно ответил Крюков. — Начинаю выводить...

Хладнокровие и мастерство летчика Крюкова позволили быстро прекратить падение самолета, выровнять его, взять расчетный курс и опять, шаг за шагом, пробиваться вверх. На большой высоте стоял адский холод, термометр показывал минус 37 градусов. Иней затушевал стекла кабин. В машине было совсем темно, лишь слабо светились навигационно-пилотажные приборы. Сплошная мгла окутывала корабль до тех пор, пока он не пробил последние метры верхней кромки облачности.

Лунный свет ударил в глаза. И как-то сразу все ожило на корабле. Муратбеков спокойно сказал:

— Вправо восемь.

Крюков тут же развернул самолет и потом спросил:

— А не многовато?

— В самый раз. Шли в облаках, уклонились далеко влево, — твердым голосом пояснил штурман.

Еще пять минут назад, когда непроницаемая мгла окутывала самолет, у Крюкова мелькнуло опасение, что в таких условиях вряд ли возможно отыскать цель. Но тотчас же он отогнал эту мысль. Не выполнить приказа, не прорваться к Берлину? Нет, прорвемся, обязательно прорвемся! И тогда же он подумал о своем штурмане Муратбекове, представил, как тот сосредоточенно прокладывает курс на карте и определяет местонахождение самолета. И снова командир сказал себе: прорвемся, обязательно прорвемся!

И теперь, когда Муратбеков так уверенно сказал «В самый раз», Крюкову показался просто неуместным свой вопрос, заданный штурману: «А не многовато?» Собственно говоря, ведь он давно и хорошо знает капитана Муратбекова по службе в полку. Вместе с ним летали и в мирных условиях, и на войне с белофиннами. Вместе начали и Отечественную войну. Несколько раз они водили эскадрилью в бой против немецко-фашистских захватчиков, бомбили вражеские танки, артиллерию, разрушали переправы, наведенные противником через водные рубежи.

Николай Васильевич верил в силу, способность и мастерство штурмана Муратбекова. Командир был убежден, что он даже в такую непогодь выведет самолет на цель. И тут же, точно в подтверждение своих мыслей, Крюков услыхал веселый голос штурмана:

— «Нащупал» берлинскую широковещательную!

— А ну-ка, переключите на меня радиокомпас, — попросил командир.

И сразу же стрелка индикатора, еле покачиваясь, подошла к нулевой отметке. Крюков нажал на правую педаль — стрелка уклонилась влево, нажал левую — вправо.

— Да, это действительно радиостанция Берлина, — подтвердил капитан.

В общем боевом порядке экипаж Крюкова продолжал полет над облаками. Медленно движутся стрелки бортовых часов: 1.50, 1.52. Но вот наконец Муратбеков, в «окнах» облаков увидев заданный объект удара, развернул корабль влево. Крюков, напрягая силы, осторожно, чтоб не сбиться с боевого курса, повел корабль вперед. Не переставая бьет зенитка. Разрывы снарядов отчетливо видны справа впереди. Машина вдруг вздрогнула. И через некоторое время внизу ослепительно блеснул бомбовый разрыв. Еще серия, еще... Это рвались бомбы, сброшенные с самолета Крюкова и с других, рядом идущих бомбардировщиков.

Проложив на заданных объектах целую дорожку мощных разрывов, от которых возникли два больших пожара, экипаж Крюкова развернулся вправо, взял курс на свою базу.

...Утром следующего дня — это было 18 августа 1941 года — с Большой земли на остров прибыл связной самолет. Он привез почту, газеты. Летчики с большим интересом читали очередное правительственное сообщение о налетах нашей бомбардировочной авиации на Берлин и другие объекты врага. В нем говорилось:

«В ночь на 16 августа имел место новый налет советских самолетов на районы Берлина и отчасти на Штеттин. На военные и промышленные объекты Берлина и Штеттина сброшено много зажигательных и фугасных бомб большой силы. В Берлине и Штеттине наблюдалось большое количество пожаров и взрывов. Все наши самолеты вернулись на свои базы».

Газеты, которые с таким интересом читали сейчас солдаты и офицеры, были посвящены Дню авиации. В «Правде» на первой и внутренних полосах были помещены статьи, фотоснимки о жизни и боевой деятельности советских летчиков. Прочитав передовую статью, майор Щелкунов задумался. Потом он направился к группе летчиков, находившихся возле командного пункта. Здесь были офицеры Юспин, Малыгин, Крюков, Муратбеков и многие другие.

— Виталий Кириллович, прошу собрать личный состав, — обращаясь к капитану Юспину, сказал Щелкунов.

Вскоре у центральной стоянки собрались летные экипажи, технический состав. Майор Щелкунов поздравил летчиков и авиационных специалистов с Днем советской авиации и призвал авиаторов еще успешнее выполнять каждое боевое задание. Передав парторгу группы Крюкову праздничный номер «Правды», он сказал:

— Сейчас Николай Васильевич зачитает вам передовую статью газеты «Правда».

Капитан начал читать:

— «Хвастливое германское командование еще в конце июня истошно кричало на весь мир о том, что советская авиация полностью уничтожена. А советская авиация продолжает свою смертоносную работу, нанося убийственные удары германским войскам.

За последнее время наши советские летчики совершили несколько воздушных налетов на район Берлина, обрушивая тяжелые бомбы в логово врага. Каждый день «уничтоженная» советская авиация громит фашистские самолеты, танки, аэродромы, нанося огромный урон хвастливым гитлеровцам».

— Так и надо им, гадам! — вырвалось у смуглолицего техника.

Крюков, сделав небольшую паузу, продолжал:

— «Подвиги советской авиации вызывают заслуженное восхищение во всем мире. Военный обозреватель американского агентства «Юнайтед Пресс» заявил, что одним из важных факторов успешных военных действий Красной Армии является огромная сила советской авиации и танковых соединений. Налеты советской авиации на Берлин английская печать и радио единодушно расценили как свидетельство мощи советской авиации и новое доказательство лживости хвастливых заявлений германской пропаганды об уничтожении советских Военно-Воздушных Сил».

— Надо бить фашистов еще крепче! — вставил Муратбеков.

— Правильно, бить и бить! Только так мы отомстим врагу, — заключил Щелкунов.

...Еще не один раз наши бомбардировщики летали на Берлин, громили гитлеровцев в их собственном доме. В одном из полетов, когда на фашистскую столицу был сброшен очередной груз бомб, экипаж Щелкунова попал под ураганный огонь зенитной артиллерии. Ценою больших усилий экипажу на высоте 6300 метров удалось выйти из зоны обстрела. Но тут летчиков ждала очередная неприятность — начал сдавать левый мотор. Резко падало давление масла, а скоро стрелка манометра подошла к нулю.

— Что с мотором? — тревожно спросил Малыгин.

— Видать, поцарапала зенитка, — ответил Щелкунов. А через минуту майор так же спокойно проговорил: — Выключаю движок, он теперь плохой работник.

Все внимание Щелкунов сосредоточил на правом моторе. Несмотря на мастерское пилотирование машины, высота полета постепенно падала. Скорость сократилась до 160—170 километров. Малыгин с точностью до одного градуса рассчитал курс. Летчик все делал, чтобы выдерживать его. Но корабль постоянно тянуло влево. При сплошной облачности по маршруту самолет приходилось вести вслепую, бороться с сильной «болтанкой».

И когда до аэродрома оставалось не более полсотни километров, стряслась другая беда: в работающем моторе начало катастрофически падать давление масла.

3... 2... 1... показывала стрелка манометра. Вскоре она стала подходить к нулю. Щелкунов делал все, чтобы не потерять ни одного метра высоты. Экипаж летел над морем, и надо было во что бы то ни стало дотянуть до острова. Вскоре в туманной дымке показалась земля. Вот она все ближе и ближе. Не теряя времени, Щелкунов с ходу и поперек старта стал сажать бомбардировщик. Он коснулся колесами земли и плавно покатился по зеленому ковру аэродрома.

До четвертого сентября сорок первого года оперативная группа бомбардировщиков под командованием генерал-лейтенанта Жаворонкова совершила девять полетов на Берлин. Четвертого сентября с острова Сарема был произведен последний боевой вылет, завершивший первые смелые рейды экипажей наших дальних бомбардировщиков в глубокий тыл Германии.

Все бомбовые удары по Берлину, кроме первого, совершались в условиях сильного противодействия противовоздушной обороны врага. Но несмотря ни на что, наши экипажи успешно справлялись с заданиями. В результате военно-промышленным объектам Берлина были нанесены сильные разрушения. К тому же летчики сбросили на город огромное количество листовок.

Мы базировались на подмосковном аэродроме, когда личный состав полка радушно встречал отважные экипажи из оперативной группы майора Щелкунова, принимавшие участие в бомбардировке Берлина. 16 сентября мы все, прилетев с очередного задания, с большим вниманием слушали передаваемый по радио Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, в котором высоко оценивались заслуги наших летчиков. Вот текст этого Указа:

«За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»: капитану Крюкову Николаю Васильевичу, майору Малыгину Василию. Ивановичу, майору Щелкунову Василию Ивановичу».

А месяцем раньше звание Героя Советского Союза было присвоено четырем морским летчикам, летавшим на Берлин: полковнику Е. Н. Преображенскому, капитанам В. А. Гречишникову, А. Я. Ефремову и М. Н. Плоткину.

На торжественном митинге, состоявшемся в нашем соединении, выступили многие летчики и техники. Герои Советского Союза офицеры Малыгин, Крюков и Щелкунов поблагодарили Коммунистическую партию и Советское правительство за высокую награду, заверили коллектив воинов, что они отдадут все силы для окончательной победы над врагом. В принятой на митинге резолюции говорилось:

«Мы — летчики и штурманы, техники и механики, командиры и политработники, собравшись на торжественный митинг, посвященный присвоению звания Героя Советского Союза майорам Малыгину, Щелкунову и капитану Крюкову, от всей души поздравляем наших славных товарищей с высокой правительственной наградой. Мы гордимся, что в нашей семье появились первые Герои Советского Союза, мужественно и умело выполняющие сложные боевые задания командования. Героические дела, совершенные нашими боевыми товарищами, зовут нас всех преумножить свои усилия на скорейший разгром фашизма».

* * *

Особой интенсивности достигли действия нашей тяжелобомбардировочной авиации по Берлину летом сорок второго года. И это было вполне закономерно. За год войны во многом выросло летное и тактическое мастерство экипажей при полетах в ночных условиях. За это время значительно обновился парк машин: эвакуированная на восток авиационная промышленность сумела поставить фронту более 400 дальних бомбардировщиков.

По приказу Ставки Верховного Главнокомандования наши соединения и полки для полетов на Берлин выделили лучшие свои экипажи, летающие в любых погодных условиях дня и ночи. Несмотря на это, подготовка к каждому полету на аэродромах велась очень тщательно: летный состав до мельчайших подробностей изучал объекты удара, старательно производил навигационные и бомбардировочные расчеты, по нескольку раз уточняя маршрут полета. В боевой жизни экипажей началась новая ступень, предстоял экзамен на летную зрелость.

Летчики знали, что их цель — Берлин, его военные объекты, склады, штабы. Но, обдумывая поставленную задачу, каждый хранил в глубине сердца заветную мечту: получить главную цель — рейхстаг.

Тяжелым четырехмоторным самолетам ТБ-7 предстояло действовать с подмосковного аэродрома, двухмоторным ДБ-3 — с аэродрома подскока. В назначенный день большое количество двухмоторных бомбардировщиков перелетело с разных точек в район Андреаполя. Такой выбор был сделан не случайно. К тому времени этот район глубоко вклинивался в немецкую оборону и являлся наиболее удаленной на запад нашей территорией, что намного сокращало время полета к цели.

...Летний день клонился к вечеру, когда экипажи занимали свои места в кабинах. Все готово. Снаружи доносится хлопок сигнального выстрела. В небе повисает зеленая ракета. Нарастает звенящий рев моторов, и тяжело нагруженные машины через определенные промежутки времени начинают подниматься в воздух. Полевой аэродром для наших тяжелых машин оказался весьма неудобным: грунт ухабистый, вязкий, сразу за краем летного поля начинался лес. Летчикам приходилось взлетать «с подрывом», то есть движением штурвала насильно отрывать машину от поверхности аэродрома. И это было небезопасно, поскольку бомбардировщик еще не набирал нужной скорости. Но недаром такие наши командиры кораблей, как Вериженко, Каинов, Скворцов, Шапошников, летчики других полков Молодчий, Таран, Осипов, Бирюков, Уржунцев, Федоров и многие другие, считались одними из самых искусных мастеров техники пилотирования. Они умело поднимали самолеты в вечернее небо.

Самолеты легли на курс и вскоре уже летели над территорией, занятой противником. Где-то в стороне прошли наши истребители. Но вот они отстали, и тяжелые машины остались одни. С набором высоты они продолжали свой трудный полет, все дальше и дальше углубляясь во вражеский тыл. Проходит час, другой, третий, стрелка высотомера на корабле заместителя командира эскадрильи Героя Советского Союза Александра Молодчего показывает одно из конечных делений.

К Берлину экипаж Молодчего подошел первым. На земле включились зенитные прожекторы, и по небу начали шарить их голубоватые лучи. Они все ближе и ближе. Один скользнул по фюзеляжу корабля, и сразу же на подмогу ему устремился другой, потом третий. Молодчий резко отдал штурвал вперед и направил самолет в спасительную темноту. Правда, при этом пришлось потерять высоту, но зато прожекторы погасли.

Ночь над Берлином была лунная, темный массив затаившегося города хорошо просматривался сверху. Штурман Сергей Куликов вывел самолет на боевой курс. Вскоре послышался его голос:

— Бросаю бомбы!

Серия мощных фугасок отделилась от корабля и устремилась вниз. И вскоре — взрывы: один, второй, третий.

Члены экипажа не успели обменяться впечатлениями, как город вспыхнул огнем прожекторов. Сразу стало светло, как днем, даже светлее. Бомбардировщик оказался в перекрестии ярких лучей. Пространство вокруг запестрело вспышками. Радист Панфилов и стрелок Васильев не успевали предупреждать летчика:

— Разрывы слева... Спереди, справа... Сзади...

— Перестаньте считать, — приказал Молодчий. — Лучше передайте на землю: «Задание выполнили, возвращаемся домой».

«Возвращаемся домой» — легко сказать, но очень трудно сделать. Зенитчики фашистской столицы решили во что бы то ни стало расправиться с дерзкими советскими летчиками. Едва нашим самолетам удавалось вырваться из одного слепящего конуса, как их схватывал другой. Несколько минут продолжалась эта огненная свистопляска, но мужественные летчики выдержали ее. И как же было приятно экипажу Молодчего, выбравшемуся наконец из огня в темноту ночного неба, получить от командования телеграмму, состоящую всего из двух коротких слов: «Все ясно»!

К столице фашистской Германии подходили новые наши самолеты. С разных высот и направлений экипажи заходили на объекты, сбрасывали крупные и средние бомбы, вызывая на земле большие пожары и взрывы. Экипаж Павла Тарана прямым попаданием фугасок в юго-восточной части Берлина взорвал цех артиллерийского завода. Пламя пожара взметнулось в небо. Впоследствии пожар распространился на всю территорию военного предприятия. Экипаж Александра Шапошникова своими фугасами поджег на товарной станции эшелон цистерн с нефтью. Столбы огня и черного дыма стали было подниматься вверх, и вскоре пламя охватило значительную часть станции.

Не совсем удачно сложился полет у майора Вериженко. На маршруте в районе Гданьска его самолет был атакован двухмоторным ночным истребителем Ме-110. Благодаря высокой бдительности экипажа, и прежде всего начальника связи эскадрильи Юрия Мотова, который выполнял в полете обязанности стрелка-радиста, и воздушного стрелка Алексея Тубольцева, истребитель был отогнан дружным огнем турельных и кинжальных пулеметов. Выполняя противоистребительный маневр, экипаж несколько отклонился от курса, потерял высоту и в результате с некоторым опозданием вышел на Берлин. Пришлось, как говорится, в хвосте замыкающей группы бомбардировщиков заходить на объекты удара. Штурман Марк Иванович Ларкин, ориентируясь на огромные пожары, точно вывел корабль на железнодорожную станцию. Фугасные и зажигательные бомбы отделились от самолета и устремились вниз. В эти же секунды десятки мощных прожекторов включились и начали лихорадочно шарить в небе, вспышки снарядов гроздями повисли вокруг бомбардировщика. Экипажу никогда еще не приходилось подвергаться такому сильному обстрелу.

Уйти от лучей прожекторов практически было невозможно. Вериженко поглубже опустил сиденье, включил полный свет в кабине, чтобы не быть ослепленным прожекторами, и повел самолет, ориентируясь только по показаниям приборов. Несколько минут такого полета показались вечностью. И когда наконец самолет вырвался из зоны противовоздушной обороны, все члены экипажа облегченно вздохнули.

Действия нашей авиации по Берлину и во все последующие ночи были массированными и мощными. В них все больше и больше стали принимать участие четырехмоторные тяжелые самолеты, которые брали на борт около восьми тонн крупных и средних бомб, могли вести с помощью бортовых пушек круговую оборону от истребителей, летать в стратосфере, преодолевать огромные расстояния. Летчикам полюбились эти грозные послушные в управлении машины. При виде их они всегда испытывали чувство огромной гордости за свою Родину, которая в труднейших условиях войны сумела построить такие могучие воздушные корабли.

И в один из тех далеких дней майор Додонов пришел со своим экипажем на аэродром, чтобы осмотреть корабль и подготовить его к полету на Берлин. Самолет стоял, опираясь тяжелым телом на толстые и высокие — в рост человека — колеса. Раскинув могучие крылья и сверкая стеклами сетчатой сигарообразной кабины, он был устремлен в солнечное летнее небо.

— Хорош! — точно впервые увидев самолет, восхищенно сказал майор.

— Да, хорош, — подтвердил стоящий рядом борттехник Прокофьев. — Только вот ухода много требует.

— Такому красавцу по всем статьям положен отменный уход, — улыбаясь, заметил штурман Сергей Ушаков.

И Додонову, и Прокофьеву, и радисту Давиду Чхиквишвили шутка понравилась. Все дружно взялись за работу, а ведь было время, когда «красавец» казался недоступным «незнакомцем».

День и ночь экипаж не отходил от самолета. В напряженном труде люди узнавали не только самолет, но и друг друга. Каждый находил свое место в коллективе, спаянном взаимным доверием и строгой требовательностью командира. Но по-настоящему глубоко качества новой машины и каждого воина были проверены в боевых полетах. Экипаж Додонова летал на крупные железнодорожные узлы, аэродромы и сильно укрепленные пункты врага, расположенные в оперативной глубине обороны противника. Додоновцы достигали и таких дальних целей, как Гданьск, Кенигсберг, Тильзит. В порту Гданьск штурман Ушаков крупными бомбами взорвал склад топлива, в другой раз уничтожил причал легких надводных кораблей.

Как-то командир части полковник В. Лебедев вызвал к себе экипаж Додонова. Он объяснил наземную обстановку, которая складывалась так: немецко-фашистское командование готовилось к летнему наступлению, спешно подбрасывало к фронту резервы. На одном из железнодорожных узлов наша разведка обнаружила большое скопление эшелонов с войсками и боевой техникой. Требовалось нанести по этой цели мощный бомбовый удар. Обращаясь к Додонову и Ушакову, полковник сказал:

— Вашему экипажу предстоит идти на задание лидером-осветителем. Требуется в заданное время осветить цель, дать возможность бомбардировщикам прицельно сбросить груз бомб.

— Задание выполним! — твердо заверили Додонов и Ушаков.

Наступили сумерки. Технический состав заканчивал последние приготовления к полету. У машины Додонова шел спор.

— Прошу одного: помимо осветительных бомб подвесить на корабль и фугасные, — настойчиво говорил Ушаков.

— Нельзя, Сергей Федорович, инструкция не позволяет, — доказывал инженер эскадрильи. — Подвесим вам только осветительные.

— А я требую: на верхние держатели подвесьте крупные фугаски, — стоял на своем Ушаков. — Надо использовать боевые возможности нового самолета до конца.

Штурмана поддержали Додонов и командир эскадрильи. Просьба экипажа была удовлетворена. А когда на аэродроме совсем стемнело, самолет, управляемый Додоновым, первым порулил на старт и мастерски произвел взлет.

Набрав высоту, воздушный корабль лег на заданный штурманом курс. Ушаков сидел в кабине, склонившись над развернутой полетной картой. Временами он смотрел на компас, указатель скорости, быстро делал расчеты и аккуратно прокладывал фактическую линию полета самолета. Рядом с ним занимался своими делами его помощник бомбардир Васильченко.

Прошло полтора часа полета. Небо впереди стало быстро чернеть. Исчезли звезды. Вдруг ночную тьму прорезала молния. Самолет стало резко бросать из стороны в сторону.

— Гроза, — с досадой сказал майор Додонов. — Что будем делать, Сергей?

— Облака движутся на север. Предлагаю обходить их слева, — ответил Ушаков.

— Давид, слушай меня, — обращаясь к радисту, продолжал Додонов. — Передай всем экипажам: обходить грозу слева.

— Есть! — ответил Чхиквишвили.

Через полчаса болтанка прекратилась. Грозовая облачность медленно смещалась вправо, а затем и совсем исчезла. Ушаков уточнил на карте местонахождение своего самолета и от небольшого озерка проложил новую линию пути к цели. Об этом радист известил и все идущие сзади экипажи бомбардировщиков.

Вскоре показалась цель — железнодорожный узел. Ушаков повел корабль с наветренной стороны, чтобы сначала сбросить осветительные бомбы, а во втором заходе — фугасные и зажигательные. И вот в воздухе повисло множество «люстр». Из мрака ночи разом вырвались стальные линии рельсов, эшелоны, забившие все основные и запасные пути.

С земли, словно огненные сабли, взметнулись лучи прожекторов. Со всех сторон в небо потянулись трассы зенитных снарядов. Огненные шапки разрывов, казалось, покрыли все пространство над железнодорожным узлом и городом. И тут же над целью появились бомбардировщики, управляемые летчиками Курбаном, Асямовым, Мосалевым и многими другими. Серия крупных бомб, сброшенная штурманом Александром Штепенко, угодила прямо в выходные стрелки, а капитан Погожин попал в эшелон.

Второй заход экипаж Додонова сделал легко. Весь узел был виден как на ладони. Ушаков прицелился, и серия зажигательных и фугасных бомб полетела вниз. Вот она перепоясала эшелоны — разрыв бомб слился о пожарами и взрывами на станции. Весь узел стал походить на огромный пылающий костер.

...Вот и новый августовский день был уже на исходе, когда экипажи тяжелых воздушных кораблей стали подниматься в небо. Они получили задачу бомбить Берлин. Впереди боевого порядка идет экипаж Михаила Водопьянова. Бывалый летчик хорошо знаком с воздушной дорогой к фашистскому логову. За ним следуют экипажи Курбана, Асямова, Пусепа и других. В ту памятную ночь на объекты Центральной и Восточной Германии вылетало рекордное количество дальних бомбардировщиков.

Поднял свой корабль в воздух на цель номер один и майор Додонов. Штурман Ушаков, рассчитав курс, вел самолет на запад. Лейтенант Васильченко, сидевший в самом носу кабины, старался помочь штурману. Занимаясь астронавигацией, он внимательно следил за небом, измерял высоты звезд и прокладывал азимуты на полетной карте. Давид Чхиквишвили чутко ловил в эфире сигналы радиомаяка. Время от времени он сообщал на командный пункт:

— Все в порядке. Идем на цель.

И самолет, следуя в общем боевом порядке, все дальше и дальше уходил на запад. Ушаков тщательно проверял расчеты. Ошибиться нельзя — горючего в обрез, да и блуждать по глубокому вражескому тылу небезопасно. Молчание нарушил Додонов. Он увидел впереди и справа в двух местах зарево огней, лес прожекторов, пальбу зениток и поинтересовался у штурмана:

— Сергей, откуда это такой фейерверк взялся?

— Наших собратьев работа, — ответил Ушаков и пояснил: — «Ильюшины» бомбят Кенигсберг и Гданьск.

Воздушный корабль шел на большой высоте. Впереди был уже виден Одер, и вдруг под одним из моторов показалось пламя. Додонов приказал борттехнику:

— Выяснить, в чем дело.

Прокофьев полез в плоскость. Устраняя неисправность, он пробыл там несколько минут. Поднявшись в кабину, техник доложил командиру:

— Прогорел клапан воздушного самопуска. Третий двигатель работает с перебоями.

— До основной цели дойдем?

— Лучше бомбить запасную.

Было обидно и досадно, что так вышло: до Берлина рукой подать, а приходится идти на другую цель.

Додонов посоветовался со штурманом. Решили идти на Штеттин.

— Курс триста сорок! — командовал Ушаков.

Вскоре экипаж увидел над Штеттином несколько пачек светящих авиабомб — САБов, а на земле — разрывы серий бомб. Прожекторы обшаривали воздушное пространство.

— Видать, для многих кораблей Штеттин — основная цель, — желая успокоить экипаж, сказал лейтенант Васильченко.

— Видимо, так, — недовольным голосом ответил майор Додонов.

Гитлеровцы, очевидно, не ожидали налета наших самолетов на Штеттин: были настолько спокойны, что даже в ряде кварталов города не соблюдали как следует светомаскировку.

— Самоуверенные наглецы, — выводя самолет на боевой курс, ворчал Ушаков. — Сейчас вы получите...

Воспользовавшись светом «люстр» и первыми пожарами, полыхавшими на штеттинском железнодорожном узле, Ушаков точно прицелился, и тяжелые бомбы с нарастающей скоростью устремились к земле. Все они угодили на площадку товарной станции, вызвав там огромной силы взрыв. Облегченный корабль на трех моторах благополучно прибыл на свой аэродром.

Несмотря на некоторые неудачи, налет нашей авиации на крупные города фашистской Германии в ночь на 30 августа сорок второго года имел очень большое значение. По своим масштабам он превысил все предыдущие. Массированный налет дезорганизовал противовоздушную оборону немцев, позволил бомбардировщикам прицельно сбрасывать бомбы. В результате бомбового удара в Берлине, Штеттине, Кенигсберге и Гданьске за один налет возникло до 90 очагов пожара и 20 больших взрывов.

Наши дальние бомбардировщики и в оставшиеся месяцы сорок второго года, и в последующие годы войны, вплоть до ее последнего дня, продолжали громить Берлин и многие крупные военно-промышленные центры фашистской Германии. Эти удары приобретали огромное политическое и военное значение, они приближали окончательный разгром фашизма.

Многие участники полетов на Берлин и другие стратегические объекты гитлеровской Германии были удостоены высших наград нашей Родины. Так, летчики Молодчий, Таран, Осипов, Федоров, Кретов и штурман Сенько стали дважды Героями Советского Союза, летчики Додонов, Шапошников, Уржунцев, Бирюков и штурманы Ушаков, Ижутов, Алексеев — Героями Советского Союза.

До конца войны эти герои совершили сотни боевых полетов в стан врага, стали признанными мастерами бомбовых ударов. И не случайно во всех частях дальней авиации о них с большой теплотой говорили:

— Летящие впереди!

В жарких боях с врагом

До того как наши экипажи стали наносить удары по Берлину, наш полк выполнял разнообразные задачи в интересах наземных войск. На каких только участках Северо-Западного и Западного фронтов не появлялись дальние бомбардировщики! В жарких, тяжелых боях и сражениях проходили дни.

Одно время полк базировался в районе Новгорода на полевом аэродроме. С утра и до темной ночи воздух был наполнен гулом самолетов. Нагруженные до отказа бомбами, они с ревом поднимались в воздух и стремительно уходили на запад.

Вот и на этот раз: до рассвета еще далеко, а на аэродроме работа шла уже полным ходом. Техники и механики заботливо хлопотали у своих машин, готовя их к полету. Тем временем летные экипажи, собравшись в дощатом классе, изучали наземную и воздушную обстановку, прокладывали на картах маршруты полетов. Предстояло нанести бомбовый удар по скоплению живой силы и техники врага на подступах к городу Даугавпилсу.

Немецкие танковые и бронемеханизированные части, наступавшие вдоль железной и шоссейной дорог, намеревались с ходу преодолеть Западную Двину и на плечах наших войск ворваться в город. Но даугавпилсский гарнизон и подоспевшие части Красной Армии приостановили наступление гитлеровцев. И теперь, готовясь к полету, летчики думали об одном: как можно скорей обрушить груз бомб на голову врага, помочь наземным войскам разгромить фашистов.

Через час экипажи уже заняли места в своих кабинах. Я лечу со старшим лейтенантом Стогниевым. Быстро надев парашюты, мы проверяем свои рабочие места, аппаратуру, приборы. Но вот в небо взвиваются две зеленые ракеты — сигнал к запуску двигателей и выруливанию. После сбора на круге самолеты полка взяли курс на юго-запад. Ведущим летит майор Головатенко.

Нашу эскадрилью, как и в прошлых полетах, возглавляет капитан Третьяков. Под крылом проплывает родная земля. То тут, то там видны деревни, утопающие в садах проселки. А вокруг раскинулись обширные колхозные и совхозные поля. Перелески сменялись большими массивами лесов. По шоссейным и грунтовым дорогам в западном направлении двигались наши войска: шла артиллерия, на большой скорости стремились вперед танки. И на сердце становилось теплее. «Ну подожди, фашистская нечисть, возмездие придет», — подумал я. И тут же в наушниках услыхал голос Стогниева:

— Эскадрильям приказано перестроиться в колонну звеньев. Мы пойдем замыкающими.

По замыслу Командования ведущая эскадрилья во главе с Головатенко должна нанести удар по Даугавпилсскому аэродрому, на котором, по данным разведки, несколько часов назад приземлилась большая группа «мессеров». Перед летчиками ставилась задача: вывести из строя летное поле и уничтожить самолеты, чтобы не дать возможности истребителям действовать против наших бомбардировщиков и наземных войск.

Головатенко еще издали увидел аэродром, где на стоянках расположилось полтора десятка вражеских машин, а чуть дальше, в кустарнике, виднелось несколько брезентовых палаток. «Какая самонадеянность! — подумал майор. — Расселись, как у себя дома. Ну подождите же, непрошеные гости!..»

Прервав свои мысли, Головатенко через радиста скомандовал:

— Ведомым эскадрильям действовать самостоятельно. Возврат на свою точку в составе подразделений!

Бросив взгляд вниз, Головатенко увидел, как у нескольких истребителей заработали моторы.

— Бить по истребителям!—приказал командир ведомым звеньям. И тут же развернул группу в направлении стоянок.

Пара вражеских самолетов успела оторваться от земли и подняться в воздух, других же настигли фугасные и осколочные бомбы.

— Еще заход по бензозаправщикам, по палаткам фрицев! — командует Головатенко.

Рев моторов, взрывы бомб, треск пулеметных очередей — все слилось в единый грозный гул. Внизу горят истребители, пылают автомашины... Темно-серый дым поднялся над аэродромом.

Командиры других подразделений повели экипажи в район заданных целей. Вот в утренней дымке показалась Западная Двина, взорванные мосты и далее, по ее левому берегу, в кустарнике, — большое скопление танков и автомашин. На воду были спущены понтонные лодки. Противник прошлой ночью намеревался форсировать водный рубеж, чтобы дальше развивать свое наступление на Псков, Ленинград. Подразделения Крюкова и Голубенкова с ходу ринулись на врага. Посыпались бомбы, застрочили бортовые пулеметы. Сильные взрывы, пожары.

Разойдясь по звеньям, экипажи бомбардировщиков вновь заходят на цель. Надо сбросить бомбы, подвешенные на внутренних держателях. Свежий восточный ветер быстро сносил столбы дыма и пыли. Опять отчетливо стал виден берег реки. Штурман капитан Муралбеков в одном-двух километрах западнее от того места, куда были сброшены первые серии бомб, заметил скопление тягачей с артиллерией, замаскированных кустарником. Он немедленно сообщил об этом командиру. И тут же послышался голос Крюкова:

— Западнее нашей цели, на берегу реки, скопление пушек. Бейте их!

И вот самолеты снова на боевом курсе. Штурманы прицелились, и серии фугасок летят в гущу тягачей. Некоторые из них тут же загорелись, другие от сильной взрывной волны перевернулись набок. Но бомбардировщики продолжают свой стремительный удар по врагу. Они снижаются до бреющего полета и огнем бортового оружия расстреливают бегущих в панике фашистов. Бесстрашно действовал в этой группе экипаж старшего политрука А. Шапошникова.

Вот показалась и наша цель. С малой высоты местность просматривается отлично. На большом участке шоссейной дороги, юго-западнее Даугавпилса, длинной цепочкой стоят автотягачи с орудиями и прислугой, легкие танкетки, автомашины, груженные боеприпасами, штабные автобусы и множество другой военной техники. Вся эта колонна двигалась прошлой ночью к Двинску, имея намерение форсировать реку, с ходу захватить город. Но, встретив сильное сопротивление наших войск, гитлеровское командование вынуждено было остановить продвижение своих войск. И теперь, словно в половодье, когда перед каким-то препятствием скапливаются льдины, на шоссе образовалась настоящая пробка, заторы военной техники и живой силы врага. Да! Время нашего бомбового Удара было выбрано на редкость удачное — в ранний утренний час, при облачной погоде, когда немцы меньше всего могли ожидать налета нашей авиации.

Капитан Третьяков вел эскадрилью несколько в стороне от шоссе. Вскоре послышался голос Стогниева:

— Командир приказал перестроить звенья в змейку, бомбить будем с индивидуальным прицеливанием. Понятно?

— Ясно! — ответил я и, прильнув к прицелу, стал ждать приближения цели.

Мы пролетели параллельно шоссе, и хорошо была видна вся картина боя. Как только звенья Третьякова и Трегитько легли на боевой курс и с самолетов посыпались первые серии бомб, противник открыл сильный пулеметный огонь. Но поздно: фугаски рвались прямо на дороге, в гуще скопления живой силы и техники врага. Бомбардировщики, маневрируя, уходили в сторону, чтобы развернуться и сделать второй заход.

Наконец заговорил и наш командир звена капитан Ковалец:

— У дорожной будки танкетки и автомашины. Бомбить по ним!

Нервы напряжены до предела, когда под огнем врага ведешь боковую наводку и прицеливание. «Только бы не промахнуться!» — стучало в голове. А навстречу, будто светлячки, уже летят пучки трассирующих пуль. Несмотря ни на что, я делаю довороты самолета. Нажата боевая кнопка. И тут же вниз посыпались бомбы с наружных держателей. Прицельные данные оказались точными: на дороге рвались бомбы, загорелась техника противника.

При втором заходе быстро открыл люки, прицелился и только успел сбросить бомбы, как услыхал тревожный голос стрелка-радиста Алексея Сарычева:

— За нами гонится «мессершмитт»!

И тут же:

— Их два!

Впереди нас, метрах в восьмистах, летят капитан Ковалец и старший лейтенант Каинов. Надо бы быстрей пристроиться к ним и занять надежную оборону, но разве успеешь это сделать, когда «мессеры» на большой скорости идут на сближение с нами?

— Огонь по истребителям вести прицельный! — приказал Стогниев.

И тут же заговорили наши крупнокалиберные пулеметы. Самолет словно встрепенулся, задрожал всем корпусом.

— Ага, струсил, отваливаешь! — на миг прекратив стрельбу, кричит радист.

Но радоваться еще рано. Сверху на нас от кромки облачности на огромной скорости пикировал другой «мессер». Вот он, несмотря на новые трассы пуль, посылаемые Сарычевым, сблизился с нашим самолетом и открыл по нему ураганный огонь. Трассирующие пули летят вдоль фюзеляжа, ударяются о консоли плоскости. И в это время послышался хрипловатый стон сержанта Сарычева:

— Ранен...

Мы были уже совсем недалеко от бомбардировщиков своего звена, когда услыхали приказ Ковальца:

— Прикрыться облачностью!

Выжимая из двигателей все, что можно, Стогниев повел самолет вверх. Теперь трассы пуль сыпались на нас снизу. Но, к нашему счастью, мы выиграли у врага драгоценные секунды, успели войти в облака и тем самым обезопасить свой дальнейший полет.

Сарычев дрожащим голосом доложил, что получил тяжелое ранение: две пули прошили правый пах. Стогниев участливо посоветовал:

— Потерпи, Алеша. До посадки недалеко. Попробуй потуже затянуть поясной ремень...

Долгое время из кабины Сарычева не было никаких вестей. Но вот наконец он сообщил:

— Кровотечение уменьшилось, чувствую себя сносно.

Обратный путь занял у нас более часа. Летели над нижней кромкой облачности кратчайшим путем и на повышенной скорости. Сарычев крепился, даже сам передал на землю радиограмму, что ранен.

После приземления мы подрулили к командному пункту, где уже стояла наготове санитарная машина. Со всех сторон ее окружали воины. Сарычева, бледного и как-то сразу осунувшегося, извлекли из кабины и положили на носилки.

— Спасибо, дорогие, — сказал Сарычев, когда мы бережно укладывали его в «санитарку».

Вскоре Сарычева увезли в дивизионный госпиталь, а оттуда он был эвакуирован в тыл. И только через год вернулся сержант в родной полк. В его документах значилось: «Сержант Сарычев ограниченно годен к летной работе». Вначале радиста устроили в полковой радиоузел дежурным. Но через месяц-другой он упросил командира полка, чтобы ему разрешили занять место боевого радиста. Он вновь стал летать в глубокий тыл врага на самые ответственные задания. За храбрость и мужество в боях с немецкими захватчиками Алексей Сарычев заслуженно был награжден боевыми орденами и медалями.

...На следующий день после полета в район Даугавпилса парторг полка старший политрук Константин Вяльдин сообщил нам, что по радио было передано сообщение Советского информбюро о действиях бомбардировочной авиации по наступающим гитлеровским войскам в Прибалтике и Белоруссии.

А еще через день на аэродром пришли центральные газеты, и все мы с удовлетворением читали в «Правде»: «Несмотря на плохие, а местами нелетные условия, наша авиация 1 июля успешно действовала по танковым войскам противника на Даугавпилсском (Двинском) и Минском направлениях, уничтожая материальную часть и авиацию противника в воздухе и на земле, препятствовала подвозу горючего, боеприпасов и задерживала выдвижение мотопехоты противника».

* * *

Фронт борьбы с наступающим врагом становился все шире. Не только полки, но подчас даже подразделения стали получать разные задачи: одним надо было бомбить скопления войск на дорогах, другим — бить врага у крупных населенных пунктов, третьим — уничтожить переправу через реку Западная Двина. Летный состав понимал: все задания трудные, для их выполнения потребуется не только смелость и решительность, но и умение, находчивость каждого экипажа при действиях по целям.

Спустя сутки после нашего полета обстановка в районе Даугавпилса сложилась так. В двадцати пяти километрах западнее города противник, пытаясь любой ценой преодолеть водный рубеж, сосредоточил значительное количество мотопехоты, много танков. Эскадрильи капитанов Крюкова, Голубенкова вылетели с аэродрома на рассвете, имея задачу ударить по скоплению техники врага. Экипажи скрытно подошли к заданному району, развернулись и на малой высоте пошли вдоль реки Западная Двина. Сначала заговорили передние пулеметы, поливая врага свинцовым дождем. Как только самолеты подошли ближе, штурманы засыпали скопление вражеских войск фугасными и осколочными бомбами. Вслед за тем открыли огонь воздушные стрелки-радисты. На выполнение этой задачи потребовалось несколько минут. Командиры подразделений со своими экипажами сожгли несколько танков, уничтожили большое количество автомашин с пехотой.

Перед экипажами нашей эскадрильи стояла другая задача: любой ценой разрушить у города Круспилса переправу. Кажется, задача ясна до предела. Но как ее практически осуществить? Ведь переправа, если на нее смотреть с воздуха, это узкая полоска, связывающая берега реки. Для того чтобы уничтожить ее, надо сбрасывать бомбы точно в полотно переправы или в трех — пяти метрах в ту или другую сторону от нее.

Командование придавало нашему полету исключительно важное значение. Уничтожение переправы на некоторое время приостановит продвижение фашистов вперед. И вот мы поднялись в воздух и пошли по заданному маршруту. Погода на этот раз была сравнительно устойчивой: облачность высокая, с большими разрывами, вертикальная и горизонтальная видимость хорошая.

Еще издали мы заметили город Круспилс. Заходим на цель с северо-востока. Одно звено за другим. Вскоре на горизонте показалась широкая река. Все ближе и ближе подходим к ней. Но где же полотно переправы? Голубовато-серая волнистая поверхность реки явно скрывала ее узкую полоску.

Вдруг ведущее звено стало резко разворачиваться вправо. То же самое сделали и мы, ведомые звенья. А еще через несколько секунд с самолета Третьякова посыпались ротативно-рассеивающие авиабомбы (РРАБы). По еле заметной полоске переправы наспех прицелились и штурманы других звеньев. И — какая жалость! Сотни осколочных бомб весом от двух с половиной и до пяти килограммов падали левее цели с перелетом. Правда, значительная часть бомб рвалась на берегу в гуще скопления автомашин. Это, конечно, неплохо. Но ведь перед экипажами стояла совсем другая задача!

— Еще заход! — приказал Третьяков.

Мы развернулись далеко от цели. Курс взяли с поправкой на боковой ветер. И вот в колонне звеньев на хорошей скорости начали повторный штурм переправы. К этому моменту противник несколько оправился и встретил нас кучным зенитным огнем. В этих условиях боевой курс и скорость выдерживались неточно, и серии бомб опять ложились с перелетом. Но теперь они рвались больше всего в воде и на противоположном берегу, на окраине населенного пункта, откуда строчили зенитные пулеметы.

— Переправа цела! — доложил наш новый воздушный стрелок-радист Николай Суббота.

— Видать, не доросли для удара по переправам, — зло заключил летчик Стогниев.

Мне захотелось тут же возразить командиру, сказать ему, что мосты, переправы, корабли в море редко кому из летчиков удавалось уничтожать с первого удара, да еще таким малым количеством самолетов. Но я промолчал. Молча мы летели весь путь до аэродрома. После посадки пошли на командный пункт, чтобы доложить о результатах полета. По дороге я не удержался и ответил Стогниеву на его брошенную в полете фразу:

— Ты, Григорий, может, и прав, что мы не доросли до того, чтоб с ходу разрушать переправы. Но разве можно разбить переправу таким небольшим нарядом самолетов?

Стогниев посмотрел мне в глаза и медленно, подчеркивая каждое слово, ответил:

— Если другого выхода нет — можно!

На вопрос же начальника штаба полка подполковника Поручаева, что надо сделать, чтобы уничтожить переправу у Круспилса, Стогниев, не задумываясь, сказал:

— Лучше подготовиться на земле. — И, посмотрев на меня, добавил: — Увеличить наряд самолетов.

Командование приняло решение — произвести повторный удар по переправе. Мы стартовали с аэродрома двумя девятками. Замыкающим шло подразделение капитана Голубенкова. Весь маршрут до цели проходил спокойно. Ветер был попутный, и мы сравнительно быстро долетели до района Круспилса. Здесь шли бои. Город горел: густой дым высоко поднимался вверх.

Вскоре показалась деревня с небольшой церковью в центре. Отсюда должен начаться штурм переправы, От деревни до цели всего двадцать километров, или три с половиной минуты полета. За такое короткое время мы должны перестроиться в колонну звеньев, уточнить прицельные данные для сбрасывания ротативно-рассеивающих бомб. Все это должно быть исполнено точно и быстро.

И вот с флагманского самолета поступила команда:

— Боевой!

Звенья одно за другим устремились в направлении к переправе. Вскоре показалось ее темновато-серое полотно, по которому с небольшими интервалами двигались автомашины и другая военная техника.

— Сброс! — кричит штурман капитан Никольский.

И РРАБы, сильно вращаясь, полетели со всех самолетов первого звена вниз. От вращения лопаются металлические пояса, аппараты раскрываются, и из их огромных туловищ сыплются бомбы. Вдогонку им летят другие осколочные и фугасные бомбы, со второго, третьего — со всех звеньев группы. И тут же застрочили с разных сторон зенитные пулеметы, пушки.

— Переправа рушится! — доложил младший сержант Суббота.

Много бомб угодило в тот конец переправы, который крепился к левому берегу реки. Отчетливо было видно, как тряслись, дыбились на воде понтонные лодки и с них слетали настилы, шедшие по ним автомашины, артиллерия. Но большая часть переправы, закрепленная на противоположном берегу, уцелела. И теперь ее несло по течению на середину русла, прибивало к берегу.

По заданию мы должны были сбросить бомбы с внутренних держателей по скоплению вражеской техники у переправы. Но теперь все менялось. Надо было любой ценой разрушить уцелевшую цепочку понтонных лодок, в противном случае немцы очень скоро смогут восстановить переправу. Именно такое решение и принял командир группы капитан Третьяков.

— Работать по понтонным лодкам, прибитым к берегу! — приказал командир.

И вот мы снова у цели. Открыты люки. В прицельные данные введены необходимые поправки, так как заход делаем против ветра. Несколько томительных секунд — и наши бомбы в клочья разнесли понтонные лодки, вскопали берег, где в редком кустарнике немцы организовали для автомашин заправочный пункт. Но и фашисты не дремали. Они хорошо знали: самолеты вернутся, чтобы освободиться от остатка бомб. Зенитчики встретили нас организованным и метким огнем. Многие самолеты получили пробоины в фюзеляже, плоскостях. А машина лейтенанта Николая Белоусова стала вдруг сильно крениться и резко пошла на снижение. С большим трудом летчик выровнял бомбардировщик и продолжал горизонтальный полет в сторону наших наземных войск. Загорелась правая плоскость. Вот-вот могли воспламениться бензобаки. Когда немецкие войска остались далеко позади, лейтенант подал членам экипажа команду «Покинуть самолет!».

Белоусов выбросился с парашютом последним за какие-нибудь пятнадцать-двадцать секунд до взрыва самолета. У летчика до боли сжалось сердце, когда он, сидя на парашютных лямках, увидел, как развалился в воз духе его бомбардировщик.

Приземлились воины удачно. На следующий день весь экипаж Белоусова благополучно возвратился на аэродром. Через некоторое время, получив другой самолет, воины продолжали летать на бомбардировку наступающих войск врага.

* * *

Задание по уничтожению переправы было выполнено успешно, однако летчики и штурманы, собравшись на КП, открыто высказывали недовольство тактикой своих действий в районе целей.

— Что-то мы не так делаем, — бросив планшет на стол и вытирая платком раскрасневшееся широкоскулое лицо, с досадой проговорил капитан Ковалец. — Переправу накрыли только со второго раза.

— Зенитки врага не дают нам прицелиться, — вставил худощавый, с впалыми глазами штурман капитан Грачев.

— Вот-вот, — подхватил Ковалец. — Мы действуем нерасчетливо, напролом. А какой от этого толк? Несем боевые потери. Да и помощь от нас пехотинцам очень небольшая.

— Может быть, прекратить полеты? — с иронией спросил начальник штаба полка Поручаев.

— Нет, полеты прекращать нельзя, — разгоряченно и обидчиво ответил Ковалец. — Но если уж действовать, то с умом, тактически грамотно. А что же получается у нас? Летим на такую сложную цель, как переправа, а сами хорошенько не знаем, где она и как выглядит с воздуха. А о зенитных средствах и говорить не приходится — мы их почти совсем не берем в расчет. Правильно это?

— Неправильно! — вырвалось у летчика комсомольца Булыгина. — О зенитках мы должны знать все, и тогда наш экипаж первым пойдет бомбить их.

В разговор вступил штурман дивизии майор Василий Иванович Малыгин.

— Капитан Ковалец дело говорит. Без разведки «на себя» мы не можем в дальнейшем действовать успешно. Завтра полк летит бомбить переправу через реку Березину. В боевом распоряжении значится: переправа юго-восточнее города Борисова. Но этого мало для того, чтобы с ходу выйти на цель и метко сбросить по ней бомбы. Было бы неплохо сейчас же послать туда разведчика.

Майор Юспин — заместитель командира полка — внимательно слушал разговор офицеров. Тут же он спросил у штурмана майора Ларкина:

— Сколько потребуется времени для полета на разведку? Успеет ли подготовиться экипаж? — И, выслушав ответ, коротко приказал: — В разведку пойдет капитан Ковалец, а с ним... — Юспин посмотрел в мою сторону: — С ним полетит лейтенант Крылов. Он у нас еще с финской войны признанный разведчик-фотограф.

Признаться, в душе я был очень рад, что именно мне командир поручает лететь с Ковальцом и разведать переправу.

Пока я прокладывал на карте маршрут, производил расчеты, из вышестоящего штаба пришло разрешение на наш полет. По дороге на стоянку Василий Иванович Малыгин вдруг мягко и оживленно заговорил:

— А помнишь, Алексей, зиму сорокового года, полеты в лютый мороз? Цели-то в трудных условиях отыскивали, метко бомбили их и успевали фотографировать.

Да, мне хорошо запомнилась та суровая зима, особенно первый боевой вылет. В составе полковой группы, которую вел Малыгин, мы полетели на бомбардировку железнодорожного узла для уничтожения скопившихся там эшелонов. Накануне на предполетной подготовке Малыгин на карте и схемах показал нам всем цель, подходы к ней, видимость ее с высоты бомбометания. Заканчивая свои объяснения о цели, он предупредил:

— При резком ухудшении погоды — бомбить самостоятельно. На заснеженном ландшафте местности вы увидите «паука» — узел железных и наезженных шоссейных дорог.

После того как мы набрали высоту, погода стала ухудшаться. Видимость наземных ориентиров была слабой, и я остро почувствовал, что в сложных условиях еще не умею правильно следить за землей, за приборами, вести нужные измерения и вычисления, не могу и распределить свое внимание. Внизу мелькали узкие полоски дорог, замерзшие русла рек, похожие одно на другое. Все это мне казалось однообразным, трудно различимым. И только когда группа ближе подошла к заливу, я смог уточнить свои данные и поставить соответствующую отметку на карте.

Погода становилась все хуже и хуже. Я не заметил, как группа пролетела линию фронта. А потом, попав в район сплошных траншей, дорог, тропинок, уже не смог точно определить подходы к району заданной цели.

— Открыть люки! Ведущий подал сигнал на бомбометание, — услышал я голос летчика Димы Найдуса.

А через несколько минут, когда с ведущего самолета оторвалась первая бомба, я нажал на боевую кнопку. Одновременно нажал я и на рычаг фотоаппарата, произвел фотографирование цеди. Серии бомб всей группы перепоясали плохо видимую с высоты железнодорожную станцию. Тут я понял, что заданную цель при таких погодных условиях я самостоятельно не смог бы найти, так как у меня не было практического опыта ориентировки в сложных метеоусловиях.

После посадки на командном пункте Малыгин спросил меня:

— Ну, как дела? Цель сфотографировали?

Не скрывая своего сомнения относительно точности выхода на станцию, я ответил:

— Да, кажется, снимки получились. Но вот при визуальном наблюдении станция почему-то выглядит не так, как на карте.

Малыгин взял у меня бортовой журнал, проверил мои лаконичные записи и, развернув карту, сказал:

— Покажите, с каким курсом мы заходили и как расположились серии бомб.

Я не ожидал такого вопроса и сильно смутился. Малыгин видел это и, не дождавшись ответа, улыбчиво продолжал:

— Обстановка не позволила нам зайти на цель с прежним курсом, то есть с запада. Мы зашли на цель с юго-востока, отсюда при сильной дымке она лучше просматривалась. А вам совет: учитесь ориентировке в сложных условиях. В нашей штурманской профессии это — один из главных вопросов.

Мой боевой опыт убедил меня в том, что искусство поиска цели — одна из важных задач экипажа бомбардировщика, особенно его штурмана. И я начал упорно осваивать методы ведения общей и детальной ориентировки в разнообразных условиях полета. Перед каждым боевым вылетом долго и тщательно изучал по картам крупного масштаба, по фотоснимкам цель, ее конфигурацию, видимость с различных направлений, а также и подходы к ней. После этого я изучал всю навигационную обстановку вокруг цели почти наизусть, потому что понимал: в боевой обстановке у штурмана нет времени на выполнение всякого рода дополнительных расчетов в районе цели, на сличение карты с местностью для распознавания того или иного ориентира и самого объекта удара.

Если после первого полета я не смог точно указать, как заходила группа самолетов на цель, не сумел при подходе распознать заданный объект бомбометания, то в последующих вылетах, настойчиво тренируя себя в искусстве поиска цели, стал лучше вести ориентировку, метко обрушивать на врага огонь фугасок, точней фотографировать объекты.

Мы с Малыгиным совершили за те немногие месяцы войны с белофинами довольно большое количество боевых вылетов, за что, как и многие наши товарищи по полку, были награждены орденом Красного Знамени. Хорошо помню, как тогда Василий Иванович, поздравляя с наградой, тепло сказал мне:

— Это тебе за успешные боевые полеты. — И тут же, улыбаясь, добавил: — И за то, что всем сердцем полюбил свою нелегкую, но очень нужную профессию...

И теперь, провожая нас в разведывательный полет, напоминая о прошлом, Василий Иванович, видимо, хотел лишний раз подбодрить меня, вселить уверенность в успешном выполнении задания. На прощание он сказал нам:

— В воздухе действуйте по обстановке.

Мы отправились в полет.

...Над городом Борисовом и его окрестностями в безоблачном небе не было видно ни одного самолета. Обойдя затянутый густым дымом город с запада, мы продолжали полет вдоль реки. И как только пересекли автостраду Борисов — Минск, сразу же заметили на серо-голубоватой глади Березины ленту переправы. Она была опущена на несколько сантиметров под воду, и при плохой видимости вряд ли можно было ее сразу обнаружить. К городу Борисову по автостраде двигались одиночные автомашины. На обочинах и возле дорожных съездов еле просматривалась замаскированная военная техника. Берег с той и другой стороны переправы усеян разбитыми вражескими автомашинами, орудиями. Всюду видны очаги еще не потухших пожаров. Значит, совсем недавно здесь побывали наши друзья — бомбардировщики.

— Работка стоящая! — подал голос стрелок-радист старшина Иван Балакин.

— Да, неплохая, а вот переправа целехонька, — ответил Ковалец. — Ночью фашисты будут переправлять по ней войска.

Много лет я знал коммуниста Александра Дмитриевича Ковальца, одного из самых волевых и хорошо подготовленных во всех отношениях летчиков. Он, горячий патриот Родины, всегда и во всем свято выполнял воинский долг. Много сил и энергии он отдал сколачиванию звена. Еще задолго до войны капитан вывел свой небольшой коллектив в число лучших в части. Его подчиненные, следуя примеру командира, ни на шаг не отступали от требований уставов, присяги. С первых дней войны капитан Ковалец и его питомцы принимали активное участие во всех боевых полетах, беспощадно громили фашистов.

И вот я снова с ним в одном экипаже, в трудном разведывательном полете. Мы отошли вправо, развернулись над селом и на высоте тысяча сто метров легли на боевой курс. Фотоаппарат АФА-13 был заранее поставлен в пяту бомбардировочного прицела. И, как только показались подходы к переправе, я начал снимать. Аппарат этот старой конструкции. И мне после каждого снимка приходилось вращать огромную рукоятку, чтобы на новом кадрике пленки получить очередной снимок. Ковалец точно выдерживал курс, летел словно по нитке. Вот уже пройдена середина реки, ясно виден противоположный берег. «Но почему молчит зенитка?» — сверлило у меня в голове.

— А, фашист, не желаешь демаскироваться, — возмутился Ковалец. — Но мы заставим тебя заговорить!

И капитан тут же отдал экипажу приказ: «На обратном пути, в бреющем полете, из всех бортовых пулеметов бить по замаскированному в кустарнике врагу».

С восточным курсом мы прошли еще три — пять минут. На автостраде Борисов — Толочин неожиданно для себя обнаружили большое скопление живой силы, танков, артиллерии и другой техники врага. А чуть подальше — на дороге и в прилегающих пунктах — шли сильные бои. Видно, создав плацдарм на восточном берегу Березины, гитлеровцы делали все, чтобы расширить его, двигаться дальше на Оршу, Смоленск, Москву. Разведывательные данные я тщательно нанес на карту.

— Теперь прочешем зенитчиков, — приказал капитан.

Тут же он круто развернул самолет и спикировал на густой кустарник, разросшийся на восточном берегу реки.

— Огонь!

Не успели мы с радистом дать по две-три короткие очереди по гряде кустарника, как оттуда полетели в сторону бомбардировщика разноцветные трассы пуль и снарядов. Они рвались сзади и выше нас.

— Ага, вот где притаились! Ну погодите же! — кричал командир.

Он резко менял направление, скорость полета. Когда мы долетели до середины реки, заговорили зенитные батареи, установленные в молодом ельнике. Было видно, что противник наконец решил разделаться с разведчиком. Ведя непрерывный ответный огонь, наш самолет выбрался из зоны зенитного обстрела и на повышенной скорости лег на обратный маршрут. Еще не наступила темнота, когда мы произвели посадку.

На пути к аэродрому мы с капитаном в деталях обговорили все, что касалось предстоящего налета на переправу. И вот теперь, когда наш доклад командиру соединения полковнику Батурину о разведке цели был окончен, Ковалец, немного смущаясь, сказал:

— Прошу разрешить, товарищ полковник, доложить о некоторых наметках. Наш план со штурманом таков.

Расположившись вокруг длинного стола, разложив карты крупного масштаба, работники штаба стали наносить на них наземную обстановку. К столу подошли командиры подразделений, их штурманы.

— Два звена в голове боевого порядка, которые я хотел бы повести сам, надо послать на уничтожение зенитных батарей, — продолжал капитан. — За ними — группу, состоящую из четырех звеньев с подвеской ротативно-рассеивающих авиабомб и осколочных бомб, надо направить на переправу. За начало боевого пути надо взять вот это село с церковью. Оно находится точно в створе с переправой и другим поселком с кирпичными постройками, что стоит на восточном берегу реки. Ориентируясь по ним и точно выдерживая направление полета, группа выйдет на переправу и разрушит ее. По сигналу, подаваемому по внутренней связи, я отхожу от цели в сторону, бью по удаленным зенитным батареям. Бомбардировщики же, продолжая полет по прямой, всю свою мощь обрушивают на переправу.

Сделав на карте карандашом какую-то пометку, Ковалец продолжал:

— При таком расчете мы экономим часть сил. Их с успехом можно использовать для удара по скоплению танков и артиллерии противника, вклинившихся в оборону наших войск восточнее города Борисова.

— Все это хорошо, — вставил Батурин. — Но, допустим, случилось такое: группа бомбардировщиков не справилась с задачей, перенрава осталась неразрушенной. Что же тогда делать?

— Пустить через переправу резервную группу. На всякий случай, для подстраховки.

С минуту длилось молчание. И командир соединения, и летчики рассматривали карту района цели, оценивая внесенное предложение.

— Ковалец прав: переправа при такой расстановке сил будет разрушена первой группой, и мы еще сумеем помочь нашим пехотинцам, — нарушив молчание, сказал штурман полка майор Ларкин.

— Бомбовый удар лучше всего нанести вскоре после рассвета, — подхватил летчик лейтенант Булыгин. — В это время на реке нет волн, цель будет лучше просматриваться. Да и фашисты еще спят в такую рань.

Летчики заулыбались. Но вот поднялся командир соединения, и лица снова стали серьезными.

— Предложения экипажа разведчиков дельные, — сказал Батурин. — Сейчас доложу обо всем в вышестоящий штаб. — И тут же, обращаясь к майору Юспину, полковник продолжал: — Надо немедленно готовить экипажи к заданию. Боевой порядок такой: два звена во главе с капитаном Ковальцом подавляют зенитки, капитан Голубенков поведет первую ударную группу, замыкающими пойдут вторая и третья эскадрильи. Подразделения соседнего двухсотого полка будут действовать в этом же районе.

Вскоре из штаба принесли фотопланшеты. На них отчетливо видна переправа и несколько хуже — замаскированные зенитные точки, скопления военной техники. Но специалисты легко расшифровали все снимки, указали летному составу места наибольшего сосредоточения войск и техники противника.

Пока летный состав отдыхал, техники и механики всю ночь готовили самолеты к заданию. Чуть забрезжил рассвет, и аэродром ожил. Экипажи стали выруливать на линию исполнительного старта. Первым поднялся в воздух капитан Ковалец, за ним устремились еще пять экипажей. С интервалом в десять минут взлетела наша ударная группа, а за ней — остальные бомбардировщики полка.

Мы летели в группе капитана Голубенкова. Еще издали увидели над районом переправы белые шапки разрывов зенитных снарядов, цепочки трассирующих пулеметных очередей, а между ними — маневрирующие бомбардировщики. Это однополчане во главе с коммунистом Александром Ковальцом подавляли зенитные батареи врага. На головы фашистов они бросали осколочные бомбы, поливали врага свинцом из пулеметов.

Как только под нами оказался сверкающий на солнце купол церкви, Голубенков подал по радио сигнал о том, что находится на боевом курсе. Я записал в бортовой журнал: «5 июля 1941 года 4 часа 41 минута».

— Освободить коридор! — приказал Голубенков.

И тут же звенья Ковальца, продолжая подавлять зенитные средства, несколько отошли от переправы в сторону, освобождая нашей группе путь.

Вскоре впереди и немного правее, на зеркальной глади Березины, показалась переправа. По ней двигались танки и автомашины. Прильнув к прицелу, штурман группы Владимир Шведовский внимательно следил за целью. Он довернул самолет на три градуса вправо. Нажал на боевую кнопку сбрасывателя. Ротативно-рассеивающие бомбы, отделившись от самолета, моментально лопаются. И сотни мелких и средних бомб со всех кораблей первого и второго звеньев падают вниз. Вот они рвутся рядом с переправой, но не достигают цели. В некоторых местах с переправы сорваны настилы, сбиты волной некоторые автомашины, но полотно переправы по-прежнему цело. По нему торопливо ползут танки, автомашины...

В эскадрилье Голубенкова замыкающим летит звено старшего лейтенанта Карымова — на редкость крепкий, сколоченный коллектив воздушных воинов. До войны звено по всем видам боевой и политической подготовки имело наивысшую оценку, занимало первое место в соединении. Офицер Карымов считался очень тихим и скромным человеком. По тихость его — особенная: про него говорили в полку, что в нем сидит «тихое упрямство».

В самом деле: увидит Карымов в другом подразделении что-либо стоящее внимания и, пока не разберется, что к чему, не уйдет с аэродрома, хотя бы это стоило времени. Зато на следующий день он подробно расскажет обо всем подчиненным и обязательно будет добиваться от них, чтобы новые методы были реализованы и применены на практике. Так было, например, с освоением радиокомпаса «Чайка». Перед самой войной перегнали на аэродром несколько десятков новых самолетов, оборудованных радиокомпасом. Узнал об этом Карымов и потерял покой. Много времени он просидел со штурманом звена лейтенантом Белых в кабине самолета, пока не освоил новую радиоаппаратуру. И конечно, все это стало достоянием его подчиненных — летчиков, штурманов.

Особенно полюбился Карымову молодой летчик Николай Булыгин — спокойный, малоразговорчивый, сдержанный, но настойчивый офицер. Карымов к нему присматривался, изучал, а потом предложил совместно осваивать новую технику и ее боевое применение. Они первыми среди летчиков эскадрильи закончили программу полетов в «закрытой кабине», первыми стали осваивать и полеты в ночных условиях, помогали своим товарищам, друзьям.

— Все это нам пригодится в боях с врагом, — говорил своим подчиненным командир звена.

Так оно и вышло. Хорошие знания, полученные во время учебы, высокое и благородное чувство боевой дружбы и войскового товарищества пригодились летчикам в боях с немецко-фашистскими захватчиками. С первых же дней войны летчики звена Карымова по нескольку раз в день вылетали на задание.

Особенно отличился лейтенант Булыгин. В любую, самую сложную погоду он шел в полет. Сотни бомб сбросил Булыгин на головы гитлеровцев.

Вот и сейчас перед его глазами вырисовывается переправа. Первым на нее идет командир звена Карымов. Зенитки усиливают огонь, но старший лейтенант ведет корабль, не отклоняясь. Офицер Булыгин старается не отстать от своего командира. Вот уже штурман экипажа лейтенант Колесник скомандовал: «Боевой!», и летчик, боясь шелохнуться, повел корабль прямо на полотно переправы. И в этот же миг в плоскость и фюзеляж попали вражеские снаряды. Пламя быстро охватило самолет, груженный бомбами.

— Булыгин, прыгай! — закричал Карымов. — Прыгай!

Это был критический момент. У экипажа еще оставалась возможность воспользоваться парашютами. Но герои-комсомольцы летчик Булыгин, штурман Колесник, стрелок-радист Титов и воздушный стрелок Кусенков избрали другой путь. Бесстрашный сокол направил пылающий корабль на фашистскую переправу.

— Идем на таран переправы! — услышали летчики взволнованный голос Николая Булыгина. — Не допустим фашистов к родной Москве! — зазвучали в эфире последние слова героя.

Раздался страшной силы взрыв. Переправа тут же рухнула. Боевой комсомольский экипаж бомбардировщика надолго задержал продвижение фашистских войск в глубь нашей территории.

Дальнейшие события в районе Борисова развертывались с молниеносной быстротой. Отойдя от реки Березины, капитан Голубенков довернул звенья вправо, чтобы точнее выйти на шоссе Борисов — Толочин, где немцы сосредоточили много войск. И вдруг мы с летчиком Стогниевым увидели впереди объятую пламенем «красную девятку» Ковальца, которая, покачиваясь, с небольшим углом шла к земле. Бомбардировщик огненной кометой летел в центр лесной поляны, где стояли вражеские топливозаправщики, автомашины, тягачи. Вот он резко накренился и с силой ударился о землю. В то же мгновение огромный столб огня и дыма поднялся над лесом.

— Погиб наш командир, погиб! — не говорил, а шептал Стогниев.

Мне трудно было что-либо ответить. На секунду я закрыл глаза. В висках гулко стучало, мысли мелькали одна за другой. Сердце заныло острой, разливающейся по всей груди болью. Совсем недавно, после полета на разведку, мы с Ковальцом сошли из кабин на землю. На западе ярко горела вечерняя заря.

— Какая красота! — воскликнул Ковалец. — Совсем не хочется думать, что где-то идут жаркие бои, льется кровь.

Взяв нас с Иваном Балакиным под руки и отойдя от самолета в сторону, он вдруг спросил:

— Ну как, перетрусили, наверно, когда над переправой началась адская пальба?

— Было малость, — сознался Балакин.

— Это ничего, страх заставляет людей быть еще злее...

Ковалец на минуту задумался, потом продолжал:

— Закончим войну с фашистами, подамся на Волгу, буду среди речников трудиться. И какое там раздолье! Заранее приглашаю вас, мои боевые друзья, в гости.

Он громко засмеялся, увлекая и нас своей веселостью, своим большим человеческим оптимизмом. «Да, Саша был смелым воином и погиб как настоящий герой», — с грустью подумал я...

Стогниев подал голос:

— Звеньям приказано подтянуться.

Ведущая группа бомбардировщиков устремилась к большому скоплению немецких войск. Шоссе, обочины, лесные поляны были забиты живой силой и техникой противника. Подойдя к цели на сравнительно небольшой высоте, наша эскадрилья сбросила на шоссе стокилограммовые осколочные бомбы. Соблюдая строгий порядок, отбомбились по врагу и самолеты, шедшие в замыкающей группе. Было хорошо видно, как горели вражеские танки, орудия, автомашины, горел лес.

Едва мы развернулись и взяли курс на свой аэродром, Как на нас набросилось несколько звеньев вражеских истребителей, подоспевших из района Минска. Завязался воздушный бой. Фашистские летчики лезли напропалую, видимо, желая отомстить за наши дерзкие действия против их войск. Поначалу они атаковали бомбардировщиков сверху, но при этом почти всегда напарывались на дружный огонь наших стрелков-радистов. В первой и второй атаке сержанты Анкудимов, Теняев, Размашкин сбили по одному истребителю. Срезал стервятника и член нашего экипажа младший сержант Суббота.

Но враг не отступал. Неожиданно фашистские истребители изменили тактику, а мы, к сожалению, не сразу заметили это. Продолжая вести атаку сверху, частью сил они стали атаковывать бомбардировщиков с менее прикрытого направления — снизу. По фюзеляжу нашего самолета забарабанили осколки снарядов. Машина резко накренилась и стала терять высоту. Стрелок-радист Николай Суббота был ранен в обе ноги. В кабине летчика в нескольких местах разбило фонарь, сорвало с креплений приборную доску. Нас с командиром пули не задели — помогла бронеспинка. Но мельчайшие осколки плексигласа попали Стогниеву в глаза, раскровили их.

— Я ничего не вижу! — крикнул летчик. — Бери управление на себя.

К счастью, наш самолет Ил-4 имел двойное управление. Перед заходом на цель я всегда вставлял вторую ручку управления в гнездо: так, на всякий случай. Сейчас это нас выручило. Ухватившись за нее и нажимая на педали, я стал выравнивать сильно накренившуюся машину.

— Поврежден левый мотор, самолет крутит, — доложил я Стогниеву.

— Постарайся выровнять, удержать высоту, полетим на одном движке.

— Суббота! — нажимая на сигнальную кнопку, громко крикнул я.

— Я, товарищ штурман! — со стоном отозвался стрелок-радист.

— Сейчас «мессер» будет делать повторный заход, подойдет на короткую дистанцию, чтобы наверняка разделаться с нами. Смог бы ты подняться в башню и встретить его хорошей очередью?

— Постараюсь.

Мучительно долго тянутся Эти полторы-две минуты, пока вражеский истребитель заходит на повторную атаку! И вдруг — спасительный сигнал младшего сержанта Субботы:

— Влево пять!

— Есть, влево пять! — разворачивая самолет, отвечаю я стрелку-радисту.

Бомбардировщик вздрогнул, когда стрелок-радист нажал на гашетку. Меткие трассы пуль полетели в сторону врага.

— Горит, горит! — неистово закричал Суббота. И, видимо, от нестерпимой боли в ногах тут же застонал.

«Мессершмитт», объятый пламенем, резко клюнул носом и, войдя в отвесное пике, врезался в землю.

Как-то сразу в самолете наступила тишина. Но она продолжалась недолго. Я заволновался, потому что отказал левый мотор, а правый стал давать сильные перебои.

«В такой обстановке членам экипажа лучше всего выброситься с парашютом... — мелькнуло в голове. И тут же другое: — Совсем не та обстановка — раненые товарищи не смогут покинуть самолет».

— Тяга резко падает. Что будем делать? — стараясь не показать своего волнения, спросил я у Стогниева.

— Какая высота по прибору?

— 300 метров.

— Сколько лететь до ближайшего аэродрома?

— Около часа.

— Надо садиться в поле, — посоветовал Стогниев. — Подбери ровней площадку. Правым глазом я стал видеть лучше, возможно, помогу.

Впереди виднелось продолговатое озеро и за ним — ровное зеленое поле. «Хороший ориентир», — подумал я и тут же доложил:

— Перед нами ровная площадка.

— Садись на фюзеляж. Каждые десять — двадцать секунд докладывай о высоте, — попросил Стогниев.

Самолет шел вниз по пологой глиссаде, как бы ощупывая землю. Регулярно я докладывал о высоте: 150... 100... 50... 25...

— Выбирай угол, убирай газ! — крикнул Стогниев.

Замелькала перед глазами высокая рожь, а потом камни, камни. Самолет загрохотал, с шумом и треском пополз по валежнику. Вот она, земля! Радостно заколотилось сердце...

Выбрался я из кабины через астролюк, извлек из бортовой аптечки все запасы лекарств, чтобы оказать боевым друзьям первую помощь.

После того как были промыты от запекшейся крови глаза, Стогниев стал видеть лучше. Суббота получил тяжелые ранения в ноги. Делая ему перевязку и желая как-то облегчить нестерпимую боль, я сказал Субботе:

— Ты, Николай, у нас молодчина, двух «мессеров» срезал, ты — наш спаситель.

— А вы наш, — пробуя улыбнуться, ответил радист. И тут же добавил: — Мне бы ни за что самому не выбраться из кабины с парашютом.

В деревне мы раздобыли подводу и отправили Субботу в ближайший госпиталь.

Через несколько дней мы со Стогниевым были уже в родном полку. Получили другой, сильно потрепанный в боях самолет. В состав экипажа был назначен новый стрелок-радист младший сержант Михаил Портной. Снова начались полеты на боевые задания.

За мужество и отвагу, проявленные в борьбе с врагом в первые, самые трудные месяцы Отечественной войны, многие летчики, штурманы, стрелки-радисты нашего полка, в том числе и автор этих строк, были награждены боевыми орденами. А младший сержант Николай Михайлович Суббота за геройство, проявленное в воздушном бою в районе города Борисова, где он сбил двух истребителей, был удостоен высшей награды — ордена Ленина.

Это случилось под Путивлем

В начале осени сорок первого года на юге страны шли тяжелые кровопролитные бои. Сдерживая натиск гитлеровских орд, наши наземные войска мужественно отстаивали каждую пядь родной земли. Но враг наседал. Он стягивал все новые и новые силы, стремился как можно быстрее двигаться на восток.

Наше командование предпринимало срочные контрмеры. На помощь героически обороняющимся частям на юг прибывали и пехотинцы, и танкисты, и летчики. В это время оперативной группе нашего соединения была поставлена задача бить по местам сосредоточения противника, взрывать железнодорожные эшелоны с техникой и боеприпасами. Группу возглавил полковник Батурин. Провожая экипажи в полет, он напутствовал:

— Не давать врагу ни малейшей передышки, бить его всюду и нещадно!

Летчики по два-три раза в день поднимались в жаркое южное небо, стремительно выходили на вражеские объекты и метко обрушивали на них раскаленный металл бомб и свинцовый огонь пулеметов. Под Киевом и Каховкой, Полтавой и Запорожьем они уничтожили десятки эшелонов с военной техникой, подорвали и сожгли много вражеских самолетов на полевых аэродромах. Экипажи Шапошникова, Кашпурова, Кибардина, Нестеренко, Карымова, Головатенко и многих других с низких высот бомбили скопления войск противника возле крупных населенных пунктов, у речных переправ, наносили врагу большой урон.

В одном из таких полетов в район города Путивля, где звенья бомбардировщиков штурмовали скопление живой силы и техники врага, в самолет лейтенанта Калинина угодил вначале один, потом второй зенитный снаряд. Машину охватило пламя, и она стала неуправляемой. В эти секунды командир корабля услыхал тревожный голос штурмана Володи Шведовского:

— Что делать, Николай?

— Прыгать, всем прыгать! — тоном приказа сказал Калинин.

Густой дым наполнял кабину, языки пламени подбирались к ногам, становилось нестерпимо жарко. Взглянув на приборную доску, летчик отметил: стрелка высотомера показывала пятьсот метров. «Пора прыгать», — подумал он и спросил в ларингофон:

— Кто остался в самолете?

То ли потому, что штурман со стрелками уже покинули корабль, или потому, что сгорели провода внутренней радиосвязи, на вопрос командира никто не ответил. Калинин снова сказал себе: «Пора» — и, отжав защелку, выбросился из кабины.

С этой минуты летчик решительно ничего не помнил: как он раскрыл парашют, как приземлился, как подобрали его немцы и доставили в госпиталь для военнопленных... Только через сутки Калинин на некоторое время пришел в себя: он лежал на койке, голова, спина, ноги были забинтованы, все тело нестерпимо ломило. «Где я и что со мной?» — подумал лейтенант. Сквозь щелки опухших глаз он увидел вокруг много людей. Стал прислушиваться к разговору, понял: попал в немецкий госпиталь и сейчас говорят о нем, о его судьбе. Тот, долговязый, что все время находился в окружении персонала, подошел к изголовью и, тыча пальцем в голову летчика, громко на ломаном русском языке сказал:

— Этот пилёт надо, как у вас говорит, воскрешайт. Он нам очен нужна. Даю вам десят дней...

— Постараемся, господин оберштурмфюрер, постараемся, — ответил другой мужской голос.

— Карошо! — продолжал долговязый и пальцами правой руки с силой нажал на голову больного. Калинин громко простонал и тут же снова впал в забытье.

Очнулся летчик только ночью и, к своему удивлению, заметил у изголовья сидевшую в халате женщину.

— Пить, — слабым голосом сказал летчик. Женщина быстро налила в стакан воды, приподняла голову больного и напоила его.

Помолчав, лейтенант спросил:

— Кто вы будете?

— Сестра, зовут меня Софьей, — наклонясь над ухом больного, почти шепотом сказала она.

— Где я нахожусь? — так же тихо продолжал Калинин.

— В немецком госпитале для военнопленных.

— Что меня ждет?

— Будете хорошо вести себя — быстрое выздоровление.

— В этом для меня нет никакой радости.

— Будут и радости...

И Софья рассказала лейтенанту историю госпиталя. Еще менее месяца назад он был советским. Здесь лежало много раненых бойцов и командиров Красной Армии. Госпиталь со всем обслуживающим персоналом попал в окружение и не смог эвакуироваться с нашими отступающими частями. С приходом гитлеровцев его лишили продовольствия, все запасы медикаментов вывезли в те госпитали, где находились раненые немецкие офицеры и солдаты. Только благодаря местному населению больные получали необходимое питание, а также и медикаменты, собранные из прежних запасов городских и сельских аптек.

— Обслуживающий персонал госпиталя весь из русских, дружный. Если надо — любая помощь будет оказана, — заключила сестра.

После того как Софья ушла, Калинин не сомкнул глаз. В голову лезли разные мысли: если сестра говорила правду, он среди своих людей. Пойдет на поправку, тогда можно будет думать о том, как по лесным тропам и болотистым местам незамеченным пробраться за линию фронта. А вдруг Софья провокатор? Возможно, она была подослана специально для того, чтобы узнать, чем дышит советский летчик. «А я-то, простофиля, разболтался, — думал про себя летчик.

С этими тревожными мыслями Калинин встретил рассвет: за окном лил дождь, а в палате все больше и больше поскрипывали койки. Просыпались раненые. Постепенно между людьми завязывался разговор. Приподнялся и сосед Калинина справа. Покряхтев, он обратился к летчику:

— Ваша фамилия Калинин, Николай Михайлович? — спросил сосед.

— Ну, допустим так.

— Моя — Воскресенский, зовут Михаилом Григорьевичем. Я тоже летчик, на «пешках» летал. Был сбит истребителями, три дня назад доставлен в этот госпиталь.

Летчики разговорились. Трудный это был разговор двух советских людей, оказавшихся в фашистском госпитале. Какого вопроса ни касались, все сводилось к одному: при первой возможности — бежать.

— Вот и надо нам как можно скорее вставать на ноги, — заключил Воскресенский.

— Согласен, что надо. Только как бы побороть эту ненужную хворь, — добавил Калинин.

Молодость, непоколебимое желание во что бы то ни стало выбраться из фашистского плена делали свое дело. Летчики стали подниматься с коек и ходить по палате. На седьмые сутки их перевели в отдельную небольшую палату. Вскоре к ним пришла сестра Софья.

— Как у летчиков дела? — начиная разговор, спросила сестра. Ее большие карие глаза не могли скрыть какой-то радости.

— Да вроде бы неплохо, — в тон сестрице ответил Воскресенский и добавил: — Вот только тоскуем по воздуху...

— Воздух у вас будет — чистый, бодрящий, — улыбаясь, продолжала Софья. — Сегодня ночью вам принесут гражданскую одежду, примерьте ее, а потом в путь-дорогу. Наши товарищи о вас уже позаботились.

План побега Калинина и Воскресенского выдерживался точно. Через сутки Софья пришла в палату и, увидев летчиков переодетыми, серьезно сказала:

— Теперь вы рабочие госпиталя, идете со мной за больными. Понятно?

— Хорошо, — ответили офицеры.

Шло утро 2 октября сорок первого года. Трое советских людей: женщина-патриотка и двое еще не окрепших от ран воздушных воинов вышли потайной дверью из госпиталя и зашагали по глухим улицам Путивля. Впереди тихо, точно крадучись, шла Софья, за ней Калинин, замыкающим Воскресенский. Город словно вымер: нигде не было видно людей. Вот путники миновали городскую окраину, далее начиналась деревня Пруды. Вскоре Софья свернула в глухой переулок. Из-за угла неожиданно вышел человек. Он подошел, поздоровался со всеми и пригласил идти за ним. Это был партизанский связной Василий Докунин. (К несчастью, через несколько месяцев фашисты, узнав о его связях с партизанами, повесили патриота на глазах у горожан.)

Вместе с хозяином дома летчики вошли в избу. Здесь они пробыли сутки. Днем пришел Василий и сказал:

— Немцы объявили по Путивлю о вашем побеге. С наступлением темноты надо будет уходить в другое место.

Ночной переход занял несколько часов. Полевыми тропами и проселочными дорогами летчики благополучно добрались до села Сафроновки. Василий Докунин привел их в дом добродушного Полтавцева, где они и прожили до 6 октября. А потом пришли двое неизвестных и объявили летчикам, что их хочет видеть командир партизанского края товарищ Ковпак.

И вот снова в путь-дорогу. На этот раз пришлось идти по лесным тропам и зарослям. Через двадцать часов летчики и сопровождавшие их партизаны добрались до заброшенной лесной деревушки. Войдя в просторный дом, офицеры увидели худощавого старика в штатском костюме с посеребренной бородой и такими же висками. Заметив пришедших, командир встал и тепло приветствовал:

— Очень рад видеть летчиков в нашем партизанском краю.

Калинин и Воскресенский представились Ковпаку. Усадив гостей возле стола и заняв свое прежнее место, Сидор Артемович продолжал:

— Слыхал о вас, слыхал. Да и о результатах ваших ударов осведомлен. Такие налеты на вражеские тылы здорово отрезвляют головы фашистов. Только маловато их, таких ударов.

— Скоро они умножатся. Вся дальнебомбардировочная авиация концентрируется в руках Верховного Главнокомандования, — заметил Калинин.

— Вот это дело. Тогда и нам, тыловикам, будет больше подмоги, — сказал Сидор Артемович и добавил: — Только жаль, что вы некоторое время не сможете летать. Фронт пока еще уходит все дальше и дальше на восток. Но мы доберемся до Брянских лесов и переправим вас к своим. А пока побудете с нами. Летчики-партизаны — неплохо, а? — смеясь заключил Ковпак.

Так волею судьбы летчики стали партизанами. Им дали время отдохнуть, окрепнуть. А потом комиссар отряда Руднев, встретившись с Калининым и Воскресенским, рассказал о задачах отряда, о том, что уже было сделано за первые месяцы его существования. И как бы между прочим сказал несколько слов и о командире:

— Сидор Артемович — храбрейший человек. Он участник первой империалистической войны, в гражданскую войну служил у Василия Ивановича Чапаева, выполнял боевые задания Александра Пархоменко. Командир — верный патриот своей Родины, — продолжал Руднев и добавил: — Я говорю это для того, чтобы вы хорошо знали, о кем будете ходить в бой.

Много раз летчики ходили на задания, сами проявляли мужество и бесстрашие и каждый раз все более убеждались, что Сидор Артемович Ковпак — храбрейший человек, умелый организатор партизанского движения. Уже к зиме сорок первого года небольшой отряд вырос до партизанской бригады. Слава о боевых делах ковпаковцев разнеслась по всей Украине, Белоруссии, дошла до Брянских и Смоленских лесов. В партизанские отряды вступали все новые и; новые патриоты.

В начале зимы к партизанам примкнул еще один летчик Алексей Борисов. Во время штурмовки фашистских войск на подступах к Севастополю осколком снаряда был пробит бензобак. Самолет воспламенился: высота полета 30—40 метров, прыгать было невозможно. Борисов не растерялся, он посадил штурмовик на поле. Еле-еле успел выбраться из кабины, как самолет взорвался. Больше месяца Алексей скрывался в тылу, несколько раз пытался перейти линию фронта, но сделать это ему не удавалось. И когда случайно узнал от населения, что в Сумской области действуют партизаны Ковпака — он с радостью вступил в отряд народных мстителей.

В феврале 1942 года отряды Ковпака находились в Глуховском районе. Фашисты узнали об этом и решили разбить ковпаковцев. Особенно жаркий бой разгорелся за село Веселое.

Гитлеровцы стянули подвижные части, несколько орудий, минометов. Имея численное превосходство, немцы, видимо, решили, что Ковпак со своим штабом попался в их ловушку. К тому же и условия местности были такими, что играли на руку врагу: село Веселое лежало в котловане, лишь в центре его имелась небольшая высотка. И вот с рассвета по снежной целине к селу цепью устремилось несколько сот вражеских солдат и офицеров. Наступая, они загибали фланги с целью полного окружения села. Но народные мстители из-за укрытий упорно отражали атаку за атакой. Бой продолжался весь день и был выигран партизанами. Прижимая фашистов метким огнем к глубокому снегу, они выводили из строя один взвод фашистов за другим. Плечом к плечу с партизанами сражались офицеры Калинин и Воскресенский.

Успех победы над гитлеровцами во многом решила засада, оставленная Ковпаком в лесу для удара по вражеским цепям с тыла. Смело действовал из засады лейтенант Борисов. Он в упор расстреливал бегущих в панике фашистов. После боя он со своими друзьями подобрал много автоматов, брошенных противником на поле боя, уложил их на сани и доставил в штаб.

Когда отряды Ковпака совершали свой первый рейд в Брянские леса, партизаны провели много боев с вражескими гарнизонами. И всегда советские люди выходили победителями. В селах и небольших городах, где побывали ковпаковцы, к ним присоединялись все новые и новые бойцы. Они тоже хотели сражаться за Советскую Родину, мстить фашистам за поруганные города и села.

В селе Жихове гитлеровцы расквартировали батальон пехоты. Солдаты и офицеры стали издеваться над местными жителями, убивали детей и стариков. Узнав об этом, партизаны решили уничтожить вражеский батальон. В разведку пошли Борисов, Воскресенский и политрук роты Лука Егорович Кизя. Под видом местных жителей они внимательно осмотрели село, а когда наступила ночь, повели партизан в атаку. Немцы спали, когда партизаны открыли яростный огонь. Разбуженные стрельбой, фашисты пытались бежать, но все пути отхода были отрезаны. За эту ночь только убитыми враг потерял около 200 солдат и офицеров.

Один месяц партизанской жизни проходил за другим. И чем больше летчики вживались в боевую обстановку народных мстителей, тем все ярче раскрывались перед ними характеры этих простых и славных людей, для которых интересы Отечества были превыше всего. Особенно памятным был бой за село Большая Березка. Ранней весной фашисты пошли в наступление! на партизан. Гитлеровцы под угрозой смерти гнали впереди себя местных жителей — женщин, стариков, детей. Партизаны пропустили крестьян, а потом с короткой дистанции открыли огонь по врагу. В этот день партизаны ворвались в село и очистили его от фашистов. В этих боях отличились офицеры Калинин и Борисов. Борисов в то время командовал ротой. Летчики активно участвовали и во всех других партизанских операциях: они разрушали переправы, мосты, пускали под откос железнодорожные эшелоны, обстреливали из минометов аэродромы. Ковпаковцы, спаянные нерушимой дружбой, жили одной мыслью, одним стремлением — как можно больше нанести ударов оккупантам, приблизить победу над врагом.

Наступила теплая весна сорок второго года. Калинина вызвали к командиру Брянского партизанского отряда Имлютину. Тот сразу приступил к делу:

— Мне рассказали, Николай Михайлович, что вы летчик?

— Не только я, в отрядах служат еще два летчика: штурмовик Борисов и бомбардировщик Воскресенский.

— Слыхал, слыхал, — продолжал Имлютин. — Но я хотел бы поговорить с вами о другом. Есть приказ с Большой земли подготовить у нас на Брянщине аэродром.

— Аэродром? — удивленно спросил Калинин.

— Да. Первый партизанский аэродром, — подтвердил командир.

— Но это же здорово! Ночью будут прибывать самолеты, привозить боеприпасы, медикаменты, почту, забирать тяжело раненных партизан и улетать обратно на Большую землю — это просто чудесно! — рассуждал вслух Калинин.

— Тогда и у вас будет реальная возможность улететь к своим, — разжигая страсти летчика, с улыбкой говорил командир.

— А отпустите?

— Обязательно отпустим. Даже прогоним. Только с одним небольшим условием: помогите построить аэродром, так сказать, по всем правилам авиационной науки. Примете первые десять-двенадцать самолетов — и тогда, как говорят, с богом.

— Будет исполнено! — громко, даже крича, сказал летчик и выбежал из землянки.

Радость до краев наполняла душу Калинина. Значит, скоро он встретится с боевыми друзьями, вместе с ними снова поднимется в воздух и пойдет на боевое задание. Какое это счастье — быть полезным и нужным своей Родине!

Место для аэродрома выбрали вдали от селений с немецкими гарнизонами. В назначенный день закипела работа: вышли с лопатами свободные от заданий партизаны, приехали на подводах крестьяне из близлежащих колхозных деревень. Они привезли с собой щебенку, строительный материал. Раздобыли необходимую строительную технику, инструмент. По плану, составленному лейтенантом Калининым, на площадке выкорчевывался мелкий кустарник, выравнивалась местность. Бригады плотников строили в лесу склады для приема грузов, площадку для горюче-смазочных материалов и даже «аэровокзал».

Когда взлетно-посадочная полоса была готова, на аэродром приехал командир партизанского отряда Имлютин. Он осмотрел летное поле, возведенные сооружения и, пожимая руки строителям, остановился около авиатора:

— Поздравляю, товарищ Калинин, вы, оказывается, не только хороший летчик и партизан, но еще и превосходный строитель.

Незадолго до Первого мая с Большой земли запросили разрешения на посадку самолета Ли-2. Калинин готовился к его приему очень тщательно. Он обучил и проинструктировал людей, находящихся у сигнальных костров и посадочного знака, как подавать необходимые сигналы, как быстро расстанавливать фонари «летучая мышь».

Ночь выдалась безоблачной, тихой. Самолет подошел к аэродрому на малой высоте. Увидев на земле два пучка огней, экипаж дал ответный сигнал — три раза мигнул аэронавигационными огнями. Калинин приказал снять маскировку с посадочного знака Т. Пока Ли-2 делал круг, все световые посадочные сигналы были уже на месте.

Вот летчик точно у знака приземлил самолет, зарулил на стоянку и выключил моторы. И люди, которые были на старте, на стоянке, бросились наперегонки к дверям воздушного корабля. Туда же прибежал и лейтенант Калинин. Партизаны долго качали прибывших членов экипажа. Радости, ликованию не было конца.

Около месяца лейтенант Калинин принимал воздушные корабли с Большой земли. Были такие ночи, когда над головами жужжали вражеские самолеты, и тогда приходилось спешно тушить огни, маскировать аэродром. Но вот настал день, когда командир сказал Калинину:

— Дорогой Николай Михайлович, вот и ваше время пришло. Готовьтесь назавтра в полет.

Ночью 22 мая сорок второго года с аэродрома «Вздружное» стартовал самолет. На его борту в качестве пассажира находился летчик-партизан лейтенант Николай Михайлович Калинин. Михаил Воскресенский перелетел на Большую землю 26 мая, а Алексей Борисов — в середине июля того же года.

Горячей и сердечной была встреча Николая Калинина с нами — его боевыми друзьями. У многих летчиков и штурманов полка, таких, как Василий Каинов, Володя Зеленский, Володя Уромов, Василий Вериженко, на груди сверкали новенькие ордена — свидетельство их ратных подвигов. Все мы поведали дорогому другу о боевых делах. А Калинин рассказал нам, как он сражался против фашистских оккупантов в рядах партизан Ковпака.

Но война была в самом разгаре. Немного отдохнув, лейтенант Калинин снова сел за штурвал бомбардировщика и с огромным рвением приступил к выполнению новых боевых задач. Не было ни одной летной ночи, когда его краснозвездный самолет не улетал бы в стан врага.

Случилось, что вскоре после того, как Калинин вновь стал летать на боевые задания, перед дальней авиацией была поставлена задача бомбардировать Брянский железнодорожный узел. Там скопилось большое количество эшелонов с военной техникой и боеприпасами. Заход самолетов на цель планировался с севера, уход с левым разворотом в южном секторе невдалеке от партизанского аэродрома «Вздружное». Узнав об этом, лейтенант сильно разволновался: какое счастье, он будет пролетать на своем бомбардировщике над тем самым местом, где находятся его друзья-партизаны и сооруженный под его руководством аэродром. О своих мыслях вначале он не сказал никому. Потом не выдержал и передал все штурману Василию Селиванову.

— Так давайте, Николай Михайлович, после бомбежки залетим, поприветствуем, — сразу предложил штурман.

— А не влетит нам?

— За приветствие друзей-партизан? — вспылил Селиванов. — Ни у кого и рука не поднимется за это наказывать.

Узел прикрывался большим количеством зенитных батарей и прожекторами. Калинин издалека заметил, как интенсивно бьет зенитка и пронзают небо лучи прожекторов. Выждав момент, когда пучки светящихся стрел крутились в бестолковой суматохе, летчик направил самолет на цель. Вот Селиванов сделал один, потом второй доворот, сказал громко: «Так!» — и корабль пошел словно по струне. Справа и впереди показались первые шапки снарядов, они все ближе и ближе к самолету. И в эти секунды послышалось знакомое: «Сброс». Тут же Калинин ввел машину в резкое маневрирование по курсу и высоте.

Снизившись до 300 метров, экипаж стал наблюдать за местностью: вот потянулся массив леса, небольшие болота.

Вдруг Калинин крикнул:

— Справа «Вздружное»! Вижу у кромки леса два небольших пучка огней!

— Точно, он самый, ваш аэродром, — подтвердил Селиванов и добавил: — Пройдем вдоль взлетно-посадочной.

Калинин вывел бомбардировщик на центр поляны и, прижав его к самой земле, энергично помахал крыльями.

...Экипаж лейтенанта Калинина продолжал выполнять боевые задания, обрушивая смертоносный груз на головы фашистских захватчиков. Однажды на окраине Гомеля метким попаданием крупных бомб экипаж взорвал большой склад горюче-смазочных материалов. Столб огня и черного дыма достигал огромной высоты, его наблюдали многие летчики других соединений. Пожар разросся на целый квартал, фашисты не могли его унять в течение трех суток.

Боевые друзья бомбили Кенигсберг, Данциг, Штеттин. За проявленное мужество и отвагу в борьбе с врагом Николай Михайлович был награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского и многими другими орденами и медалями.

Последний вылет, уже будучи майором, Калинин совершил на фашистскую столицу Берлин.

Небо сурового Заполярья

В середине мая 1942 года к нам в полк неожиданно прибыл заместитель командующего авиацией дальнего действия генерал-майор авиации Н. Скрипко. По его приказу был собран летный состав.

— Приступим сразу же к делу, — обращаясь к присутствующим, начал генерал. — Ставка Верховного Главнокомандования поставила перед нами задачу — обеспечить беспрепятственный проход караванов морских судов союзников в порты Мурманск и Архангельск. Командующий поручил выполнение этого важного задания 36-й дивизии, куда входит и ваш 455-й полк, укомплектованный опытными экипажами из расформированного 53-го полка.

Как известно, фашистская Германия, вступив с нами в войну, рассчитывала на полную политическую изоляцию нашей страны, — продолжал Скрипко. — Однако фашисты просчитались. После их вероломного нападения на Советский Союз правительство Великобритании заявило о совместной с нами борьбе против гитлеризма. Было принято решение о предоставлении СССР помощи некоторыми видами вооружения и стратегическими материалами и о вывозе из нашей страны некоторых видов сырья. Но так как Балтийское и Черное моря закрыты противником, путь из Англии в северные порты Мурманск и Архангельск является самым коротким и удобным.

Генерал Скрипко показал на карте путь, по которому следуют морские транспорты под конвоем военных кораблей в наши порты. Сделав небольшую паузу, он продолжал:

— Рассчитывая на «молниеносное» завершение войны, гитлеровское командование не готовилось к нарушению наших морских коммуникаций на севере. Поэтому одиннадцать конвоев, куда входило более ста транспортных судов, проведенных в обоих направлениях в сорок первом году, не только не понесли потерь, но и прошли без противодействия со стороны противника. И только в начале сорок второго года гитлеровцы сосредоточили в Северной Норвегии ядро крупных надводных кораблей, значительные силы подводных лодок. В Норвегии и Финляндии образован пятый немецкий воздушный флот. Численность авиации к весне текущего года увеличилась до 400 самолетов. Все это для того, чтобы как можно быстрее прервать морские сообщения между Советским Союзом и Англией. Уже первые налеты фашистской авиации на транспорты и на Мурманск выявили слабость нашей противовоздушной обороны и потребовали надежного прикрытия города, порта и конвоев в море, а также мер по уничтожению неприятельских самолетов на аэродромах в Северной Норвегии и Финляндии.

Учитывая это, Ставка Верховного Главнокомандования усилила военно-воздушные силы Северного флота, а также передала им 122-ю авиационную дивизию Противовоздушной обороны страны. На время операций по обеспечению проводки конвоев транспортов 36-я авиационная дивизия АДД, ВВС Карельского фронта и Архангельского военного округа переходят в оперативное подчинение командующего ВВС Северного флота.

Теперь вам известна цель вашего полета в Заполярье, а также задачи, стоящие перед экипажами. Мне хотелось бы знать, кто возглавит оперативную группу? — обращаясь к заместителю командира полка майору Юспину, продолжал генерал.

— Командир эскадрильи майор Головатенко, — ответил Юспин и пояснил: — В полк из ГВФ прибыла большая группа летчиков, их необходимо срочно ввести в строй. Этим делом должен заняться я сам.

— Одобряю, резерв надо готовить лично вам, — заключил генерал.

Так в конце мая сорок второго года мы из района Ярославля перелетели в Заполярье, на авиационную базу, расположенную севернее Мурманска, и сразу же узнали много интересного и поучительного.

Летчики-истребители Северного флота вели непрерывные бои, тратили много сил на то, чтобы как можно надежнее прикрыть наши объекты с воздуха. Особенно жаркие бои разгорелись в середине мая, незадолго до нашего прилета. Ранним утром бомбардировщики противника под сильным прикрытием истребителей пытались совершить налет на цели, расположенные к северу от Мурманска, В это время в воздухе находились летчики-гвардейцы во главе с командиром полка Героем Советского Союза Борисом Сафоновым. Несмотря на количественное превосходство противника, командир стремительно повел своих питомцев в атаку. Подполковник Сафонов первым сбил бомбардировщик «Юнкерс-88». За ним в молниеносной атаке летчик Алагуров сразил «Мессершмитт-109», лейтенант Поляков поджег второй «Юнкерс-88». Фашисты в беспорядке побросали бомбы и убрались восвояси.

Однако на следующий день противник налетел двумя группами: в первой было десять «юнкерсов», прикрываемых тринадцатью «мессерами», во второй — восемнадцать бомбардировщиков и около десятка истребителей. Снова завязался жаркий воздушный бой. Смелыми и стремительными атаками летчики Сгибнев, Бершадский, Дорошин и Батин сбили каждый по одному «Юнкерсу-88», летчик Деланян уничтожил одного «Мессершмитта-109». Остальные вражеские бомбардировщики, рассеянные сафоновцами, все же пытались достичь района стоянки кораблей, но были встречены мощным огнем зенитной артиллерии. Зенитчики сбили еще четыре «юнкерса» и заставили фашистов повернуть обратно.

За день до нашего полота на боевое задание к нам на самолетную стоянку, где собрались летные экипажи, пришел Борис Феоктистович Сафонов. Пришел, поприветствовал нас и сразу же стал знакомить с обстановкой:

— Ваш уважаемый командир дивизии Виталий Филиппович Дрянин второй день не дает мне покоя. Пойдем, говорит, к моим бомберам, благослови их на хорошую боевую работу. Вот за этим я на минутку и пришел к вам... Свою задачу вы, видимо, уяснили. Да и о Севере вам, наверное, многое уже известно. Осталось узнать условия, в которых придется летать, и тактику врага. А тактика его заключается вот в чем: противник перво-наперво стремится установить наблюдение с воздуха за проходом транспортов вдоль побережья Северной Норвегии. Если из-за плохих метеорологических условий или по другим причинам ему не удалось это сделать, тогда высылается группа самолетов для ведения дальней разведки. Фашисты ведут поиск кораблей в море по принципу «растопыренных пальцев», тщательно просматривая районы вероятного движения конвоя. Если им удалось обнаружить его, направляется новая группа самолетов. Это чаще всего происходит тогда, когда суда идут на большом удалении от берега.

Разведчики обычно вылетают с аэродромов Лаксельвен, Киркенес и ведут наблюдение в стороне от конвоя на средних высотах или под облаками, вне досягаемости артиллерии кораблей. Такой самолет-разведчик оборудован мощной радиостанцией и поэтому может служить пеленгатором для наведения на транспорты своих бомбардировщиков, подводных лодок и надводных кораблей.

Разведчики, бомбардировщики и истребители прикрытия базируются на небольших аэродромах, защищенных сравнительно малым количеством зенитной артиллерии. Как правило, они располагаются в горной местности, в небольших долинах. Отыскать их, особенно в сложных метеорологических условиях, очень трудно. Поэтому экипажи должны уметь вести детальную ориентировку в горной местности.

...Воздух на аэродроме наполнился гулом работающих двигателей. На старт вырулило дежурное звено истребителей. Небольшой разбег — и самолеты поднялись в синеву неба. Наблюдая за своими питомцами, Сафонов на минуту умолк. Но вот летчики скрылись за сопкой, и подполковник снова, но теперь уже более торопливо, заговорил:

— Итак, давайте вместе бить фашистов. Мы в воздухе, вы на аэродромах и в портах. Это особенно важно сейчас, когда самый большой караван судов наших союзников, следуя к Мурманску, огибает берега Северной Норвегии, где базируется много авиации, подводных и надводных кораблей противника.

— Мы уже получили такое задание, будем бомбить аэродромы Лаксельвен, Тромсэ, порт Гаммерферст и другие цели, — вставил полковник Дрянин.

— Вот и отлично! Пусть поможет нам в борьбе наша нерушимая боевая дружба. Вместе мы — грозная сила! — с улыбкой заключил Сафонов.

Через сутки мы вылетели на задание. Большинство из нас впервые в Заполярье, без какого-либо опыта действий в горных условиях и над морем. Поэтому-то экипажи более тщательно изучали характеристику района действий в навигационном отношении: методы самолетовождения по маршруту, условия ориентировки, климатические особенности района.

Маршрут к цели был избран сложный, но, по мнению всех, достаточно скрытый от противника. На бреющем полете мы должны лететь более двух часов над морем, преднамеренно уклоняясь все дальше и дальше от береговой черты. По истечении расчетного времени звенья резко разворачиваются влево и с южным курсом устремляются к берегу на цель — аэродром Лаксельвен, который расположен в 65 километрах от моря.

Нашу группу ведет майор Головатенко. В штурманской кабине — капитан Гончаренко. Люди опытные, но вот сейчас оба несколько волнуются. И есть из-за чего. Они впервые в своей летной практике выполняют полет в условиях Заполярья над водами Баренцева моря. Как-то пройдет этот полет? Удастся ли в горах отыскать аэродром?

Но волнения были напрасными. Полет бомбардировщиков проходил нормально. В боевом порядке шли опытнейшие летчики Кибардин, Уромов, Малышев, Шатунов, Завалинич, Федоров, Белоусов, Бабичев и другие. До этого они много раз бомбили объекты врага под Вильно и Двинском, Минском и Смоленском, Ленинградом и Москвой, уничтожая его живую силу и технику. Я лечу на это задание в экипаже Сергея Карымова.

Внизу широко раскинулось море. Играли волны, покрытые седыми космами гребешков... И вот по команде штурмана Гончаренко командир группы развернул самолет и лег на новый курс. Летчики, идущие сзади, быстро повторили маневр, казалось, еще увереннее повели свои машины: ведь впереди гнездо фашистских стервятников, которое любой ценой надо уничтожить.

Я развернул карту крупного масштаба, стал сличать ее с пролетаемой местностью. Впереди и справа большой залив — фиорд, в центре его — каменистый остров. Слева — обрывистый берег, а чуть подальше в глубине материка красовались две остроконечные сопки. Все это было изображено и на карте. Значит, группа следует точно по заданной линии пути.

А еще через несколько минут впереди отчетливо показался горный хребет, а посредине его — глубокая и очень характерная седловина. Это один из опорных ориентиров в районе цели, уцепившись за который можно точно выйти на аэродром. Поэтому-то капитан Гончаренко, доворачивая свой самолет чуть влево, старается направить всю группу в эту точку.

По команде Головатенко все звенья приняли боевой порядок для бомбометания. Через минуту-другую за хребтом показался поселок Лаксельвен, а потом и вся площадь аэродрома. На его западной и южной окраине отчетливо видны самолетные стоянки, на которых плотными рядами стояли «юнкерсы». Стояли они группами по шесть — девять машин без маскировки и рассредоточения, а также и без прикрытия зенитной артиллерии. Было видно: гитлеровцы совсем не ожидали нас.

Прильнув к прицелу, капитан Гончаренко следил за тем, чтобы как можно точней прицелиться и сбросить бомбы на стоянки. В окуляре хорошо видны бомбардировщики с крестами на плоскостях, фюзеляже. Их-то и надо было стукнуть, покрепче. И штурман командует:

— Вправо три!

Тотчас же Головатенко довернул самолет на три градуса. То же самое сделали и ведомые самолеты, звенья. В кабине Головатенко загорелась белая сигнальная лампочка. Это последовал приказ штурмана: «Держать так!»

Замерли в напряжении руки летчика, стиснувшие штурвал. И вскоре с ведущего и со всех других самолетов группы полетели к земле и ротативно-рассеивающие авиабомбы, и бомбы с держателей внутренней подвески. Было видно, что небольшую долину потрясла серия возникающих почти мгновенно один за другим мощных взрывов. На летное поле, на стоянки падали бомбы.

Как только наши звенья, замыкающие боевой порядок, отбомбились, на аэродром противника вышла группа бомбардировщиков 42-го полка, которую вел майор Бабенко. Ведомыми шли летчики Бирюков, Баукин, Уржунцев, Смирнов и другие. И с новой силой на стоянках и летном поле замелькали огненные вспышки взрывающихся бомб.

Так был совершен наш первый полет в условиях северных широт. Его результаты превысили всякие ожидания. На следующий день в полк пришла выписка из разведсводки разведуправления. В ней говорилось следующее: «По данным закордонной агентуры установлено, что в один из крупных налетов русских самолетов на Лаксельвен на аэродроме было уничтожено 60 самолетов, убито большое количество немецких солдат и офицеров, причинены большие разрушения постройкам на аэродроме».

Радостные и окрыленные таким успехом, мы отправились во второй полет. Экипажи должны были долететь до аэродрома Тромсэ, который удален от Кольского полуострова почти на 1000 километров. И не только долететь, а метко сбросить бомбы на самолеты и аэродромные сооружения. С начала войны сюда не залетал ни один наш самолет. Считая, что аэродром недосягаем для наших бомбардировщиков, немцы без прикрытия базировали там крупные силы торпедоносцев. К тому же этот аэродром являлся и своего рода перевалочной базой для самолетов, перелетающих из Центральной Европы в Северную Норвегию и Финляндию.

И в этом полете я летел в экипаже Карымова. Наше звено вел летчик старший лейтенант Шатунов. После того как группа отошла от берега, погода испортилась. Через час сплошная облачность встала на нашем пути, затягивая море, горизонт серой пеленой. Эта пелена скрывала из виду впереди идущие машины. В кабине корабля стало холодно и сыро.

— Пробьемся ли? — нарушив молчание, заговорил Карымов.

— По расчетам синоптиков, через полчаса облачность должна подняться, видимость улучшится, — ответил я.

— Хорошо бы, не то скоро винтами придется рубить морские волны, — смеясь сказал Карымов.

Мы шли над морем уже больше двух часов. Наконец погода улучшилась, стал просматриваться горизонт. Внизу изредка попадались одиночные сторожевые корабли, транспорты противника.

— Вот бы ударить по одному, — мигая сигнальной лампочкой, сказал радист Артем Мартемьянов.

— Нельзя. Нарушим приказ, — ответил Карымов. — Для нас и на заданной цели работы хватит.

Облачность заметно поредела, улучшилась вертикальная и горизонтальная видимость. Дальнейший полет проходит над мелкими безлюдными островками, разбросанными по всему побережью Северной Норвегии. Эти острова тянулись до района Тромсэ. Но вот вдали показался большой город и порт, а в нескольких километрах — аэродром.

Командир плавно развернул самолет, ведомые звена повторили его маневр. Это же сделали и другие звенья. И когда обстановка была уточнена, Головатенко через рацию радиста приказал:

— Звену Шатунова бомбить склад горючего, что на северной окраине аэродрома. Остальным — бить по самолетам!

И тотчас же начался штурм аэродрома. Гитлеровцы успели кое-как рассредоточить свои «юнкерсы», но не смогли прикрыть свою авиабазу зенитными средствами. Это позволило нам беспрепятственно бомбардировать цель. На стоянках то тут, то там вспыхивали взрывы, возникали пожары.

Наше звено резко отвернуло вправо. По команде штурмана Неводничего мы открыли бомболюки и приготовились к сбрасыванию бомб. Как только с ведущего самолета показалась первая бомба, вниз полетели бомбы и с ведомых самолетов. Они рвались с недолетом и чуть правее склада горючего. Несколько бомб угодило в баки, вызвав сильные взрывы. И когда мы развернулись и ушли в море, над сопками долго еще был виден темный столб дыма.

На очереди стоял порт Гаммерферст — база крупных кораблей и подводных лодок. Порт этот находился так же, как и Тромсэ, на большом удалении от аэродрома вылета. Чтобы достичь его и вернуться на базу, наши экипажи должны были пробыть в воздухе более шести часов.

Следуя по маршруту над морем вдали от побережья, мы скрытно подошли к цели. Однако гитлеровцы, видимо, были уже наготове и встретили идущие друг за другом звенья огнем орудий зенитных батарей. К счастью, снаряды рвались выше наших самолетов и не причинили им вреда. К моменту налета в порту Гаммерферст не оказалось ни крупных военных кораблей, ни подводных лодок. У причала находилось всего два транспорта и несколько мелких сторожевых кораблей. За точку прицеливания экипажам пришлось брать транспортные суда. В результате был сожжен лишь один сторожевой корабль да небольшое складское помещение.

Некоторые экипажи нашего полка не участвовали в полете на Гаммерферст. Они планировались для ведения дальней разведки и обеспечения проводки конвоя союзников в порт Мурманск. Старший лейтенант Кибардин вылетел со своим звеном в море для выполнения этой задачи. На маршруте выпадали сильные осадки, и летчики, несмотря на активный поиск, не встретили ни одного вражеского судна. Но что же делать с бомбами? Не бросать же их в море!

Кибардин вызвал штурмана капитана Анисимова:

— Слышь, Степа, подсчитай-ка, сколько займет времени полет до Киркенеса и от него до аэродрома посадки?

— Я уже прикинул: около полутора часов, — ответил штурман.

— Значит, горючки хватит, — обрадованно продолжал Кибардин. — Берем курс на Киркенес!

Анисимов быстро проложил маршрут, рассчитал курс и повел звено к вражескому аэродрому. Все бомбардировщики с малой высоты метко сбросили бомбы на стоянки, где размещались пикировщики Ю-87. Радисты и стрелки обрушили по самолетам огонь своих пулеметов. Летчики хорошо видели, как на земле взорвались три пикировщика, заполыхало аэродромное здание. Две-три фугаски угодили на летное поле.

Когда бомбардировщики отошли от аэродрома, Кибардин приказал стрелку-радисту сержанту Белокурову передать на землю закодированную радиограмму: «Высылайте на аэродром Киркенес авиацию. Отвечайте, как поняли».

Вскоре Белокуров получил ответ: «Вас поняли хорошо. Все бомбардировщики в расходе».

Кибардин недовольно заворчал и, обращаясь к штурману, сказал:

— Нехорошо получается, Степан. Основные наши силы ушли за тридевять земель на Гаммерферст, а тут под боком вражеские пикировщики сидят... И стукнуть-то как следует по ним нечем.

— Да, — ответил Анисимов. — Пока караван судов на подходе, надо бы, не переставая, бомбить по всем ближним аэродромам. А мы что?

Как только конвой оказался на подходе к Кольской губе, вражеская авиация, базирующаяся на аэродромах в районе Петсамо-Луостари, стала наносить по судам один удар за другим. Группы самолетов Ю-87, Ю-88 в сопровождении истребителей бомбили транспорты и сопровождающие их корабли. И только благодаря мужеству, храбрости и отваге летчиков-истребителей части подполковника Сафонова гитлеровские стервятники большого успеха не имели. Сафоновцы вовремя вылетали навстречу противнику, завязывали воздушные бои, вынуждали бомбардировщиков бросать бомбы где попало. Только 30 мая наши истребители сбили 10 самолетов, три из которых поджег сам командир. Но случилось так, что в одном жарком бою, когда на самолет командира полка налетели несколько стервятников, вражеская пуля сразила подполковника Сафонова, и он вместе с машиной утонул в море. Это была самая тяжелая утрата летчиков ВВС Северного флота. Погиб первый ас Заполярья. На боевом счету Бориса Феоктистовича имелось 25 сбитых фашистских самолетов. Сафонову одному из первых было присвоено звание дважды Героя Советского Союза (посмертно).

Группа нашего полка также имела одну боевую потерю. Не вернулся с задания экипаж старшего лейтенанта Оношко. Мы думали, что все члены экипажа погибли. Но это было не так. Через полтора месяца норвежские патриоты помогли Оношко и его штурману Селиванову переправиться через линию фронта в расположение советских войск. Судьба же радиста и воздушного стрелка осталась неизвестной.

В ясные полярные дни морской путь вокруг северной точки Норвегии — мыса Нордкап был очень опасным. Как и следовало ожидать, англичане не хотели рисковать своими грузовыми судами, конвоем. И тогда движение морских караванов в Советский Союз было временно прекращено.

* * *

Лишь в середине сентября 1942 года движение конвоев возобновилось. Самолеты 36-й дивизии вновь перелетели на Север. На этот раз полки рассредоточили на двух аэродромах. Все полеты планировалось проводить в полярную ночь. Летный состав, имея достаточный опыт полетов ночью, был вполне подготовлен к действиям в таких условиях.

На этот раз командование 5-го немецкого воздушного флота рассредоточило свою авиацию и на побережье, особенно в глубине северной провинции Финляндии — Лапландии. Важными аэродромами на побережье по-прежнему оставались Киркенес, Хебугтен, Луостари, Банак, по которым в основном должен действовать 42-й полк; на юге Лапландии — аэродромы Алакуртти, Рованиеми, Кеми и Кемиярви — цели нашего, 455-го полка. Если северные авиационные базы предназначались для борьбы с конвоями союзников в Баренцевом море и на Кольской губе, то с южных гитлеровцы производили налеты на суда, находящиеся не только в районе Архангельска, но и на суда, продвигавшиеся с грузами на юг Белого моря.

В течение двух месяцев, начиная с двадцатых чисел сентября, наши бомбардировщики непрерывно наносили удары по вражеским аэродромам. К этому времени полярная ночь полностью еще не наступила, но большая продолжительность темного времени суток позволяла производить по два вылета в ночь.

Однажды разведка донесла, что на аэродроме Кеми, расположенном на западе Лапландии у шведской границы, противник сосредоточил большую группу бомбардировщиков Ю-88 для борьбы с транспортами в Белом море. Командование приняло решение — силами экипажей нашего полка ударить по авиационной базе.

Полярная ночь. Бомбардировщик, пилотируемый командиром полка подполковником Григорием Ивановичем Чеботаевым (назначен на эту должность незадолго до полета на Север), подходит к аэродрому Кеми. Ночную тьму рассеял яркий свет опускающихся на парашютах светящихся бомб, сброшенных штурманом майором Ларкиным. Сверху стали отчетливо видны контуры аэродрома, ангары, самолеты. Тут же подошли первые бомбардировщики. Пользуясь хорошим освещением, они метко сбрасывали фугаски. На земле возникли первые пожары. А над целью — очередной самолет-осветитель. Сброшенные им бомбы помогали очередным экипажам отыскивать точки прицеливания, точно бомбить цель. И вновь на земле ярким факелом вспыхивают фугасные и зажигательные бомбы.

Экипаж Анатолия Иванова сбросил бомбовый груз на ангар, который сразу же вспыхнул. Но Иванову этого показалось мало. Поскольку зенитки врага были подавлены, он снизился до высоты 500 метров и приказал штурману Терехину, стрелку-радисту Дегтяреву и воздушному стрелку Васицкому ударить из всех бортовых точек по деревянным домикам, что стояли за чертой аэродрома. В результате одно здание загорелось...

У Иванова старые счеты с фашистами. При полете в тыл врага в конце июля сорок второго года он был сбит в районе города Пскова. Летчик и штурман майор Стогин успели выброситься с парашютами. Стрелок-радист и воздушный стрелок погибли. Иванов, используя темноту, несколько дней бродил по полуразрушенным и опустошенным селам и деревням. Но ему повезло. С помощью населения он попал в партизанский отряд, откуда и был переброшен самолетом на Большую землю. Стогин попал в плен, но бежал к партизанам и также был доставлен самолетом к своим. Вот теперь-то коммунист Иванов и хочет расплатиться сполна с гитлеровцами за муки и гибель боевых товарищей.

Анатолий Иванов прибыл в полк в начале сорок второго года. Внешне это самый простой, обыкновенный человек, среднего роста, худощавый, с живыми серыми глазами. Иванов был дружелюбен и приветлив с товарищами, чуток к подчиненным. Это был человек сложной и трудной судьбы. Родился Анатолий в 1915 году в Новохоперске, в тот год, когда на фронте первой империалистической войны погиб его отец. Мать не могла одна прокормить большую семью, и Анатолий с малых лет воспитывался то в детских приютах, то у добрых, отзывчивых людей. Пытливого и любознательного мальчика с юных лет тянуло в авиацию. Комсомол, товарищи помогли ему осуществить эту мечту. После окончания Воронежского авиационного техникума он поступил в Балашевскую летную школу ГВФ, которую окончил по первому разряду. А потом полеты по сибирским и дальневосточным воздушным трассам. Почти в течение пяти лет Анатолий занимался перевозкой людей, доставкой разнообразных грузов для новостроек. Его самолет не раз попадал в грозу и ливневые осадки, он сажал его в тайге на ограниченные площадки. И первоклассный пилот из всех, казалось, самых сложных испытаний выходил победителем.

С первых дней Отечественной войны Иванов был назначен в особую авиационную группу, которая перегоняла самолеты с заводов на фронт. Одиннадцать месяцев Анатолий честно выполнял свои обязанности. А потом, когда фашистам удалось захватить большую территорию нашей страны, он не выдержал, пошел к командиру:

— Больше не могу заниматься утюжкой воздуха. Хочу в боевую часть.

Ему отказали, но он вновь просил, чтоб его послали в действующую армию. И командование наконец удовлетворило его просьбу. И вот Иванов вместе с летчиками Бобовым, Симаковым, Шевелевым, Десятовым, Кочневым и другими прибыл в нашу часть. В короткий срок он освоил самолет, сколотил экипаж и стал выполнять сложные боевые задания.

С июля сорок второго года до конца войны Иванов совершил более 330 боевых вылетов. Только на объектах глубокого тыла его экипаж создал 18 крупных пожаров и 8 взрывов большой силы. За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство капитану Иванову было присвоено звание Героя Советского Союза.

В суровых погодных условиях Крайнего Севера Иванов всегда шел на самые сложные и рискованные задания.

— Без риска нет победы! — любил говорить Анатолий Васильевич своим друзьям.

Он рисковал с умом, расчетливо и всегда добивался победы. Вражеский аэродром Алакуртти находился в 120 километрах западнее города Кандалакши, был сильно прикрыт зенитной артиллерией среднего и крупного калибров, большим количеством зенитных пулеметов. В первых ударах по нему многие наши экипажи подверглись интенсивному обстрелу. Естественно, меткость бомбометания уменьшалась, а самолеты прилетали с задания с большим количеством пробоин. Как-то бомбардировщик старшего лейтенанта Иконникова получил над целью до полусотни пробоин. Были перебиты подкосы правой стойки шасси. Иконникову пришлось сажать машину с креном на левую исправную стойку. И только благодаря мастерству и хладнокровию летчика машина при посадке не была разбита.

Как-то раз летчики обсуждали итоги боевых действий в Заполярье.

— Плохо мы еще действуем, — говорил Иванов. — Лезем напролом — и фашисты нас колотят.

— Иванов верно говорит: надо хорошенько подумать о наших тактических приемах, — поддержали его летчики Уромов и Кочнев.

— Что же вы, Анатолий Васильевич, предлагаете? — спросил командир.

— Мой замысел нехитрый: один-два экипажа должны подходить к аэродрому на большой высоте и в течение всего времени удара ходить по его кромке, вызывая на себя огонь зениток. Бомбардировщики же, следуя с минимальным интервалом, заходят на цель бесшумно, — продолжал Иванов.

— С задросселироваиными моторами?

— Да, так.

Летчикам пришлось по душе предложение Иванова. Командир полка одобрил его. В очередной полет самолеты Иванова и Иконникова, загруженные только светящими бомбами, поднялись в воздух первыми. Возле цели высота полета экипажей была более 5000 метров. Зайдя на объект с наветренной стороны, экипаж Иванова сбросил первую пару САБов. И когда они вспыхнули и осветили аэродром, гитлеровцы открыли по самолету и по светящим бомбам ураганный огонь. Им удалось погасить несколько «люстр», опускающихся на парашюте. Но экипаж Иконникова, шедший несколько сзади, сбросил новую серию. И опять фашисты начали пальбу. Вскоре с самолета Иванова полетели вниз новые бомбы. Зенитчики неистовствовали. Своеобразная дуэль между самолетами-осветителями и врагом продолжалась три — пять минут. Но вот подошли к цели наши основные силы. Летчики сбавляли обороты моторов и бесшумно появлялись над объектами врага. На освещенную цель из бомболюков посыпались фугаски.

А экипажи Иванова и Иконникова снова и снова бросали на парашютах светящие бомбы, отвлекая на себя огонь зенитных средств. Используя растерянность и замешательство противника, новые группы бомбардировщиков действовали над целью уверенно, метко обрушивали на стоянки и аэродромные сооружения бомбовый груз. Так почти в течение десяти минут аэродром Алакуртти подвергался сильной бомбардировке с воздуха. На земле были видны пожары и взрывы большой силы. И что важно: из всего полка только три самолета получили по нескольку мелких пробоин.

В следующую ночь полк вторично ударил по аэродрому. На этот раз тактика действий наших экипажей была несколько иной. Осветители выполняли свою задачу на разных высотах: Иванов — с 5500 метров, Иконников — с 6500. Бомбардировщики каждой эскадрильи также имели различные высоты. Все это сильно сковало действия зенитчиков противника, они вынуждены были вести стрельбу наугад. Этого-то мы и добивались. Теперь каждый из нас серии бомб сбрасывал прицельно, нанося противнику сильный урон.

Не менее удачно совершали наши летчики боевые полеты и по аэродромам Банак, Рованиеми, Кемиярви, по железнодорожной станции Коуола и другим объектам врага. С каждым новым полетом экипажи приобретали опыт поиска цели в условиях полярной ночи и меткого бомбардирования ее.

Вот как оценивались наши бомбовые удары в условиях полярной ночи командованием ВВС Северного флота. В присланном в полк документе, датированном 15 октября 1942 года, говорилось:

«...Основные действия дальних бомбардировщиков были направлены на нанесение мощных бомбовых ударов по аэродромам противника. Целью таких полетов было уничтожение самолетов врага, обеспечение безопасного прохода морем и разгрузка караванов союзников в порту Архангельск.

Личный состав 455-го полка, выполняя поставленные задачи, показал себя организованным, спаянным коллективом, четко и решительно выполняющим приказы командования. Ведя боевую работу ночью в сложных условиях Севера, полк с поставленными задачами справился отлично». Далее следовали подписи: командующий ВВС Северного флота генерал-лейтенант авиации А. Кузнецов, военком ВВС Северного флота бригадный комиссар Н. Сторубляков.

* * *

Под покровом полярной ночи в 1942/43 году по Северному морскому пути прошло много десятков конвоев союзников. Потерь в транспортах не было. Только 53-й конвой, вышедший из Мурманска 1 марта 1943 года, потерял три транспорта. И союзники опять до глубокой осени прекратили отправку в наши порты судов, мотивируя свой отказ тем, что в условиях полярного дня плавание опасно. Ввиду таких обстоятельств экипажи дальних бомбардировщиков в третий раз прилетели на Север.

К этому времени ВВС Северного флота значительно окрепли. Было получено свыше 200 отечественных самолетов различных типов. Выросли, окрепли и части дальних бомбардировщиков. На базе 36-й дивизии была создана еще одна — 48-я дивизия. Таким образом, в Заполярье стали действовать не два, а четыре полностью укомплектованных полка. Совместными усилиями мы стали систематически наносить бомбовые удары по вражеским аэродромам. Надо сказать, в это самое время шла серьезная борьба за завоевание господства в воздухе. И эта борьба к концу 1943 года окончилась полной победой советской авиации.

И опять нашими целями были аэродромы на побережье Баренцева моря: Банак, Киркенес, Хебугтен, Луостари. Нередко после массированных налетов бомбардировщиков авиационные базы выходили на два-три дня из строя. Так было с аэродромами Хебугтен и Банак.

Особенно крепким «орешком» для бомбардировщиков оказался порт Киркенес — основной разгрузочный пункт прибывающих из Германии в Заполярье военных грузов и порт погрузки никелевой руды, вывозимой гитлеровцами в свою страну. Он прикрывался мощным огнем зенитных батарей среднего и крупного калибра, расположенных на суше. К ним прибавлялся огонь зенитных орудий боевых кораблей, находящихся в порту.

В этой обстановке надо было как можно лучше продумать вопросы, связанные с предстоящим ударом по порту Киркенес, с построением боевого порядка, распределением сил, выбором направления захода на цель. Офицеры штаба предложили такой расчет сил и построение боевого порядка: одна треть самолетов выделяется на освещение цели и подавление средств ПВО, остальные — на выполнение бомбового удара.

Когда все было тщательно изучено, уточнено и подготовлено, экипажи один за другим уходили на задание. Мне пришлось лететь с заместителем командира дивизии Василием Ивановичем Щелкуновым — героем первых ударов по Берлину. Противник встретил наши самолеты-осветители ураганным огнем. Капитан Иванов, маневрируя по курсу и скорости, зашел на порт и сбросил первую серию светящих бомб. И в ту же минуту на хорошо освещенную цель ринулись самолеты, ведомые летчиками Федоровым, Уромовым, Карымовым, Бобовым, Десятовым и другими. Они метко сбрасывали на зенитные батареи осколочные бомбы, выводили из строя орудия, уничтожали их прислугу.

Вскоре в воздухе повисли новые «люстры», а вслед за ними над портом появились бомбардировщики эскадрильи майора Вериженко. Крупные фугаски летели вниз и, создавая огненный столб, рвались на территории порта. Тут же стали обрушивать бомбовый груз и летчики подразделения майора Головатенко. Наш экипаж шел замыкающим в боевом порядке полка. После того как я сбросил бомбы, мы отвернули вправо и тут же увидели в районе порта много больших пожаров.

— Поработали неплохо! — восхищался Щелкунов.

В этот раз с минимальным интервалом вышли на цели и остальные полки соединения. Пожары в районе складов порта служили летчикам хорошим ориентиром. Десятки тонн бомб были сброшены на портовые сооружения.

И в последующие ночи наши экипажи не оставили в покое порт Киркенес. С различных высот и направлений заходили бомбардировщики на заданные объекты, сбрасывали на них зажигательные и фугасные бомбы. Мощные налеты дальней североморской авиации по Киркенесу, а также блокада артиллерией и торпедными катерами порта Петсамо вынуждали противника большую часть грузовых операций производить в удаленных от линии фронта фиордах.

Вплоть до апреля 1944 года дальние бомбардировщики 36-й и 48-й дивизий продолжали наносить мощные удары по портам и аэродромам гитлеровцев, расположенным в северных районах Финляндии и Норвегии. Так была решена задача обеспечения успешной проводки караванов морских судов союзников в наши незамерзающие порты Мурманск и Архангельск.

Прыжок над тундрой

За день до полета на бомбометание вражеского аэродрома Алакуртти у капитана Белоусова заболел штурман. Острая боль в пояснице скрутила его, и он слег в постель. Летчику предложили лейтенанта Тимохина. Поначалу Белоусов недоверчиво отнесся к такой замене, хотел было отказаться от полета с новичком. И на это у него были некоторые причины: он слышал от одного летчика о нерасторопности штурмана в полете.

Однако разговоры разговорами, а лететь надо. Не оставаться же самолету на земле, когда каждая боевая машина — на вес золота. И Белоусов, как говорят, махнул рукой, сказал себе: «Полечу».

Приняв такое решение, летчик в то же время стал предпринимать все необходимое, чтобы как можно лучше подготовиться к полету. После того как штаб поставил задачу на полет, Белоусов собрал экипаж и длительное время занимался со штурманом и воздушными стрелками изучением района.

Аэродром был прикрыт большим количеством зенитных батарей, и командир обратился к штурману с таким напутствием:

— Вам мой совет, Петр Семенович: не разгуливать слишком над целью, а с ходу вести прицеливание и сбрасывание бомб.

— Хорошо, — согласился Тимохин и, заметив, что командир прощупывает его, тут же вставил: — К вам, Николай Иванович, тоже просьба: не разбалтывать корабль, дать возможность лучше «ухватиться» за цель...

— Сказано-сделано, — улыбаясь, ответил Белоусов.

Стрелку-радисту старшему сержанту Полякову и воздушному стрелку сержанту Карнаеву командир экипажа приказал:

— Все внимание за воздухом. При подходе к цели и отходе от нее возможны атаки ночных истребителей «Мессершмитт-110».

— Ясно! — ответил Поляков.

На первых порах Белоусов остался доволен подготовкой экипажа. И все же, когда подчиненные разошлись, он, оставшись в землянке, еще и еще раз проверил маршрут, навигационные расчеты. И даже сделал то, чего почти никогда не делал: достал небольшую фанерную дощечку, записал на ней все данные для полета и положил в карман комбинезона. «Так, на всякий случай», — сказал про себя летчик.

Вечером, перед отправкой на аэродром, Белоусов заглянул к своему штурману Юрию Цетлину. Тот с мрачным видом лежал на койке. Увидев командира, он несколько повеселел:

— Ни пуха тебе ни пера, Николай Иванович. Слыхал, с Тимохиным летишь.

— С ним.

— Опять на Алакуртти?

— Туда.

— Будь осторожен. Знаешь, что это за цель? Ухо надо держать востро.

— Порядок будет... Сам-то не расхварывайся, работа большая предстоит, — пожимая руку штурману, сказал Белоусов.

И пока летчик ехал на аэродром, из головы почему-то не выходил разговор с Цетлиным. «Вполне понятно, со своим штурманом, к которому привык, в которого веришь, как в самого себя, легче идти даже в самые сложные полеты», — рассуждал про себя Белоусов. С Цетлиным он совершил более полутора сот боевых вылетов: ему хорошо знакомо каждое движение, каждая команда, поданная им на маршруте и в районе цели. «А Тимохин первый раз собрался со мной на задание и уже требует не разбалтывать на боевом курсе самолет», — продолжал думать командир.

С этими мыслями он пришел на самолетную стоянку, где Тимохин вместе с механиком по вооружению подвешивал бомбы. Увидев Белоусова, штурман доложил:

— Товарищ командир, на корабле заканчивается подвеска бомб.

— Продолжайте, — сказал Белоусов и заметил про себя: «А все-таки штурман-то, видать, старательный».

Вскоре экипаж занял свои места в кабинах, и по сигналу двух зеленых ракет капитан начал рулить на старт. Взлет был в направлении на высокую сопку, и с земли казалось, что самолет вот-вот зацепит за низкорослый тундровый лес. Но корабль уверенно шел вверх, набирая высоту.

Полет до района цели прошел молча: ни штурман, ни радист не подавали голоса. Белоусов сам хорошо ориентировался, замечал знакомые сопки, озера и был доволен, что штурман точно ведет самолет. Неожиданно Тимохин подал сигнал.

— Я думаю, заходить на цель надо с юго-востока, — начал штурман.

— Почему? — спросил Белоусов.

— Там возле железной дороги большое озеро. Оно облегчит нам выход на аэродром.

— Если так лучше, будем заходить с озера, — согласился командир.

Через минуту-другую опять голос штурмана:

— Курс на цель триста двадцать, скорость полета двести восемьдесят, снос влево — десять.

— Понятно! — ответил Белоусов и подумал: «Браво, Петр Семенович, все идет как по расписанию...»

Приближалась цель, росло напряжение экипажа. Самолет летел с притушенными огнями в кромешной мгле. Моторы выбрасывали из выхлопных труб снопы бело-розовых и голубоватых искр. Земля казалась мертвой, а ведь она, как и люди в полете, наверное, была в напряжении от огромного гула воздушных кораблей. Сидя спиной к летчику, штурман что-то записывал в бортжурнал. Иногда он резко отрывался от своего занятия и смотрел по сторонам.

— Сзади, ниже нас, приближается истребитель! — закричал стрелок Карнаев.

Резким движением рулей командир увел бомбардировщик в сторону. Тут же он приказал:

— Выяснить, что за самолет!

Вскоре подал голос Поляков:

— Ошибка, товарищ командир. Сзади и ниже не один, а два наших самопета «топают».

— Всем быть настороже, точнее докладывать обстановку! — скомандовал Белоусов и стал выводить корабль на прежний курс.

Ночь была темная. Чтобы удержать тяжелую машину в устойчивом положении, летчику нужно было то и дело нажимать на педали управления и не упускать силуэтик самолета с линии искусственного горизонта. Пока все шло хорошо. Через несколько минут корабль будет над аэродромом Алакуртти, и тогда начнется настоящее испытание нервов.

Впереди показались первые светящие бомбы, сброшенные над аэродромом. Они распустились перед бомбардировщиками, словно красные и золотые цветы фейерверка. Корабль приближался к цели, и Белоусов искал впереди какой-нибудь ориентир, чтобы, ухватившись за него, повести самолет в центр огненного кольца. В это время по всем кабинам полетело знакомое, но каждый раз взбудораживающее весь экипаж слово:

— Боевой!

Тимохин, наклонившись вперед к своим механизмам, зорко всматривался в пожар сквозь сетку прицела. Летчик старался как можно точнее выдерживать курс... И как-то сразу вокруг самолета появились разрывы снарядов. Множество их — красных, фиолетовых.

— Справа одна, две... пять шапок, сзади — восемь, — считал вслух радист Поляков.

— Перестань считать! — нервно закричал летчик.

Попав в самую гущу зенитного огня, Белоусов только сейчас понял, что допущена оплошность с заходом на цель. Сейчас экипажу нужно было пройти заградительный огонь зениток железнодорожной станции и только потом достичь аэродрома. Тимохин в эти секунды, казалось, не думал об этом и ничего не замечал вокруг. Время от времени он подавал голос:

— Так, так!

К зенитным батареям, которые били со станции, вскоре присоединились и орудия с юго-восточной окраины аэродрома. Плотность огня увеличивалась. Вот по самолету хлестнула орудийная очередь. Она была такой силы, что пахучая гарь сразу наполнила фюзеляж. Корабль, пошатываясь, продолжал следовать вперед. У летчиков микрофоны были включены, но все продолжали молчать, слышалось только прерывистое дыхание.

— Сбросил!

Это сказал Тимохин, но никто не узнал его голоса. Зенитный огонь все увеличивался. Удар следовал за ударом. Самолет с адской силой подбросило вверх, сзади что-то треснуло, левую плоскость охватило пламя. Машина клюнула носом, и ее с силой потянуло вниз. Летчик дернул за сектора газа, взял штурвал на себя. Управление не работало. «Все пропало», — мелькнуло в голове у Белоусова. И он закричал:

— Всем прыгать!

Машина, оставляя за собой хвост огня и дыма, проваливалась вниз. Огромная центробежная сила прижимала летчика к спинке сиденья. Белоусов попытался один, потом второй раз привстать — ничего из этого не вышло. Напрягая все силы, он стремился ухватиться руками за рукоятку колпака, но сделать это ему не удавалось. В какое-то мгновение капитан схватил сначала одной, потом второй рукой рукоятку колпака и потянул на себя. Защелка подалась, отжалась. Отскочил куда-то в пропасть колпак кабины, и тут же летчика выбросило из самолета.

«Кольцо не забыть, кольцо!» — Он пытался сказать это вслух, но не услышал сам себя за свистом ветра.

Белоусов с трудом отыскал рукоятку кольца, потом резко дернул за нее. Шелковая масса парашюта с шумом взметнулась вверх, заметно притормозив падение летчика. И сразу над головой показался серебристый купол парашюта. Капитан не успел осмотреться вокруг, как неожиданно ударился о землю. Из глаз посыпались искры, и он рухнул всем корпусом на что-то мягкое, сырое.

Поднялся Белоусов не сразу. Какое-то время — минуту или больше, пока бешено колотилось сердце, — он переводил дыхание, распростертый на земле, уткнувшись лицом в подушку тундрового мха. Потом открыл глаза, встал и огляделся. Его окружала темная ночь, но горизонт, где находился вражеский аэродром, был охвачен заревом, и временами в густом красноватом дыму взмывали вверх длинные языки пламени.

Николай Иванович еще раз огляделся вокруг. Теперь он заметил, что стоит в небольшой низине, покрытой мхом. Чуть по сторонам виднелись огромные камни. Только сейчас он ощутил на себе тяжесть парашютных лямок. Белоусов нажал замок привязной системы, и лямки сползли к его ногам. «Надо избавиться от парашюта, чтобы он не попался фашистам», — мелькнуло в голове. Летчик тут же смотал шелковое полотно в ком и бросил за валун в небольшую яму. «Хорошо бы углубить яму и спрятать понадежней этот белый комок материи. Но чем и как это сделать?»

Только сейчас капитан подумал, что, выбросившись из самолета в самый критический момент, он ничего не захватил с собой. Не успел положить в надежные наколенные карманы комбинезона охотничий нож, находившийся в бортовой сумке. «А что с полетной картой?» Он сунул руку за голенище унта — во время полетов он прятал карту там. Карты на месте не оказалось, она, видимо, выпала во время прыжка.

Найдя каменный клин, похожий на топор, летчик с большим трудом замаскировал парашют.

В который раз после приземления капитан подумал об экипаже. Он был полон надежд, что Тимохин, Поляков и Карнаев выбросились с парашютом.

Капитан присел на землю и стал прислушиваться. По-прежнему было тихо вокруг. Как бы он хотел сейчас повстречаться с Тимохиным, Поляковым и Карнаевым, видеть их живыми, невредимыми! Вместе лучше подумать о том, каким образом можно скорей выбраться отсюда. Но возможно ли это? — задавал себе вопрос Белоусов. Начинал рассуждать: подал экипажу команду «Всем прыгать» на высоте около четырех километров; если она была исполнена членами экипажа, через пять-десять секунд корабль мог находиться уже на высоте полтора-два километра. Сам выбрался из кабины в трехстах метрах от земли. Значит, рассеивание парашютистов в воздухе было настолько большим, что невозможно ожидать приземления всех поблизости друг от друга... А вдруг кто-то замешкался, смог выброситься только у земли?

Летчик вскочил и стал всматриваться в темень ночи. Со стороны Алакуртти слышались зенитная пальба и раскатистые взрывы на земле. Здесь же вокруг — ни звука. Быть может, его товарищи в этот момент так же, как и он, постепенно возвращаются к жизни и, сидя на мху или валунах, обдумывают план своих дальнейших действий? В эти минуты до летчика донеслось знакомое гудение самолета. Гул становился все ближе и ближе. Еще через минуту Белоусов отчетливо увидел силуэт двухмоторного самолета. «Свой, свой!»—во всю мочь хотелось закричать капитану. Самолет развернулся и на увеличенной скорости полетел в восточном направлении. Вновь наступила мучительная тишина.

Капитан хорошо знал, что в эту ночь намечалось произвести по аэродрому Алакуртти два бомбовых удара. И теперь Николай Иванович ясно представил себе, как летный состав полка, всей дивизии готовится к новому полету: летчики и штурманы взвешивают недостатки и ошибки, планируют нанести врагу более ощутимый урон.

И Белоусов не ошибся. Сердце учащенно забилось в груди, когда он вновь услыхал знакомый гул моторов. С каждой минутой этот гул усиливался все больше и больше. Вот уже первый эшелон прошел на Алакуртти, и в воздухе повисли первые «люстры». И сразу заговорила зенитка, неистово, раскатисто. Вначале шрапнель рвалась возле парашютов светящих бомб — немцы пытались погасить их, потом огненные трассы полетели в сторону бомбардировщиков. А на земле стоял громовой гул от разрывов фугасок. Зрелище было захватывающее, но положение самого Белоусова отчаянное. Где он сейчас находился? Может быть, совсем близко от вражеских постов? Белоусов достал из кармана куртки ручной компас и более или менее точно установил свое место: он находился юго-восточнее полотна железной дороги в пяти-шести километрах от станции Алакуртти. Значит, до линии фронта пятьдесят — шестьдесят километров. В другое время, если следовать по дорогам или тропам, это — два-три перехода. Но как быть в данной обстановке, когда кругом враги, открытая тундра и нет ничего съестного. Николай Иванович только сейчас понял всю глубину своей ошибки: зачем он оставлял бортовой паек в кабине самолета, а не раскладывал его заранее по карманам. Летчик обшарил все карманы комбинезона, брюк, куртки в надежде найти что-либо съестное. И был чрезвычайно рад тому, что обнаружил полплитки шоколада. Тут же капитан разделил ее на десять равных частей, завернул в платок и положил в комбинезон.

Занимался рассвет. Пожары на аэродроме начали угасать. Вокруг стала просматриваться местность. Покрытое редким туманом, виднелось озеро. На севере и востоке показались очертания небольших сопок, южнее — массив кустарника. Белоусов добрался до кустов, выбрал поудобнее место, сел. Надо было обдумать план дальнейших действий.

Капитан вынул пистолет и пересчитал патроны. В двух обоймах было шестнадцать штук да россыпью в кармане десять — это не так уж плохо.

— Если понадобится, я еще сумею постоять за себя! — вслух сказал летчик.

Белоусов решил пробираться на восток под покровом ночной темноты, держась подальше от тундровых дорог и троп. Сейчас он сбросил с ног лохматые унты, оставшись в хромовых сапогах. В Заполярье он всегда летал на задания, надевая унты на сапоги. Летчик словно знал, что рано или поздно ему придется шагать по суровой тундре пешком. Теперь в сапогах Белоусов мог легко переходить болота и протоки речушек, каменистые склоны сопок, сберегая унты для согревания ног на привалах.

Сейчас, пока не наступил полный рассвет, надо было незамеченным пройти хотя бы два-три километра, уйти подальше в глубь тундры от аэродрома и станции Алакуртти. И капитан, разгребая низкорослый колючий кустарник, пошел на восток. Через некоторое время летчик выбрался на склон сопки. Вокруг лежало множество небольших валунов. Забравшись повыше, он остановился возле огромного камня, глубоко вросшего в землю. Бросил на землю унты, оглянулся назад. Рассвет уже наступил, и теперь можно было рассмотреть очертания местности. Над местом, где находился немецкий аэродром, высоко к небу поднялось огромное облако дыма. С земли нет-нет да и взлетали в воздух языки пламени. Сквозь дым пожара и утреннюю дымку еле просматривались постройки железнодорожной станции. Всюду на возвышенных местах виднелся кустарник и редкие карликовые деревья. Кругом стояла тишина.

Николай Иванович устало опустился на землю. Низкие лучи сентябрьского солнца согревали летчика. Белоусов задремал и не заметил, что проспал несколько часов.

Ночь наступила быстро: облачная погода и густая дымка сильно скрывали очертания горизонта; над озерами, в низинах она сгущалась еще больше и словно ватным одеялом прикрывала их. Петляя между валунами, обходя топкие места, Белоусов скорым шагом все дальше и дальше уходил от сопки, где он провел свой первый день в тундре. Трудней всего было идти кустарником: колючки и просто грубые ветки густых низкорослых деревьев то и дело цеплялись за комбинезон, тормозили шаг. Но вот кустарник начал редеть, стало появляться все больше и больше мха. Неожиданно Белоусов почувствовал под ногами твердую и довольно ровную почву. Он наклонился и стал щупать ее руками. Сомнений не было: он вышел на лесную тропу.

Но куда ведет эта тропа? Белоусов решил проверить. Сначала она повела его вправо, огибая массив кустарника. Возле карликовой сосны резко завернула влево и пошла в направлении большого темного силуэта. Что это: сторожевая вышка или одинокая хижина? Сделав несколько шагов, Белоусов ясно увидел огромный камень, похожий на пирамиду. Осмотрев его и не обнаружив ничего подозрительного, летчик двинулся дальше.

Тропа пошла под уклон и вскоре разделилась на три узкие тропки. Капитан решил пойти по правой, которая еще круче уходила вниз. Не прошел он и полсотни метров, как услыхал какие-то звуки, похожие то на рычание животных, то на прерывистое гудение пастушечьего рожка. Отскочив в сторону и спрятавшись за камень, он стал напряженно вслушиваться. Звуки повторились еще и еще. Между этими звуками и вместе с ними слышался треск сухих веток да глухое шлепанье по воде. Так продолжалось несколько минут. Но Белоусов ясно услыхал рычание животных, топот копыт о землю. Вскоре показались силуэты бегущих в гору оленей. Их было около десятка. Резвясь, они подгоняли друг друга и вскоре скрылись в темноте ночи.

Несколько часов капитан огибал озеро, переходил через топи и только перед самым рассветом вышел на сухую каменистую почву, где решил остановиться на отдых. Выбрал скрытый уголок, переобулся в унты и, привалившись спиной к покрытому мхом валуну, погрузился в глубокий сон. Так он проспал более трех часов. Проснулся от какого-то шороха. Приподнявшись, Белоусов увидел метрах в тридцати-сорока двух немцев с автоматами. О чем-то разговаривая, они неторопливо приближались к месту, где лежал летчик.

Белоусов выхватил из кобуры пистолет, взвел его и стал ждать. Болтая, немцы продолжали идти своей дорогой. Вот они совсем близко. В нескольких шагах от Белоусова немцы остановились, осмотрелись кругом и, продолжая разговор, свернули в сторону. Только теперь летчик понял всю трагедию своего положения: раз появились патрули, значит, где-то близко расположен вражеский гарнизон. Надо скорей, как можно скорей уходить из этого опасного района.

Ползком добрался до кустарника. В ожидании темноты Белоусов сидел неподвижно и прислушивался к каждому звуку. Дважды и довольно четко он слышал одиночные выстрелы. Когда наступила темнота, съел очередную дольку шоколада и зашагал в восточном направлении.

И так каждые сутки: днем отдых, ночью очередной переход. Голод, усталость и нервное напряжение вконец измотали Белоусова. Он уже съел почти весь шоколад, где только мог собирал грибы и ягоды. Все чаще кружилась голова, покраснели и слезились глаза. Иной раз очень хотелось прилечь, но капитан стал бояться сна: ляжешь на землю, но потом не встанешь. И он позволял себе лишь небольшую дремоту. Все это влияло на ночные переходы: они становились все короче.

Шла восьмая ночь тяжелого блуждания по тундре. Накануне лил дождь. Белоусов попал в сильно заболоченную долину, а едва выбравшись из нее, встретил бурный водный проток. С трудом, по пояс в холодной воде, летчик пересек разбушевавшуюся речушку. В это время уже стало светать. Капитан поднялся метров тридцать вверх от берега, устало плюхнувшись на землю, стал снимать промокшие и изодранные во многих местах сапоги. Страшно ломило суставы ног, сильно кружилась голова. Напрягая последние силы, Белоусов все же стянул сапоги. Вот он обулся в унты и хотел было встать, но неожиданно услышал сзади по-русски:

— Стой! Руки вверх!

К нему подскочили двое бойцов и первым долгом отобрали пистолет.

— Кто будешь? — строго спросил боец с усиками.

— Свой я, русский, — ответил летчик.

— Ну, это еще посмотрим, — с недоверием посмотрев на капитана, сказал все тот же усач.

В штабной землянке Белоусов устало сел на табурет. Бледное, обросшее, измученное лицо, казалось, не выражало ни радости, ни печали. Он склонил голову на грудь, монотонно отвечал на вопросы:

— Кто вы и куда идете? — спросил пожилой майор.

— Я летчик, сбит над целью, — через силу ответил Белоусов.

— Над какой целью?

— Над аэродромом Алакуртти.

— Где экипаж?

— Не знаю.

— Какая часть?

— 455-й полк.

Белоусову подали бутерброд и стакан чаю, усадили на топчан. Жадно проглотив пищу, летчик почувствовал необычайную слабость. Потемнело в глазах, он свалился на бок и заснул непробудным оном...

Через десять дней из армейского госпиталя Белоусова доставили на аэродром. Погода была нелетная, и мы все находились в общежитии. И когда узнали, что возвратился целым и невредимым Николай Иванович, радости не было конца. Особенно радовался штурман Юрий Цетлин. Он первым подскочил к своему командиру, крепко обнял его и сказал:

— Летать будешь со мной, Николай. А то с другими у тебя только одни неприятности...

— Кончились неприятности, штурман! — твердым голосом ответил Белоусов и добавил: — Летать будем вместе и много. А за погибших друзей — отомстим!

Виталий Кириллович

Майор Виталий Кириллович Юспин был заместителем командира по летной подготовке. С началом войны ему пришлось взять в свои руки всю боевую деятельность полка. Честный, прямой и порядочный человек, он вместо с летчиками выполнял боевые задачи, делил и радости, и горести фронтовой жизни.

Особенно трудными оказались для всех нас первые месяцы войны. Полк был укомплектован тяжелыми бомбардировщиками Ил-4, готовился в основном для действий по площадным целям, расположенным в глубоком тылу противника. С началом войны возникли совсем другие задачи. Надо было помогать нашим наземным войскам сдерживать натиск фашистов, бомбить на дорогах скопления танков, артиллерии, мотопехоты, разрушать переправы. Но как лучше действовать? Какой применить боевой порядок, какие использовать высоты при ударе по подвижным целям? Как организовать оборону бомбардировщиков от атак истребителей? Эти вопросы волновали Виталия Кирилловича, офицеров штаба полка, летный состав.

И Юспин после каждого полета собирал командиров эскадрильи, отрядов, опытных летчиков и вместе с ними анализировал результаты бомбовых ударов, взвешивал положительные и отрицательные стороны действий бомбардировщиков. В результате такой работы в полку был впервые применен новый метод бомбометания вражеских танков в составе отряда, с индивидуальным прицеливанием каждого экипажа. Это позволило улучшить меткость, значительно увеличить поражаемость танков, автомашин, артиллерии.

С каждым днем майор Юспин все больше приобретал авторитет, пользовался большим уважением личного состава. К нему шли за советом и помощью и офицеры и сержанты. И как бы ни был занят Виталий Кириллович, он находил время для разговора с каждым. Теплым товарищеским словом он подбадривал воинов, вселял в них уверенность в победе над фашизмом.

Лейтенант Неводничий на пятый день войны был сбит в районе города Вильнюс. По лесным тропам и болотам вышел офицер к своим войскам. Много зверств, чинимых фашистами, увидел он на оккупированной территории. Придя в часть, Неводничий не встретил многих своих друзей. Как-то сразу он сдал, замкнулся в себе. Юспин первым заметил подавленное настроение штурмана. Командир давно хотел поговорить с ним, да все дела мешали. И вот однажды, проходя мимо стоянки, он увидел, как лейтенант в ожидании вылета ходил вокруг своего самолета, нервничал. Майор взял Неводничего под руку и, отведя его в сторону, заговорил:

— Что-то неладное происходит с вами, Федор Спиридонович. Может, надо недельку отдохнуть?

— Какой там отдых, товарищ командир, — нехотя отвечал Неводничий. — Фашисты всюду, как голодные шакалы, лезут.

— Ну, лезут... А разве можно нам, воинам, в такое тяжелое для Родины время раскисать?

— Понимаю, Виталий Кириллович, нельзя. Но что поделаешь, если вот тут неспокойно, — показав на грудь, сказал лейтенант. — Сон потерял, все думаю, когда же кончится это отступление. Половина Украины, Белоруссии, почти всю Прибалтику отдали, в Россию вторгся немец... Есть ли какая надежда, что враг будет остановлен и отброшен?

— Мы должны надеяться. Надо сделать все, чтобы остановить гитлеровцев. Я очень верю, что скоро силы врага иссякнут. Будет и на нашей улице праздник.

— Хорошо бы так.

— Будет так, Федор Спиридонович, будет! — продолжал майор. — Вам же мой совет — верить в нашу победу да покрепче бить фашистов.

— Об этом не беспокойтесь, Виталий Кириллович, — повеселевшим голосом сказал Неводничий. — Рука у меня крепкая, а опыта еще наберусь.

И после этого разговора Юспин не забывал лейтенанта. Частенько он встречался с ним, подбадривал добрым словом, вселял в него уверенность. По совету командира с Неводничим беседовал и комиссар эскадрильи П. Пав ловец. В боях с противником лейтенант набирался сил, закалял свой характер, воспитывал твердую волю. От прежней хандры не осталось и следа. До конца войны Неводничий совершил около двухсот успешных боевых вылетов в глубокий тыл врага, из них немало вместе с Юспиным. Майор видел, как мужественно и стойко вел себя в полетах Неводничий, как метко обрушивал он бомбовый груз на головы гитлеровцев. И это радовало его.

Майор Юспин в те трудные дни постоянно был в кругу воинов. Мы немало удивлялись тому, как он на все находил время. Бывало так: после боевого полета сядет какой-то экипаж в поле на вынужденную — Юспин непременно сам летит в район посадки; везет туда техников, запасные части, топливо. Он оказывал воинам необходимую помощь и моральную поддержку. И они были благодарны за это командиру, отвечали ему искренней любовью и преданностью. «Наш Виталий Кириллович выручит из беды, не даст в обиду человека», — говорили о нем летчики.

Юспин хорошо понимал: сила командира, особенно в военное время, — в его личном примере. Поэтому он стремился всегда быть впереди других. Так поступил Виталий Кириллович и в один из августовских дней сорок первого года, когда потребовалось выделить несколько опытных экипажей для полетов на Берлин. В числе первых майор назвал свой экипаж, и командование соединения с этим согласилось. За смелые и дерзкие налеты на фашистское логово — германскую столицу — Юспин был удостоен высшей награды — ордена Ленина.

И подобных примеров можно привести много. Весной сорок второго года в полк прибыло большое пополнение из Гражданского воздушного флота. Надо было в срочном порядке натренировать летчиков на новом для них самолете, дать им, как говорили в ту пору, путевку в бой. И Виталий Кириллович вместе с другими инструкторами по восемь — десять часов не уходил с аэродрома. Он поднимался с летчиками в воздух, оттачивал их технику пилотирования, учил экипажи искусству боевого применения. Днем летчиков тренировали полетам в облаках, заставляли летать с закрытым колпаком. Потом стали выпускать в лунные ночи, чтобы летчики постепенно освоились с ночной темнотой. После этого их экипажи допускались к полетам в темные ночи, в усложненных условиях. Авиаторы любили вспоминать о своих первых полетах на военном аэродроме. Очень верно и метко сказал Анатолий Иванов про Юспина:

— Мы многим обязаны Виталию Кирилловичу. Это он научил нас летать на бомбардировщике, он зажег в каждом боевую искорку.

Своим авторитетом Виталий Кириллович как нельзя лучше влиял на ход боевой работы, которая с каждым днем все усложнялась и усложнялась.

Однажды майор водил свой воздушный корабль на Кенигсберг, где действовали летчики полка. Это было необходимо, чтобы во всех подробностях представить обстановку в районе цели. Командир хорошо запомнил, что с юго-западной стороны города, из района порта, его самолет и другие корабли были обстреляны зенитной артиллерией. С севера и востока в основном действовала артиллерия среднего калибра. Здесь же располагались несколько десятков прожекторов, некоторые из них были спаренные. С юга на подступах к городу Юспин видел трассирующие очереди немецких зенитных пулеметов. Кроме того, он со штурманом Ларкиным наблюдал действия ночных истребителей противника. Вся эта глубокоэшелонированная противовоздушная оборона города была недостаточно известна экипажам, и поэтому их действия порой были скованны, в результате серии бомб ложились то с недолетом, то с перелетом.

Из сделанных наблюдений Юспин и штурман полка Ларкин составили ясное представление о системе ПВО города. Вернувшись с задания, они начертили на бумаге схему расположения зенитных средств немцев, чтобы потом довести ее до летных экипажей. Еще Юспин дал задание начальнику штаба полка майору Захаренко подготовить более полные данные по противовоздушной обороне Кенигсберга и другие справки, облегчающие ведение боевой работы.

Было проведено полковое партийное собрание. Коммунисты показали пример подготовки к полету.

И штаб оказался на высоте. К очередному полету, который намечался в ночь на 24 июля сорок второго года, были подготовлены все необходимые данные для выполнения боевой задачи. Тут и боевой расчет экипажей, и бомбовая нагрузка на самолет, и потребный запас топлива, и вопросы осуществления воздушной радиосвязи, и управление бомбардировщиками с командного пункта. Начальник оперативного отдела капитан Погорецкий и начальник разведки полка на этот раз уделили больше внимания ознакомлению экипажей с ПВО цели. Раньше штабу было известно, что Кенигсберг прикрывался 15 — 20 батареями зенитной артиллерии различных калибров и 25 прожекторами. Однако сведения экипажа Юспина и других экипажей, летавших двое суток назад на эту цель, давали другую картину: летчиков встретил над городом огонь 26 батарей зенитной артиллерии различных калибров и более 30 прожекторов. При подготовке к очередным полетам стали использоваться новые сведения, обобщенные штабом. Было решено нанести бомбовый удар по железнодорожному узлу Кенигсберг. Штаб начал готовить оперативную документацию на боевой вылет: плановую таблицу боевого использования экипажей, схему боевого порядка, схему маршрута и наивыгоднейшего профиля полета, а также указания по связи и самолетовождению. Подготовка этой документации — важный элемент в работе штаба. Поэтому-то и сам начальник, и все офицеры штаба к этой работе отнеслись с особым вниманием и полной отдачей сил и способностей.

И когда экипажи полка подготовились к полету, Юспин сделал последние указания и назначил время взлета самолетов. В этот очередной полет отправляются двадцать пять экипажей. Командир нашей эскадрильи, где я был штурманом, Николай Рыцарев был занят вывозкой молодых летчиков, и мне пришлось лететь на задание с его заместителем старшим лейтенантом Белоусовым.

Наступили вечерние сумерки. Мы отправились на задание. На первом этапе пути все шло хорошо. Видимость — и горизонтальная и вертикальная — отличная. Вести корабль было просто и легко. Но через час-полтора впереди стеной выросла высокая двухъярусная облачность, и мы поняли: дальше ясной погоды не будет. Так оно и вышло. Нижний ярус облачности оканчивался на высоте трех тысяч метров. Он плотно закрывал землю.

Погода портилась. Резко упала температура воздуха. Мы прошли менее одной трети пути, когда началось интенсивное обледенение. Несмотря на то что мы применили антиобледенитель, корка льда на консолях плоскостей быстро нарастала, антенна утолщалась и вибрировала.

— Хвост самолета сильно трясет, — докладывал стрелок-радист сержант Лисица.

— Может быть, пойти вниз, «отогреться», — предложил я Белоусову.

— Пожалуй, так и сделаем, — ответил командир.

И через минуту он уже вел самолет с резким снижением. На высоте двух тысяч метров машина вошла в теплый слой воздуха и сразу же освободилась от ледяной корки. Но вскоре стало сильно болтать.

Прошло еще полчаса полета в облаках. Внизу стали появляться какие-то вспышки огня.

— По нас стреляет зенитка, — докладывал воздушный стрелок Поляков.

Мне пришлось доказывать, что внизу под нами никакого объекта нет, откуда могли бы стрелять. Ведь мы летели над малонаселенными районами Латвии. Скорее всего, этот огонь — не что иное, как вспышки молнии. Вскоре такие огненные вспышки участились, самолет стало с силой встряхивать. Белоусов сделал попытку уйти из опасной зоны. Но это ему не удалось. Огненные всплески все больше и больше увеличивались, усиливалась болтанка. Наэлектризованный самолет начал светиться. Сине-фиолетовые струйки огня стекали с концов плоскостей и стабилизатора. Теперь все убедились, что это гроза. Идти дальше на высоте двух тысяч метров стало невозможно. Подниматься выше с бомбовой нагрузкой — опасно. И мы резко пошли на снижение. На высоте около тысячи метров самолет вышел из облачности. Шел небольшой дождь. Но земля вертикально просматривалась, и я, увидев реку Западную Двину, уточнил местонахождение самолета.

Сержант Лисица передал приказание Виталия Кирилловича всем экипажам: обойти грозу справа.

Полетели с набором высоты в обход грозовой облачности. Затем снова самолет обволокли дождевые облака, в кабину сквозь щели верхнего люка стали проникать капли воды. Болтало. Правда, на этот раз молнии вспыхивали все реже и полет в целом продолжался нормально. Вскоре от Виталия Кирилловича последовала новая радиограмма: «Продолжать полет, в районе цели погода благоприятная».

И мы, и другие экипажи, шедшие по маршруту, уверенно повели свои боевые корабли на запад. Метр за метром самолеты набирали высоту и вскоре вышли поверх облаков, где ярко светила луна. Потом взяли курс на цель. А еще через тридцать — сорок минут сквозь разрывы облачности стала просматриваться земля. И как-то сразу легче стало на сердце. Вот уже и побережье Балтийского моря.

Впереди на фоне луны хорошо видны очертания города Кенигсберга. Вскоре в воздухе повисла первая серия светящих бомб. Ее сбросил экипаж Юспина. Штурман Муратбеков зашел с наветренной стороны, и теперь бомбы, опускаясь на парашютах, подходили все ближе и ближе к цели — железнодорожному узлу, хорошо освещая его. Сразу же «заговорила» зенитка, взметнулись вверх прожектора. Медлить было нельзя. Пока я осуществлял прицеливание, на земле рвались первые серии фугасок, вместе с осколками бомб поднимались в воздух столбы огня и дыма. Это сбросили свой груз экипажи летчиков Калинина, Брысева, Симакова, Кочнева, которые шли впереди нас. Вот и моя серия угодила прямо на железнодорожные пути, тут же возник пожар.

В воздухе над целью вспыхивали все новые и новые светящие бомбы: их «повесили» на парашютах штурманы Колчин, Александров, Ноздрачев. А вслед за этим не переставая рвались на земле бомбы, сброшенные экипажами Шевелева, Завалинича, Каинова, Федорова, Бобова, Штанько и других.

Подразделение за подразделением, полк за полком выходили в эту ночь на заданные цели и поражали их. Во многих районах города полыхали пожары, возникали сильные взрывы. К концу налета бомбардировщиков стала заметно утихать и зенитная стрельба. Было видно, что от наших бомб значительно пострадала вместе с военными объектами и противовоздушная оборона города.

Прошло только двое суток, а воздушные корабли нашего полка и других частей уже вновь взяли курс на Кенигсберг. На этот раз мы должны были бомбардировать артиллерийский завод «Остверке», расположенный в восточной части города. Запасной целью был авиамоторостроительный завод «Даймлер Бенц».

Перед вылетом летчики поговаривали, усмехаясь:

— Опять идем на «рентген».

— Да, снова нас будут над Кенигсбергом «просвечивать».

Шутки шутками, а вести боевые действия по крупным военно-промышленным объектам было невероятно трудно и сложно. Да и погода могла подвести. Как и в прошлый полет, летчикам пришлось вести свои корабли в разнообразной метеорологической обстановке. Но экипажи один за другим точно выходили в район Кенигсберга.

Как и в прошлую ночь, возглавлял боевой порядок полка майор Юспин. Его экипаж первым встретил мощный огонь зениток и «рентген» прожекторов. Удачно сбросив осветительные бомбы, Юспин вызвал на цель сначала экипажи подавления ПВО, а затем стал ходить вокруг цели, наблюдая за работой бомбардировщиков. Первым обрушил фугасные и зажигательные бомбы по территории артиллерийского завода экипаж Василия Каинова. И сразу же на земле возник огромной силы пожар, который был виден далеко от цели и служил прекрасным ориентиром для бомбардировщиков. Мы безошибочно выходили на объекты и сбрасывали на них фугаски. Как и в прошлый полет, все экипажи полка отлично справились со своей задачей.

Через день в газетах появилось очередное правительственное сообщение. Оно сопровождалось заголовком: «Новый налет наших самолетов на Кенигсберг». В сообщении говорилось: «В ночь на 26 июля большая группа наших самолетов вновь бомбардировала военно-промышленные объекты Кенигсберга. В результате бомбардирования в городе возникло большое количество очагов пожара, из них пять больших размеров, наблюдавшихся экипажами при уходе от цели до предела видимости. Отмечено пять сильных взрывов в центре города и четыре на его окраинах. По наблюдению экипажей в восточной части города взорван военный завод, который быстро воспламенился. Все самолеты вернулись на свои аэродромы».

* * *

Прочитав это сообщение, майор Юспин первым поздравил коммуниста старшего лейтенанта Каинова с заслуженной победой. А тот с серьезным видом отмахивался:

— Да что вы, Виталий Кириллович, это заслуга вовсе не моя. Штурман Гаврюшин бросал бомбы.

Любопытные летчики, штурманы стали наперебой расспрашивать Гаврюшина о том, как это ему удалось стукнуть прямо по заводу.

— Ничего я такого не сделал, — словно оправдываясь, говорил Гаврюшин. — Просто проявил настойчивость.

Капитан Гаврюшин говорил правду. Членов этого экипажа в полку так и называли: «настойчивые». Майор Юспин много помогал им, частенько поощрял их настойчивость в достижении победы над врагом. Но нередко и предупреждал Каинова, говоря при этом: «Быть смелым и настойчивым — прекрасно. Но и в этих случаях не следует терять головы...»

В жизни полка иногда бывало так: корабль вылетает на бомбардировку заданной цели, а возвращается на аэродром с полным грузом бомб. Причина — плохая погода. У экипажа Каинова такие препятствия тоже встречались, но все же его экипаж ни разу не возвращался с бомбами. Когда спрашивали Каинова о причинах его успеха, он всегда полушутя-полусерьезно говорил, что у него в экипаже отличный штурман Гаврюшин, прекрасный стрелок-радист Размашкин и бдительный воздушный стрелок Селезнев.

Слов нет, дружный, сработанный экипаж, каждый член которого отлично знает свое дело, имеет громадное значение. Но бывает, что и подготовленные экипажи возвращаются с бомбовым грузом.

Капитан Гаврюшин на это отвечал просто:

— По-моему, упорства в таких случаях у людей не хватает. Конечно, встречаются на первый взгляд невозможные условия, но настойчивость все преодолевает.

Кайновцы так и делали. Они не могли не летать даже в самых трудных погодных условиях. Пробиться по маршруту, найти основную цель было их постоянным правилом.

Все мы, боевые товарищи и друзья летчика Каинова, штурмана Гаврюшина, видели, как росло их мастерство, мужал и закалялся характер. В начале первой военной зимы был такой случай. Перед экипажами полка стояла задача — уничтожать немецкие танки, намеревающиеся прорваться к Москве. Но как это выполнить практически, если погода явно нелетная: сплошная низкая облачность, изморозь, обледенение. Вылетят, бывало, некоторые наши экипажи и возвращаются обратно. Каинов с Гаврюшиным и в этих условиях не сворачивали с боевого курса. На козырьке кабины летчика интенсивно нарастал лед, пилотирование машины крайне затруднялось. Но Каинов всегда находил выход. Он открывал с обеих сторон кабины боковые шторки и, наблюдая через них за землей, вел самолет к цели. А Гаврюшин в этих условиях без малейших ошибок выводил корабль на скопление танков и нещадно крушил их бомбами. Сержанты Размашкин и Селезнев, увлеченные отвагой своих старших товарищей-офицеров, дружно поливали свинцовым дождем пулеметов бегущих в панике фашистов. За мужество и отвагу, проявленные при разгроме немцев под Москвой, летчик Каинов был награжден орденом Ленина, остальные члены экипажа — орденом Красного Знамени.

В конце июля сорок второго года при налете дальних бомбардировщиков на объекты Восточной Пруссии экипаж Каинова следовал по маршруту в голове боевого порядка полка. С набором высоты корабль настойчиво продвигался к цели. Но вот впереди стеной выросла высокая двухъярусная облачность: верхняя ее граница достигала восьми тысяч метров. Вскоре оба яруса облаков сошлись, в кабинах корабля потемнело.

В том, что бомбардировщик попал в сплошные облака, Каинов не видел ничего особенного, так как весь экипаж не впервые летал в подобных условиях. Машину сильно трясло. Вокруг стали появляться вспышки молний. Корабль бросало, как маленькое суденышко в штормовом океане. Вспышки молнии ослепляли экипаж. Но Каинов не сдавался. Он дал обоим моторам максимальные обороты и уверенно полез вверх. Неимоверная сила кидала самолет из стороны в сторону, выбивала из рук летчика штурвал. И вдруг ударила молния. Самолет загорелся и стал разрушаться... Так погибли Василий Максимович Каинов и все члены его экипажа, более года мужественно и героически сражавшиеся с немецко-фашистскими захватчиками.

Помнится, в эту страшную июльскую ночь не вернулись с задания еще четыре экипажа. Немногим нашим летчикам удалось прорваться тогда сквозь грозовой фронт. Но те, кто достигли вражеского логова, смело выходили на Кенигсберг, метко обрушивали на военные объекты фугасные и зажигательные бомбы.

Это было только начало. Удары по агрессору усиливались. Особенно запечатлелся в памяти налет бомбардировщиков в ночь на 30 августа, который по своим масштабам превысил все предыдущие. Одновременному удару подверглись многие города Восточной Германии. В результате интенсивной бомбардировки в Кенигсберге и Гданьске возникло много очагов пожара и больших взрывов. Врагу был нанесен значительный урон.

Гитлеровцы пытались скрыть правду о налетах советской авиации. Но все стало известно немецким солдатам. Об этом говорили письма из германского тыла на фронт.

Политработники старались не упускать случая, чтобы довести каждое такое письмо до личного состава. 11 сентября 1942 года в центральной авиационной газете была опубликована статья «Германия под ударами с воздуха», в которой приводились интересные письма. Виталий Кириллович прочитал статью и попросил секретаря парторганизации полка старшего лейтенанта Вяльдина довести ее содержание до летчиков. Перед полетом мы в ожидании команды сидели в землянке, когда Вяльдин начал читать газету.

«Наша авиация, — говорилось в статье, — неоднократно громила логово фашистских извергов в глубоком тылу, эти удары с каждым днем приобретают все большее значение и приближают сокрушение гитлеровской Германии».

— Послушайте, что пишут сами немцы о наших бомбардировках их тылов, — продолжал Вяльдин. — У убитого солдата 209-го немецкого полка Вилли Штрауха найдено письмо от его жены из Кенигсберга, в котором говорится: «Ты, наверное, уже слышал, что наш город подвергся воздушному налету русских. Что здесь было, я тебе даже рассказать не могу. Во всяком случае, творились ужасные вещи. Через несколько дней русские сделали второй, третий налет. Мои нервы совсем испортились. Сейчас я лежу в постели, но что мы будем делать, если они прилетят еще раз?»

— Трястись и реветь, — вставил летчик Кочнев.

— Строчить жалобу господу богу и просить его о пощаде, — смеясь, добавил штурман Цетлин.

В землянке стало шумно. А когда воины успокоились, Вяльдин продолжал:

— Старшему ефрейтору Герхарду Герике его сестра Ленхен сообщила из Аахена: «Старый город императоров стал городом развалин. Гитлер и Геринг были здесь, чтобы посмотреть на «незначительный ущерб».

— Не то еще будет, — с сердцем сказал штурман Неводничий.

— Гитлеровцам будет еще хуже, если мы усилим удары по их тылам, — подойдя к Вяльдину и взяв у него газету, заговорил Юспин. — Сегодня мы летим на Тильзит. Надо стукнуть по нему так, чтобы эхо удара докатилось до окопов фашистов.

Воины всем сердцем чувствовали, что душой боевых полетов, особенно полетов в глубокий тыл врага, их первым исполнителем был Виталий Кириллович. Как-то я спросил заместителя командира полка по политической части майора Николая Яковлевича Куракина, который, кстати, сам во время войны освоил профессию штурмана и потом очень часто летал на задание, почему личный состав полка так любит Юспина, почему у него такой прочный авторитет. Куракин не задумываясь ответил:

— Майора Юспина воины крепко уважают, это верно. Авторитет у него исключительный. А все потому, что он душевный человек, летчик образцовый. Много и хорошо летает. Это — раз. О своих людях заботится, знает всю их подноготную. Это — два. Умеет воспитывать воинов, опираясь на парторганизацию. Это — три.

Точнее о Виталии Кирилловиче не скажешь. В часы отдыха Юспин беседует с подчиненными по-товарищески, но по службе строг. Пробирать он умеет за беспорядки. Вызовет к себе и так поговорит, что с человека пот льет. Он за своих людей болеет душой. Особенно важно, что майор очень заботится об их росте.

К Юспину, как старшему товарищу, приходят его подчиненные поделиться тем, что лежит у них на душе. Как-то в глухую ночную пору раздался осторожный стук в дверь. На пороге показалась знакомая фигура летчика Анатолия Иванова. Он был сбит над Псковом, и день назад партизанские летчики Псковщины перевезли его на По-2 на Большую землю.

— Виталий Кириллович еще не пришел? — тихо спросил он жену Юспина Наталью Федоровну.

— Виталий в полете, через час будет, — улыбаясь, мягко отвечает она. — Посидите.

Днем Иванов уже видел Наталью Федоровну. Она заведует в гарнизоне столовой, успела накормить исхудавшего летчика вкусной пищей. Но сейчас офицер с особым удовольствием принял ее приглашение, ему хотелось рассказать о случившемся. Анатолий поведал Наталье Федоровне, как полтора месяца назад был сбит над целью и как местное население помогло ему пробраться в партизанский край. О судьбе штурмана, стрелка-радиста и воздушного стрелка он ничего не знал. Возможно, погибли.

— Ничего не поделаешь — война! Но надо мстить за погибших товарищей, — говорил Анатолий, сжимая большие крепкие кулаки.

Когда пришел Виталий Кириллович, он сказал летчику несколько простых сердечных слов, посоветовал, кого взять в свой новый экипаж.

В конце лета сорок третьего года на базе нашего полка, куда были прикомандированы новые экипажи, был создан 109-й бомбардировочный полк. Командиром нашего полка стал Василий Алексеевич Трехин, 109-го — майор Юспин. Оба полка вошли в 48-ю дивизию. Виталий Кириллович попросил, чтобы штурманом в часть был назначен его воспитанник — Федя Неводничий. Просьба его была удовлетворена.

И когда Юспин уходил из части, летчики, прошедшие с ним два года войны, говорили:

— Жаль, очень жаль, товарищ командир, что покидаете нас... Но мы будем вам писать... Желаем больших успехов на новой должности.

* * *

До конца Отечественной войны Юспин командовал полком. После войны он успешно окончил Академию Генерального штаба Советской Армии. В течение пятнадцати лет был на разных командных должностях. Ему было присвоено звание генерал-майора авиации. К его военным наградам прибавилось еще несколько орденов, полученных Виталием Кирилловичем за успехи в боевой подготовке летчиков.

Сравнительно недавно Виталий Кириллович Юспин по состоянию здоровья был уволен из рядов Советской Армии. Он живет с Натальей Федоровной в Москве на проспекте Вернадского. Их уютная квартира стала постоянным местом встреч однополчан — участников войны.

Штурманское счастье

Брезжил рассвет. В бледной голубизне зимнего неба одна за другой исчезали тускло светившиеся звезды. Золотом загорался восток. По широкому летному полю, покрытому тонким слоем снега, пробежал и зарулил на стоянку бомбардировщик — это очередной корабль нашей части вернулся с боевого задания. Один за другим приземлялись самолеты.

Напряженный многочасовой налет на военно-промышленные объекты в столице Восточной Пруссии — Кенигсберге — закончился. Авиаторы покидали кабины машин и шли на командный пункт, чтобы доложить о результатах своего нелегкого труда. В этом полете отличился штурман экипажа Героя Советского Союза капитана Иконникова Петр Шевченко. Прямым попаданием бомб он уничтожил на железнодорожном узле эшелон с боеприпасами. Взрыв был такой огромной силы, что его отчетливо видели не только наши экипажи, но и летчики других полков, находившихся на большом удалении от Кенигсберга.

В землянку, где расположился командный пункт, воины экипажа Иконникова вошли с шумом и веселым говорком. Впереди шествовал небольшого роста, плотного телосложения капитан Иконников, за ним — длинный худой Шевченко. Летчики давно окрестили их Патом и Паташоном. Замыкали шествие круглолицый старший сержант стрелок-радист Лисица и худощавый, с бледным лицом, воздушный стрелок старшина Мельник. Подойдя к командиру полка, Иконников доложил:

— Товарищ подполковник, экипаж выполнил боевое задание, материальная часть самолета в порядке!

— По какой цели бросали бомбы? — спросил командир.

— По железнодорожному узлу.

— Ваше время удара?

— Бомбили мы в ноль часов сорок одну минуту.

— Так, значит, это вы взорвали эшелон с боеприпасами? — с удовлетворением заметил начальник штаба полка майор Погорецкий.

— По всему видно, что мы, — вступил в разговор Шевченко. — Вот по этой точке, — он вынул из планшета план Кенигсберга, — я бросал бомбы. И время взрыва совпадает с моим сбрасыванием.

— Сразу видна работка Пата и Паташона! — зашумели вокруг летчики.

— Молодцы! — сказал командир и крепко пожал руку летчику и штурману.

Иконников и Шевченко отошли от стола командира, уселись на дощатых нарах. И сразу же их обступили товарищи. Каждому хотелось поздравить умелых и мужественных воинов с победой. А когда страсти улеглись, к Петру Шевченко подошел штурман Рыбаков. Я слышал. как он, не скрывая зависти, сказал:

— Правильно говорят, что штурману одного умения мало. Он должен быть еще и «счастливчиком»... Видно, и впрямь ты «счастливчик», Петро.

— Ну и хватил же ты, Илья, — спокойно, но в тон товарищу отвечал Шевченко. — «Счастливчик!» Кому-кому, а тебе-то пора усвоить простую истину, что штурманское умение и штурманское везение — одно и то же. Без первого не может быть второго, и наоборот, если везение придет к неумелому, — грош цена этому везению.

Шевченко говорил, что бомбардировщик может атаковать цель в идеальную погоду без противодействия зенитных средств противника, но все-таки достаточно допустить самую незначительную ошибку в расчетах, чтобы бомбы упали «в районе цели». Шевченко тут же заявил, что не любит этого термина: «район цели». У него на этот счет твердое убеждение. Штурман, бомбы которого падают «в районе цели», — плохой бомбардир. Бомбы должны падать только на заданный объект.

С мнением Шевченко соглашались стоявшие тут же летчики, штурманы. Большинство сходилось на одном: штурманская профессия — сложная и потому-то штурмана справедливо называют мозгом воздушного корабля. Ведь ему в полете приходится делать так много, что иной раз становится неясно, как может справиться со всем этим один человек.

Штурман выполняет в полете сложные навигационные и бомбардировочные расчеты, измеряет силу и направление ветра, которые крайне необходимы для выполнения точного по месту и времени самолетовождения. Он неустанно ведет ориентировку, следит за воздушным пространством и, если необходимо, ведет пулеметный огонь по истребителям противника и по наземным целям. Случается, когда летчик ранен или вдруг откажет в воздухе основное управление самолетом, штурман в своей кабине садится за запасное управление бомбардировщиком и продолжает вести его на аэродром посадки.

В районе цели, особенно когда до нее остается несколько километров, склонившись над окуляром прицела, он занимается боковой наводкой воздушного корабля на объект удара — упрямо «ловит» цель до тех пор, пока она не окажется на курсовой черте прицела, не придет в перекрестие его. Штурман, учитывая каждый градус и каждую секунду, командует летчику: «Вправо два градуса!» или «Влево три!», «Скорость 280!», «Так держать!», и летчик, повинуясь этим и другим командам штурмана, строго выдерживает прямолинейный полет машины до тех пор, пока не услышит долгожданное слово «Сбросил!». Бомбы одна за другой устремляются вниз. Они за несколько секунд прочерчивают в воздухе свою траекторию и взрываются на земле. И вот за эти двадцать, тридцать, сорок секунд (величина зависит от высоты полета) выяснится, точен ли был в своих расчетах штурман, потому что главная задача его — поразить цель, и все то, что он делал до этого, подчинено выполнению конечной задачи.

В этом горячем споре о штурманской профессии, мастерстве и мне пришлось сказать несколько слов.

— Один старший штурман, летавший много лет, как-то сказал мне, — вставил я, — что ум у штурмана должен быть пытливым, мысли — острыми, характер — упрямым, а глаза — такими, чтобы они одновременно видели и вперед, и назад, и вверх, и вниз.

Многие авиаторы приняли это как должное, а некоторые с иронией. Летчик Шевелев не удержался, выпалил:

— Значит, у меня Иван Кутумов и швец, и жнец, и на дуде игрец!

— Выходит, так, — ответил я.

Шевченко, кивнув мне в знак согласия, серьезно сказал:

— К изречению старого штурмана нужно только добавить, что настоящий штурман, кроме того, должен завести хорошую систему в своей работе. Если этой системы не будет, то какой прок от пытливого ума и упрямого характера?

Разговор, завязавшийся между Рыбаковым и Шевченко, постепенно утих. Экипажи покидали командный пункт, спешили в столовую, а потом на отдых. А у меня почему-то так и засела в голове фраза, сказанная Шевченко: «Завести хорошую систему в своей работе». Да, у Петра Тарасовича эта система как раз и состоит в том, что он научился обычную работу штурмана выполнять с той предельной аккуратностью, которую можно было бы назвать автоматической, если бы она не была инициативной. Многое штурман должен делать автоматически, не затрачивая лишнего времени на обдумывание элементарных истин. Но у Шевченко этот автоматизм не носит постоянного и неизменного характера. Переправа через реку, железнодорожная станция, забитая составами, — разные цели. И плох тот штурман, который при полете на переправу будет делать все так же, как он делал это при ударе по эшелонам на станции.

Штурманская профессия — творческая. Когда мы вместе с Шевченко шли с аэродрома в столовую, он так и расшифровал свой термин «хорошая система в работе». По его мнению, это — творческий автоматизм.

— Разумеется, этот творческий автоматизм должен быть в равной степени присущ и летчику, и штурману, — говорил Шевченко. — Атака целей ночью с больших высот — самый сложный вид бомбометания. И здесь особенно нужно то взаимопонимание, то обоюдное знание сильных и слабых сторон каждого члена экипажа, которое называют слетанностью.

На наших глазах рос и мужал этот экипаж. Штурман Шевченко и летчик Иконников пришли к высокому мастерству, к идеальной слетанности через упорный труд. Свою систему работы Шевченко приноравливал к летному мастерству Иконникова, но в воздухе — на маршруте и на подходе к цели — он считал себя хозяином, и все его требования летчик выполнял беспрекословно. Система Шевченко рождалась и росла в полетах, проверялась в бою.

Однажды капитану Шевченко пришлось бомбить скопление войск и техники в районе города Ржев. Самолет лег на боевой курс, и Шевченко, ловя в прицел уползающую в сторону цель, скомандовал:

— Доверни два влево!

Иконникову показалось мало, и он довернул на три градуса, но цель по-прежнему отходила от курсовой черты. Тогда штурман сказал: «Еще немного». Теперь уже запротестовал Иконников, ему казалось, что Шевченко переборщил с доворотами, и он ответил: «Хватит доворачивать!» Штурман, однако, продолжал настаивать, и летчику пришлось все-таки довернуть, хотя про себя он по-прежнему думал, что Шевченко неправ. Бомбы пошли вниз, и штурман сразу понял, что многие из них в цель не попадут. Но почему цель плохо держалась на курсовой черте и все время норовила уйти в сторону?

Ответ на вопрос пришел после второго полета. Оказалось, что при первом вылете штурмана подвела сначала излишняя старательность летчика, а позже — некоторая нерешительность. Иконников, приняв команду Шевченко, разворачивал машину на боевом курсе слишком медленно. Из-за этого самолет разболтался, и выдерживать прямолинейный полет Иконникову было трудно.

— Какой же мы сделаем из этого вывод, Володя? — спросил Шевченко летчика после того, как они приземлились и зарулили на свою стоянку. — Теперь-то я понимаю: цель не удержалась на курсовой черте, и потому бомбы пошли в сторону.

— Вывод нам нужно сделать такой, — сказал Иконников, — доворачивать самолет нужно координированно и, главное, энергично.

— Правильно, — согласился Шевченко, — без лишней резкости, но достаточно энергично, чтобы машину сразу поставить на боевой курс. Тогда и бомбы угодят точно в цель.

— Так, — подтвердил Иконников. — Но давай еще об одном договоримся: будешь доворачивать меня на объект удара только одним доворотом. Два доворота — это уже в редких случаях.

Это требование летчика заставило Шевченко призадуматься. Иконников был, несомненно, прав: чем меньше доворотов, тем меньше «разбалтывается» машина, тем больше будет вероятность попадания. Но, с другой стороны, очень трудно сразу дать летчику правильный курс, одной командой поставить бомбардировщик таким образом, чтобы цель прочно удерживалась на курсовой черте прицела. Боковая наводка — самое сложное дело, и добиться ее с одного доворота вообще не так-то легко.

Еще на маршруте, задолго до выхода на боевой курс, Шевченко, промерив силу и направление ветра, обязательно предупреждал летчика, куда будет на боевом курсе сносить самолет. Иконников мог заранее рассчитывать свои действия и предположительно в уме прикинуть, на сколько градусов ему придется доворачивать машину. И летчик, и штурман настолько хорошо изучили друг друга, что каждый из них понимал товарища буквально с намека.

В одну из боевых ночей нашему полку была поставлена задача бомбардировать железнодорожный узел Гомель. Задача была трудной: узел защищался огнем 15—20 зенитных батарей. Плотность огня довольно большая. Чтобы нанести эффективный удар и самим не понести потерь, экипажам нужно было точно выйти на объекты, произвести правильный и своевременный противозенитный маневр и находиться на боевом курсе самое короткое время.

Перед вылетом Шевченко договорился с Иконниковым о всех деталях действий на боевом курсе. Не доходя до цели 30—40 километров, штурман дважды промерил ветер и тут же передал командиру:

— Сносить нас будет влево, угол десять градусов.

— Понял, снос влево десять, — отозвался Иконников и тут же удовлетворенно отметил про себя, что его штурман хорошо знает свое дело, всегда спокоен и смел в полете. Он давно летает с Шевченко и привык к его системе, привык к мысли, что его боевой штурман никогда ничего не забывает, в воздухе никогда не жалуется на объективные условия, и все-таки ему было приятно каждый раз убеждаться в этом вновь.

При налете на железнодорожный узел Гомель нашему экипажу пришлось выполнять роль осветителя и контролера. С трехминутным интервалом мы шли с капитаном Рыцаревым в голове колонны бомбардировщиков. Зайдя с наветренной стороны, я сбросил сразу десять осветительных бомб. Через тридцать секунд взрыватели сработали — и десять факелов повисли над городом. Железнодорожный узел был виден как на ладони. На нем находилось более двенадцати составов. Как-то неожиданно вспыхнули прожекторы, заработали зенитки.

Мы с Рыцаревым с набором высоты ушли в сторону от объекта удара и стали наблюдать за бомбометанием экипажей. Вот на путях разорвалась первая серия. Несколько бомб угодили в какое-то здание — вспыхнул большой пожар.

— Молодцы Иконников с Шевченко, действуют как по заказу, — кричит Рыцарев. — Приказано ударить в один час пять минут, и они тут как тут.

За первым экипажем сбросили бомбы второй, третий... пятый... И снова зажглась над целью «люстра» осветительных бомб. Их мастерски «повесил» штурман Степан Анисимов. Опять и опять посыпались фугаски. Они рвутся на станции. В 1 час 09 минут серия бомб угодила в один из составов. И тут же в воздух взметнулся огромный столб огня.

— Хорошо ударил! — громко произнес Рыцареи.

— Две серии с недолетом южнее цели. Бомбы рвутся в торфяном болоте, — подал голос радист Пузанов.

— Вижу, Сергей. Время 1 час 13 и 1 час 14 записал, — ответил я радисту.

Для третьей эскадрильи условия бомбометания значительно облегчились. Большие пожары на узле давали хороший ориентир и, следовательно, надежную точку прицеливания. И почти все серии бомб, если не считать небольших отклонений, падали на путевое хозяйство железнодорожного узла.

После полета летный состав собрался в землянке. И опять, как в то памятное утро, когда полк наносил удар по Кенигсбергу, героем дня был экипаж Владимира Иконникова. Да не только он, но и экипажи Бориса Кочнева, Дмитрия Бобова, Сергея Карымова ударили прямо по узлу, нанесли большой урон противнику. А штурман экипажа Брысева Василий Селин угодил в состав с боеприпасами.

— Это Петро Шевченко нам помог, — точно в свое оправдание говорил Селин. — Вижу: пожар на узле, ну и прицелился как надо...

— Да и осветители не подкачали, — добавил капитан Брысев.

Поодаль стоял со своим донесением штурман Рыбаков. По всему видно было, что он чем-то недоволен. «Неужто Рыбаков запустил серию в торфяники?» — подумал я.

— Что повесил голову, Илья? — желая выяснить, в чем тут дело, спросил я.

— Так, не везет мне, старший штурман полка, — начал он. — Наверное, с углом сноса подпутал?

Я взял бортжурнал и стал проверять его записи, расчеты. Время удара у него отмечено в 1 час 14 минут. Величина угла сноса записана « — 4 градуса».

— Ого! — вырвалось у меня. — Да ты и впрямь основательно напутал: угол прицеливания у тебя с большой ошибкой, вместо того чтобы взять угол сноса 10 градусов, ты берешь его величиной в 4 градуса. От таких прицельных данных ничего хорошего ожидать нельзя.

К нашему разговору присоединился капитан Шевченко. Улыбаясь, он сказал:

— Что, Илья, опять тебя покинуло счастье?

Рыбаков ожидал такого вопроса, и тут он твердо, как мне показалось, от чистого сердца, заявил:

— Беру свои слова обратно насчет «везения», «счастливчика». Ты у нас, Петро, настоящий бомбардир-снайпер!

Да, вряд ли теперь кто-нибудь скажет, что Шевченко — просто «счастливый штурман», что ему просто везет. На всякое везение нужно свое умение, а Петру Тарасовичу как раз и «везет» потому, что имеет он упорный характер, большой запас выдержки и спокойствия и хорошую привычку никогда не проходить мимо самой малой своей ошибки. В этом и заключается секрет его штурманского счастья.

В Шевченко действительно счастливо сочетался пытливый ум прекрасного навигатора и бомбардира с зорким глазом воздушного бойца. Именно поэтому на его счету более 250 успешно выполненных боевых вылетов. За мужество и отвагу в борьбе с фашистскими захватчиками он награжден пятью орденами и многими медалями Советского Союза.

Ровесник армии

Командир тяжелого воздушного корабля летчик Антон Шевелев родился 23 февраля 1918 года. Он ровесник Советской Армии. Вместе с ней он встал на защиту Родины от нашествия немецко-фашистских захватчиков и бесстрашно сражался с врагом, нанося ему мощные бомбовые удары. За проявленное мужество и отвагу Шевелеву было присвоено звание Героя Советского Союза.

Жизнь его проста и обычна: учеба в средней школе и школе гражданских летчиков, а потом — многочисленные полеты по дальневосточным воздушным трассам. Работая в иркутском и свердловском отрядах Гражданского воздушного флота, Шевелев налетал более тысячи часов. Он перевез в далекие таежные поселки и на строительные площадки множество пассажиров и тяжеловесных грузов.

В первый год Отечественной войны Антон Шевелев прибыл в наш полк вместе с группой летчиков Гражданского воздушного флота и сразу же приступил к изучению самолета, воинских документов, к освоению техники пилотирования бомбардировщика. Инструктор Николай Рыцарев, сделав с Шевелевым несколько полетов по кругу и в зону, удовлетворенно сказал:

— Можете лететь на боевое задание.

Лейтенант Шевелев встретился в части со штурманом Иваном Кутумовым. Оба офицера имели хорошую подготовку, огромное желание бить ненавистного врага. Как-то сразу они подружились и попросили у командира полка разрешение летать на задание в одном экипаже. Их просьба была удовлетворена. Радистом в экипаж был назначен старший сержант Бондарец, воздушным стрелком — сержант Воронцов.

Хорошо запомнился воинам первый боевой полет. 23 июля 1942 года экипаж вместе с летчиками полка вылетел бомбить железнодорожный узел Круспилс. Ночь была ясная, лунная. Шевелев уверенно пилотировал бомбардировщик. До цели оставались считанные минуты, когда летчик и штурман заметили вдали мчавшихся навстречу с зажженными фарами пару истребителей противника.

— Командир, зачем они фары зажгли, ведь и так неплохо видно? — спросил Кутумов.

— Страх нагоняют на нашего брата, — ответил Шевелев и немного погодя добавил: — Нас они не видят.

Летчик принял решение не вступать в бой с истребителями. Сделав пологий разворот, он с небольшим снижением повел корабль на цель. Яростно стреляли вражеские зенитки, пытаясь сбить висевшие в воздухе светящие бомбы, не дать возможности самолетам прицельно сбросить бомбовый груз.

— Боевой! — скомандовал штурман.

Шевелев, уткнувшись в приборы, повел машину по прямой. Кутумов весь погрузился в боковую наводку и прицеливание. Вот он нажал на кнопку, и бомбы одна за другой пошли вниз. Они угодили в какое-то здание, расположенное у входных стрелок. Возник пожар. Первое боевое задание выполнено!

Так начали воевать ровесник Советской Армии уралец Антон Шевелев и его боевой друг волжанин Иван Кутумов. Постепенно они стали признанными мастерами своего дела, с каждым боевым вылетом множили славу Советских Вооруженных Сил.

Ближе довелось мне познакомиться с экипажем Шевелева зимой сорок второго — сорок третьего годов, когда наш полк выполнял задания в составе Западного и Северо-Западного фронтов. Летному составу хорошо известно, что полеты в зимних условиях связаны с большими трудностями. Низкая облачность, снегопады, изморозь, обледенение стесняют действия бомбардировщиков. Но летчик Шевелев даже в таких трудных условиях по два раза в ночь вылетал на бомбардировку мест скопления живой силы и техники врага в районе Ржева и Сычевки. И каждый раз его выручало умение отлично пилотировать, грамотно эксплуатировать материальную часть в воздухе, применять тактические приемы, позволяющие и в плохую погоду с честью выполнять боевые задания.

Зимний фон местности, морозные дымки, плохая вертикальная и горизонтальная видимость крайне затрудняют ориентировку и поиск цели. Здесь на помощь летчику всегда приходил штурман Кутумов. Он обладал хорошими теоретическими знаниями и немалым опытом самолетовождения. Однажды при полете на Ржев самолет попал в сплошную муру, началась болтанка. Корабль был сильно загружен бомбами, и дальнейший полет в таких условиях мог иметь плохие последствия. Кутумов вовремя изменил высоту, курс полета; вскоре условия самолетовождения значительно улучшились.

Подход к цели, которая просматривалась через морозную дымку, был закрыт стеной заградительного огня зениток. В мутной дымке шарили прожекторы. Пришлось еще раз изменить курс. Экипаж перехитрил фашистов, отошел в сторону, где была малая плотность огня, прорвался к объекту и нанес ему серьезный урон. И таких полетов у шевелевцев было много.

В одну из зимних ночей мне и командиру эскадрильи капитану Рыцареву было поручено произвести освещение железнодорожного узла Витебск, чтобы обеспечить успешный бомбовый удар экипажей. На цель мы вышли точно. И как только была сброшена первая партия светящих бомб и на товарной станции узла отчетливо стали видны ленты составов, с воздуха посыпались серии фугасных и зажигательных бомб. В первые же три-четыре минуты на земле возникло до десятка пожаров. Видно было, как полыхали железнодорожные вагоны.

В воздухе зависали все новые и новые светящие «люстры». Сериями и залпом летели на землю бомбы. Тут же они рвались, разрушая пути, постройки, поднимая вверх промерзший грунт. Вот в северо-восточной части станции разорвалось несколько бомб, в какое-то мгновение все небо озарилось ярким светом. С воздуха нам хорошо было видно, как с земли поднялся столб пламени и дыма. Взрыв был настолько сильным, что от него разрозненные пожары на станции слились в один огромный огненный очаг. Там бомбил Шевелев.

Мужественный летчик и его экипаж успешно выполняли каждое боевое задание. Огнем фугасок воины мастерски взламывали оборону противника под Оршей и Полоцком, Бобруйском и Могилевом. Преодолевая огромные расстояния, они много раз летали под покровом ночи в глубокий тыл врага на бомбометание военно-промышленных объектов.

Вместе с летчиками нашего полка Антону Шевелеву не раз приходилось бомбить Гданьск, являющийся мощным бастионом немцев на побережье Балтики. В то время город и порт прикрывались десятками мощных прожекторов и крупнокалиберных зенитных пушек. Это была цель первостепенной важности, а полет на нее — большим и серьезным испытанием выносливости, решимости и бесстрашия. И такое испытание экипаж Шевелева выдержал с честью.

...Один за другим уходили с аэродрома бомбардировщики. Взлетев, они брали курс на запад. Лейтенант Шевелев поднялся в воздух пятым. Сплошная низкая облачность прижимала корабль к земле. Вдобавок повалил снег: в таких условиях летели до линии фронта. Здесь пришлось несколько поднять высоту — предполагалось наличие зениток. Но на высоте началось обледенение. Положение усложнилось еще тем, что все время дул сильный встречно-боковой ветер: угол сноса вдвое превышал обычный. В путевой скорости, определенной Кутумовым, получилась ошибка. Но штурман не выжидал пассивно истечения расчетного времени и большого уклонения в сторону. Проверив угол сноса, направление и силу ветра, он еще уточнил путевую скорость, подобрал в данных условиях наиболее точный курс полета.

При пробивании толщи облаков вверх работать в кабинах корабля становилось все труднее и труднее. Самолет бросало из стороны в сторону. Шевелев с трудом удерживал нагруженный бомбами и горючим бомбардировщик. От напряжения немели ноги, штурвал вырывался из рук. А облачности и болтанке, казалось, не было конца. Видимо, и цель будет закрыта сплошным облачным покровом. Как найти ее? Налицо были как будто все основания, чтобы возвратиться на свой аэродром или бомбить запасную цель, расположенную недалеко от линий фронта. Но экипаж настойчиво пробивался к основному объекту удара — к Гданьску.

Наконец облака стали редеть, и вскоре над головами показались звезды. Настроение поднялось. Пока летчик и штурман договаривались о своих действиях над целью, стрелок-радист запросил погоду в районе Гданьска.

— Облачность над целью три балла, перистая, ветер северо-западный, — вскоре сообщил Бондарец.

— Понял, — отозвался Шевелев. И тут же напомнил Кутумову: — Сносить нас будет влево.

Самолет шел на запад. Кутумов занимался радионавигацией: он снимал пеленги боковых радиостанций, прослушивал позывные радиомаяков и полученные данные наносил на карту. Все это делалось для того, чтобы как можно точнее определить свое действительное место, чтобы меньше уклоняться от заданной линии пути. Шевелев хорошо знал, что штурман не будет сидеть сложа руки, и, видимо, поэтому подолгу не тревожил его запросами и напоминаниями. Он верил в Кутумова, надеялся на него.

— Через десять минуту выйдем на берег Балтики, — после долгого молчания сказал Кутумов.

— Стрелкам усилить наблюдение, — распорядился Шевелев.

До береговой черты Балтийского моря лететь пришлось за облаками. Но с приближением водного массива их становилось все меньше и меньше.

— Под нами море! — раздался звонкий голос воздушного стрелка Воронцова.

— Вижу слева Кенигсберг! — подтвердил Шевелев.

— Нас, видно, поджидают в Кенигсберге и Гданьске с суши, — обратился Кутумов к летчику. — Пройдем-ка, Антон, подальше в море. Оттуда с курсом 180 зайдем на цель.

— Добро, — ответил командир.

Когда самолет проходил на траверсе Кенигсберга, дальнобойные зенитки начали стрельбу. Видно было, как зенитные батареи немцев нащупывали наши самолеты.

— Не там ищут! — усмехнулся Шевелев. — Похоже, что фашистов удастся провести.

— Вряд ли, — усомнился штурман. — Над Гданьском всем нам будет жарко.

Да, пока свое основное внимание гитлеровские летчики и зенитчики обращали на юг и юго-восток со стороны суши. Севернее, с моря, артиллерийский огонь велся редко, а самолетов с зажженными огнями не было видно совсем.

— Курс 180! — скомандовал Кутумов.

Спустя некоторое время впереди показался Гданьск. Через минуту-другую над городом и портом повисли «люстры». Более рельефно стала вырисовываться бухта и в глубине ее — судостроительные верфи. Это и была цель для экипажей нашего полка.

— Боевой 175! — внеся поправку на снос, продолжал командовать Кутумов.

— Есть, 175! — отозвался Шевелев.

Видно было, как в месте расположения верфи стали рваться фугасные и бронебойные бомбы. Десятки прожекторов шарили в небесном пространстве, вовсю палили зенитки. На земле отчетливо вспыхнули первые взрывы, буйно заполыхало яркое розовое пламя.

Приглушив моторы, Шевелев как бы крадучись подходил к объекту удара. Несмотря на все увеличивающуюся зенитную стрельбу, он четко выполняет все команды Кутумова. Вот штурман прицелился, и полетели вниз фугаски. Молодец Иван! Он отлично положил серию своих бомб, вызвав на территории верфи новый взрыв.

И только тут шевелевский корабль был обнаружен. Сразу же в него вцепилось десятка два прожекторов. Все исчезло из глаз летчика, кроме приборной доски. Самолет швыряло из стороны в сторону. Грохот разрывов зенитных снарядов пересиливал привычный гул моторов. В какое-то мгновение Шевелев краем глаза увидел неподалеку облако, словно пришедшее на выручку. Рванулся к нему, спрятался от прожекторов, а потом, резко изменив курс, благополучно выбрался из этого кромешного ада. И командир, и штурман, и стрелки издали хорошо видели, как на освещенную цель шли и шли все новые и новые бомбардировщики.

После посадки на стоянке старательный техник самолета вместе со своими помощниками — мотористами и оруженцами особенно долго, со всех сторон, осматривали корабль, щупали его и недоуменно разводили руками. Потом восторженно произнесли:

— Ни единой пробоины!

А через день снова полет в логово врага. Но теперь уже на другую цель — железнодорожный узел города Кенигсберг. Здесь насчитывалось десять пассажирских и четыре товарных и сортировочных станций. Все они располагались на левом берегу реки Прегель. Узел связывал четыре важнейшие железнодорожные магистрали. Задача, кажется, до предела ясна: надо вывести на определенное время из строя этот узел стальных дорог. Но как это сделать, когда в воздухе на маршруте творилось нечто несусветное: облака сходились все теснее, сталкивались, сжимали самолет. Корабль стал тревожно вздрагивать, проваливаться в серую муть. Антон Шевелев заметил, что контур антенны расплывается. На глазах у Кутумова мутнела прозрачная полусфера около переднего пулемета.

— Обледенение! — заволновался штурман.

На этом участке маршрута пробиться вверх не удастся. Стало быть, надо осторожно, пологим снижением выбираться вниз, пока положение не ухудшится и не будет угрожающим для полета. Но куда же запропастилась земля? Восемьсот метров, шестьсот, триста. Рельеф местности здесь ровный, превышений нет, но до каких пор можно снижаться? И когда высотомер показал цифру двести метров, внизу замелькали черные пространства лесов с серыми пятнами больших и малых полян. Не потерять бы ориентировку! Нет, Иван Кутумов не может подвести. Он специалист бывалый, свое дело знает в совершенстве.

Больше часа пришлось лететь в такой обстановке. Но потом нижняя кромка облаков начала подниматься. А еще через полчаса от экипажа-лидера полка последовала команда:

— Условия нормальные, всем следовать с набором высоты!

Шевелев с радостью воспринял эту команду. Заоблачные полеты ему нравились больше других. Самолет длительное время скрыт от взора противника, к тому же в спокойной обстановке можно лучше все обдумать, все прикинуть, как наверняка действовать над целью.

— Идем за облака! — довольным голосом передал он членам экипажа. И тут же добавил: — Готовиться всем к удару.

Как и раньше, в облаках сильно трясло. Но обледенения не наблюдалось. И, видимо, поэтому болтанка переносилась значительно легче: самолет уверенно набирал высоту. Шевелев временами сверял показания своего компаса, высотомера, указателя скорости с показаниями этих приборов у штурмана, добивался осуществления точного по месту и времени самолетовождения.

Заметно похолодало. Сверху все настойчивее пробивается лунный свет. Самолет вышел из толщи облаков, экипаж тут же взял более точный курс в сторону цели.

Словно по заказу — над Балтикой, как и в прошлом полете, хорошая погода. Облака заметно редеют, уходят прочь. Внизу чужая земля: косы, полуостровки, заливы. Уже с них начали огрызаться зенитки. Вокруг Кенигсберга виден целый лес прожекторов и пока еще неслышно колышется огневая преграда.

А направление захода на цель именно отсюда. Высота и время массированного удара по железнодорожному узлу точно указаны командованием. Что же, прямо через огонь? Да, пройти можно, и нужно. К тому же порядок в фашистском логове после удара первых полков уже нарушен, зенитки бьют бестолково. А светящие бомбы, сброшенные сразу тремя сериями, разгораются все ярче, все неумолимее, и вражеские прожекторы в освещенном небе превращаются в бесцветные линии.

Воздушный корабль Шевелева проскакивает невредимым, он уже внутри огневого кольца, у самой цели. Всюду настоящее пекло. Но Антон как бы забывает о возможности маневра. Только выдержать по всем правилам боевой курс, только обеспечить меткое попадание бомб — вот о чем заботится теперь летчик. Ивану Кутумову очень хочется точно прицелиться и подбавить на землю, в расположение железнодорожного узла, своего огоньку. Но вот нажата боевая кнопка. Идут томительные секунды: десять, двадцать, тридцать, сорок. Удар по центру цели.

Наступило время уходить домой. Шевелев делает еле заметный пологий разворот влево, и снаряды рвутся сбоку. Внезапно он убирает газ. Теперь целый шквал снарядов опрокидывает пустоту впереди. Так же неожиданно для зенитчиков Антон увеличивает скорость. Воздушные стрелки экипажа видят множество разрывов зенитных снарядов за хвостом самолета. Теперь небольшой доворот вправо. Полный порядок! Зенитным снарядом уже не догнать бомбардировщика.

Проходит еще несколько тревожных минут, когда экипажу надо было преодолеть зону действия ночных истребителей. И здесь удача. Общее напряжение воинов спало тогда, когда штурман Кутумов весело объявил:

— Потопали домой. Курс 82!

Облегченный корабль полетел на восток. Обратный, путь экипажем был пройден за четыре часа и завершился отличной посадкой.

Вскоре в полк снова пришел приказ: повторить бомбовый удар по железнодорожному узлу Кенигсберг. Некоторые воины недоумевали:

— Эшелоны сожгли, станцию разрушили. Надо ли опять туда лететь?

— Вот стратеги нашлись! — возмутился Шевелев. — За сорок восемь часов немцы могли восстановить все путевое хозяйство узла и во все концы пустить поезда.

Действительно, Кенигсбергский железнодорожный узел был нужен врагу до зарезу: через него шли нагруженные войсками и техникой поезда к Ленинграду и Ржеву, Орше и Бобруйску. И поэтому немцы сразу же после налета советской авиации принялись восстанавливать пути, налаживать движение поездов. Это хорошо подтверждали фотоснимки, привезенные воздушным разведчиком через сутки после удара.

Подготовка к полету шла своим чередом. Казалось, все было ясно и понятно, но, несмотря на это, все мы несколько часов сидели в землянке за полетными картами со схемами железнодорожного узла, производили всевозможные расчеты и вычисления, договаривались о действиях на маршруте и над целью. Как всегда, особое усердие в этом деле проявляли Шевелев и его питомцы.

Много разговоров велось на земле и о тактике действий полка, соединения. Она частенько менялась. И от этого враг нервничал, терялся в догадках: откуда ждать удара ночной дальнебомбардировочной авиации. В ту памятную ночь был предпринят «звездный» налет нашего соединения. С разных сторон, с различных высот сразу ударили все наши бомбардировщики. Мы с капитаном Николаем Белоусовым находились в боевом порядке полка и хорошо видели, как бесновался враг. Немецкие прожекторы вспыхивали то там, то тут. Истребители-перехватчики пускали цветные ракеты, гонялись за отдельными самолетами. Но хваленое германское взаимодействие пошло прахом.

Как всегда, сброшенные вовремя серии светящих бомб помогли, озарили все, что еще оставалось неузнанным, и стали яростно спорить с прожекторами. Воспользовавшись этим, экипажи делали свое, казалось, обычное дело... В этой обстановке Антону Шевелеву со всем экипажем вновь понадобилось проявить свое незаурядное мастерство. Нарушить заданную высоту было недопустимо, изменить заход — тем более. Оставалось маневрировать скоростью, идти на цель небольшой змейкой. Кутумову надо было глядеть в оба, не упустить момент сбрасывания бомб. Вот отчетливо стала видна железнодорожная станция. «Составы опять красуются!» — промелькнуло в сознании летчика. Не суетясь и ничем не выдавая того волнения, которое неизбежно возникает даже у самого закаленного воздушного бойца, Шевелев вначале спланировал, потом почти повис над объектом удара. Сброс! Пересекая прямые полоски эшелонов, на землю полетели фугасные и зажигательные бомбы. А потом — опять отточенный маневр, обман вражеских зенитчиков, истребителей и умелый уход от цели...

И так экипаж за экипажем — в минуту пять-шесть бомбометаний. За ночь только летчики нашего соединения сбросили около семидесяти тонн различных по назначению и калибру бомб, вызвав на железнодорожном узле Кенигсберг большие пожары, причинив врагу ощутимый урон.

Некоторые наши самолеты получили повреждения. На кораблях летчиков Завалинича, Скворцова, Десятова было обнаружено по пять — семь пробоин, на бомбардировщике Болдырева — десять.

— С дырками прилетать неинтересно, — говорил Шевелев товарищам, осматривая на стоянке свой невредимый корабль. И тут же добавлял: — Надо уметь обманывать врага!..

«Уметь обманывать врага!» Этот своеобразный девиз стал законом, нормой поведения в бою коммуниста Шевелева и его экипажа. Не было ни одной ночи, позволяющей вести боевые действия, когда бы он не поднимал в воздух свой краснозвездный бомбардировщик, иногда по два — по три раза в ночь. Экипаж Шевелева летал в снег, в дождь, в облаках, бомбил со средних высот и с бреющего полета, беспощадно уничтожал живую силу и технику гитлеровских захватчиков.

Изменчива и коварна погода над районами зимней Балтики. Даже в те редкие ночи, когда облака рассеивались над аэродромом, возвращая небу голубизну и ясную прозрачность, где-нибудь над побережьем воздух мог уплотниться в густые облака. Так было и на этот раз. На маршруте к заданной цели — порту Мемель — самолеты полка попали в многослойную облачность. Интенсивное обледенение не позволило экипажам пробиться вверх. Идти под облаками было трудно. Многие летчики повернули обратно и сбросили груз бомб на запасную цель. Но нависшая мутная серая стена не остановила полета кораблей Шевелева, Уромова, Иванова и Иконникова. Они достигли порта Мемель. Внизу, у портового причала, вдруг мелькнул транспорт. Экипаж Шевелева мгновенно перешел в атаку. Набрать высоту, необходимую для сбрасывания бомб, было некогда: транспорт исчез бы под спасительным покровом облаков и густой дымки. Решать нужно было немедленно. Решение шевелевцев созрело мгновенно: экипаж сбросил бомбы, находясь над самой поверхностью моря. Тут же послышался грохочущий гул, взметнулись вверх столбы огня и воды... Сильным ударом взрывной волны подбросило, швырнуло в сторону самолет. Действуя, как верткий и расчетливый истребитель, Шевелев выровнял у самой воды свой бомбардировщик и опять вошел в мутно-серую мглу облачности.

— Так можно и окунуться, — с тревогой в голосе проговорил радист Бондарец.

— Верно. Мы еще не раз после войны окунемся в балтийской воде, — желая ободрить товарища, сказал Кутумов.

Но не суждено было сбыться мечте штурмана Кутумова. Ранней весной 1944 года наш полк в третий раз за время войны выполнял задание командования по проводке караванов морских судов в северные незамерзающие порты — Мурманск и Архангельск. В одну из ненастных ночей мы вылетели на бомбардирование порта Киркенес, где, по данным разведки, стояли на заправке транспорты и торпедные катера противника. Кутумов в последней десятке поднялся в воздух с заместителем командира полка подполковником Борисом Исааковичем Азгуром. Полет к цели проходил нормально. Экипаж успешно отбомбился, вызвав в расположении порта большой пожар. Хорошо поработали и другие летчики полка. Обратный путь протекал нормально. Сильный попутный ветер как бы подгонял самолеты, идущие с задания.

Беда нагрянула сразу. При подходе к аэродрому неожиданно повалил снег. Многие экипажи с трудом произвели посадку. Вскоре снегопад резко усилился и перешел в так называемые северные «снежные заряды», при которых сила ветра доходила до 20 и более метров в секунду, а горизонтальная и вертикальная видимость практически равнялась нулю. И вот в такой обстановке в воздухе осталось восемь экипажей, в том числе и самолет Азгура. Помнится, как все мы выскочили из землянки и, несмотря на сильный снегопад и порывистый ветер, долго прислушивались к тревожному гулу бомбардировщиков. У каждого в голове рой мыслей: скоро ли пройдут заряды? Хватит ли на кораблях горючего? Что сделать, чтобы благополучно посадить машины?

Здесь же у землянки командного пункта стоял и командир нашей оперативной группы полковник Щелкунов. Подняв голову, он долго прислушивался к гулу самолетов. Возле него собрались авиаторы.

— Что намерены предпринять, Василий Иванович? — пытаясь пересилить ветер, кричал замполит майор Куракин.

— Надо ждать, — нехотя ответил Щелкунов.

— А как скоро пройдут заряды? — интересовались летчики.

— Синоптики уверяют, что снегопад пройдет через тридцать — сорок минут.

— Хорошо бы так.

Но на этот раз прогнозы метеорологов не оправдались: небывалый по силе и затяжной по времени снегопад продолжал бушевать. Оставалось одно — передать экипажам приказ, чтобы они следовали на другие точки. И Щелкунов скомандовал по радио:

— Посадку разрешаю в районе Петрозаводска и Архангельска!

По пути к Петрозаводску на самолете подполковника Азгура стрелка бензомера стала резко падать.

— Сколько лететь до запасного аэродрома? — спросил Азгур штурмана.

— Около часа, — ответил Кутумов.

— Будем садиться в поле. Горючки осталось на один-два круга.

Вместе с Кутумовым Азгур подобрал небольшую заснеженную поляну и повел самолет к земле. Снегопад хотя и прекратился, но видимость была очень и очень плохой. Включив бортовые фары, летчик осторожно, как бы на ощупь, продолжал снижаться. Штурман монотонно отсчитывал высоту, скорость. Вот уже совсем рядом заискрился снежный покров, замелькали кусты... И вдруг послышался тревожный крик Кутумова:

— Отверни, сосна!

Азгур успел только нажать на правую педаль, и в это время ствол низкорослой сосны врезался в кабину, придавив штурмана к спинке сиденья. Все затрещало, полетели в стороны обломки кабины, закружился в предутренней дымке столб снежной пыли. И среди этого невообразимого шума вдруг послышался тяжкий стон, предсмертный крик. Так погиб замечательный штурман Иван Кутумов. Все мы, и больше других Шевелев, тяжело переживали потерю нашего товарища и боевого друга.

...Перед наступлением наших наземных войск на Берлин нам пришлось бомбить долговременную оборону немцев по всей гряде Зееловских высот. Каждую погожую ночь мы появлялись над противником, бомбили его коммуникации. В середине апреля полку была поставлена задача — выбить огнем фугасок засевших в городе Штрасбурге гитлеровцев. Бомбардировщики дружно взлетели и взяли курс на запад. Шевелев пошел на задание со штурманом капитаном Бакаевым. Над целью после сбрасывания бомб их самолет неожиданно был атакован истребителем противника. Загорелась правая плоскость, потом фюзеляж. Антон успел развернуть подбитую машину в сторону своих войск и только после этого дал экипажу команду покинуть самолет. Сам он прыгал последним. При отделении от фюзеляжа он ударился о хвостовое оперение и сильно повредил правую ногу. Приземлился он в расположении своих войск.

Шевелева подобрали наши пехотинцы и отправили в госпиталь, где ему сделали удачную операцию. И когда отгремела война, Шевелева посетили боевые друзья-однополчане. Он был безгранично счастлив, в то же время с горечью в голосе говорил:

— Очень ноль, что среди нас нет Ивана Кутумова. Как бы он радовался нашей победе над фашистской Германией!

После госпиталя Шевелев демобилизовался и уехал к себе, на Урал. Он успешно окончил лесотехнический институт, получил звание инженера. Несколько лет он работал над кандидатской диссертацией и успешно защитил ее. В Свердловском лесотехническом институте он заведует кафедрой, напряженно трудится, как многие тысячи подобных ему героев.

Цена бомбы

Тактическая конференция полка началась в небольшом помещении полуразрушенного приангарного здания очень спокойно и, судя по всему, должна была так же кончиться. Командир полка подполковник Трехин обобщил действия наших бомбардировщиков по железнодорожным узлам противника, заместитель начальника штаба майор Герасимов рассказал о тактике ночных экипажей при ударе по вражеской авиации на аэродромах.

При выполнении первой задачи полк вместе с другими частями соединения действовал массированно, причем усилия экипажей не были распылены по многим объектам железнодорожных узлов, а сосредоточивались на тех участках путевого хозяйства, где скапливались эшелоны с техникой и боеприпасами. Во время налетов на железнодорожные узлы Даугавпилс, Резекне, Идрица бомбардировщики с успехом действовали тремя эшелонами с различных высот и направлений. Удары же по вражеским аэродромам были слабыми и не давали нужного эффекта. Видимо, не желая лишний раз начинать неприятный разговор, Герасимов ограничился общими рассуждениями.

— Мы бьем врага не только на железнодорожных узлах, но и на его аэродромах. Средние высоты, заход с одного-двух направлений — вот основной принцип атаки авиационных баз противника, от которого нет никакой нужды отступать.

Конференция закончилась бы тихо, если бы не выступления офицеров Леонтьева, Болдырева и Иванова. Тема, которую затронули они, взволновала всех авиаторов.

— Я не согласен с последним докладчиком, — торопливо начал летчик лейтенант Леонтьев. — Нельзя утверждать, что удары ночных бомбардировщиков по аэродромам можно совершать только со средних высот и определенных направлений. Это, по-моему, настоящий консерватизм...

— Он ведет к срыву заданий и напрасной трате сил и средств, — добавил летчик Вериженко.

— Поправка Вериженко весьма существенна, — продолжал Леонтьев. — Давайте вспомним последние удары по аэродрому Балбасово. Нам рассказывали вот здесь, на КП, что на этой базе большое скопление самолетов, что с полос аэродрома немецкие летчики взлетают и днем и ночью. Показали, где находятся стоянки самолетов, склады горючего, боеприпасов. Указали высоту удара, дали направление захода. А вот где и как расположены зенитные батареи, прожекторы — нам не было известно.

— Мы не знали ничего и о ночных истребителях, — заметил штурман Антонов.

— Хорошо, что наши экипажи своевременно разгадали их замысел, — спокойно продолжал Леонтьев. — Урона истребители нам не причинили, но действовали на нервы, сбивали с боевого курса. Внакладку с истребителями неплохо стреляли и зенитки. Нам приходилось метаться из стороны в сторону. А каков результат, вы сами знаете: с лупой отыскивали на фотоснимках воронки от наших бомб. И здесь, по-моему, законно встает вопрос: почему бы нам не действовать по таким целям с разных высот и направлений? Разве нельзя было выделить несколько экипажей на подавление зенитных средств, предусмотреть сброс крупных бомб на взлетно-посадочные полосы с большим временным замедлением? — заканчивая свое выступление, сказал Леонтьев.

Неожиданно для всех попросил слова капитан Алексей Милентьич Болдырев. Летчики переглянулись. Дело в том, что Милентьич, как его называли в коллективе, был человек тихого и спокойного нрава. Он пришел в полк из Гражданского флота, быстро освоил бомбардировщик и стал летать на боевые задания. За сравнительно короткий срок он со штурманом Бакаевым совершил более ста успешных вылетов в тыл противника. И за все это время мы ни разу не слыхали, чтобы Болдырев высказывал какое-то недовольство или вносил те или иные предложения. А вот сейчас, на тактической конференции, он вдруг попросил слова..»

— Специалист я в бомбежных делах маленький, мне бы лучше помолчать, а вот не удержался, — тихим голосом начал Болдырев. — Откровенно говоря, задели меня этакие «основные принципы атак целей», которые излагал здесь Герасимов.

И Милентьич выступил очень толково и дельно.

— Ведь бомбометание с самолета — трудное дело. В зависимости от поставленной задачи нам приходится сбрасывать бомбы различного веса и габарита. Каждая серия бомб имеет свои баллистические свойства, свой отличительный «характер». Наземная артиллерия для поражения цели прибегает к пристрелке или пользуется услугами корректировщика. Мы же лишены и того, и другого. Самолет, как правило, проходит над целью однажды, и экипаж лишен возможности поправить свою ошибку. Наши штабные работники не всегда помогают летчикам в облегчении их труда. Здесь правильно указывали: очень скудны данные о целях.

В помещении стало шумно. Летчики, штурманы, техники, сидя за дощатыми столами, вдруг заговорили между собой о полетах, обо всем наболевшем. Но тут попросил слова Герой Советского Союза капитан Анатолий Иванов. Он начал свое выступление громко, жестикулируя:

— Леонтьев и Болдырев нравы на сто процентов. И мне сейчас хочется добавить несколько слов к их выступлениям: да, мы приобрели определенный опыт, неплохо действуем по площадным объектам в глубоком тылу врага, а вот в оперативной глубине, по сравнительно небольшим целям некоторые наши экипажи, особенно молодые, наносят бомбовые удары все еще по шаблону, пренебрегая прекрасным арсеналом тактических приемов. Отсюда и наши полеты — пустоцветы, бомбометание в «районе цели».

— Не тяни, Анатолий, давай факты, — перебил Иванова командир эскадрильи Уромов.

— Факты? — еще более оживился Иванов. — Да ты, Владимир Васильевич, хорошо о них знаешь: три последних вылета полка по аэродромам — и три, мягко говоря, неудачи. Дошло до того, что некоторые наши молодые штурманы над целью «забывают», я полагаю, по неопытности, включать прицелы и бросают бомбы на глазок.

Я сидел впереди рядом с командиром полка и видел, как молодые штурманы покраснели и уткнулись в разложенные на столах карты.

— А знают ли эти штурманы, во что обходится каждый полет в стан врага? Представляют ли многие наши авиаторы, что такое цена бомбы?

Иванов умолк и принялся кого-то искать в зале. Вот он остановил взгляд на инженере полка по вооружению инженер-капитане Савичеве.

— Может, ты, Алексей, в этом деле поможешь мне? Ты ведь был на заводе, все видел своими глазами. Летчики с удовольствием послушают.

— Пусть Савичев говорит, дать слово Савичеву, — послышались голоса.

Инженер-капитан протиснулся вперед, вынул из кармана засаленного реглана блокнот, полистал его и, окинув взглядом сидевших в зале летчиков, уверенно заговорил:

— И Леонтьев, и Болдырев, и Иванов дело говорят. Надо всем нам прислушаться к их советам. А что касается бомбы и если у вас появилось желание послушать меня, я с удовольствием расскажу об этом.

Савичев начал свой рассказ издалека.

— Возле самолетной стоянки лежит бомба в деревянной упаковке, туго схваченная обручами, — говорил он. — Сейчас механик подвесит ее, а спустя несколько часов она обрушится на голову врага. Как все знакомо! Расчеты, изучение маршрута, прогноза погоды — весь сложный подготовительный процесс, самый боевой полет и, наконец, сбрасывание бомб. Но все ли мы знаем о другом процессе — о рождении бомбы, в котором принимают участие люди угольной, металлургической и химической промышленности, конструкторы, физики, механики, электротехники — представители почти всех отраслей науки и техники. Если к этому добавить, что бомба претерпевает сотни производственных операций, что над изготовлением ее работают токарные, фрезерные, сверлильные станки, сварочные, штамповочные машины, домны, мартены, что в изготовлении только одного корпуса авиабомбы, без взрывчатки и взрывателя, участвуют представители более сорока специальностей, то перед нами откроется удивительная картина универсального производства.

Это и есть цена бомбы. Конечно, эту цену мало выразить деньгами. Она измеряется героическим трудом тысяч советских патриотов, трудом, имеющим одну цель — дать нашей армии бомбу прочную, мощную, действующую безотказно, такую бомбу, которая поможет приблизить час победы над врагом.

И пусть штурман и летчик всегда помнят об этой цене. Пусть, уходя в дальний и трудный полет, помнят они о товарищах своих, о людях, создающих бомбу.

Вот малый конвертор. В нем плавится сталь. Сноп огневых брызг освещает сосредоточенные лица рабочих. Старый литейщик Федор Наумкин держит в жилистых руках кочергу. Федору давно подошел пенсионный возраст, но разве можно сидеть сложа руки, когда страна в опасности? И старый литейщик работает в цеху по 12—14 часов в сутки. Каким гневом загораются его глаза, когда он слышит о бесчинствах, творимых гитлеровцами на временно оккупированной советской земле! И нет предела гневу старого рабочего. Он вкладывает этот гнев в свой труд, в четкие движения рук, опрокидывающих ковш в форму, имеющую очертания бомбы.

Но бомбу надо снарядить взрывчатым, либо зажигательным, либо осветительным веществом. Эти вещества люди добывают из недр земли. И на этом не кончается производство бомбы. Без взрывателя она не действует. Взрыватель — ее сердце. Его делают на заводах высокой точности, похожих на предприятия, изготовляющие часовые механизмы. И здесь тысячи рабочих и инженеров трудятся над тем, чтобы заставить сердце бомбы в нужный момент забиться.

Вот почему если штурман, хорошо зная бомбу и ее назначение, не обращает внимания на неправильность установки взрывателя, то он не только не поражает цель, но и сводит на нет труд огромного коллектива людей, да и невзорвавшаяся бомба попадает как трофей в руки неприятеля.

Много дорогого материала идет на изготовление бомбы, много затрачивается человеческих сил, чтобы вложить в нее огромную взрывную силу. И все это делают люди — рудокопы, сталевары, шахтеры, сварщики, инженеры. Об этих людях, их труде, заложенном в бомбе, штурман, летчик, весь экипаж бомбардировщика должны всегда помнить.

Савичев заметно увлекся своим сообщением. Видно было, что он старался горячим словом проникнуть в душу молодых летчиков и штурманов, помочь им правильно мыслить и действовать в бою так, как действуют опытные экипажи.

— Да, товарищи, бомба — огромная ценность! Измеряется она не только трудом тысяч людей, но и вашим мастерством, умением своевременно обнаружить цель и метко сбросить по ней бомбы, чтобы они сразили насмерть как можно больше фашистских захватчиков, — с подъемом закончил инженер-капитан.

В помещении стало так тихо, что из дальнего угла зала слышалось тикание часов-ходиков. Видно было, что выступление Савичева задело многих за живое. Эту тишину первым нарушил капитан Иванов.

— Я всегда знал, — весело сказал он, — Савичев у нас настоящий бомбежный профессор.

— Такому и звание академика не жалко, — в тон Иванову сказал Антон Шевелев.

Все громко засмеялись. И только штурманы Мележко, Ящук и Новиков продолжали хмуриться. Подполковник Трехин посмотрел в их сторону и мягко, по-отцовски, сказал:

— Ну, чего вы скисли, штурманята? Критиковали вас здесь на конференции правильно, да и нам досталось не меньше... Народ вручил вам замечательную технику — точные навигационные приборы, прицелы для бомбометания в ночных условиях. Эту технику надо хорошо знать и правильно использовать в бою. Иначе ваши бомбы никогда не достигнут заданной цели. К чему это может привести, Савичев, как вы слышали, образно, на примерах, показал.

В помещение вошел начальник метеостанции. Трехин подозвал его и по карте уточнил метеообстановку. Синоптики ожидали улучшения погоды.

— Вот и погодка проясняется, — весело продолжал командир. — Сегодня вы сходите к самолетам, еще и еще раз проверите себя, посоветуетесь друг с другом, поговорите с опытными бомбардирами. Они расскажут вам о различных случаях из своей практики, посоветуют, как лучше действовать в кабине в районе цели. Это очень полезно.

Конференция закончилась, но авиаторы продолжали разговоры о делах. Младший лейтенант Ящук, обращаясь к товарищам, сказал:

— Подполковник попал в самую точку. Верные слова.

— Ну, друзья-именинники, — пробасил Мележко, — пойдемте к своим кораблям.

После окончания тактической конференции заместитель командира полка по политической части майор Куракин созвал совещание секретарей партийных и комсомольских организаций эскадрилий, попросил остаться меня и штурманов подразделений.

— Я буду краток, — начал Николай Яковлевич. — Выступления на конференции показали, что мы еще слабо ведем партийно-политическую работу среди комсомольцев, недостаточно воспитываем молодых авиаторов на боевом опыте наших лучших экипажей. В результате у некоторых молодых бомбардиров притуплено чувство личной ответственности за порученное дело. На конференции выяснилось также, что некоторые штурманы подразделений поверхностно контролируют предполетную подготовку экипажей, не учат молодежь четкости в работе с навигационной аппаратурой и прицелом. Все это поправимо. Надо лишь вменить в обязанность штурманов отрядов и эскадрилий больше тренировать молодежь непосредственно в кабинах кораблей, чаще брать новичков в полет.

И в этот и в последующие дни молодые офицеры много и упорно занимались в кабинах самолетов, изучали оборудование, отрабатывали свои действия. И мне, и штурманам эскадрилий приходилось много помогать молодежи. В экипаже лейтенанта Фигичева, где штурманом был младший лейтенант Новиков, я дважды летал на боевое задание. На маршруте и над целью учил штурмана самолетовождению по приборам, определению навигационных и бомбардировочных данных, осуществлению боковой наводки при бомбометании. Постепенно Новиков становился все более умелым штурманом. С офицерами Мележко и Ящуком неоднократно летали на задание штурманы эскадрилий Федор Голов и Петр Шевченко. Они помогли им обрести настоящие крылья.

Боевая жизнь раскрыла перед молодыми экипажами широкие перспективы к совершенствованию, а нестерпимая боль за поруганную врагом землю вооружила и летчиков, и штурманов страстным желанием идти в каждый боевой полет. Став настоящими воздушными бойцами, молодые летчики и штурманы Гавриленко, Фигичев, Скороходов, Шалаев, Редунов, Глебов, Никольский, Шестов, Рогозин, Журавлев, Мележко, Попков и Горбунов с яростным ожесточением громили противника на железнодорожных коммуникациях, взламывали оборону возле крупных городов и опорных пунктов.

Бомбы с их самолетов рвались в самых уязвимых местах. Объекты врага охватывались ярким пламенем пожарищ. Молодые экипажи постепенно, но уверенно приобретали боевой опыт. Все мы, старожилы полка, постоянно видели, что они хорошо усвоили наставления бывалого инженера-вооруженца о том, что такое цена бомбы и во что она обходится нашему государству.

Честь воина

Сегодня плечи летчиков не сдавливают парашютные лямки. Погода неожиданно испортилась, полил дождь. Экипажи отдыхают после тяжелых полетов в глубокий тыл врага.

В такие дни все мы собирались в своем любимом месте — в землянке и подолгу вели различные разговоры. Они заметно оживлялись, если в них принимал участие командир полка подполковник Василий Алексеевич Трехин и его заместитель по политической части майор В. Малышев. Они умели самый, казалось, незначительный факт использовать для дела. Поводом для бесед нередко служила прочитанная в газете статья, услышанный по радио боевой эпизод или сообщение Совинформбюро. Вот и сейчас заместитель командира полка по политчасти провел беседу о морально-боевых качествах воина. Потом спросил, обращаясь к собравшимся:

— Так что же такое честь? Как ее надо понимать нам, воинам?

Никто не решался ответить на этот, казалось, простой вопрос. Заговорил первым Герой Советского Союза капитан Шевелев.

— По-моему, это беспрекословное выполнение воинских уставов и приказов.

— Это дисциплина и порядок во всем, — добавил штурман Антонов.

Поднялся со скамейки командир эскадрильи майор Уромов:

— По-моему, честь воина — это безграничная любовь к Родине, готовность встать на ее защиту и, что бы с тобой ни случилось, бороться с врагом. В нашем полку служит очень скромный летчик Николай Калинин. В начале войны он был сбит и подал в плен. Из госпиталя для военнопленных он бежал. Калинин разыскал партизан Ковпака и почти год вместе с народными мстителями воевал: пускал под откосы поезда, уничтожал врага. А как сейчас воюет Николай, вы сами знаете. Он настоящий патриот и очень дорожит своей воинской честью.

— Если так, то и наш молодой летчик Штанько, так же как и Калинин, — образец воинской чести, — с жаром заговорил Герой Советского Союза капитан Федоров. — Сами посудите: до войны Андрей учился в аэроклубе, а когда началась война, его призвали в школу механиков. Окончив ее, он пришел в наш полк и наравне со всеми стал трудиться, готовя самолеты к полетам. Так он мог прослужить до конца войны. Но не таким оказался комсомолец Штанько! Узнав, что в нашей части не хватает летчиков, он подал рапорт с просьбой разрешить ему здесь же, в полку, освоить тяжелый бомбардировщик. Мы помним, с каким старанием он выполнял каждый тренировочный полет, как ждал того дня, когда его пошлют в бой. А теперь Андрей равный среди нас.

— Ну, ты, Иван, уж слишком хватил, — краснея, возразил Штанько. — Разве я гожусь в примеры?

— И ты, Андрей, и Николай Калинин, да и большинство из вас, безусловно, служат на войне примером, — поднявшись из-за стола, заговорил наш командир Василий Алексеевич Трехин. — Мне особенно бросается в глаза преданность наших воинов, готовность их до конца выполнить свой долг перед Родиной. Но, если позволите, расскажу вам о случае, когда летчик споткнулся, потерял честь воина, а потом с помощью товарищей нашел в себе силы и мужество вернуть эту честь.

— Расскажите, это очень интересно, — послышались голоса.

Подполковник вынул из бокового кармана записную книжку, полистал ее и, окинув взглядом присутствующих, продолжал:

— Знал я этого летчика до войны, когда мы в одной бригаде служили в Закавказье. Алексей Иванович — так его звали. Он имел хорошие задатки, мог отлично летать. Мы искренне завидовали его способностям. Но когда началась война и летчику стали поручать самые ответственные задания, он зазнался, возомнил себя асом и перестал серьезно готовиться к полетам. Потом он совершил серьезный дисциплинарный проступок, его исключили из партии, предали суду Военного трибунала.

Таким этот офицер прибыл в наш тяжелобомбардировочный полк. Мы видели, что он с болью в сердце переживал все происшедшее с ним. Ему казалось, что окружающие его товарищи относятся к нему с недоверием, даже с презрением.

— Честь воина, — сказал командир эскадрильи майор Смирнов летчику, — можно вернуть. Покажите себя на деле. Смелых и мужественных у нас в коллективе любят.

После дополнительных тренировок и проверок Алексею доверили боевой самолет, в его экипаж включили штурманом коммуниста старшего лейтенанта Кобзева. Летчик поначалу, казалось, усердно взялся за дело. Но и тут его постигла неудача. Переоценив свои силы и способности, он допустил аварию бомбардировщика. Тогда командование полка перевело летчика на связной самолет У-2. На нем он доставлял на площадки вынужденных посадок кораблей техников, запасные части, питание. С полгода летал летчик на этом самолете. Затем он снова попросился на боевой корабль.

— Не торопитесь, — сказал ему командир. — Здесь вы выполняете также важную работу. Учитесь летать так, как летают летчики Уржунцев, Романов, Новожилов, Лапс.

И летчик продолжал свои полеты на связном самолете. Вместе с тем он по-настоящему готовился стать командиром ночного бомбардировщика. Бывалые и опытные авиаторы следили за летчиком, помогали ему лучше изучить самолет. И вскоре Алексею разрешили боевые полеты. В то время когда группа наших бомбардировщиков вылетела на выполнение ответственного задания, вместе с нами полетел на Север и экипаж Алексея Ивановича. Перед первым полетом к нему подошел командир части и сказал:

— Задание очень ответственное. Его нужно выполнить только на «отлично». Вас мы будем ценить по тому, как вы будете бомбить врага.

Погода была исключительно сложной. На маршруте выпадали сильные осадки. Но звено, в котором находился экипаж Алексея Ивановича, настойчиво продолжал полет над водами Баренцева моря. На траверзе порта Киркенес бомбардировщики совсем были прижаты облачностью к воде. Надо было делать одно из двух: или, развернувшись, идти на запасную цель, или, подвергаясь опасности, в кромешной мгле следовать на основной объект удара — аэродром Тромсэ. Алексей Иванович и еще несколько смельчаков решили идти на главную цель.

В районе островов, где были расположены город и аэродром Тромсэ, погода значительно улучшилась. У подножия небольших сопок отчетливо был виден город и порт, а юго-восточнее их — аэродром. Экипажи поодиночке, на низкой высоте, выходили на объект удара и метко обрушивали по нему фугасные и зажигательные бомбы. Экипаж Алексея Ивановича груз бомб сбросил на склад боеприпасов.

Врагу был нанесен значительный урон. По данным разведки, на аэродроме Тромсэ было уничтожено три самолета противника, взорван склад с торпедами, сожжены авиационные мастерские.

После этого полета Алексею Ивановичу стали поручать не менее сложные задания. При этом и командир, и летчики верили, что он, несмотря ни на что, выполнит боевой приказ. Через сутки его экипажу была поставлена задача идти на разведку погоды. Как вы знаете, по существующим правилам разведчику не обязательно брать в полет бомбы. Но летчик настоял, чтобы на внутренние бомбодержатели подвесили десять фугасок.

— Это на всякий случай, — говорил летчик.

И вот экипаж разведчика в полете. Через каждые десять минут он передавал на командный пункт: высота облачности 150—200 метров, горизонтальная видимость три — пять километров. Казалось бы, надо возвращаться. Но разведчик продолжал идти все дальше и дальше. На запрос командного пункта он радировал: «Метеоусловия сложные, полет затруднен». Сам же, несмотря ни на что, пробился сквозь облака на аэродром Луостари, метко сбросил бомбы на стоянки вражеских торпедоносцев и благополучно вернулся на свою базу.

— Вот это смельчак! — произнес кто-то из молодых офицеров.

— Крепкий этот Алексей Иванович, — сказал капитан Федоров. — И откуда он такой?

— Да вы его должны знать, — улыбнулся Трехин. — Это Алексей Иванович Баукин, летчик из соседнего полка. Помню, экипаж Баукина и за ним еще несколько летчиков полетели на аэродром Киркенес, мы — на Луостари. Погода была никудышной. Низкие облака, из которых лил дождь, прижимали самолеты к самой земле. Чтобы сбить гитлеровцев с толку, Баукин решил делать заход на цель с запада. Это несколько удлиняло маршрут, но давало какой-то шанс появиться над аэродромом внезапно. На подходе к цели Баукин вдруг приказал штурману старшему лейтенанту Ижутову дать две зеленые ракеты.

— Зачем? — удивленно спросил Ижутов, быстро выполнив приказ.

— Может, не разберут сразу, чей самолет, — отозвался летчик, — дадут спокойно поработать на боевом курсе.

Хитрость Баукина удалась. Только у самой кромки аэродромного поля немцы открыли по воздушному кораблю огонь. Штурман прицельно сбросил по самолетной стоянке бомбы и тут же включил фотоаппарат — приказано было привезти разведывательные снимки аэродрома. Как будто все было удачно. Но вот отошли от цели, и командир экипажа передал на командный пункт, что в правом моторе падает давление масла. Видимо, осколком снаряда была повреждена масляная система. Положение незавидное — на сухопутной машине на воду не сядешь, да и обидно, выполнив задание, сделав снимки аэродрома, не вернуться на базу!

Теперь вся надежда была на левый мотор. Баукин уменьшил скорость и приказал Ижутову точно подсчитать время полета до аэродрома. Вскоре изморось прекратилась, нижняя кромка облачности поднялась, заметно улучшился обзор. Да и море стало значительно спокойнее. На траверзе Петсамо штурман Ижутов вдруг увидел слева по курсу советский транспорт. Его сопровождал наш торпедный катер. И несколько поодаль — два немецких катера, которые пытались атаковать наши корабли.

— Слева по курсу вражеские торпедные катера, — сообщил штурман.

Экипаж стал наблюдать. Видно было, как наш катер и транспорт, используя огонь бортовых пушек, отстреливались. Но вокруг них от разрывов вражеских снарядов дыбилась вода. Они маневрировали, поворачивая в сторону берега. Положение советских моряков было трудным.

— Помочь бы нашим, да чем и как: бомб нет, самолет поврежден, — вслух рассуждал Ижутов. Он чего-то не досказал, словно ожидая решения Баукина.

А вражеские катера все наседали и наседали на наши суда. И в эти секунды Ижутову хотелось, чтобы, несмотря ни на что, командир принял решение: огнем бортового оружия атаковать противника. Но возможно ли это на поврежденном самолете? Потеряешь время и не сможешь дотянуть до берега.

Вот уже наши суда медленно проплыли под левой плоскостью бомбардировщика и остались позади. «Наверное, моряки видели на плоскостях самолета красные звезды, и у них появилась надежда, что наши летчики не пройдут мимо моряков, попавших в тяжелое положение, — подумал Ижутов. — Но они, конечно, не знают, в каком положении находимся мы. Они знают одно: советские воины не оставляют товарищей в беде». Об этом же думал в эти секунды весь экипаж самолета.

— Выручим моряков! — сказал вдруг Баукин и стал разворачивать самолет в сторону вражеских катеров.

— Надо выручать! — разом поддержали штурман и стрелки.

Как только командир развернул бомбардировщик в сторону вражеских катеров, Ижутов выждал нужную дистанцию, открыл огонь из своего крупнокалиберного пулемета. Он стрелял короткими очередями, прицельно. Потом заговорили пулеметы воздушных стрелков. Но все же бежать от одного самолета гитлеровцы не собирались. Они пустили в ход зенитные пулеметы. Но главное уже было сделано: внимание вражеских катеров отвлечено от наших судов.

Экипаж смельчаков повторил атаку, хотя Баукину стоило больших усилий на малой высоте, по существу, на одном моторе разворачивать машину и удерживать ее на боевом курсе. Гитлеровские моряки, почуяв для себя опасность, прекратили преследование наших судов и, продолжая отстреливаться от бомбардировщика, стали уходить в открытое море. И только тогда, когда было совершенно ясно, что фашисты убрались восвояси, Баукин взял курс в сторону аэродрома.

Самолет все больше и больше разворачивало в правую сторону. Левый мотор стал сильно перегреваться. Командир зорко следил за прибором, показывающим температуру головок цилиндров. Он чувствовал, что довести машину до своей базы на одном моторе можно. «Только бы не сдал мотор над морем», — думал про себя Баукин.

— До аэродрома осталось всего двадцать минут полета, — словно угадывая мысли командира, сказал Ижутов.

Вскоре под плоскостью промелькнули барашки прибоя, россыпь гальки на берегу, камни, низкорослый кустарник.

— Еще восемь — десять минут, — спокойно информировал штурман.

— Добро, — отозвался летчик, — садиться будем с ходу.

И Баукин мастерски приземлил машину на аэродроме. Когда мы узнали подробности полета, бросились поздравлять Алексея Ивановича, его друзей с успехом.

В боях с врагами Родины летчик Баукин вернул свое доброе имя. Коммунисты полка восстановили Алексея Ивановича в партии, оказали ему во всем полное доверие. Когда начальник политотдела вручил Баукину новый партийный билет, Алексей Иванович бережно вынул из кармана обложку для партийного документа.

— Что это у вас такое? — поинтересовался начальник политотдела.

— Да так... Обложка. Я ее сохранил, товарищ полковник, — смущенно ответил Баукин. — Хотя я и был исключен из партии, но в сердце своем все время считал себя коммунистом.

Затем Баукина назначили командиром отряда. И надо сказать, он стал воевать с еще большим усердием. Много сил и старания отдавал обучению своих подчиненных. Иногда казалось, что Алексей Иванович работал круглые сутки: сам готовил экипажи к полетам на задания, задолго до вылета успевал проверить готовность материальной части и вооружения других кораблей.

Много раз Алексей Иванович и его питомцы побывали над городами и промышленными центрами Восточной Пруссии. Как-то в один из осенних дней сорок второго года в часть поступил приказ — бомбить военно-промышленные объекты Кенигсберга. После общей подготовки Баукин собрал свой экипаж. Разложили карты, графики — толкуют, договариваются о согласованных действиях.

Прямо со взлета бомбардировщики легли на заданный курс. Баукин взлетел с летчиками второй эскадрильи. Линию фронта прошли на средней высоте. Летели долго. И вдруг штурман сообщил: «Пруссия. Скоро цель».

Через несколько минут острый луч прожектора охватил самолет Баукина. Тотчас же к нему пристроились с десяток других. И сразу послышалась барабанная дробь осколков по фюзеляжу. Летчик стал маневрировать вправо, влево. Бросил взгляд вниз, а там уже полыхают пожары. «Значит, наши уже поработали», — подумал Баукин. Вскоре сбросил бомбы и Ижутов. Они угодили в склады железнодорожного узла. Поднялся столб огня.

— Молодец, Ижутов! — кричит летчик.

Резко маневрируя, Баукин уходит от прожекторов и берет курс в сторону родной земли. У него превосходное настроение.

Возвращаясь с задания, экипаж неожиданно встретился с врагом. Ночь была темная-претемная. Вдруг штурман Ижутов увидел в районе Пскова зажженный ночной старт и на круге — немецкие самолеты.

— Командир, — сказал Ижутов, — справа по курсу стартовые огни. Фашисты, видно, с задания возвращаются. Вот бы штурмануть!

— Вижу, — отозвался Баукин. — Надо что-то сделать. Ижутов с волнением спросил:

— Алексей Иванович, что это вы надумали?

— Так, маленький фейерверк устроим.

Развернувшись, летчик круто повел самолет к земле.

Вот уже отчетливо виден старт, идущий на посадку «юнкерс». Баукин зажег бортовые огни и стал пристраиваться к находящемуся на круге вражескому бомбардировщику. И когда противник был совсем рядом, он приказал штурману и стрелку-радисту:

— По стервятнику — огонь!

Через несколько секунд «юнкерс», объятый пламенем, повалился на землю. На аэродроме, конечно, поднялась паника, выключили стартовые огни. Баукин как ни в чем не бывало продолжал лететь по кругу. Вскоре он пристроился ко второму бомбардировщику, дал возможность отличиться стрелку-радисту. Тот выпустил длинную очередь и промахнулся. Фашист шарахнулся в сторону, стал давать ракеты — зеленую и белую: я, мол, свой. Баукин тогда приказал штурману:

— Приготовь зеленую и белую ракеты!

Внизу догадались — в воздухе творится что-то неладное. Зажгли посадочные прожекторы. Баукин не унимается и кричит Ижутову:

— Ракеты!

И тут же он повел самолет в направлении старта. Быстро приближается земля — пятьдесят, тридцать, двадцать метров.

— Огонь из всех пулеметов! — командует летчик.

Бомбардировщик сильно затрясло, когда затрещали пулеметы, полетели вниз разноцветные трассы пуль.

— Вот теперь довольно! — бодрым голосом сказал Баукин.

Выключив бортовые огни, летчик уверенно, с набором высоты, повел свой бомбардировщик на восток.

Десятки раз побывал экипаж Баукина над городами Восточной Пруссии, сбросил огромное количество бомб. И всегда, когда Баукин готовился к очередному дальнему полету, он непрестанно говорил товарищам:

— Доберусь до Берлина во что бы то ни стало!

Но не пришлось Алексею Баукину бомбить фашистскую столицу. В сорок третьем году наши экипажи получили задание произвести удар по порту Гданьск. Стена многослойных сплошных облаков встретила летчиков в пути. Большинство свернули с курса, отбомбились по запасной цели. Отдельные экипажи прорвались к Гданьску. Баукин сумел преодолеть облачность, но не смог пройти сильную противовоздушную оборону порта Гданьск. Он погиб в бою, как настоящий воин-коммунист.

— Вот так воевал с врагами Алексей Иванович Баукин, — закончил свой рассказ подполковник Трехин.

— Вот это летчик! Такому не жалко и Героя дать, — вырвалось у Андрея Штанько.

— Да, он и стал им. Алексею Баукину было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно, — заключил беседу замполит.

* * *

На следующий день мы готовились к полету и ждали возвращения разведчика погоды. Судя по метеорологической обстановке, сложившейся в районе аэродрома, думалось, что вылет не состоится. Хотя дождь и прекратился, но небо по-прежнему было окутано низкой десятибалльной облачностью. Однако искорка надежды не покидала летные экипажи. Будучи еще под впечатлением вчерашнего рассказа командира о подвигах Алексея Баукина, все мы рвались в воздух на боевое задание. К этому нас обязывала и создавшаяся наземная обстановка.

Наши войска стремительно продвигались к Одеру. Немцы спешили подбросить резервы, чтобы остановить наступление Советской Армии. Требовалось нанести удар по их железнодорожным коммуникациям, связывающим тыл с фронтом. Наиболее крупным железнодорожным узлом вблизи линии фронта был Штеттин. От города отходит восемь железнодорожных линий — на Берлин, Бреслау, Кольберг, Штральзунд и другие.

Линия фронта все ближе и ближе к Штеттину. Гитлеровцы бросают в бой большие силы, пытаясь задержать натиск наших войск и отсрочить падение своего важного административного и промышленного центра. Но если наземные наступающие войска еще не нанесли непосредственного удара по Штеттину, то это вполне может сделать наша тяжелобомбардировочная авиация.

Да, к этому мы были готовы. После возвращения из разведки летчика Юмашева и штурмана Гацук все уже знали, что погода на маршруте благоприятная. Трехин, давая последние указания перед полетом, был предельно краток.

— Удар произвести в период 00-10, 00-15 минут, — сказал подполковник, — запасная цель — город Мюнхеберг. Мой экипаж освещает объект бомбометания за две минуты до подхода основных сил. Вылет по сигналу — одна зеленая ракета.

Мы вылетели на задание в точно указанное время. Выход на цель никаких трудностей не представлял. Полки бомбардировщиков, пришедшие раньше нас, отлично обозначили город. Над ним висело много осветительных бомб.

Немцы оборонялись ожесточенно. У них большое количество зенитных батарей. Бьют отовсюду: из города, из морской гавани, с кораблей. Кажется, что простреливается все небо. Самолеты прорываются к городу, главным образом к товарной станции. Ежесекундно рвутся бомбы. Тут же возникают пожары.

Нашему экипажу надо было осветить железнодорожный узел. Подсветка его как раз была кстати. Дело в том, что первые бомбардировщики, прошедшие над городом, успели только частично поразить узел. Большая часть его скрывалась еще во мраке. Мы чувствуем, как самолет сотрясается от близких разрывов снарядов, но все же идем на товарную станцию. Проходят считанные секунды, и я сбрасываю серию бомб. Одна за другой зажглись десять «люстр». Вскоре весь узел озарился ярким светом. Хорошо видны стоящие на путях железнодорожные эшелоны. Подполковник Трехин мастерски выводит корабль из зоны огня. Он кричит мне в ларингофон:

— Посмотри, что делается на станции!

Бомбардировщики, шедшие за нами, устремились на освещенную цель. На эшелоны полетели фугасные и зажигательные бомбы. Вот возник взрыв, подняв вверх огненный смерч. Это кто-то из наших однополчан взорвал эшелон с боеприпасами. То в одном, то в другом месте вспыхивали пожары. Под меткими ударами экипажей летчиков Уромова, Штанько, Федорова, Шевелева, Борисова и других рушатся станционные здания, полыхают железнодорожные составы.

Перед рассветом все экипажи возвратились с боевого задания. Усталые, но довольные входили летчики в землянку, чтобы написать донесение, обменяться друг с другом мнениями и доложить командиру о результатах удара. Трехин хорошо видел сам, как смело и напористо действовали его подчиненные над целью. Подводя итог полету, он только и сказал:

— Молодцы, гвардейцы! Вы показали пример того, как надо выполнять долг перед Родиной, блюсти воинскую честь.

Друг летчика

Над ровным полем аэродрома бушует ветер. Он взметает снежную пелену, швыряет в лицо колючую пыль, обжигает глаза нестерпимым морозом, не дает вздохнуть. Металл прилипает к рукам. Но у самолетов в темноте работают люди. Это техники, механики и мотористы готовят бомбардировщики к новым полетам.

О труде технического состава говорят обычно мало, а между тем, сколько раз в высотном и дальнем полете поминают их добрым словом летчики, особенно если машина с ее множеством сложнейших агрегатов работает в воздухе безотказно.

Вот сейчас у самолета с номером 16 трудится техник-лейтенант Федор Егорович Левкин. Он заслоняет лицо рукавом и лезет под машину. Кажется, никогда еще не было такого мороза, как в эту ночь. Левкин забыл, что это казалось ему и вчера, и позавчера, так как большую часть суток он и его помощники — механик старшина Борисов и моторист сержант Сушилин проводят на холоде, возле своего бомбардировщика. Согнувшись, Левкин освещает маленьким фонариком обшивку самолета и открывает один за другим несколько лючков. Здесь все в порядке. Теперь надо проверить моторы — вначале один, потом другой. Он поднимает капот на одном из моторов, внимательно просматривает все детали: в какой-то момент техник снимает рукавичку и ощупывает голыми пальцами рубашку двигателя, крепление цилиндров. Пальцы прилипают к обжигающему, точно раскаленному морозом металлу. Потом он переходит к другому мотору. Бок о бок с техником работают и механик, и моторист: первый исправляет тормозную систему шасси, другой, забравшись в бомбоотсеки, готовит держатели к подвеске бомб. Осмотрев последний агрегат, получив доклады от механика и моториста о проделанной работе, Левкин приступает к подогреву моторов, чтобы вовремя опробовать их и доложить на КП: «Самолет с номером 16 готов к полету!»

Да, сурова и сложна работа авиационных специалистов зимой. Но на молодых, перепачканных маслом лицах Левкина, Борисова и Сушилина не выражается ни досады, ни раздражения, а только упорство и напряженное внимание. Здесь сказывается не только привычка к работе на холоде, но и любовь к своему делу, к боевому самолету.

Самолеты, как и люди, имеют свою историю. Самолет для техника как бы живое существо, с которым вместе он делит и радости, и невзгоды. Техника Левкина привязывают к машине с номером 16 особые нити. Несколько месяцев тому назад он сидел без самолета, или, как говорят летчики, был «безлошадным». Узнав, что в полку есть разбитый бомбардировщик, Левкин обратился к инженеру полка Голиченкову.

— Очень важное дело есть, Леонид Иванович, — нерешительно начал техник.

— Если есть, выкладывай, — тоном занятого человека отвечал инженер.

— Надоело мне в «безлошадниках» ходить.

— Так это дело мне давно известно, — сердясь, сказал Голиченков. — И вам говорили не раз: первый самолет, который пригонят с завода, будет ваш.

— Я это знаю.

— Так что ж вы от меня хотите?

— Получить разрешение на ремонт разбитой машины, той, что около леса в капонире стоит.

— Так бы сразу и сказал, — снижая тон разговора, продолжал инженер. — Только ж та машина — настоящая рухлядь.

— Знаю, мы ее осмотрели. И все же просим разрешить ремонт. Нам бы только движки новые получить.

— Хорошо, — согласился Голиченков, — восстановите — дадим моторы. Машина будет ваша.

Было начало лета сорок второго года. Стояли на редкость погожие дни. С помощью ремонтников, инженера эскадрильи, техников Дударева, Антонова, Царева, своего механика и моториста Левкин начал восстанавливать самолет. Это была поистине хирургическая работа. Но настал день, когда вместо искалеченной в бою машины на стоянке появился красивый, блистающий свежей краской самолет. Он был творением техника, его товарищей. В него и Левкин, и все другие вложили свои знания, чувства, мысли, недоспанные часы... Поглядывая на своего красавца, Левкин думал вслух:

— Кто же полетит на тебе, дружище? Мой-то, Сергей, был бы сейчас рад, да что ж поделаешь, не вернулся с задания.

На другой день Левкин сидел в пилотской кабине и отлаживал внутреннюю связь. Он так увлекся работой, что не заметил, как к левой плоскости подошел незнакомый человек. Сбросив куртку на верстак, незнакомец стал расхаживать вокруг самолета. На всякий случай техник вылез из кабины и подошел узнать, кто он и зачем пожаловал. Перед Левкиным стоял на вид лет тридцати пяти мужчина в новой гимнастерке без знаков различия, в новых помятых брюках и кирзовых сапогах. Худощавый такой, среднего роста, со смуглым лицом. Подумав, что инженер полка прислал на помощь техника, Левкин спросил:

— Вы ко мне? Техник по связи?

— Нет, — ответил незнакомец, нахмурив брови.

— Кто же вы, разрешите узнать?

— Я летчик ГВФ. Несколько дней назад прибыл с группой товарищей в полк. Назначен командиром экипажа вашего самолета. Моя фамилия Симаков.

— А я Левкин... Разрешите доложить, товарищ командир, на самолете идут последние приготовления к полету, — выпалил техник.

— Хорошо, рад познакомиться, — пожимая руку технику, сказал летчик и добавил: — Пойду посижу в кабине, скоро в полет.

Вяло, нерасторопно летчик забрался в кабину. У техника мелькнула мысль: «Из гражданских, воздушные трассы утюжил. Как-то он будет чувствовать себя над целью?..»

Вскоре позвонили из штаба в землянку эскадрильи: самолету номер 16 быть в готовности. Комэска Василий Васильевич Вериженко даст контрольные провозные новичку.

Левкин сильно волновался: он переживал за свой самолет, да и за нового командира волновался не меньше. Но беспокойство техника было напрасным. Три полета по кругу и в зону прошли отлично. Потом Вериженко на старте вылез из инструкторской кабины и приказал Симакову сделать самостоятельно еще три полета. II это задание летчик выполнил успешно. Когда он зарулил машину на стоянку, выключил моторы и спустился на землю, Василий Васильевич встретил Симакова и первым сказал:

— Прекрасно, так действуйте и дальше! — И тут же отдал распоряжение адъютанту эскадрильи офицеру Харламову: подготовить данные в приказ по полку о допуске Ивана Николаевича Симакова к самостоятельным полетам на боевые задания.

Техник Левкин стоял невдалеке, все слышал и подумал: «Если наш Василь Васильевич так высоко оценил летчика, значит, неплохой у меня будет командир».

Похвалив новичка за полет, комэска не ошибся в нем. Уже в первых боевых вылетах летчик действовал так, как напутствовал майор. Вместе со штурманом Гришей Миневичем, стрелком-радистом Прохуренко и воздушным стрелком Карпенко офицер Симаков быстро входил в строй боевых летчиков. Экипаж метко бомбил железнодорожные узлы, вражеские укрепления, штурмовал отдельные эшелоны на полустанках. Техник Левкин проникался все большим уважением к боеспособности своего грозного бомбардировщика, совсем недавно стоявшего в заброшенном капонире. Федор Егорович вместе со своими помощниками заботливо осматривал его моторы, ощупывал обшивку, заделывал пробоины.

На самолете Левкина в полку впервые стали делать по три вылета за ночь. Это было в разгар битвы за Ржев, Сычевку, Великие Луки.

Работу среди техсостава Левкин распределил таким образом. Первый и второй вылет готовили втроем: он, механик и моторист. Когда самолет возвращался с задания, техник обычно сразу же пробовал с летчиком моторы и потом, не слезая с плоскости, руководил заправкой машины горючим. Механик в это время осматривал моторы. Если, по словам командира, в полете все было нормально, моторы полностью не раскапочивали. Моторист осматривал шасси и обеспечивал машину сжатым воздухом; он же помогал оружейникам подвешивать бомбы. Корабль из второго полета встречали техник и механик, а из третьего — один Левкин, давая возможность отдохнуть товарищам.

Левкин, как, впрочем, и многие его товарищи по эскадрилье, вполне убедился, что успех трех вылетов решает вдумчивая и придирчивая подготовка самолета днем, к первому вылету. Бывало так: на одном магнето мотор дает до 30—50 оборотов — это в пределах нормы. Но в то же время технику ясно, что есть какие-то неполадки и второго, а особенно третьего полета машина может не выдержать. И техник вместе со своими механиком и мотористом добивается четкой работы моторов, всех агрегатов и приборов. Только после этого он выпускает бомбардировщик на задание.

Но на войне бывает много непредвиденного и неожиданного. Так именно случилось в одну из зимних ночей. Экипажи полка с небольших высот бомбили скопление эшелонов на железнодорожном узле Великие Луки. Как и всегда, впереди шли экипажи осветителей, зажигальщиков цели. Симаков видел, как взрывались на станции первые серии бомб, возникали пожары. Он видел также, как интенсивно била зенитка, ее снаряды рвались то несколько ниже, то выше эшелона бомбардировщиков. Лишь только штурман Миневич сбросил бомбы, как самолет с силой швырнуло вверх.

— Левую плоскость разворотило! — закричал стрелок-радист Прохуренко.

— Вижу! — спокойно, чтобы не вызывать паники в экипаже, сказал Симаков. Кренясь влево, он стал уводить машину в сторону от зенитных разрывов. Спустя минуту-другую командир так же спокойно сказал штурману:

— Гриша, давай пойдем по прямой, что-то барахлит левый элерон.

— Понятно — идти на прямую, — быстро отозвался Миневич.

До аэродрома долетели благополучно, посадка также была произведена удачно. Когда Симаков зарулил машину на стоянку, Левкин, увидев пробоину на плоскости корабля, так и ахнул.

— Как тебя стукнуло, дружище! — вслух сказал техник.

Вышли из своих кабин Симаков, Миневич, стрелки, подошли механик, моторист — все стали осматривать левую плоскость: видно было, как крупнокалиберный снаряд, пройдя сквозь плоскость и задев элерон, ушел вверх и где-то там разорвался.

— Да, счастье наше, друзья, что снаряд не разорвался в этом месте, — трогая рукой развороченную пробоину, сказал Симаков.

— Видать, невезучая эта машина, — смахивая с усов иней, подал голос Миневич. — Другая летает год — и ничего, а эту все бьют и бьют.

— Нет, Гриша, наша машина очень везучая, — возразил Симаков. — Ее враги колотят, а она все летает и летает. — И, повернувшись к Левкину, продолжал: — А как думает на этот счет самолетный лекарь?

— Корабль наш — самый счастливый! — сверкая глазами, ответил техник и тут же добавил: — К следующей боевой ночи он снова будет в строю.

— Вот и хорошо! — довольным голосом сказал Симаков и вместе со штурманом и стрелками направился на командный пункт.

Весть о том, что самолет № 16, подбитый над целью, возвратился и стоит в капонире, разнеслась по всему аэродрому. Многие воины сочувственно говорили:

— Опять Левкину работки подвалило.

Техники с соседних машин — Моисеев, Горбунов, Царев, Котовский пришли первыми в капонир и в один голос заявили Левкину:

— Федя, зови нас всех. С аэродрома не уйдем, а сделаем, как надо.

— Да что вы, друзья, мы и сами управимся, — отвечал техник.

Но заместитель инженера полка по полевому ремонту Михаил Прокофьев все же прислал подмогу. Он завез также необходимый инструмент, листы дюралюминия, заклепки. Было решено: элерон не чинить, а заменить новым. И вот работа закипела. Несмотря на жгучий мороз, Левкин со своими механиком и мотористом, со специалистами-ремонтниками под руководством инженера эскадрильи Николая Демьяновича Соколова справились с трудным делом.

Оставшееся время Левкин и его помощники затратили на заделку небольших осколочных пробоин, на осмотр и подготовку моторов, всего навигационно-пилотажного оборудования к полету. В морозном небе солнце клонило к закату, когда технический состав отправился на отдых.

Около девяти часов вечера техник-лейтенант Левкин уже был на стоянке и показывал летчику плоды своего труда. Симаков осмотрел машину, заделку пробоин, опробовал работу элерона, моторов и, обращаясь к технику, восхищенно сказал:

— Да у вас золотые руки, они способны творить чудеса.

И Симаков был прав: технический состав во время войны показывал образец трудового героизма, беззаветного служения Родине. Постоянно скромный труд авиационных специалистов оказывал существенное влияние на ход и исход воздушных сражений. Помнится суровая зима первого года войны, битва под Москвой. Она была не только серьезным испытанием для нас, летных экипажей, но и требовала огромного напряжения от наших авиационных специалистов.

В условиях отступления и непрерывных боев техническому составу приходилось в невероятно трудных условиях готовить самолеты к эксплуатации зимой. Нужно было своими силами изготовить и подогнать теплые чехлы для двигателей, заглушки для тоннелей масляных радиаторов, изготовить средства подогрева для двигателей. И это все делалось в процессе подготовки самолетов к новым боевым полетам.

А сколько раз наши техники и механики в самой различной обстановке поднимали подбитые самолеты, ремонтировали машины в полевых условиях, возвращали их в строй! Как легенду, передавали мы рассказ о подвиге летчика и авиационного механика, который был совершен в сорок третьем году на Орловско-Курской дуге.

Шла интенсивная подготовка к сражению. В воздухе то на одном, то на другом участке фронта вспыхивали горячие бои истребителей: происходила настоящая проба сил. В одном из таких полетов летчик старший лейтенант Курашин был подбит. Он совершил вынужденную посадку на нейтральную полосу вблизи наших передовых подразделений. Оставив самолет, он под обстрелом с помощью пехотинцев вышел в расположение наших войск. Добравшись до своего аэродрома, пришел к командиру части.

— Что случилось с машиной, старший лейтенант?

— В бою пробит бензобак, сел на «живот».

— Самолет жаль, — продолжал командир. — Сейчас он дороже золота.

— Понимаю, товарищ подполковник, машину я осторожно сажал, она целехонька. Поднять бы ее, сменить бак, я бы ее пригнал.

— Да разве ж позволят такое фашисты? Расстреляют в упор, — рассуждал командир.

— Разрешите мне пойти, товарищ подполковник! — сказал стоявший рядом механик самолета старшина Куриленко.

Командир смерил старшину суровым взглядом, посмотрел прямо в его сверкающие искорками глаза и, подумав, ответил:

— Ну что же, Куриленко, попробуйте. Все работы выполняйте только ночью при строжайшей маскировке.

— Полный порядок будет, товарищ подполковник. Присылайте летчика, — сказал механик и быстро выбежал из землянки.

Вместе с Куриленко на задание отправились еще два механика и три моториста. Они захватили с собой необходимый инструмент и несколько двадцатилитровых банок с бензином. Под покровом ночи воины благополучно добрались до самолета и сразу же приступили к делу. С помощью специальных резинотканевых подъемников они вывесили машину над землей и поставили ее на колеса. Было тихо вокруг. Немцы, видимо, полагали, что русские не решатся предпринять что-либо для восстановления самолета, и поэтому не интересовались подбитой машиной. Куриленко это было на руку.

Старшина, конечно, не рассчитывал на то, что гитлеровцы позволят его группе безнаказанно увести самолет, и он пошел на такую хитрость. Вместе с помощниками откатил машину метров на двадцать — тридцать в кустарник, за которым находилась довольно ровная поляна. На то место, где только что стоял истребитель, воины набросали хворосту, корней от спиленных деревьев и облили все бензином. Куриленко командовал:

— Всем к самолету, костром займусь сам.

Когда все укрылись в кустарнике, старшина поджег дровяную кучу и что есть мочи пустился бежать к кустарнику. Не успел он укрыться, как немцы открыли сильный огонь по тому месту, где пылал костер. Снаряды и пули попадали в костер, вздымая к небу снопы искр, разбрасывая во все стороны хворост. Так продолжалось минут пятнадцать.

Не теряя драгоценного времени, Куриленко с товарищами производил на самолете восстановительные работы. А на рассвете, едва не цепляя колесами за верхушки общипанного осколками снарядов кустарника, с ревом поднялся в воздух «сгоревший» ночью самолет. Машина круто развернулась и на бреющем ушла в сторону наших войск.

На аэродроме были поражены успехом операции. Командир, обнимая летчика Курашина и механика Куриленко, весело говорил:

— Спасибо за верную службу, спасибо!

* * *

Пережил много подобных минут и техник Левкин. Было и другое в его работе — поиски творческого решения новых боевых задач. Вот и сейчас Федор Егорович сидит в землянке в ожидании прилета командира с задания и думает о том, как сделать так, чтобы увеличить бомбовую нагрузку на самолет. Дело в том, что командир отряда третьей эскадрильи старший лейтенант Федор Брысев недавно предложил брать на самолет увеличенную нагрузку бомб. Некоторые летчики уже последовали примеру Брысева и стали подвешивать на воздушные корабли по полторы-две тонны фугасок. «А почему бы и нам с Симаковым не испробовать это дело? Правда, конструкция нашей машины малость иная и потрепана она больше других, но зато у нее очень мощные моторы», — думал про себя Левкин. Увидев в землянке заместителя инженера полка по вооружению офицера Шепетовецкого, техник подошел к нему с просьбой:

— Михаил Григорьевич, помогите выяснить один небольшой вопрос.

— С удовольствием. Но в чем он состоит? — спросил инженер.

— Задумал я своей «старушке» увеличить бомбовую нагрузку до двух тонн, — продолжал техник. — Только вот не знаю, какой калибр лучше подвешивать?

— Сколько вы берете сейчас?

— Полторы тонны.

— Увеличьте вначале до тонны семьсот пятьдесят: десять внутрь и три по двести пятьдесят — под фюзеляж. После трех-четырех полетов можно перейти и на двухтонную нагрузку, — сказал Шепетовецкий и спросил: — А с Симаковым-то вы говорили?

— Еще нет.

— Советую вначале все это обсудить с летчиком, а уж потом пробовать варианты подвески бомб, — заключил инженер.

В следующую ночь по причине плохой погоды полеты не состоялись. Левкин выбрал момент, встретился с командиром наедине и рассказал ему о своих планах.

— Одобряю, Федор Егорович... Сам думал об этом, да все сомневался в возможностях самолета. Ну, а если даже техник не сомневается, тогда за дело!

Симаков и Левкин доложили о своих задумках командиру эскадрильи майору Вериженко. Тот одобрил их план и дал разрешение на полет с увеличенной нагрузкой бомб. Командир эскадрильи в свою очередь посоветовал летчику не торопиться с отрывом самолета от полосы, стараться как можно больше набрать скорость.

И вот наступила памятная ночь. Она выдалась ясной, морозной. Техник-лейтенант Левкин вместе с механиком и мотористом стоял перед стартом и неотрывно смотрел в сторону взлетающего самолета.

— Так, Иван Николаевич, так, можно отпускать тормоза, пошел, дружок, — шептали губы техника.

И, словно повинуясь его голосу, самолет энергично тронулся с места и быстрей обычного покатился вперед. Вот уже поднят хвост, все быстрей и быстрей уходят вдаль бортовые огоньки. Еще далеко впереди край бетонки, а машина уже повисла в воздухе и с небольшим углом полезла вверх. Левкин запрыгал как мальчишка и стал обнимать стоящих рядом Борисова и Сушилина. Он радостно выкрикивал:

— Видали, как легко пошла, а? Видали?

Прилетевший с задания экипаж еще больше обрадовал Левкина: на железнодорожном узле города Смоленска прямым попаданием крупной бомбы штурман Миневич взорвал вражеский эшелон с боеприпасами. Столб огня и дыма летчики наблюдали за несколько десятков километров.

Боевая слава Ивана Симакова росла с каждым днем, его имя стали произносить в полку с большим уважением. Вскоре на его груди засверкали первые боевые ордена, а на погонах прибавлялись офицерские звездочки. Поднимался и авторитет техника Левкина. К первым наградам — медалям «За боевые заслуги» и «За отвагу» — прибавился орден Красной Звезды. А у входа на командный пункт все мы читали транспарант такого содержания: «Бить врага так, как бьет экипаж Симакова! Готовить бомбардировщик на задание так, как готовит техник Левкин!»

Вместе со славой летчика и техника росла и слава их боевой машины. С тех пор как ее обслуживает Федор Левкин, а эксплуатирует Иван Симаков, самолет ни разу не подводил свой экипаж. Машина пережила пять моторесурсов, и за этот немалый промежуток времени не было по вине летчика и техника ни одного случая поломки, аварии или хотя бы малейшего отказа материальной части... И только тогда, когда у планера воздушного корабля вышли все плановые и добавочные сроки ресурса, когда в местах стыковки плоскостей с фюзеляжем, в мотоотсеках и других сочленениях появилась коррозия металла, самолет был списан из боевой части и передан в армейские мастерские в капитальный ремонт. Как с родным сыном, прощался техник-лейтенант Левкин со своим старым и верным другом — с любимым и дорогим самолетом.

Разошлись пути и летчика с техником. Капитан Симаков стал летать на новой машине, с новым штурманом, капитаном Лысовым, которую обслуживал другой техник. Левкин обеспечивал полеты другого командира.

Прошло два года. За мужество и геройство, проявленные в боях с германским фашизмом, Ивану Николаевичу Симакову было присвоено звание Героя Советского Союза. Вскоре после этого знаменательного события он пришел на аэродром, разыскал там Левкина и, крепко пожимая ему руку, взволнованно сказал:

— Спасибо, друг, за все: в моих боевых заслугах половина вашего труда!

Мощные удары

За время войны Будапешт — столица салашистской Венгрии — неоднократно подвергался мощным ударам с воздуха. Летчики авиации дальнего действия бомбардировали военно-стратегические объекты этого города, дезорганизуя работу важнейших отраслей венгерской военной промышленности.

В ночь на 14 сентября сорок четвертого года военные объекты города снова стали предметом атак наших дальних бомбардировщиков. Как и в предыдущие налеты, удар наносился в первую очередь по объектам, имеющим крупное военное значение. А таких объектов в Будапеште было немало. Кроме того, Будапешт — важнейший узел железных дорог, где собиралось много вражеских эшелонов. Продукция, выпускаемая заводами и фабриками венгерской столицы, занимала важное место в военном балансе гитлеровской Германии.

За сутки до полета в полк пришел приказ: начать подготовку к налету на Будапешт. Летные экипажи были собраны на командный пункт. Летчики обступили командира полка Василия Алексеевича Трехина. Каждому хотелось узнать, как планируется провести предстоящий полет. Как-то незаметно разговор зашел о полетах молодых экипажей на дальние цели.

— Скорей бы и нас послали по глубоким тылам, — сказал летчик Казанцев.

— Война закончится, а по вражьему логову так, видно, и не ударим, — подхватил младший лейтенант Пинкин.

Эти слова многих задели за живое. Все умолкли.

— Хотите бить вражье логово? — глядя в сторону Пинкина, спросил Трехин. — Да мы, друзья, теперь только и делаем, что уничтожаем объекты, расположенные на территории Германии и ее сателлитов, — продолжал командир. — А сейчас прошу всех за столы. — Подполковник разложил перед собой бумаги, карты и продолжал: — Наша цель — завод, обслуживающий военную промышленность города. Продолжительность удара — восемь минут. Высота бомбометания — 6500—7000 метров. Заход на объект в секторе с северо-востока, уход левым отворотом. На задание пойдут «старички» и молодые экипажи офицеров Казанцева, Кукушкина, Пинкина, Редунова, Фигичева, Кузнецова, Захарова, Пермыкина.

— О-о, вот это здорово! — загудели летчики.

Трехин рассказал о бомбовой нагрузке на каждый самолет, об особенностях взлета ночью и о том, как будет строиться обеспечение бомбового удара.

— Лидером боевого порядка назначаю капитана Иванова и с ним штурмана полка майора Крылова, другие два осветителя — экипажи офицеров Уромова и Иконникова, — заключил командир.

За последний год-полтора при ударе полка по цели темной ночью командование стало выделять три экипажа-осветителя. Первый самолет всегда выполнял роль лидера и наводил на объект остальные два экипажа. В районе цели лидер обычно уточняет заданный объект, сбрасывая первые одиночные светящие бомбы. Другой, следуя за лидером, делает поправки на его ошибки и сбрасывает САБы точнее. Третий поддерживает равномерное освещение цели для бомбардировщиков. При таком порядке каждый из трех осветителей имеет свое время сбрасывания светящих бомб, но они не выпускают друг друга из поля зрения. Если лидер произвел освещение удачно, второй и третий самолеты приступают к сбрасыванию бомб в свое, строго заданное время, создавая бомбардировщикам благоприятные условия для прицельного бомбометания.

Мне приходилось десятки раз летать на освещение целей. И я хорошо уяснил, что только согласованная работа трех самолетов облегчает действия штурманов-осветителей, однако она не снижает ответственности каждого за выполнение своей задачи. И штурман-лидер, и другие два, идущие за ним, выполняют одинаково сложную и ответственную задачу. От них требуется безукоризненное умение отыскать заданную цель, точно произвести расчеты ветра, соблюсти время захода и сбрасывания светящих бомб. И если будут допущены ошибки, они непременно отразятся на результатах бомбового удара.

Вот поэтому-то сейчас, после общей навигационной подготовки экипажей бомбардировщиков, мы со штурманами Хорьковым и Щуровым много времени потратили на разработку плана освещения цели, уточнение всех деталей.

После того как была закончена подготовка к полету, экипажи отправились на аэродром. Здесь сегодня царит какое-то необычное оживление. Всюду слышен звонкий говор людей, треск храповиков лебедок, визг стальных тросов и роликов. То возле одного, то возле другого самолета бомбы медленно отделяются от земли и поднимаются в огромную пасть фюзеляжа. Щелкают замки бомбодержателей, принявших в свои «ухваты» очередные бомбы. Там и тут гудят моторы бензозаправщиков и по толстым шлангам гонят топливо вверх на плоскость в горловины баков, откуда слышно глухое рокотание выливающейся жидкости.

— Стоп, довольно! — кричит механик корабля.

— Крути еще, еще крути! Стоп! — в тон механику покрикивает техник по вооружению, регулирующий подвеску бомб.

Полным ходом идет зарядка пушек и пулеметов, в огромные ящики ровными слоями ложатся ленты, утыканные снарядами и патронами. Здесь же торопливо трудятся специалисты по навигационно-пилотажным приборам и радиосвязи. Кажется, для всех этих людей мир сейчас ограничен вот этими самолетами. Они словно не замечают, что день начинает хмуриться, из серых туч мелкими каплями идет дождь. Для этих людей, у которых, по твердому убеждению летчиков, «золотые руки», видно, сейчас существует одно ни с чем не сравнимое занятие: вовремя и как можно лучше подготовить боевые корабли к заданию.

Мы же с Анатолием Ивановым всеми мыслями погружены в предстоящий полет: ведь нам поручено возглавить боевой порядок полка, обеспечить надежное наведение экипажей на цель. Здесь, под плоскостью самолета, вместе проверяем установку взрывателей для светящих бомб, уточняем по таблицам время горения факелов. Потом мы забираемся в свои кабины: проверяем работу приборов, оборудования, прицелов, внутренней связи. Все было в порядке, но нам казалось, что в кабине стрелка-радиста старшины Дегтярева не совсем отлажено переговорное устройство, а у воздушного стрелка сержанта Кораблева нет четкости в докладе по наблюдению за задней полусферой корабля. Еще и еще раз мы все проверяем свою готовность к выполнению боевой задачи.

...Долго бежал по неровной грунтовой полосе наш самолет. Темный лес впереди надвигался стеной. Но вот деревья слегка отделяются от воздушного корабля. Сбавлен газ моторам, изменен шаг винта — сразу шум пропеллеров резко уменьшается, становится ровнее и привычнее. Где-то за нами с тридцатисекундным интервалом делают разбег и поднимаются в темень ночи самолеты летчиков Уромова, Иконникова, Штанько, Федорова, Кротова, Гавриленко и других офицеров нашего полка.

Прижатые густыми черными облаками к самым верхушкам деревьев, начали мы свой полет на Будапешт. Вот мы вышли на исходный пункт маршрута и взяли курс на юго-запад в сторону Карпат. Пламя из выхлопных патрубков моторов зайчиками играет на верхушках лиственных деревьев. Правый мотор изредка постреливает, и от этого самолет несколько трясет.

— Свечи забрызгало, — как бы оправдываясь, говорит по переговорному устройству Иванов. — И тут же, обращаясь к стрелку-радисту, повелительным тоном продолжает:

— Дегтярев, как со взлетом других машин?

— Все в порядке, товарищ командир. Двадцать три единицы отошли от ИПМ и следуют за нами.

— Хорошо. Связь держать с КП непрерывно.

— Разрешено только до Карпат, а там полное радиомолчание, — напоминает радист.

— Знаю.

На первом этапе маршрута мне пришлось рассчитать курс по шаропилотным данным, полученным от синоптиков еще перед полетом. Скорость и направление ветра оказались довольно точными, и потому мы летим сейчас без каких-либо отклонений от заданной линии пути. Нижний край облачности заметно приподнялся, и наш самолет постепенно стал отдаляться от массива леса. Высотомер показывал 600. В кабине запахло сыростью.

— Не пора ли нам, Анатолий Васильевич, пробивать облака вверх? По всем признакам вот-вот польет дождь, — обратился я к Иванову.

— Пожалуй, так. Лучше сохраним силы молодых экипажей, — отозвался капитан. И тут же по командной радиостанции передал: «Я Сокол 21, всем пробивать облака вверх. Скорость набора полтора — два метра в секунду».

Как только мы перешли в режим набора высоты, корабль вошел в темные непроницаемые облака. Началась «болтанка», а затем полил сильный дождь. В таких условиях экипажу приходится работать напряженно. Но, кажется, труднее всех нашему радисту Ивану Дегтяреву. Он зорко наблюдает за воздухом, и ему же постоянно приходится следить за потоком радиограмм, которые передают идущие сзади нас экипажи. По договоренности важные радиограммы он докладывает нам с Ивановым. Вот на самолете лейтенанта Воробьева отказало переговорное устройство. С земли передали: «Самим устранить неисправность, продолжать полет». На машине летчика Кукушкина не убралась до конца правая нога шасси. Долго пришлось повозиться экипажу, прежде чем неполадка была ликвидирована. И вот в эфире слышатся радостные слова: «Все в порядке!»

В эти минуты мне почему-то захотелось посмотреть на командира. Открыв металлическую шторку, я заглянул в кабину. По выражению лица Иванова, освещенного тусклым светом приборных лампочек, по его позе, уверенным движениям можно догадаться, что у него превосходное настроение. Как бы в подтверждение моих мыслей он, толкнув ногой в перегородку, разделяющую наши кабины, весело кричит мне:

— А молодежь-то у нас стоящая, Алексей.

В кромешной тьме мы настойчиво лезем вверх. Высотомер уверенно отсчитывает: 2700, 2900, 3100... За нами идут остальные экипажи полка. Хотя их не видно, но все мы чувствуем, что где-то вот здесь, рядом, летят наши боевые товарищи, друзья. Все они выдерживают заданный режим полета. «Ну, а наш флагманский корабль, как он продвигается в облаках? Не сносит ли его в сторону?» — сверлит у меня в голове. И тут же я вновь углубляюсь в расчеты, снимаю пеленги с боковых радиостанций. После этого даю задание радисту, чтобы он попросил пеленгаторный пункт аэродрома «засечь» наш самолет.

Дегтярев быстро устанавливает с землей связь и нажимает на ключ зуммера. Вскоре нам на борт передали пеленг — 192 градуса. Прокладываю его на карте, веду карандашом до пересечения с линией пеленга боковой радиостанции. Что такое? Точка пересечения двух пеленгов далеко в стороне от заданной линии пути. «Неужто так далеко уклонились?» — подумал я. И тут же, отбросив тревожные мысли, пишу записку Дегтяреву: «Чепуха какая-то, а не пеленг, запроси землю еще». И тут же посылаю ее по пневмопочте. Вскоре старшина прислал мне патрон, в котором была аккуратно свернута моя записка и на обороте приписка: «Путаники и растяпы, мы здесь, в облаках, в холоде работаем лучше, чем вы на земле под крышей. Если и дальше будете нам так помогать, то лучше мы как-нибудь одни обойдемся, без помощников» — такое послание передал я на землю. Получил новый пеленг — 218 градусов и тысячу извинений». Дальше следовала шутливая приписка: «К вашим услугам. И. Д.»

На высоте 3700 метров мы вышли наконец из облаков. Было очень сыро и холодно, но я, занятый своей работой, не заметил перемен. Не заметил бы я и того, что самолет вышел из облаков, если бы не голос Иванова, по тону которого можно было понять, что обстановка изменилась к лучшему.

— Что, Анатолий Васильевич, выбрались уже из темной мути? — спросил я.

— Да, первая трудность позади, теперь можешь и к курсу придираться, требовать выдерживать его градус в градус, — полушутя-полусерьезно отвечал Иванов.

— Как с профилем дальнейшего полета?

— Пойдем до Карпат с набором. Всему экипажу приготовить кислородные маски.

Вскоре Дегтярев доложил, что идущие за нами экипажи благополучно пробились вверх. Иванов тотчас же распорядился: «Всем, всем до Карпатских гор следовать с набором высоты. Скорость подъема один метр в секунду».

Прошло два с лишним часа полета. Высота более 6000 метров. Температура наружного воздуха минус 18 градусов. Над нами звездное небо. По-прежнему занимаюсь определением навигационных данных, расчетами и вычислениями. Снимаю с радиополукомпаса пеленги, в свою очередь получаю от радиста пеленги наземных пеленгаторов и все это записываю в бортовой журнал, наношу на карту. Потом сравниваю, уточняю, исправляю неточности в определениях, стараюсь возможно ближе к намеченной на карте линии пути вывести свои самолет. В моей кабине ярко светятся циферблаты навигационно-пилотажных приборов, стрелки которых блестят белыми тонкими полосками. Картушка компаса равномерно колеблется: полтора-два градуса вправо, полтора-два влево — самолет идет строго по прямой.

Недалеко уже и Карпатские горы. Но кругом по-прежнему облака, и нигде не видно ни одного пятнышка, ни одного разрыва. Что будем делать, если они и по ту сторону гор сплошной стеной закрывают землю? Как тогда найти цель? Вся надежда на то, что прогноз синоптиков оправдается, русло Дуная в районе цели будет открытым.

— Через пять минут Карпатские горы, — сообщаю я экипажу.

— Дегтярев, — вызывает командир радиста, — передай на землю последнюю радиограмму: «Подходим к Карпатам, в строю двадцать четыре. Боевой приказ будет выполнен!»

— Есть, передать на землю! — отчеканил радист.

По расчету времени под нами должен быть хребет Карпат. Напрягаю зрение, силюсь увидеть что-либо. Вскоре слева от нас на белом облачном пространстве показалась какая-то темная полоса. Ну, так и есть. Это в разрывах видны отдельные очертания гор.

Полоса гор, тянущаяся слева от самолета, подходит все ближе к нам. Теперь уже отчетливо видны отдельные вершины и на дальних южных склонах — мерцающие огоньки редких селений.

Надо торопиться, произвести промер ветра. Прильнув к окуляру прицела, ловлю впереди по курсовой черте светящуюся точку. Минута, другая — снимаю величину угла сноса. Потом рассчитываю путевую скорость, направление, скорость ветра и угол прицеливания. Теперь у меня есть все данные для точного сбрасывания осветительных бомб!

За Карпатами облачность постепенно рассеивается, но земля просматривается еще плохо. Приходится вести корабль главным образом по расчету времени и магнитному компасу. Но вот показалась и граница облачности. Внизу чернеет земля, и на всем этом темном фоне поблескивает, вьется могучий Дунай.

— Впереди в двадцати километрах по курсу — Будапешт! — сообщаю я экипажу. И тут же прошу Иванова: — Подержи, Анатолий, курс, хочу поточнее определить угол сноса в районе цели.

Уцепившись за какую-то световую точку, командир повел самолет строго по прямой. Когда эта небольшая процедура была закончена, Иванов, помигав сигнальной лампочкой, громко, чтобы весь экипаж хорошо слышал, сказал:

— Всем глядеть в оба!

Все ближе и ближе подходим к Будапешту. Мы уже отчетливо видим вспыхнувшие над целью светящие бомбы, десятки оживших прожекторов. Но прожекторы беспорядочно рыщут в пространстве: никакого контакта, никакой взаимосвязи в действиях. Тем лучше для наших экипажей. Зенитчики ведут огонь больше по светящим факелам, чем по бомбардировщикам.

Прильнув к прицелу, отчетливо вижу всю наземную обстановку. Первые полки, прилетевшие сюда раньше нас, уже сделали свое дело: в районе Западного вокзала и на территории главных мастерских железной дороги полыхали пожары. Хорошо виден мне и огромный мост через Дунай, а чуть левее моста на берегу реки наша цель — военный завод.

— Курс 190 градусов! — командую я.

— Есть 190! — отвечает летчик.

Где-то совсем рядом рвутся зенитные снаряды. Один, потом другой прожектор скользнули по крылу самолета, но почему-то не стали задерживаться, ушли в сторону.

— Так держать! — кричу я и тут же нащупываю боевую кнопку. Вот цель вошла в перекрестие прицела, и я с силой нажимаю на кнопку. Вниз полетели первые три бомбы с наружной подвески и осветили цель. Вслед за мной повесил над целью десять факелов капитан Хорьков.

— Отлично! — разворачивая самолет на второй заход, говорит Иванов. — Только бы не подкачала молодежь.

Первыми сбросили бомбы экипажи летчиков Захарова, Редунова, Федорова и Пинкина, и на территории завода возникли два крупных пожара. Но вот в 01 час 49 минут по центру завода ударил штурман экипажа Юмашева лейтенант Гацук. И тут же к небу поднялся огромных размеров столб дыма и огня.

— Есть! — крикнул радист Дегтярев. — Прямо в завод кто-то угодил.

Когда мы снова зашли на боевой курс, в воздухе догорали последние «люстры». Бомбить с таким освещением становилось трудновато. Но тут мы сбросили еще десять светящих бомб, и над газовым заводом стало по-прежнему светло, как днем. Экипажи Воробьева, Казанцева, Кузнецова, Гавриленко, Кротова, Никольского один за другим прицельно сбросили бомбы, довершив начатое первыми экипажами полка.

. С каждой секундой обстановка в воздухе накалялась. Прожекторы все чаще и чаще стали ловить самолеты, давая зенитчикам возможность вести огонь по освещенной точке. Но наши летчики уходили в сторону от зенитного огня. Тут и там бомбардировщики вели бои с ночными истребителями противника.

Самолет лейтенанта Кротова был схвачен сразу десятью прожекторами. Подоспевший истребитель противника хотел было разделаться с экипажем. Лейтенант резко маневрировал, входил в пикирование, но ему никак не удавалось выбраться из лучей прожекторов. В самый, казалось, критический момент, когда истребитель, уже зайдя в хвост бомбардировщику, хотел с близкой дистанции расстрелять смельчака, радист и воздушный стрелок заметили «мессершмитта» и опередили его длинными трассами пуль и снарядов. Фашист шарахнулся в сторону и больше не пытался атаковать бомбардировщик.

Военные объекты Будапешта были охвачены пожарами. Но к городу с северо-востока подходили все новые и новые группы самолетов. Все новые серии бомб рвались в разных частях венгерской столицы, где расположены военно-промышленные объекты. А наше время пребывания над целью истекло. Иванов разворачивает самолет и держит курс в сторону Карпат.

Истекал шестой час полета. Попутный ветер помогал нам на обратном пути. В кабинах корабля тишина, каждый занят своим делом. Нарушил молчание Дегтярев.

— Докладываю: двадцать три машины приземлились на своем аэродроме.

— Сообщи на КП: через семь минут мы тоже будем дома, — вставил я.

Как-то повелось у нас в части: летные экипажи не расходятся с командного пункта до тех пор, пока не увидят среди себя лидера. Каждому хочется услышать оценку своего труда, получить замечания. Вот и сейчас: мы еле успели переступить порог землянки, как боевые друзья забросали нас вопросами:

— Ну, как бомбежка?

— В час сорок девять минут видели взрыв?

— Здорово ведь досталось фашистам?

Иванов подтолкнул меня вперед. Я докладываю подполковнику Трехину:

— Товарищ командир, полк в составе двадцати одного экипажа боевую задачу выполнил успешно. Все экипажи прорвались через завесу прожекторов и трассы зенитного огня и сбросили бомбы на заданные им объекты. На земле возникло шесть больших пожаров, а в один час сорок девять минут возник взрыв огромной силы. Некоторые экипажи над целью вели воздушные бои с ночными истребителями врага.

— Стойко держалась в бою молодежь, — дополнил меня Иванов.

— Самолет Кротова получил девять пулевых пробоин, — вставил инженер полка Прокофьев.

— И машина Пинкина — семь! — крикнул кто-то из дальнего угла землянки.

— Это ему аванс за первое знакомство с «вражьим логовом», — в шутку бросил капитан Федоров.

Летчики засмеялись. Но когда командир поднял руку, в землянке сразу же стихло.

— В целом полет полка оцениваю «отлично». Всем участникам налета на Будапешт объявляю благодарность, — довольным голосом сказал Трехин. Достав из планшета бумагу, он продолжал: — Получен приказ: в ночь на 15 сентября произвести повторный удар по военно-промышленным объектам венгерской столицы. А сейчас — на ужин и заслуженный отдых.

...Ровно через сутки мы снова летим на Будапешт. Условия погоды точно такие же, как и в первый полет. Еще в начале маршрута все экипажи пробили облака вверх и над ними шли в сторону Карпат. Такой маневр намного облегчал работу экипажей, сохранял их силы и энергию для удара по цели. А это было необходимо, так как противник после первого налета нашей авиации значительно усилил противовоздушную оборону города. Прожекторы, зенитные орудия, видимо, были стянуты сюда с других участков.

Чтобы обезопасить действия бомбардировщиков над целью, командование нашей дивизии приняло решение: часть самолетов снарядить для выполнения только одной задачи, связанной с подавлением противовоздушной обороны противника. Экипажи таких машин должны были с ходу атаковать вражеские зенитки, прожекторы, облегчая действия основных сил.

Особое внимание было обращено на оборону самолета в воздухе. Ночью, как известно, экипажу приходится самому отбивать атаки врага, не надеясь на соседа. Поэтому каждый член экипажа, и в первую очередь радист и воздушный стрелок, должен быть бдителен и инициативен. Перед полетом, имея необходимые разведывательные данные, мы рассказали воздушным стрелкам о характере построения обороны Будапешта и о тактике ночных истребителей. При этом напомнили, что враг, как показал прошлый полет, пускается на всевозможные хитрости и уловки: фашистские истребители, пытаясь ввести в заблуждение наши экипажи, летали на встречных и попутных курсах с зажженными бортовыми огнями. Рыская за бомбардировщиками, они атаковывали самолеты снизу в лучах прожекторов и вне их. После первой атаки они выключали огни и пытались производить атаку сверху. Только непрерывное и бдительное наблюдение за воздушной обстановкой позволяло нашим экипажам своевременно осуществлять необходимые маневры, уходить от противника.

На этот раз в Будапеште от пожаров и светящих бомб было светло, как днем. В то время, когда основные силы бомбардировщиков нашего соединения наносили удары по военным объектам города, многие самолеты с некоторым упреждением выполняли задачу подавления средств противовоздушной обороны. Успешно действовали экипажи бомбардировщиков Федорова, Касаткина, Юмашева. Первый из них погасил два прожектора. Второй смело атаковал огневые позиции зенитной артиллерии на правом берегу Дуная. Третий блокировал зенитные пушки, которые вели обстрел с острова.

Наш экипаж помимо освещения объектов удара вел контроль результатов бомбардирования. Мы зарегистрировали много прямых попаданий как наших экипажей, так и соседних в важные военные объекты города.

Дальние бомбардировщики, успешно отбивая атаки фашистских истребителей, преодолевая огонь зенитной артиллерии, пробиваясь через световые прожекторные поля, нанесли еще один чувствительный удар по врагу.

...Не прошло и суток, как полк получил задачу нанести удар по Дебрецену — важнейшему железнодорожному узлу Венгрии. Через него сплошным потоком проходили военные грузы на фронт. Необходимо было на какое-то время разбить этот узел пяти дорог, закупорить важную артерию противника и таким образом способствовать развитию наступления наших войск.

При постановке задачи внимание членов экипажей обращалось на то, чтобы как можно лучше вести прицеливание, не допускать выхода бомб за пределы железнодорожного узла. Летчики и штурманы наносили на карты места расположения артиллерийских батарей, намечали рубежи, откуда следовало начинать противозенитный маневр.

На этот раз лидером осветителей был назначен командир третьей эскадрильи майор Уромов со штурманом Хорьковым, два других осветителя — экипажи Иконникова и Касаткина. Мы с Анатолием Ивановым возглавляем эшелон бомбардировщиков.

Все мы хорошо понимали, какая ответственность возлагается на каждый экипаж. В безлунную ночь очень трудно выйти к Дебрецену. Возле него нет заметных ориентиров, если не считать железных и шоссейных дорог, которые с воздуха трудно обнаружить. Мало того, по соседству с Дебреценом находится другой, очень похожий на него, пункт — Сату-Маре. Ошибись штурман лидера в расчетах, и немудрено принять этот пункт за Дебрецен.

Особенно недопустимо было ошибиться нашему экипажу. Сбрасывая первыми зажигательные бомбы, мы с капитаном Ивановым должны были дать идущим за нами бомбардировщикам хорошо видимую с воздуха точку прицеливания. Чтобы добиться этого, мне пришлось на карте крупного масштаба заранее проложить линию боевого курса, произвести много навигационных и бомбардировочных расчетов. В районе цели я точнейшим образом измерил силу и направление ветра, для заданной высоты бомбометания рассчитал угол прицеливания.

Наш экипаж подходил к цели в то время, когда штурман Хорьков уже сбросил первую серию САБов. Вражеские зенитчики открыли по ним ураганный огонь. Нам оставалось лететь до узла считанные минуты, как вдруг мы услышали тревожный голос воздушного стрелка Кораблева:

— Снизу сзади вижу самолет, — доложил он.

Иванов приказал Кораблеву и Дегтяреву продолжать наблюдение и опознать самолет. Секунд через пятнадцать стрелок доложил, что ясно видит двухкилевой вражеский истребитель.

— Под нами сзади «Мессершмитт-110», — подтвердил Дегтярев.

Как-то сразу смолкли зенитки. И тут же, словно по команде, наши стрелки первыми открыли огонь по истребителю. Враг опасливо огрызнулся — справа от нас прошло несколько разноцветных трасс. Одновременно Иванов осуществил несколько сложных эволюции и истребитель потерял нас из виду.

— Продолжать наблюдение! — крикнул командир и, как будто ничего не случилось, как по линеечке, повел корабль боевым курсом. Я быстро прицелился и нажал на боевую кнопку. Десять бомб одна за другой отделяются от самолета. Вот они рвутся в центре узла прямо в гуще воинских эшелонов. Возник один, потом другой пожар.

— Загорелось! Большой пожар! — кричит сержант Кораблев, которому сквозь открытый нижний лючок видно все, что делается на земле.

И вслед за нашими одна за другой ложились на железнодорожный узел серии зажигательных и фугасных бомб других экипажей. Пожаров на цели становилось все больше и больше. В воздухе все чаще и чаще появлялись огненные трассы. Глаза были прикованы то к одной, то к другой стороне, где небо сверкало разноцветными пучками пуль и снарядов.

— Горит, горит! — крикнул Дегтярев. — Слева от нас падает горящая машина!

Большим метеором, разбрызгивая в стороны огненные клочья, падал на землю самолет.

— Не наш ли? — вырвалось у стрелка Кораблева.

— Гадать будем после! — сердито сказал Иванов. — А сейчас продолжать смотреть в оба.

Удар наших бомбардировщиков по железнодорожному узлу был сокрушительным. Но наше хорошее настроение омрачало то, что на аэродром не возвратился экипаж младшего лейтенанта Кукушкина.

Все сходились на том, что самолет Кукушкина был подожжен ночным «мессером». И теперь нас волновало одно: успел ли экипаж выброситься из горящего самолета с парашютами?

Ко второму полету на Дебрецен летный состав готовился тщательнее. Всем хотелось учесть печальный урок прошлой ночи, лучше подготовиться и отомстить за воинов экипажа Кукушкина. И, видимо, поэтому налет на железнодорожный узел и нашего, и соседних полков был особенно сильным. Бомбардировщики, запутывая противовоздушную оборону врага, подходили к цели с нескольких направлений. Разрывы зажигалок и фугасок были настолько частыми, что глаз не успевал за ними уследить.

Как и в первый налет на Дебрецен, в небе рыскали вражеские истребители. Они встречали нас и на маршруте, и на подходе к цели, и над ней. Но помешать выполнению боевой задачи они не смогли.

Горела прусская земля...

Фронт стремительно уходил все дальше на Запад. Ежедневно к нам на тыловые аэродромы приходили радостные волнующие вести: советские войска, взламывая оборону противника, форсируют реки и каналы, занимают все новые и новые промышленные районы и города.

Вот и сегодня утром, 10 апреля, радио принесло радостное известие: советские войска штурмом овладели городом и крепостью Кенигсберг! В информации говорилось: «Остатки кенигсбергского гарнизона во главе с комендантом крепости генералом от инфантерии Ляшем и его штабом 9 апреля 1945 года прекратили сопротивление и сложили оружие. Пал Кенигсберг — очаг пруссачества, острие, направленное в сердце славянства, столица прусского духа, идеологии подлых захватов...»

Наш полк базировался тогда на одном из аэродромов Польши. Отсюда по окруженной фашистской группировке в Восточной Пруссии мы совершили десятки налетов. Вот и сегодня шла интенсивная подготовка самолетов к очередному вылету на Кенигсберг, как вдруг был объявлен «отбой». После этого летчики и технический состав без каких-либо предупреждений стали собираться возле командного пункта. Вскоре сюда пришли начальник штаба полка майор Погорецкий и заместитель командира по политчасти майор Малышев. Оба они были в превосходном настроении, улыбаются.

— Вижу, ждете добрых вестей? — приветствуя собравшихся, заговорил Погорецкий.

— Теперь все вести добрые, — в тон начальнику штаба ответил летчик Юмашев.

— Правда, что гарнизон Кенигсберга сдался? — нерешительно спросил техник-лейтенант Касаткин.

— Да, Кенигсберг пал! — ответил майор и добавил: — И снова русские солдаты дали по зубам псам-рыцарям!

Я стоял недалеко от Погорецкого и видел, как радостно засияли лица воинов, послышались восторженные возгласы: «Пришел конец пруссачеству!», «Наши снова проучили тевтонских рыцарей!» А вездесущий воздушный стрелок Альфред Ашкинезер старался запечатлеть на пленку фотоаппарата, как он говорил, «яркие сценки полковой жизни». Он к тому же и храбрый воин. Совершил более 250 боевых вылетов. Четыре раза прыгал с горящего бомбардировщика и все четыре раза невредимым возвращался в свою часть.

Но вот гомон стих, и Погорецкий как-то особенно возвышенно продолжал:

— Битва за Кенигсберг — завершение битвы за Восточную Пруссию. В ней сказалось торжество нашей стратегии. Это была смелая и искусная операция. Подумайте сами: лишь в начале января части Красной Армии вторглись в Восточную Пруссию, а уже 26 января комбинированными ударами с востока, юга и севера наши войска отрезали всю восточно-прусскую группировку немцев от центральных районов Германии. 15 марта группировка была расчленена, а затем уничтожена в гигантских «мешках». Три дня назад наши войска начали штурм Кенигсберга, а вчера поздно вечером он уже пал.

Погорецкий на минуту смолк, и тут же послышался чей-то голос:

— Можно вопрос?

Это был моторист Сергеев. Не дожидаясь разрешения, он торопливо попросил:

— Я и мои товарищи не знают, что это за город-крепость, какова его история. Нельзя ли сейчас, так сказать, для полноты картины, рассказать нам об этом?

Погорецкий, улыбаясь, повернулся к Малышеву, кивнул ему, словно говоря: «Вот видишь, комиссар, какой у нас любознательный народ». Малышев подошел поближе к воинам и неторопливо начал:

— Кенигсберг — это прежде всего форпост немцев на востоке. История засвидетельствовала, как псы-рыцари, опустошив и уничтожив в 1255 году литовские племена, построили крепость. Они стремились превратить ее в центр своего владычества на Балтике, в центр своего движения на восток. Именно поэтому гитлеровцы придавали особое значение городу-крепости, именно поэтому Гитлер отдавал приказы держаться до последнего солдата.

Укреплению Восточной Пруссии и особенно городу Кенигсбергу немцы уделяли большое внимание и занимались этим делом очень долго. Строительство шло по указаниям германского генерального штаба. Каждый дом, каждое владение прусского помещика представляли собой пункт обороны. По сути дела, Восточная Пруссия была превращена в сплошной массив укреплений. Но, как вы сами знаете, никакие укрепления, возводимые почти семь веков, не смогли остановить победное движение наших войск. Советские воины, преодолевая все на своем пути, стремительно двигались по землям Восточной Пруссии к ее центру — Кенигсбергу, завершив разгром группировки штурмом города-крепости.

Участь Пруссии и Кенигсберга — это участь всей гитлеровской Германии. Уже близко наши войска от Берлина, идут бои в центре Вены — столицы Австрии, находящейся под игом пруссачества, добиваются фашистские гарнизоны и в других городах. Удары, которые наносит Красная Армия, говорят о том, что недалек тот день, когда, вслед за восточно-прусским «мешком», будет ликвидирован и другой «мешок» — вся фашистская Германия, — заключил майор.

И Погорецкий, и Малышев сказали лишь немного о том, как был осуществлен разгром вражеских войск под Кенигсбергом. А мне вспомнилась вся история этой трудной и победоносной битвы. Вспоминались славные дела летчиков, сбросивших на город-крепость сотни тысяч бомб.

...Шла зима сорок четвертого — сорок пятого года. В результате зимнего наступления советских войск в Восточной Пруссии в районе юго-западнее города Кенигсберг была прижата к заливу Фриш Гаф большая группировка немцев. Из газет, из оперативных сводок и сводок Совинформбюро мы знали, что на территории около четырех тысяч квадратных километров в восточно-прусском «мешке» находилось 18 вражеских дивизий с многочисленной боевой техникой. Общение окруженных войск с Германией было возможно лишь через залив Фриш Гаф.

Мы также знали, что войска 3-го Белорусского фронта день за днем сжимали окруженную группировку врага. Прижатый к морю, без всяких шансов на улучшение своего положения, противник с бессмысленным упорством цеплялся за каждый метр территории, ожесточенно оборонялся. Наши летные экипажи были хорошо информированы и о том, что обреченный враг подвергает наши наступающие войска ударам с воздуха силами одного из лучших авиационных соединений гитлеровцев — эскадрой «Мельдерс», и что по насыщенности зенитными средствами небо над Кенигсбергом не уступает небу Берлина.

Но наша дальняя бомбардировочная авиация уже имела достаточный опыт борьбы с воздушным противником и навыки преодоления зон ПВО. Правда, близость моря и влияние весны создавали исключительно неблагоприятные метеорологические условия для боевых действий в воздухе. Однако, несмотря на это, экипажи вылетали на задания и отлично выполняли их. И даже тогда, когда тучи, казалось, нависали над землей, наша авиация не прекращала боевой работы. Штурмовики и бомбардировщики одновременно выполняли задачу непосредственного содействия наступающим войскам и осуществляли удары по коммуникациям противника.

При выполнении первой задачи авиация обычно действовала массированно; причем ее усилия сосредоточивались на тех направлениях, которые играли решающую роль в разгроме противника. В этих боях был с успехом применен метод действий штурмовиков двумя эшелонами. Удары их по пехоте на поле боя и по коммуникациям позволяли парализовать оборону немцев на всю ее тактическую глубину, что мешало противнику маневрировать огневыми средствами.

Бомбардировщики в это время наносили сосредоточенные удары по таким крупным опорным пунктам, как города Цинтен, Прейсиш-Эйлау, Кройцбург, Барштайн. Эти полеты обязательно увязывались с действиями наших наземных войск. Бомбовые удары начинались задолго до подхода частей и соединений непосредственно к опорным пунктам, а заканчивались перед штурмом этих пунктов.

Много сил приходилось затрачивать на то, чтобы изолировать группировку немцев, помешать ей получать пополнения живой силой и боеприпасами из Германии. Нам было известно, что противник пользуется несколькими дорогами, сделанными по льду через залив Фриш Гаф, косой Фриш Нерунг, портом Пиллау, находящимся в северной части косы, и портом Розенберг в заливе. Используя незначительное улучшение погоды, экипажи штурмовиков и бомбардировщиков днем и ночью наносили сосредоточенные удары по этим целям.

Наши наземные войска продолжали сжимать вражескую группировку, выбивая немцев из опорных пунктов. К 1 марта территория, занимаемая противником, сократилась до 900 квадратных километров. Тринадцатого марта соединения и части фронта перешли к решительным боям по уничтожению окруженных войск противника. Наша авиация не позволила гитлеровцам эвакуировать морем всю оставшуюся живую силу и технику. И они продолжали обороняться с ожесточением обреченных.

В это время основные усилия фронтовой авиации были направлены на поддержку двух наступающих полевых армий, остальные войска поддерживались незначительным количеством авиационных частей. Была создана большая массированность ударов на сравнительно небольшой площади. К примеру, в течение всего дня 18 марта бомбардировщики уничтожали войска и технику противника в его опорных пунктах. По каждому такому объекту действовало одновременно по 60—80 самолетов. В интервалах между бомбардировочными ударами по опорным пунктам производили налеты штурмовики, уничтожая живую силу и артиллерию врага. Истребители, сопровождавшие штурмовиков, также принимали участие в бомбардировочно-штурмовых ударах, нанося гитлеровцам ощутимый урон. Одновременно с этим бомбардировщики и штурмовики действовали по плавсредствам в порту Розенберг, в гаванях Фолендорф и Лайзунен, топили суда в заливе Фриш Гаф. За сутки авиация фронта производила от полутора до двух тысяч самолето-вылетов.

Авиационная поддержка наступающих войск позволила сломить сопротивление врага. Он начал отходить. Наши части на отдельных направлениях продвигались до шести — восьми километров в сутки. При содействии авиации наземные соединения 19 марта подошли к городу Брансбергу и завязали бой на его южной окраине. На следующий день город был взят. А еще через несколько дней немцы были выбиты и из последнего крупного опорного пункта — Хайлигенбайль. В руках противника юго-западнее Кенигсберга оставалась прибрежная полоса шириной три-четыре километра и длиной двадцать километров с десятком населенных пунктов.

Картину невиданного разгрома представляли собой пути отхода противника. Дорога от города Хайлигенбайль к порту Розенберг была сплошь забита артиллерией, танками и автотранспортом. Весь берег залива Фриш Гаф заставлен боевой техникой врага. В порту Розенберг наша авиация уничтожила морские транспорты, торпедные катера, сотни штабных, специальных и грузовых автомашин, сосредоточенных для эвакуации, орудия, бронетранспортеры, тысячи вражеских солдат я офицеров. Вся земля вокруг была опалена огнем.

Март был на исходе. Мы хорошо знали, что в эти дни войска 3-го Белорусского фронта и другие приданные ему части вот-вот начнут штурм сильно укрепленных обводов города-крепости Кенигсберга. Погода была плохая, и, видимо, поэтому жизнь наших летных экипажей проходила в обстановке напряженного ожидания.

— Неужели начнут без нас? — спрашивали друг друга летчики.

Да, все мы с нетерпением ждали дня начала штурма Кенигсберга. Этот штурм для многих летчиков нашего полка, по существу, начался еще задолго до того, как под его стенами раздались первые выстрелы советской артиллерии и наша пехота вышла на ближние подступы к городу.

Еще тогда, когда гитлеровцы двигались на восток и на полях западной Белоруссии и Литвы виднелись свежие следы гусениц фашистских танков, еще в те первые и тяжелые для нашей Родины дни экипажи полков нашего соединения начали воздушное наступление на Кенигсберг. Теперь, готовясь к последнему штурму, мы вспоминали о пережитом.

Помнится, как мы, отправляясь в очередной полет, собрались у самолета командира полка на короткий митинг. Гневно звучали слова лучших летчиков и штурманов полка Юспина, Белоусова, Уромова, Калинина, Иконникова, Симакова, Кочнева, Федорова, Ларкина, Шевченко, Неводничего, Голова, Колчина и многих других, призывающих к усилению ударов по жизненно важным центрам фашистской Германии. На этом митинге мы приняли тогда резолюцию:

«Пусть шулеры из бандитского дома Гитлера и К° врут, пусть придумывают очередные фальшивки. Мы, летчики, штурманы и стрелки, ответим гитлеровским разбойникам новыми, еще более могучими ударами по глубоким тылам фашистской Германии. Пусть в сердце каждого патриота еще сильнее кипит ненависть к врагу, любовь к своей Родине. Отправляясь громить фашистское логово, помни о наших разрушенных городах и селах, о слезах матерей и сестер, уведенных в рабство к немцам и замученных фашистскими бандитами».

С этими священными словами шли летчики нашего полка в дальние полеты и в 1942, и в 1943, и в 1944 годах. С этими словами на устах мы готовились и к последнему штурму Кенигсберга.

...День 7 апреля запомнился нам на всю жизнь. С утра Кенигсберг бомбардировала фронтовая авиация. К полудню здесь появились тяжелые бомбардировщики.

Наш полк подходил к цели — товарной станции — на небольшой высоте. Еще на земле мы договорились о том, что каждая эскадрилья будет бомбить по сигналу ведущего. Чтобы создать для этого необходимые условия, подполковник Трехин скомандовал:

— Приготовиться к удару!

По этой команде наша девятка на повышенной скорости ушла вперед, правая и левая — отстали и перестроились в колонну. Впереди и справа показалась товарная станция. На путях — несколько железнодорожных эшелонов, чуть дальше — складские помещения. Некоторые здания без крыш, видны следы недавних пожаров.

— Бомбить будем эшелоны, — спокойно докладываю командиру.

— Хорошо! — ответил подполковник и тут же развернул группу вправо, создав тем самым лучшие условия для прицеливания.

Уткнувшись в прицел, произвожу мелкие довороты самолета. Правой рукой тяну рукоятку: сразу же открылись бомболюки. То же самое проделали штурманы ведомых самолетов. Прицелившись, нажимаю на боевую кнопку. И, как только показалась из фюзеляжа первая фугаска, со всех самолетов группы посыпались бомбы. Проходит несколько десятков секунд — и они, одна за другой, рвутся на земле. И вдруг в местах, где находились железнодорожные составы, раздался один, потом второй взрыв большой силы. Черные столбы огня и дыма поднялись в воздух.

— Горят, эшелоны горят! — кричит стрелок-радист Пузанов.

— Порядок! — довольным голосом сказал Трехин и с небольшим креном стал разворачивать группу, чтобы потом взять курс на аэродром.

Вторую группу вел на цель Герой Советского Союза капитан Иванов. Штурман Шевченко и ведомые экипажи бросали бомбы также по эшелонам, создав на станции дополнительные очаги пожаров. Третья группа, ведомая майором Уромовым, отбомбилась по железнодорожным складам. Штурман Захаров фугасным огнем поджег один из складов. На территории возник огромный пожар. Отлично отбомбились и группы самолетов соседнего полка, которые вели Герой Советского Союза капитан Симаков, капитаны Белоусов и Завалинич.

В этот раз тяжелые бомбардировщики наших соединений и частей сбросили по различным целям Кенигсберга около 3800 бомб — «соток», «пятисоток», «тонок».

На следующий день крупные силы тяжелых бомбардировщиков возобновили боевые действия в районе Кенигсберга. Поскольку внешний обвод кенигсбергских укреплений был прорван и наши войска ворвались в город, наша авиация получила новые объекты для бомбардировки. Нам было приказано наносить удары по скоплениям вражеских войск и техники в пригородах Кенигсберга — в Науцвинкеле, Эленскруге, Грохайдекруте, Фирбрудкруге, в портах Пиллау и Хель.

...После того как майор Малышев закончил свой рассказ о Кенигсберге, из-за дощатого стола поднялся Погорецкий. Оглядев серьезным взглядом воинов, он сказал:

— Вчера ночью Московское радио передало приказ Верховного Главнокомандующего о новой блестящей победе нашей армии — о взятии Кенигсберга. За отличные боевые действия объявлена благодарность войскам, участвовавшим в боях за овладение городом-крепостью. Высокой оценки удостоены и летчики нашего полка, которые мощными бомбовыми ударами с воздуха прокладывали путь наземным войскам.

Как-то разом все мы поднялись с мест и громко стали аплодировать. И когда Герой Советского Союза летчик Иван Федоров провозгласил здравицу в честь нашей Родины, шум аплодисментов разнесся по аэродрому с ноной силой. Но вот воины успокоились, и майор Погорецкий продолжал:

— Получен приказ готовиться к полету на Берлин. Наш удар по немецкой столице должен приблизить полный крах фашистской Германии.

Снова на Берлин!

В огромной полуподвальной комнате, где расположился командный пункт нашей дивизии, зазвонил телефон. Трубку берет подполковник Иван Федорович Захаренко — смуглый, всегда чем-то озабоченный человек. И вдруг его сумрачное лицо озаряется улыбкой. Он слушает очередное боевое распоряжение из штаба корпуса, торжествующе обводит взглядом присутствующих офицеров, и все понимают: произошло что-то очень значительное. Начальник штаба подошел к другому аппарату, взял трубку и, слегка волнуясь, сказал:

— Товарищ генерал, докладываю: наша цель — Берлин!

Небольшая пауза. Потом в трубке послышался твердый голос генерал-майора авиации Семена Константиновича Набокова:

— Готовить полки для удара по Берлину! Скоро буду на КП.

До прихода командира дивизии подполковник Захаренко оповестил штабы полков о предстоящей задаче. Быстро были подготовлены необходимые разведывательные данные.

Штабу дивизии было известно, что стрелковые части генерала Берзарина и танкисты генерала Богданова, прорвавшись первыми к Берлину, встретились с созданной немцами мощной огневой обороной. Враг построил на северо-восточной и юго-восточной окраинах своей столицы два огромных противотанковых рва. Здесь же немцы сосредоточили огромное количество артиллерии и даже крепостных орудий. Большая часть зенитных средств ПВО города также использовалась для борьбы с нашими танками.

Еще сильнее была укреплена восточная окраина города. Здесь проходил один из самых мощных оборонительных рубежей противника: он состоял из трех-четырех линий траншей с огромным количеством артиллерийских и минометных установок. Чуть дальше, в глубине города, в предместье Панков, находился второй пояс укреплений, где были сосредоточены отборные артиллерийские танковые и стрелковые части фашистов, готовые немедленно ринуться в бой.

— Бомбардировщики нашей дивизии должны нанести удар по предместью Берлина — Панкову, — докладывая пришедшему на командный пункт командиру, с подъемом говорил Захаренко. — Наступающие войска просят нас оказать им помощь.

Генерал подошел к висевшей в простенке карте наземной обстановки и, указывая на красные стрелы, острие которых направлено на центр германской столицы, сказал:

— Здесь идут трудные и решающие бои. Советским воинам каждый метр территории приходится буквально прогрызать. Под нашими ударами с воздуха и под ударами с земли должны быть разрушены последние бастионы немецкой обороны, прикрывающей Берлин.

Генерал положил указку на стол и, взяв в руки какие-то бумаги, строго отчеканил:

— Приказываю: поднять в воздух максимальное количество самолетов, ударить по скоплению живой силы и техники противника в предместье Панков. Начальнику штаба подполковнику Захаренко — руководить полетом соединения с КП, моему заместителю полковнику Щелкунову идти в полет в боевом порядке полка подполковника Трехина, я — в воздухе вместе с экипажами полка подполковника Юспина.

Перед вечерними сумерками летные экипажи нашего полка были собраны на стоянке самолетов. На флагштоке штабной автомашины развевается гвардейское Знамя с орденом Красного Знамени на кумаче. Все мы стоим в четком строю перед Знаменем, и лица наши, покрытые весенним загаром, обращены на запад. Через час-полтора летчики поднимут в воздух свои тяжелые боевые корабли и возьмут курс в направлении цели.

Гвардейское Знамя! Сколько дум, воспоминаний, радостных я тяжелых, будит оно в наших сердцах. Да, большой и славный путь прошел полк за время войны. Где только, над какими участками фронтов не летала наши краснозвездные воздушные корабли! В первые месяцы сражений с гитлеровскими полчищами экипажи полка с бреющего полета уничтожали живую силу и технику врага на шоссейных и грунтовых дорогах, на подступах к водным рубежам — Неману и Западной Двине, Днепру и Березине, Дону и Волге. Мы обрушивали груз бомб на скопления танков и мотомеханизированных войск у Вильно и Минска, Риги и Таллина, Пскова и Ленинграда, Орла и Воронежа, Курска и Сталинграда.

В тяжелые и грозные дни осени сорок первого года, когда немецкие полчища рвались к Москве, летчики полка грудью встали на защиту родной столицы. По нескольку раз в сутки экипажи вылетали навстречу бронированным колоннам Гудериана и с низких высот бомбардировали танки, самоходные артиллерийские установки, автомашины и броневики. Ни сложные погодные условия, ни сильное противодействие вражеских истребителей и зенитных средств не смогли сдержать могучего порыва воздушных воинов, их горячего стремления любой ценой помочь разгрому врага, отстоять от фашистского нашествия родную Москву.

Никогда не изгладятся из нашей памяти удары советских бомбардировщиков по военно-политическим и стратегическим объектам, расположенным в глубоком тылу врага. Преодолевая труднейшие метеорологические фронты, сильное противодействие противовоздушной обороны противника, наши экипажи безошибочно выходили на заданные цели и метко сбрасывали по ним бомбы. И тогда горела, ярко горела земля под ногами фашистов, рушились самые сильные вражеские укрепления.

Советская Родина достойно отмечала подвиги своих крылатых сынов. За мужество, отвагу и высокое боевое мастерство все наши летчики, штурманы, стрелки-радисты и воздушные стрелки неоднократно награждались боевыми орденами и медалями. А лучшие из нас, самые мужественные и отважные, такие, как Василий Малыгин, Николай Крюков, Василий Щелкунов, Анатолий Иванов, Владимир Иконников, Антон Шевелев, Иван Симаков, Иван Федоров и Федор Брысев, удостоены высшей награды Отчизны — звания Героя Советского Союза.

Помнится, мы базировались на живописном берегу Волги, когда услышали радостную весть о присвоении нашему полку звания гвардейского. Так же, как сейчас, на огромном поле аэродрома мы стояли в парадном строю. Наш командир — подполковник Трехин получал из рук члена Военного совета авиации дальнего действия генерала Г. Гурьянова гвардейское Знамя. Приняв Знамя и поцеловав его, командир вышел с ним и перед строем преклонил колено. Мы тоже встали на колено. Потом Трехин, чеканя каждое слово, стал произносить слова гвардейской клятвы. И все мы дружно, как один человек, повторяли слова клятвы. И командир, и мы думали в то время об одном — о нашей грядущей победе, мы непоколебимо верили в окончательный разгром фашизма. Мы были уверены, что в конце войны непременно побываем в логове гитлеровцев — в Берлине. Да, мы клялись в этом и сдержали свою клятву. Гордо пронесли наши летчики гвардейское Знамя от Волги до Шпрее дорогой немеркнущей славы, сквозь пламя пожарищ, через многие самые, казалось бы, непреодолимые линии укреплений врага.

И вот перед гвардейским Знаменем стоят прославленные ветераны полка Щелкунов и Трехин, Иванов и Уромов, Федоров и Штанько, Иконников и Касаткин, Леонтьев и Кротов. Сюда, на освобожденную от фашистов землю, принесли они свою ненависть воинов — жгучую, как расплавленная сталь. Каждый из них может рассказать о многом из пережитого на трудной военной дороге от Сталинграда до Берлина.

...Гвардии капитан Иконников родом из Свердловска. На Урале окончил аэроклуб, летную школу. Он был молодым летчиком, когда началась война. В воздух, навстречу наступающему врагу, Икоников и его боевые друзья уходили с рассвета. Летчику хорошо помнится один из полетов на бомбометание скопления танков в районе города Вильнюс. Эскадрилья за эскадрильей выходили на танки, летчики сбрасывали по ним фугасные и зажигательные бомбы. Экипаж Иконникова как-то изловчился и сбросил серию фугасок и зажигалок в гущу танков. Прямым попаданием бомб он поджег сразу два танка, которые, словно факелы, стали ярко гореть. Другие экипажи тоже подбили и зажгли несколько танков. Не успели бомбардировщики отойти от места удара, как на них набросились вражеские истребители. Завязался жаркий воздушный бой, в котором стрелок-радист и штурман экипажа Иконникова сбили один «мессер». За действиями молодого летчика в полете наблюдал заместитель командира эскадрильи капитан Голубенков. После посадки он подозвал к себе Иконникова и дружески ему сказал:

— Так держать, лейтенант!

И Володя Иконников с честью и достоинством выполнял наставление бывалого летчика. Каждый его полет — образец бесстрашия и мужества. Однажды после бомбометания переправы у города Даугавпилс на его самолет неожиданно напали два «мессершмитта». Иконников не растерялся. Используя редкую кучевую облачность, он время от времени скрывался в ней. Но вражеские летчики неотступно преследовали краснозвездный самолет, близко подходили к нему, В какой-то момент стрелок-радист экипажа меткой пулеметной очередью поджег один истребитель. Но второй стервятник, заметив, что впереди по курсу полета бомбардировщика облачность обрывается, как коршун, набросился на машину и стал клевать ее. Вскоре воздушный корабль загорелся. Иконников, имитируя падение, резко повел самолет к земле. Потом лейтенант хладнокровно вывел объятый пламенем самолет в горизонтальный полет и приказал экипажу покинуть его, используя парашюты. Сам он выбросился последним.

Иконников около месяца пробирался в свою часть. Он участвовал вместе с попавшими в окружение нашими мелкими подразделениями в боях с врагом. Возвратившись в полк, он вскоре снова стал летать на задания. Летчик мог бы рассказать многое из своей богатой фронтовой биографии. Достаточно заметить, что его экипаж сбросил на головы врага более 400 тонн бомб. В одном налете на морской порт Иконников со своим боевым штурманом — капитаном Шевченко прямым попаданием бомб уничтожили склад торпед, в другом — на вражеском аэродроме — несколько закопанных в землю цистерн с горючим. Коммунист Иконников пришел к этому последнему полету на Берлин окрепшим и возмужавшим, наполненным жгучей ненавистью к фашистским захватчикам, сыновней любовью к своей матери-Родине. На груди капитана Иконникова — Золотая Звезда Героя, наивысшая оценка его боевым подвигам.

...В одном ряду с Иконниковым стоит Владимир Уромов. Войну он начал лейтенантом — заканчивал ее гвардии майором, командиром лучшей авиационной эскадрильи. В начале войны, когда Уромов еще не был опытным летчиком, он начал быстро познавать приемы боевых схваток с врагом. Но не все шло так гладко, как бы хотелось. В одном из первых полетов после бомбометания переправы через реку Березину разгорелся воздушный бой. В этом бою Уромов чуть не погиб. Это было тяжелым уроком. Молодой летчик стал понимать, что успех не приходит сразу. Ему стало виднее, что путь к боевому совершенству лежит через упорную учебу. И если на него в тот полет свинцовой тяжестью нахлынула нестерпимая горечь обиды за неудачу, то в следующий раз его лицо озарилось нескрываемой радостью одержанной победы. И гвардии майор, веря в свои силы, неизменно шел вперед, через все преграды, казавшиеся порой непреодолимыми. Его воля закалялась, становилась прочной, несгибаемой.

Теперь, когда самое тяжелое осталось далеко позади, Уромов мог бы вспомнить, как он и другие экипажи его эскадрильи с яростным ожесточением громили противника, совершая иной раз в ночь по два вылета. Они успевали везде. Их бомбардировщики настигали противника в Орше, Минске, Курске, Житомире, Варшаве, Гданьске, Хельсинки и Будапеште.

Однажды был получен приказ: немедленно накрыть бомбами железнодорожную станцию. Погода отвратительная, но удар нужно нанести срочно, пока враг не рассредоточил скопившиеся на станции эшелоны с войсками, боевой техникой и боеприпасами. На выполнение задания поднялись несколько опытных экипажей.

Бомбардировщики подходят к цели. Как назло, облачность еще более сгустилась, пошел снег. Видимости никакой. Вернуться? Это значит — не выполнить боевую задачу. Больше получаса колесили летчики по воздушным ухабам около станции. Снижались, снижались и наконец дошли до бреющего полета.

Уромов не выдержал и кричит своему штурману, капитану Колчину:

— Славка, где же твоя цель?

— На карте вижу, а на земле нет.

— Эх, никудышный ты штурманяга!

— Ну, это еще посмотрим. Доверни вправо пять.

И снова самолет несется низко над землей, в гуще снега. Вскоре выскочили на полотно железной дороги, а дальше по нему, можно сказать, ощупью добрались до станции. Немцы никак не ожидали в такую погоду визита бомбардировщиков. На станции горели сигнальные огни, хорошо были видны на белом фоне расчищенные пути и на них эшелоны с паровозами, от которых шел серый дым.

Бомболюки открыты. Колчин сигналит огнями, он просит немного довернуть. Уромов точно делает доворот и затем выводит самолет на боевой курс. Штурман уже ловит в окуляр черную полоску эшелонов. Потом он резко нажимает на боевую кнопку бомбосбрасывателя. Фугаски и зажигалки летят вниз. Корабль выходит из прямолинейного полета и, делая разворот, уходит прочь от станции.

— Вот это дело! — весело кричит летчик. — Так их, мерзавцев!

Эшелон ярко горит. Несколько бомб угодило прямо в вагоны. От пожара ярче осветились станция и пристанционные строения. Это отличный ориентир для идущих сзади остальных бомбардировщиков.

Штурман вновь сигналит и на полном серьезе спрашивает:

— Как работа, командир?

— Беру свои слова обратно. Ты, Славка, прекрасный штурман.

В другой раз были получены разведданные о том, что в город Рославль прибыл крупный эшелон с горючим. И это как раз в момент наступления наших войск. Необходимо немедленно сжечь эшелон! Но агентурная разведка передала новые сведения: эшелон с цистернами угнан со станции в северо-западном направлении. Вспомнили, что недалеко от города имеется ветка-тупик. Видимо, эшелон загнан в тупик. К вечеру нашу догадку подтвердила и агентурная разведка.

На задание отправились несколько экипажей, которых окрестили «охотниками». Уромов идет ведущим. Нелегкая задача — найти эшелон, скрытый от глаз воздушного наблюдателя. Но местность, ориентиры вокруг летчикам хорошо знакомы. На город и рославлевский железнодорожный узел до этого было сделано много налетов. Колчин довольно быстро нашел ветку, а на ветке — длинный состав цистерн. Но как трудно попасть бомбами в такую узкую цель!

Капитан Колчин предупреждает:

— Командир, прошу боевой курс держать градус в градус.

— Я-то удержу. А ты сам смотри в оба — не промажь.

На самолете Уромова снаружи были подвешены три зажигательные, а внутри — десять светящих бомб. Еще на земле договорились: на первом заходе экипаж сбрасывает зажигалки, на втором — светящие бомбы. Экипажи, идущие сзади, начинают штурм цели после того, как она будет подожжена или освещена.

Экипаж Уромова вначале вышел на небольшое озеро, а оттуда прямо на цель. Командир ведет самолет как по нитке. Штурман внимательно следит за ориентирами на земле. Неожиданно заработала зенитка, включились прожекторы. Слева виден железнодорожный узел, справа впереди тянется одиночная нитка дороги — это путь в тупик. Проходит минута, другая — удача!—показался и сам эшелон. Колчин не обращает никакого внимания на огонь зениток. Он сросся с прицелом: энергично вращает рукоятки, чуть доворачивает корабль вправо. Вскоре зажигалки полетели вниз. Первая мимо, вторая тоже. Третья — прямо в цистерну. Вот она, награда за труд! С земли в воздух поднялся столб огня и дыма. Пламя быстро разгорается, видно, как вспыхивают и соседние цистерны. Получилось все очень удачно. Не надо второй раз заходить на цель и вешать «люстры», цель и без того прекрасно видна. Другие летчики полка заходили на эшелон без труда и добавляли огня в пылающий костер, зажженный экипажем Уромова.

...Правофланговым в полковой колонне стоит командир первой эскадрильи Герой Советского Союза гвардии капитан Иван Федоров — сын потомственного донецкого шахтера, воспитанник комсомолии города Кадиевка. За год до войны он окончил Луганскую военную школу летчиков и в звании младший лейтенант прибыл к нам в полк. Боевой самолет он освоил быстро и вскоре стал летать на задания наравне с опытными летчиками. Молодой авиатор постепенно обретал боевую форму.

Как и большинство его товарищей, нелегкий путь прошел Федоров за время войны. Почти триста вылетов совершил он в тыл врага. Ему не раз приходилось глядеть смерти в лицо, не раз он выходил, казалось бы, из безвыходных положений. Но могучая сила духа и воинское умение брали верх в любом сражении. И даже тогда, когда летчик в первые дни войны в неравном воздушном бою потерял самолет и членов экипажа, а сам чудом остался жив, он твердо и непоколебимо верил в нашу победу, стал еще яростнее сражаться с ненавистными фашистами. Многое мог бы вспомнить комэска Федоров из своей богатой боевой биографии. Вот лишь некоторые ее страницы.

Вечереет. У стоянок воздушных кораблей кипит работа. Техники, мотористы и оружейники готовят самолеты в полет. Особенно напряженно трудится технический экипаж «девятки» — машины Героя Советского Союза Федорова. Гвардии капитан отправляется в многочасовой полет на выполнение особого задания. Техник и мотористы решили досрочно приготовить самолет, обеспечить безотказную работу механизмов, приборов и вооружения.

— Лейтенант Шишкин, как корабль? — спрашивает Федоров своего техника.

— Как положено — готов.

Федоров смотрит на часы. Стрелки показывают 19. До вылета — более двух часов. Командир благодарит техника и начинает осмотр машины. Сегодня он делает это с особой тщательностью. Дело в том, что его экипажу поручено произвести выброску двух разведчиков в глубоком тылу врага. Для этой цели на самолете переоборудованы бомбоотсеки. Вот почему капитан Федоров после осмотра моторов, управления и вооружения самолета обратил особое внимание именно на эту сторону дела.

— Василий Андреевич, — обратился он к подошедшему инженеру эскадрильи Цикулину, — вы проверяли надежность оборудования бомбоотсека?

— Не только проверял, но и руководил всей этой работой, — ответил Цикулин. И добавил: — Старший из разведчиков будет держать с вами и штурманом постоянную внутреннюю связь.

— Ну, а если внутренняя связь откажет?

— На этот случай предусмотрена световая сигнализация.

— Как она работает? — допытывался Федоров.

— Хорошо, — сказал инженер и пояснил: — Штурман нажимает белую кнопку — у разведчиков на щитке зажигается белая лампочка, означающая «приготовиться к прыжку», красная — «прыгай».

— Вам это известно, капитан Голов? — спросил Федоров у стоявшего рядом штурмана.

— И мне, и разведчикам все это известно. По поводу использования связи и изучения команд проведен тренаж.

Уже стало темнеть, когда к самолету в сопровождении полковника были доставлены два разведчика. Разговор был предельно кратким. Федоров напомнил о порядке внутренней связи экипажа с разведчиками и об установленных сигналах. Перед посадкой в самолет старший из разведчиков, которого звали Максом, пожимая руку летчику и штурману, сказал:

— Благодарим вас за участие.

Вскоре с командного пункта поступил сигнал, разрешающий полет. Тут же принесли свежую метеосводку.

— Опять в районе выброски туман, — говорит Федоров. — Его, кажется, не переждешь. Летим, штурман?

— Летим, — ответил Голов.

Пожалуй, за всю войну экипажу Федорова ни разу не ставилось такого сложного и ответственного задания, как это. Любой ценой требовалось отыскать место выброски — лесную поляну. Но это только половина дела. Главное — надо было обеспечить наиболее точное приземление разведчиков, дать им возможность, не теряя времени, выйти к условленной явке. Удастся ли сделать все это без сучка, без задоринки?

Вот и линия фронта. С большой высоты хорошо видны вспышки от артиллерийских и минометных выстрелов, всюду горят населенные пункты. Капитан Голов, растянувшись на полу кабины и положив перед собой полетную карту, внимательно следил за ориентирами на земле. Сделав какие-то записи в бортовом журнале, он вызвал по внутренней связи Федорова.

— По плану снижение. Дальше пойдем на низкой высоте.

— Есть снижение! — отозвался летчик и ввел машину в пологое планирование.

На высоте пятисот метров Федоров вывел самолет в горизонтальный полет. Взял заданный штурманом курс, осмотрелся. Тревожно было на земле: враг, теснимый нашими войсками, спешно подтягивал к фронту живую силу и технику; было видно, как по дорогам с потушенными фарами двигались автомашины, тягачи тащили артиллерийские орудия, то тут, то там вспыхивали разноцветные ракеты. Чуть правее летчик увидел ночной старт и посадку самолетов.

— Шерстяных, Будеев! — обратился командир к радисту и стрелку. — Усилить наблюдение за воздухом, докладывать мне об обстановке.

— Понято! — первым отозвался старшина Шерстяных.

Большую часть дальнейшего маршрута летели в сложных метеоусловиях. Низкая облачность и обледенение заставили экипаж снизиться. Настроение было подавленное, летели молча. Лишь на траверзе Берлина Голов, замигав сигнальной лампочкой, проговорил:

— До цели сто километров. Попытаемся зайти на нее с ходу.

Медленно двигались на бортовых часах стрелки. Поминутно росло напряжение у членов экипажа. Каждый думал только о том, как быстрее заметить на земле сигнальные огни и осуществить выброску разведчиков.

— Влево восемь, — скомандовал штурман.

Чтобы не разболтать самолет, Федоров координированными движениями всех рулей довернул машину на новый курс. Он на секунду взглянул за борт: под самолетом мелькала затянутая пеленой тумана лесистая местность. Наблюдения командира прервал голос Голова:

— До цели десять километров.

Проходит расчетное время. Самолет пролетел одну, вторую покрытые туманом лесные поляны, а условленного сигнала все нет и нет. Тревога экипажа росла.

— Огней нет, огней! — нервно кричал Голов.

— Спокойней, Фрол Иванович, спокойней, — мягко сказал Федоров. — Зайдем повторно с озера, как уславливались на земле.

Белесым, неузнаваемым показалось экипажу яйцеобразное озеро. Туман резко исказил его конфигурацию, растянул по краям, увеличил в размерах. Но Голов сквозь пелену все же успел заметить одну деталь: на южной оконечности озера стояло большое многоэтажное строение, которое было помечено и на полетной карте.

— Правый разворот, курс сорок! — несколько успокоившись, командовал Голов.

От озера до условленной поляны лететь всего пять минут. При хорошей видимости даже в ночных условиях летчики могли бы увидеть ее задолго до подхода. А сейчас прошло три, четыре минуты... Место выброски как будто бы наметилось впереди, а огней не видно. Вот уже и пятая минута на исходе. И вдруг в наушниках раздался радостный голос Федорова:

— Справа вижу крест ярких огней — наша цель!

— Доворачивать поздно, сделаем еще заход с озера! — уже совсем повеселевшим голосом сказал штурман.

От огромного физического и морального напряжения Федоров весь взмок. Из-под шлема стекали крупные капли пота. Но он не замечал сейчас ничего, кроме стрелки компаса, за которой рельефно выделялась цифра 45 — новый курс на поляну. По-прежнему ерзал по кабине Голов. С трудом он выискивал на местности ориентиры и сличал их с картой. Вот он включил связь с разведчиками, заговорил:

— Алло, Макс, как меня слышите?

— Вас слышу хорошо.

— Приготовиться к прыжку. Высота полета 300 метров.

— Вас понял, высота триста. Мы готовы.

Усилившийся ветер несколько стянул туман с поляны ближе к просеке. Теперь весь экипаж отчетливо видел впереди яркий крест из огней и чуть правее — костер. Это был тот самый условленный знак, по которому экипаж должен произвести выброску парашютистов. Ведя прицеливание по световому кресту, Голов держал на связи разведчиков. Как только цель подошла к перекрестию прицела, он скомандовал:

— Прыгай!!!

Штурман резким движением дернул за рукоятку бомболюков. В ту же секунду послышался голос Макса:

— До встречи в Берлине!

...И вот теперь в торжественной тишине стоим мы все в строю и слушаем обращение Военного совета авиации дальнего действия по случаю штурма фашистской столицы. Его зачитывает наш командир подполковник Трехин. Волнующе звучат его последние слова:

— Снова на Берлин!

Радости воздушных воинов не было конца. Тут же на аэродроме возник короткий митинг, который на всю жизнь останется в нашей памяти. Каждый, кто от переполненных чувств хотел сказать хоть слово, выходил к тому месту, где стояла штабная машина с гвардейским Знаменем, и говорил. Говорил самые весомые, самые пламенные слова за всю свою жизнь.

Подняв сжатый кулак, говорит всеми нами любимый, храбрейший из храбрых летчиков, Герой Советского Союза Анатолий Иванов:

— Сегодня под Берлином мы должны рассчитаться с фашистами сполна: ой, как руки чешутся отомстить за тебя, наша прекрасная советская земля, за истоптанные поля и луга, за сожженные города и села, за всех сирот и вдов наших. Смерть им и проклятье!

Вышел штурман Антонов. Красный от гнева и возмущения, он хотел сказать многое, но сумел произнести только одну фразу:

— Ударим по центру фашистского логова за тебя, город Ленина, за твои муки и раны!

Летчик Алексей Касаткин сменил Антонова. Он стал торжественно, проникновенно и очень кстати читать стихи Павла Антокольского «Гвардейцу АДД». Вот они:

Лети, неведомый товарищ, Птенец орлиного гнезда, За фронт, по заревам пожарищ На вражеские города. Тебе святая тяжесть мщенья Самим народом вручена. Ей нет отмены и смягченья, Есть мера высшая одна!

С коротким напутствием выступил Герой Советского Союза полковник Щелкунов. Он три с лишним года воспитывал молодых летчиков, много раз летал сам на боевые задания. Сегодня полковник поведет, как и в памятное лето сорок первого года, краснозвездный, с гвардейским знаком на фюзеляже бомбардировщик на Берлин.

Вскоре поступила команда «По самолетам!». И летчиков словно вихрем смело с места сбора. В считанные минуты они уже были у своих воздушных кораблей, занялись последними приготовлениями к полету.

Мы отправимся в полет вместе с капитаном Анатолием Ивановым. Еще до сбора экипажей для читки обращения нам удалось в деталях обговорить весь полет. Сейчас перед посадкой в кабины у нас есть минута-другая свободного времени. Анатолий подошел ко мне вплотную, положил обе руки на мои плечи и, глядя в глаза, спросил:

— Как настроение, Леша?

Мне захотелось сказать Анатолий что-нибудь очень приятное.

И я в эти секунды ничего не нашел другого, как повторить слова, сказанные Ивановым час назад:

— Самое что ни на есть боевое, Анатолий. Ой, как руки чешутся...

Анатолий громко засмеялся и, похлопывая по плечу, весело сказал:

— Люблю летать с единомышленниками.

Выруливали так дружно, что, казалось, самолеты вот-вот столкнутся у старта. Я стоял в астролюке своей кабины и хорошо видел всю эту картину. За экипажем-осветителем старшего лейтенанта Касаткина, который по плану взлетает первым, стремились втиснуться и «старички»: Уромов, Юмашев, Леонтьев, Иконников, Штанько, Федоров, Кротов, Бойко и молодые: Сафронов, Поляков, Меженин, Аврясов, Борисов. Да разве всех перечислишь! В этот апрельский вечер атмосфера на аэродроме так накалилась, что все летчики желали как можно скорей поднять свои бомбовозы, направить их к месту невиданной в истории битвы.

Точно такое же происходило в тот час и в тридцати — сорока километрах от нас на других базах соединения, где экипажи наших друзей летчиков Юспина, Белоусова, Симакова, Мезенцева, Кулакова, Брысева, Кибардина, Калинина, Коростылева, Бирюкова, Новожирова, Алексеева и многих других поднимались в воздух и вели свои корабли на запад. В эту ночь на Берлин шли бомбардировщики многих полков и дивизий авиации дальнего действия. Среди них прославленные летчики дважды Герой Советского Союза Александр Молодчий, Павел Таран, Василий Осипов, Евгений Федоров.

Вскоре и наш самолет лег на маршрут. Иванов быстро установил курс и старался как можно точнее выдержать его. У него превосходное настроение. Да и у меня тоже.

Иванов сигналит лампочкой. Словно отгадывая мои мысли, он весело говорит:

— А помнишь, Алексей, наши многочасовые полеты в стан врага? Помнишь Будапешт, Варшаву, Гданьск, Штеттин, прожекторы, зенитки, ночные истребители?

— Помню, друг, хорошо помню, — отвечаю я.

Да, путь до гитлеровской Германии был труден, очень труден! Зато сегодня над Германией нас встретила очень хорошая весенняя ночь. Уже позади бомбардировщиков осталась Польша. Наши корабли стремительно летят над германской территорией, освобожденной советскими войсками от фашистской тирании. Серая, тусклая лента Одера отходит влево к горизонту.

— Впереди Берлин! — информирую я экипаж.

А через минуту-другую Иванов вызвал на связь радиста старшину Дегтярева и приказал ему:

— Иван, передай радиограмму на землю: «Наше место — Берлин. Идут бои на восточных окраинах города, все полыхает в огне!»

— Есть, передать радиограмму! — четко ответил радист.

Но вот над городом сброшена первая серия светящих бомб, за ней вторая, третья. И как только хорошо обозначились контуры городских кварталов, площадей, промышленных объектов, с воздушных кораблей посыпались вниз фугасные и зажигательные бомбы. Тут же началась стрельба вражеских зенитных батарей — беспорядочная, нервная и неуверенная. Огненные шапки снарядов рвались то на много выше эшелона бомбардировщиков, то где-то далеко в стороне от них. Но пальбу зенитчиков, казалось, и не замечали наши воздушные воины. Сейчас весь свой боевой опыт, накопленный за время войны, хотелось показать каждому летчику, штурману — всему экипажу.

Наш экипаж не был исключением. Увидев на земле первые взрывы и пожары, Иванов громко повторял:

— Поддать надо фашистам, крепче поддать!

А когда я скомандовал «Боевой!», командир так ухватился за штурвал, что самолет, не шелохнувшись, пошел на цель. Где-то совсем рядом стукнула зенитка, правую плоскость обдало мелкой шрапнелью, в это же время корабль с силой бросило в сторону.

За точку прицеливания я взял квартал казарм, где располагались склады боеприпасов. До боли в глазах неотступно слежу за движением цели в поле зрения прицела. Кажется, что она сопротивляется, не хочет идти к перекрестию курсовой черты. И все же цель ползла, приближалась к нашему самолету. Вот она уже совсем рядом. От чрезмерного волнения замерло сердце, перехватило дыхание. Кнопка, где же кнопка сбрасывателя? Палец правой руки нащупал кнопку. Нажал.

— Сброс! — не своим голосом закричал я.

И момент, о котором все думали, мечтали, наступил. Несколько бомб отделились от фюзеляжа самолета и, описывая кривую, понеслись вниз. Ожидание, самое томительное в жизни ожидание: ждет командир, ждут радист, стрелок. Пауза кажется затянувшейся. В моей голове мелькает мысль: а вдруг мимо?!

И как бы в ответ, в гуще построек рвутся наши фугаски и зажигалки. Они крошат все на земле, поднимая в воздух столбы огня и дыма.

— Бомбы попали в цель! — первыми закричали стрелки.

С тревогой в голосе докладывал старшина Дегтярев:

— Товарищ командир, многие экипажи не соблюдают радиомаскировку, работают открытым текстом.

— Правильно делают, Иван... Пусть слушает весь мир о том, как советские воины выкуривают из берлоги фашистского зверя! Молодцы ребята! Гитлеровцам навсегда запомнится эта весенняя ночь, — заключил командир.

А бомбардировщики все наседали на Берлин. Группа за группой, сплошной лавиной шли они на заданные цели. То тут, то там вспыхивали все новые и новые взрывы. Громадные языки пламени рвались к небу. Дым пожаров стал застилать город. В центральной части цели нашего полка четыре квартала домов были охвачены сплошными пожарами. Особенно их много было в районах, где размещались казармы, штабы гестапо, военного округа и группы инспекции германских войск.

Гитлеровцы были не в состоянии помешать налету такой огромной массы тяжелых кораблей. Зенитки оказывали слабое сопротивление. Всю тяжесть борьбы с бомбардировщиками штаб обороны Берлина возложил на ночных истребителей. Но из этого ничего путного не вышло. Экипажи наших кораблей успешно отбивали атаки истребителей, и из воздушных схваток бомбардировщики выходили победителями.

Участь Берлина была решена. На улицах города днем и ночью рвались советские бомбы, артиллерийские снаряды, мины. Все уже и уже становилось кольцо окружения. И наконец на весь мир прозвучали радостные слова; «Фашизм пал! Победа!»

Заключение

Почти четверть века прошло со дня окончания Великой Отечественной войны. Многое изменилось за это время: залечила глубокие раны, преобразилась и неузнаваемо похорошела наша Родина, еще более окрепло ее детище — родная армия. За этот срок в жизни нашей страны было много разных событий. Советские люди торжественно отметили пятидесятилетие своего государства и пятидесятилетие Вооруженных Сил.

Всенародные торжества проходили по случаю двадцатилетия Победы над фашистской Германией. Повсюду встречались боевые друзья, фронтовые товарищи. В те памятные майские дни состоялась первая послевоенная встреча ветеранов авиации дальнего действия. Ее открыл бывший командующий Главный маршал авиации Александр Евгеньевич Голованов. Зал Дома офицеров Военно-воздушной академии имени проф. Н. Е. Жуковского, где проходила встреча, был заполнен кумачом гвардейских знамен, блеском боевых наград. И каждый орден, каждая медаль на груди ветеранов напоминали о героических подвигах, совершенных воинами в минувшую войну.

В Москву из разных уголков страны съехались прославленные генералы и офицеры. В зале присутствовали и бывшие командиры бомбардировочных авиационных корпусов Владимир Александрович Судец, Евгений Федорович Логинов, Георгий Семенович Счетчиков, Николай Семенович Скрипко (позже заместитель командующего АДД) и бывшие командиры дивизий — Тихонов, Щербаков, Бровко, Блинов, дважды Герои Советского Союза Павел Таран и Александр Молодчий и многие другие Герои Советского Союза, орденоносцы.

На торжества приехали и Герои этой книги генералы Виталий Юспип, Василий Щелкунов, Серафим Бирюков, Иван Федоров, полковники Николай Белоусов, Владимир Иконников, Иван Захаренко, Василий Малыгин, Николай Новожилов, офицеры Юрий Цетлин, Юрий Мотов, Сергей Карымов, Борис Кочнев, Дмитрий Бобов.

На празднике с докладом о двадцатилетии Победы и боевом пути нашей авиации выступил заместитель начальника Главного штаба Военно-Воздушных Сил Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Сергей Федорович Ушаков. В прошлом он тоже штурман дальней авиации, активнейший участник многих воздушных операций. Все мы, слушая его речь, испытывали, как и в день окончания войны, огромное чувство исполненного долга.

— Боевые друзья, товарищи! Помните, как началась война... Наши тяжелые бомбардировщики принимали участие почти во всех операциях, проводимых Красной Армией, — говорил генерал Ушаков. — Мы действовали на всем протяжении громадного советско-германского фронта, нанося удары по противнику и в далеком Заполярье, и на Кубани, и в степях Украины, и на просторах Белоруссии, и в Прибалтике, и на территории гитлеровской Германии и ее вассалов. Начиная с августа сорок первого года и до конца войны не прекращались мощные бомбовые удары по глубоким тылам противника: Берлину, Штеттину, Гданьску, Кенигсбергу, Тильзиту и многим другим военно-политическим и стратегическим объектам врага.

В сорок первом году фашистские войска пытались окружить Москву. Экипажи тяжелых бомбардировщиков грудью защищали родную столицу. Летая днем и ночью, в неимоверно трудных погодных условиях, летчики обрушивали свои удары по танковым колоннам противника, по его подходящим резервам и коммуникациям, помогали нашим наземным войскам отбить атаки гитлеровцев, обескровить врага и затем перейти в наступление.

Сталинградская битва со всей силой показала мощь нашей авиации, мастерство ее экипажей. Летом сорок второго года, когда гитлеровцы дошли до Волги, экипажи бомбардировщиков действовали в непосредственных интересах наших войск и помогали пехотинцам сдерживать натиск врага, а затем нанести такой удар, после которого фашисты уже не могли оправиться. В дни сталинградской эпопеи, длившейся больше полугода, на головы противника с тяжелых воздушных кораблей было сброшено более 200 тысяч бомб, преимущественно среднего и крупного калибра.

Весной сорок третьего года в районе Курской дуги, одновременно с боевыми действиями наземных войск и фронтовой авиацией, дальняя авиация развернула широкие действия по срыву железнодорожных перевозок германских войск и техники, по уничтожению танков еще до подхода к линии фронта. Десятки железнодорожных узлов систематически подвергались массированным ночным ударам с воздуха. Только за август 1943 года наша авиация совершила в интересах своих войск более десяти тысяч самолето-вылетов. В одном из таких полетов на Брянском железнодорожном узле наши летчики уничтожили более пятисот вагонов: в числе их были вагоны с минами, снарядами, горючим и войсками.

3 мая сорок третьего года немцы устроили большой банкет в здании фельдкомендатуры Минска. В это время над городом появились наши бомбардировщики. Одна из бомб попала в помещение, где проходил банкет. В результате взрыва погибло 158 немецких офицеров, в их числе восемь генералов. В эту же ночь советские летчики разбили большое здание, где размещалась крупная немецкая войсковая часть. Из-под обломков было извлечено свыше 700 трупов.

Славная страница в деятельности дальней авиации — прорыв кольца вражеской блокады вокруг города Ленина. Каждый экипаж старался вложить в боевые полеты все свое мастерство, чтобы помочь войскам взломать оборону противника вокруг Ленинграда. Многие летчики за одну ночь успевали сделать по три-четыре боевых вылета. За период боев по разгрому этой группировки немцев дальние бомбардировщики совершили около двадцати четырех тысяч самолето-вылетов.

Во время борьбы за освобождение Белоруссии летом сорок четвертого года тяжелые бомбардировщики оказывали непосредственную помощь наземным войскам. Участвуя в этой операции, наши экипажи совершили более семнадцати тысяч боевых вылетов. Ударам подвергались долговременные сооружения, железнодорожные узлы, склады боеприпасов, аэродромы. Под непрерывными ударами с воздуха держали наши экипажи вражеские аэродромы. Только на одном крупнейшем базовом аэродроме за несколько налетов было уничтожено до 145 самолетов, взорвано одиннадцать складов с боеприпасами, горючим и продовольствием, разрушены помещения штаба, общежитий.

Большую помощь оказывала авиация дальнего действия партизанам нашей страны, а также партизанам Чехословакии и частям Народно-освободительной армии Югославии. Более семи тысяч раз летали ночью наши экипажи за линию фронта, доставляя народным мстителям боеприпасы, оружие, медикаменты, продовольствие, вывозили на Большую землю раненых. Приходилось в самых тяжелых метеоусловиях летать над территорией, занятой врагом, преодолевать тысячекилометровые пространства, садиться ночью на ограниченных площадках и горных аэродромах...

Генерал Ушаков сделал короткую паузу, окинул взглядом переполненный зал и, показывая на многочисленные знамена, расположенные на сцене, продолжал:

— Вот они, реликвии наших боевых дел, нашей боевой славы. Тысячи летчиков, штурманов, воздушных стрелков-радистов, авиационных специалистов, работников тыла в годы войны проявили небывалую стойкость, массовый героизм, мужество и отвагу. Подвиги совершали не только отдельные воздушные воины, экипажи самолетов, но и целые эскадрильи, полки. Именно поэтому наши боевые дела получили всеобщее признание народа и высокую оценку Советского правительства. Более 20 тысяч воинов дальней авиации были награждены орденами и медалями. Свыше 250 человек удостоены звания Героя Советского Союза, а шесть из них — летчики Молодчий, Таран, Осипов, Федоров, Кретов и штурман Сенько стали дважды Героями Советского Союза.

...Прошли годы, многое изменилось в нашей жизни, — заканчивая свое выступление, говорил Ушаков. — Изменились люди, качественно изменилась и наша дальняя авиация. На смену поршневому самолету пришел самолет-ракетоносец, в результате чего наша авиация стала ракетоносной. Современным дальним бомбардировщикам подвластны огромные высоты и расстояния, они могут нести термоядерные заряды колоссальной мощности. Все это значительно повысило боевые возможности дальней авиации. Но главная сила нашей авиации — люди. Отвага и героизм, беспредельная преданность Родине, Коммунистической партии, народу, верность интернациональному долгу — отличительные черты советского летчика, традиции наших частей и соединений, сложившиеся в годы войны: их свято соблюдают все авиаторы, приумножая славу, завоеванную на полях сражений, — под горячее одобрение собравшихся закончил свое выступление генерал.

И в этот, и на другой день были встречи, долгие задушевные беседы ветеранов-однополчан. Однако действительно прав генерал Ушаков, говоря, что в жизни наших фронтовых друзей после войны многое изменилось. Сравнительно недавно ушли на заслуженный отдых в звании генерал-майоров авиации Щелкунов, Трехин, Юспин, Федоров. Уволился в запас в звании полковника и наш летчик-партизан Николай Калинин. Ушли из армии и трудятся в народном хозяйстве Герои Советского Союза Антон Шевелев и Федор Брысев, полковники Василий Вериженко, Марк Ларкин, Иван Захаренко и Федор Неводничий, подполковники Слава Колчин, Петр Шевченко, Сергей Карымов и многие другие офицеры.

Успешно продолжают свою военную службу генералы Бирюков, Кротов и Кулаков, полковники Иконников, Уромов, которым совсем недавно присвоено почетное звание «Заслуженный военный летчик СССР». Служат в армии и полковники Леонтьев, Новожилов. Николай Иванович Белоусов все послевоенные годы посвятил военным наукам. Он плодотворно трудится в стенах Военно-воздушной академии, ему присвоено звание доктора военных наук.

На встрече ветеранов мы вспоминали и друзей, которых уже нет среди нас. В расцвете сил умерли наши замечательные летчики-фронтовики — Герои Советского Союза генерал-майор авиации Анатолий Иванов и майор Иван Симаков, смерть унесла и наших прекрасных командиров генерал-майора Виталия Дрянина и подполковника Ивана Голубенкова... Но эти воины заслужили того, чтобы советские люди, наша дружная семья однополчан постоянно помнила их прекрасные боевые дела. В наших сердцах будет вечно жить память и о тех воздушных бойцах, которые вместе с нами на своих плечах вынесли всю тяжесть войны и погибли в боях за Родину смертью храбрых.

Примечания

1

В этом и некоторых других разделах автор описывает события по рассказам боевых друзей.

Content

Алексей Иванович Крылов
Дальними маршрутами

На Берлин!

В жарких боях с врагом

Это случилось под Путивлем

Небо сурового Заполярья

Прыжок над тундрой

Виталий Кириллович

Штурманское счастье

Ровесник армии

Цена бомбы

Честь воина

Друг летчика

Мощные удары

Горела прусская земля...

Снова на Берлин!

Заключение

Примечания