Коуни Майкл

Р26/5/ПСИ и я [сборник]

Майкл Коуни. Р26/5/ПСИ И Я. (Сборник)

Зарубежнаяфантастика

Зарубежная фантастика

Майкл Коуни

Р26/5/ПСИ И Я

Сборник фантастических рассказов

Перевод с английского

СОФИЯ 2008

УДК 82(1-87)

ББК 84(7США)

К 739

Составитель С. Ветрагон

Обложка Наталья Затуловская

Фронтиспис Jack Gaughan

Коуни М.

К 739 Р26/5/ПСИ и я / Майкл Коуни. — София: Сталкер, 2008. — 360 с. — (Зарубежная фантастика).

Майкл Коуни — из тех писателей, кого Джеймс Ганн назвал «самыми недооцененными авторами НФ». Без книг этого автора (из которых лишь одна завоевала высшую премию, да и то британскую) немыслимо представить себе развитие англоязычной фантастики в 1970-е годы.

Сборник включает шестнадцать рассказов, пять из которых публикуются на русском языке впервые.

Без объявл.

Фантастика — литература мечты

© состав, оформление, «Сталкер», 2008

Симбионт

Перевалив за гребень холма, Джо поднял голову и посмотрел вперед. Дальше путь пролегал по самому берегу врезавшегося в сушу небольшого залива. Черные тучи над горизонтом уже наполовину скрыли солнце. Серое неуютное море предвещало шторм. Становилось холодно и сыро. А идти еще долго: к ночи надо добраться до следующей деревни.

Джо устал, и чинто, сидевший у него на плечах, казался непомерно тяжелым. Тот обвил его шею тонкими ножками и крепко держался за голову, вцепившись в волосы длинными пальцами. Джо привык носить чинто. Сколько он себя помнил, они всегда были вместе. Хотя память у него не очень... Смутно он понимал, что чинто с ним уже давно, но вот что было раньше?.. Не вспоминается...

— Ту... — позвал он и показал рукой на него, пытаясь сообразить, как сказать, что уже темнеет, что он устал и что скоро будет шторм.

— Надо торопиться, Джо. Ты должен идти быстрее, — отозвался чинто мягким голосом.

Джо промолчал. Тяжело... Чинто тяжелый. Болят плечи... Он вспомнил девушку и почувствовал глухую тревогу. Это случилось вчера... Или позавчера... Ее мягкие черные волосы доставали почти до пояса. Из-за них даже не было видно ног ее чинто.

Она ему понравилась. И он ей, наверное, тоже. Но Ту отказался останавливаться. Джо хорошо это помнил. Пока они с девушкой держались за руки и смотрели друг на друга, Ту говорил с ее чинто. Потом сказал, что надо идти. И они опять пошли...

Тропа стала круче, спускаясь все ближе к морю между обветренными шершавыми скалами. Цепляясь за камни, Джо медленно двигался вниз.

— Осторожно! — Ту еще крепче сжал его шею слабыми ножками.

Джо и так знал, что надо идти осторожно. Ведь, если он вдруг упадет, чинто может удариться головой. А если Ту умрет, что тогда будет с Джо?

Неожиданно он замер и вцепился в обломок скалы, увязнув босыми ногами в мягкой глине.

— Что случилось, Джо? Почему ты остановился? — тут же спросил чинто у него над ухом.

Джо мотнул головой вперед, не решаясь оторвать руки от опоры. Страх почти лишил его дара речи, и он только прохрипел:

— Вон там...

В пяти шагах от них, прямо посередине узкой тропы лежала маленькая желто-зеленая змейка. Яркие, словно драгоценные камни, глаза ее горели опасностью. Змея шевельнулась, подняла плоскую голову, мелькнул раздвоенный язык. Каким-то звериным инстинктом Джо почувствовал, что она рассержена, потому что не может выбраться на сухую землю, и готова жалить, убивать...

Небо стало еще темнее. В скалах задышал, забормотал ветер. Первые тяжелые капли дождя упали на землю.

— Камень, Джо. Возьми камень. Кинь в змею. Убей ее. Тогда мы сможем пройти. Если ты убьешь ее, она не ужалит.

Страх подстегнул его. Джо скинул с себя оцепенение и наконец понял, что от него требуется. Он вытащил из глины камень и бросил. Промахнулся. Змея зашипела и, изгибаясь, поползла к нему.

— Еще раз, Джо! То же самое!

Теперь он подхватил большой обломок скалы, поднял его над головой так, что чинто испуганно отшатнулся, и изо всех сил швырнул на землю всего в шаге от себя. Торчащий из-под камня хвост змеи несколько раз слабо дернулся и затих.

— Мы можем идти. Торопись.

Все еще дрожа от возбуждения, Джо двинулся сквозь дождь вниз по холму.

Когда-то, много веков назад, когда чинто только привезли с одной из планет, они сразу стали популярны у людей. Шли годы, чинто стало больше, и постепенно они из символа достатка превратились просто во всеобщих любимцев. Потом возник обычай дарить чинто ребенку на четырнадцатилетие. Вскоре чинто появился у каждого. Хозяева сажали их на плечи, и чинто бывали везде, где бывали хозяева. Чинто прижились на Земле.

Но маленькие и ленивые чинто были разумными существами.

Человек больше и сильнее чинто. Ему доставляли удовольствие физические усилия. Ну а думать много не приходилось. Жизнь налажена, обо всем заботятся компьютеры. Думать — лишнее. И, кроме того, рядом всегда чинто, готовые объяснить, предложить, придумать, посоветовать. Просто носи его с собой, и он всегда поможет.

Чинто это тоже устраивало: зачем ходить, когда тебя носят? И совсем скоро, всего через несколько веков, их ножки атрофировались. Зато мозг значительно увеличился.

И удобство стало необходимостью. Человек почти отвык думать. Чинто едва могли передвигаться без посторонней помощи.

Может быть, так и должно случаться, когда эволюция переваливает через вершину? Когда машины берут на себя все заботы, и ни о чем не надо думать. Просто ли случайность, что люди нашли чинто? Что привело к чинто человека, когда он еще молодой и полный сил искал братьев среди звезд? Может, не сознавая того, он уже подбирал компаньона для старости, для того времени, когда останется на Земле со своими экранами, играми и роботами, которые обо всем позаботятся?

Может быть. И теперь человек, совсем непохожий на того, который летал к звездам, хоть на время обезопасил себе закат. Машины постепенно ломались, и никто их не чинил. Население сократилось, и у каждого была своя работа, если он этого хотел. Чинто заботились, чтобы он хотел.

Человечество превратилось в незатейливую сельскую цивилизацию. Жаль только, что человек играл в ней роль деревенского дурачка...

Когда кончились скалы, тропа начала плутать через кустарник. Ветер крепчал, разнося по прибрежным холмам соленые брызги. Джо весь промок, одежда прилипала к телу.

— Налево, я думаю, — сказал чинто, когда они добрались до железных ворот. Джо отворил створку, они прошли за забор, и ветер с лязгом захлопнул за ними ворота. Идти по ровному, хотя и совсем растрескавшемуся асфальту, было гораздо легче.

— Стоять! — раздался резкий голос из придорожного навеса. В полутьме появилось блестящее квадратное лицо со стекающими по нему каплями дождя.

— Куда направляетесь? Имя? Документы? — существо протянуло вперед металлическую руку.

— Не беспокойся, Джо. Вперед! — чинто чуть передвинулся у него на плечах. — Это осталось от прошлого. Я думаю, не так уж много людей пользуются дорогой. Может быть, только такие же учетчики, как мы.

— Остановитесь! — робот выскочил на середину. — Повторяю. Немедленно остановитесь! Ваши документы!

— Я... Мы... — Джо хотел что-то сказать, почувствовав смутную угрозу, но спокойствие Ту его обнадежило.

— Остановитесь, или я открою огонь!

— Не останавливайся, Джо.

Робот подошел к навесу, достал из гнезда в стене микрофон и стал докладывать монотонным голосом:

— Человек не выполнил приказа остановиться. Человек находится в запретной зоне. Я должен стрелять.

Провод от микрофона тянулся к верхушке столба у дороги и дальше опять падал на асфальт. Джо переступил через его истертый конец и пошел вперед.

— Последнее предупреждение! Стреляю! — гремел позади металлический голос. Джо обернулся.

Робот держал в руках автоматическую винтовку. Его палец надавил на спуск, но выстрела не последовало: патронник был пуст уже долгие годы. Проржавевший спусковой крючок отломился и, жалобно звякнув, упал на мокрый асфальт.

Джо двинулся дальше. Робот остался стоять в нерешительности под дождем. Подобные напоминания о былой машинной эре встречались теперь довольно редко, и Джо чувствовал к Ту благодарность за то, что он знает, как надо вести себя в таких ситуациях.

Тропа опять свернула к морю, но теперь по обеим сторонам дороги высились деревья. Ветер обрывал с них мокрые листья и швырял в лицо. Джо сгорбился и втянул голову в плечи.

Ту прижался к нему, стараясь спрятаться за его низко опущенной головой.

— Вот туда, Джо, где дорога подходит к морю. Там должна быть деревня. Нас пустят переночевать. — Ту с трудом перекричал ветер.

— Хорошо, — ответил Джо.

Вдруг ему показалось, что впереди что-то движется, и он остановился настороженно. Из темноты, размахивая руками, вынырнул задыхающийся от бега человек. Лет пятидесяти, худой. И без чинто. От волнения он никак не мог сказать что-нибудь вразумительное и только молча открывал рот.

— Мы Джо-и-Ту, — по привычке представился Джо.

— Мы... — человек затравленно оглянулся вокруг. — Мы... — взгляд его блуждал, на лице появилось выражение боли и опустошенности. Он ощупал руками плечи, шею. — Мы...

— Твой чинто пропал, — подтвердил очевидное Джо.

— Да... да... Деревня... Шторм... Большие волны... Нам... Нужна помощь. Мы... — выражение его лица стало панически испуганным. Он бросился мимо Джо вверх по дороге и скрылся в мокрой темноте.

«У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза. Она подняла руку и откинула прядь волос за спину...»

— Джо! О чем ты думаешь? Надо быстрее добраться до деревни. Ты так и будешь стоять под дождем?

— Хорошо. — Джо двинулся по дороге, все еще удивляясь четкости видения. Как будто она была здесь, совсем рядом.

В деревне царила полная неразбериха. Люди метались из стороны в сторону, чинто наставляли и приказывали. Испуганные крики людей и писк чинто перекрывали порой даже рев разбивающихся о берег волн и завывание ветра.

— Иди сюда. Нам нужна помощь. — Рядом с Джо появился мужчина. Его чинто отпустил голову хозяина и показал рукой в сторону берега. — Там нужны люди.

Вдоль побережья под высокой черной скалой растянулась цепочка людей. Чинто стояли большой группой на каменистом возвышении посреди обломков и руководили работой, передавая инструкции высокому мужчине с сильным голосом.

Джо осторожно снял Ту и поставил на камень рядом с другими чинто. Затем встал в цепочку. Камень, на котором стояли чинто, чем-то задержал его взгляд, и через несколько секунд он понял, что это обломок разрушенного дома. Под ногами хлюпала вода. Слева передали кресло. Джо автоматически отдал его стоящему справа. Затем кипу мокрого плещущегося на ветру постельного белья.

Один, без Ту, посреди таких же растерянных, как он, людей Джо постепенно почувствовал какое-то странное ощущение беспокойства. Впрочем, скорее это было не беспокойство, а любопытство. Что происходит? Почему они передают куда-то вещи? Зачем?

Он незаметно вышел из цепочки и, повинуясь охватившему его чувству, побрел по берегу, скользя по мокрой гальке. Так он добрался до хорошо освещенного места, где люди под руководством чинто растаскивали бревна, доставали уцелевшую мебель и домашнюю утварь из-под обломков дома и передавали все это первому стоящему в цепи.

Разрушенный дом... Здесь упал обломок скалы, похоронив под собой несколько зданий. Раскатившиеся каменные глыбы и бревна валялись по всему берегу. Джо стало интересно, что с домами, расположенными за скалой. Бездумно он подобрал фонарь и пошел в ту сторону, неловко пробираясь через обломки камней. Перебравшись на противоположную сторону завала, он задумался и сел. Где-то над головой раздавались голоса чинто: «Группа крови... Коэффициент умственных способностей... Генотип...» Едва понятные для Джо слова. Он и не старался понять.

Когда он вернулся, шум волн стал еще громче. Дождь и соленые брызги жалили неумолимо. Но чего-то в шуме прибоя недоставало. Джо потряс головой. Не слышно голосов... Как долго он сидел под дождем?

Джо добрался до разрушенного дома. Ни людей, ни чинто... Лишь обломки мебели и обрывки тряпок валялись на мокрой земле. Джо испугался и закричал:

— Ту! Ту-у-у!

Ту никогда не бросит его. Ту ждет где-то на берегу. На том большом камне вместе с остальными чинто. Сейчас Джо его найдет, посадит на плечи, и они пойдут к следующей деревне. Как всегда, вместе.

Всхлипывая, он бежал по берегу. Где же тот камень?.. Вот здесь... О, господи! Только не это...

Прямо перед ним, уходя в черноту неба, возвышалась целая гора камня, щебенки, кусков дерна. Джо поднял фонарь над головой, но слабый свет не позволял разглядеть вершину. Подточенная волнами скала наконец не выдержала и рухнула, раскатившись лавиной до самой воды. Джо выронил фонарь и, ничего не соображая, бросился на груду камней, разбрасывая в исступлении обломки, крича от боли и одиночества:

— Ту-у-у! Ту-у-у!

Болезненно яркий дневной свет медленно вытащил его из забытья. Холод сковал тело, и Джо с трудом пошевелился, огляделся вокруг и поднялся на ноги. Он дрожал, руки нестерпимо болели. Прямо перед ним возвышалась огромная груда камня. Внезапно он вспомнил, и с памятью вернулось чувство одиночества и непереносимой утраты.

Где-то там под обломками лежал Ту, который был его компаньоном и поводырем многие годы, без которого он останется совсем один. Джо долго стоял, не в силах двинутся с места.

Медленно он побрел по берегу. Что-то Ту говорил о таком случае? Что-то он говорил своим мягким голосом много раз, наклоняясь к самому уху Джо?

«Если что-нибудь со мной случится, Джо, если вдруг я умру или ты останешься один из-за какого-нибудь непредвиденного случая... Джо, тебе нужно будет обратиться в ближайший Центр. Там тебе помогут».

Джо сердился, когда Ту говорил так. Не хотелось даже думать об этом. Но слова осели в памяти.

Он стал подниматься по тропе в гору, чувствуя какую-то непривычную легкость: не было обычного груза на плечах.

«Обратиться в ближайший Центр...»

Где может быть ближайший Центр?

Ведь они с Ту заходили в Центр много раз, бывая в прибрежных деревнях. Значит, надо идти обратно. Так, чтобы море оставалось справа.

Когда-то Ту говорил: «Ты не должен относиться ко мне плохо, Джо. Не думай, что я обуза и тебе будет лучше без меня. Я признаю, что не могу без тебя передвигаться, потому что мои ноги почти не ходят. Зато я могу думать, Джо, а значит, я тебе нужен. Люди уже не могут думать так ясно, как раньше».

Позже, когда солнце поднялось высоко и стало жарко, Джо уже просто шел, ни о чем не думая. Он не сразу обратил внимание, что кто-то кричит. Высокий, отчаянный голос. Джо пошел быстрее.

Перевалив через вершину холма, он остановился в нерешительности. В низине копошилась группа людей. Просто людей, без чинто. Они бестолково суетились, толкались. Джо подбежал и тронул ближайшего мужчину за плечо. Тот обернулся.

— Что?.. — спросил Джо, показывая рукой на толпу. Мужчина непонимающе смотрел на него.

— Что там происходит? — переспросил Джо, сделав сознательную попытку пояснить, что его интересует.

— Ты... Тоже один... — пробормотал мужчина. — Там... Скала упала... Было темно... Все наши чинто...

— А что происходит здесь?

Мужчина вдруг улыбнулся, и паническое выражение в его глазах уступило место надежде, когда он с благоговением произнес одно единственное слово: «чинто».

Толпа расступилась. Слегка помятого чинто подняли над головами и посадили на плечи самому высокому мужчине. Люди быстро двинулись прочь. Чинто, вращая глазами, с тревогой оглядывался назад и пищал жалобно и тонко: «Ширли! Ширли-и-и!» Джо посмотрел им вслед, потом склонился над девушкой, лежащей без движения на жесткой траве.

Сердце его стучало, он чувствовал какую-то слабость внутри и нерешительность. Девушка лежала перед ним маленькая, беспомощная, в разорванной рубашке... Самая прекрасная девушка, которую Джо когда-либо видел.

Она открыла глаза, но еще не заметила его. Взгляд, обращенный в себя, лицо, искаженное болыо... Она застонала тихо, и Джо, неумело пытаясь произнести что-то успокаивающее, положил руку ей на талию. Должно быть, она почувствовала прикосновение. Глаза ее прояснились и остановились на нем, отражая удивление и узнавание сразу. Девушка попыталась встать.

— Не шевелись, — произнес Джо. — Полежи немного. Что случилось?

Она начала рассказывать, и Джо вдруг показалось, что он опять с Ту, так ясно и отчетливо он все понимал. По сравнению с невразумительными репликами, которые обычно издают люди, речь ее казалась особенно плавной и внятной.

— Они отобрали у меня чинто. Ее звали Эль, и мы очень хорошо ладили друг с другом. Когда мы поднимались на холм, они встретились нам целой толпой. Они хотели, чтобы мы отвели их в город, но Эль сказала, что мы не можем, так как у нас важное дело. Они были сильно напуганы, и все смотрели на чинто и не уходили. А потом один из них вдруг схватил чинто, и они накинулись на нас все сразу.

— Очень жаль... — пробормотал Джо. Ему хотелось сказать что-нибудь вроде «Все в порядке» или «Не беспокойся, я позабочусь о тебе». Но как-то это казалось неправильным, потому что он понимал, что девушка не такая, как другие люди. Она умная, она хорошо говорит. Она даже может обойтись без чинто.

— Что мы будем делать? — спросил он вместо этого жалобно. Она поднялась с легким стоном, но все равно грациозно.

Почему-то она выглядела без чинто совершенно естественно. Джо почувствовал себя неловко и даже как-то стыдился, что он без чинто, она же стояла так, как будто даже привыкла быть одна.

— Дальше по этой дороге есть заброшенный дом, — сказала она, поразив Джо отличной памятью. — Пойдем туда. Разведем огонь и останемся на ночь. Уже поздно идти куда-нибудь еще.

— Хорошо, — согласился Джо.

Они пошли неторопливо, и Джо с удивлением обнаружил в своей руке ее маленькую ладошку.

— Куда вы шли? — спросил Джо.

Она смешалась, и на секунду, казалось, привычное самообладание покинуло ее. Затем повернула к нему лицо.

— Ты... помнишь меня, Джо? Помнишь, мы встречались раньше?

— Я помню, Ширли.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

— Хорошо. Я думала... Люди забывают так быстро. Я думала, что делаю глупости.

— Почему?

— Потому что мы тебя искали, Джо. Эль и я хотели тебя найти.

— Искали нас? — переспросил Джо непонимающе.

— Нет. Не тебя и Ту. Нам нужен был только ты.

— Я?

— Да. Слушай внимательно, Джо. Я тебе все расскажу. Чинто всегда обо мне хорошо заботились. Очень хорошо. У меня их было несколько, и они время от времени менялись. Эль была последней, но они все меня учили разным вещам, заставляли делать все самой. Они говорили, что я сообразительней, чем большинство людей. Мой коэффициент 118.

Джо кивнул. Ту когда-то упоминал его, Джо, коэффициент. С гордостью он сообщал всем, что у Джо — 86. Должно быть, 118 означает, что Ширли очень умная.

— Они говорили, — продолжала Ширли, — что я — надежда человечества. Они чувствовали себя виноватыми из-за того, что люди разучились думать. В тот день, когда мы в первый раз встретились — это было позавчера, ты помнишь? — я сказала: «Эль, он мне нравится». Потом мы вернулись домой, Эль достала таблицы и вдруг начала быстро-быстро трещать — ну знаешь, как они говорят, когда волнуются? Она сказала про какие-то генетические коды, и что мы подходим друг другу. А потом добавила, что мы должны тебя найти. Я даже не поверила. Мы сразу же и отправились, Эль только письмо в Центр написала. Представляешь? Про нас письмо!

— Что мы будем делать завтра? — спросил Джо, осознав вдруг, что уже несколько часов он даже не вспоминал про Ту.

Ширли печально улыбнулась. Джо не понял. До него дошло, что они могут быть вместе какое-то время, и все. Он не понял, что у них может появиться ребенок, у которого есть шанс стать началом нового витка цивилизации, где человек будет играть такую же важную роль, как раньше. И, может быть, сейчас нет смысла объяснять. Он даже ее не слушает, просто смотрит преданными, обожающими глазами, не представляя ее иначе, как временную подругу, очевидно, даже не понимая, что такое постоянство.

Но, как ни странно, она тоже успела его полюбить.

— Что мы будем делать завтра? — снова спросил Джо. Далеко в будущее он заглянуть не может, но, по крайней мере, он думает о завтрашнем дне. Может быть, ей удастся удержать его какое-то время, неделю, две... Пока их не найдут. Отсюда больше пяти миль до ближайшей деревни.

— Завтра? — она улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Завтра я поведу тебя ловить рыбу.

Шестое чувство

Утро прошло как в тумане: вокруг лишь море пьяных лиц, в котором я дрейфовал вплоть до самого закрытия. Дел было невпроворот. Обычно, когда бар переполнен, время бежит быстро, но сегодня утром оно еле тянулось. И это еще мягко сказано. Помню добродушные шуточки по поводу моей рассеянности, когда вместо заказанного пива я приносил скотч и глупо таращил глаза, силясь понять, чего же от меня хотят.

Ровно в три часа пополудни пришло время закрывать бар. Посетители неохотно побрели к выходу. Выпроводив последнего, я запер дверь и стал ходить кругами по пустому залу. Задерживался у столиков, брал бокалы и задумчиво ставил их обратно. Потом наполнил раковину водой, сложил туда часть грязной посуды и даже слегка прошелся по ней щеткой.

Наконец я не выдержал. Бросив бокалы отмокать, вышел за дверь, словно гонимый каким-то предчувствием. Перейдя дорогу, зашагал к обрыву по короткой жесткой траве. У самого края обернулся и посмотрел назад.

Далеко-далеко, там, где заканчивались поля, от земли поднималось облако пыли. Очень медленно оно двигалось в мою сторону.

Внезапно нахлынули воспоминания, вернув меня в прошлое, на три года назад, в тот жаркий летний день...

Я стоял на пороге гостиницы и лениво наблюдал, как полуденное солнце играет на безмятежной поверхности моря. Линия горизонта растворялась в синеве, там, где вода сливалась с небом.

Во влажной духоте висело знойное марево. Пару минут я боролся с искушением спуститься вниз к деревушке на берегу моря и быстренько окунуться. В уютной бухточке маняще плескались волны. Отсюда, с высоты, вода казалась кристально чистой. Жемчужно-серая галька на дне вблизи утеса скрывалась в изумрудной зелени. Бар открывался ровно в пять, так что времени было много, но я помнил о гостях и деньгах, которые те заплатят.

В письме говорилось, что гости появятся ближе к обеду. Держать их на пороге совсем не хотелось. Они будут терзать дверной транслятор, тщетно пытаясь попасть в пустую гостиницу, а я — бегом карабкаться на утес, прижимая к груди мокрые плавки и полотенце. Ничего хорошего.

Естественно, в такую жару люди приедут уставшие, измученные, сразу потребуют ванну и напитки. Честно говоря, заведение у меня скромное, на экстра-класс не претендует. Гостевых спален только три, но я стараюсь принимать постояльцев как можно радушнее. В конце концов, от этого зависит мой заработок.

Вместо купания я прогулялся до берегового обрыва метрах в двухстах от гостиницы. Стоя на краю в легкой рубашке и шортах, я отчаянно мечтал о ветерке. Море блестело и переливалось на солнце. Над Птичьим утесом парили чайки.

Восхождение на утес было излюбленным местным развлечением. Смешивая напитки за барной стойкой, я частенько смотрел в окно на скалолазов-любителей. Лично мне одной попытки покорить вершину хватило с лихвой.

Со скального обрыва, где я стоял, до моря спускаться — метров восемьдесят, но чуть ниже начинался отлогий выступ из крошащегося сланца, словно мост, соединяющий скалу с утесом. Сам утес, тоже из сланца, возвышался над скалой еще на добрый десяток метров. Он рос прямо из моря и по форме напоминал уродливую, в набухших старческих венах руку тонущего гиганта.

Побывавшие наверху рассказывали потом, как было сложно находить уступы на практически гладкой стене, да и те, что попадались, сразу крошились от прикосновения.

Однако любителей острых ощущений подобные мелочи не останавливали. Сначала они сползали с обрыва на хрупкий мост и брели над водной пропастью. Если день выдавался ветреный, то море добавляло пейзажу зловещего колорита. Внизу жадно пенились волны, точно пасть голодного зверя, захлебывающегося слюной. Добравшись до утеса, очередной смельчак с перекошенным от страха лицом начинал карабкаться вверх. С каждым годом мост осыпался все больше и больше, а ноябрьские шторма размывали основание самого утеса. Когда-нибудь он обрушится окончательно. Не удивлюсь, если на моем веку. Тогда мне больше не придется любоваться, как эти идиоты радостно машут своим приятелям в баре, утопая по щиколотку в птичьем помете. Я скорбно вздохнул, думая о грядущей утрате главной местной достопримечательности.

Обернувшись, я увидел облако пыли, клубившееся меж полей над извилистой проселочной дорогой. А вот и гости! Никто из местных в такое время из города не возвращается. Нацепив на лицо самую подходящую улыбку из своего арсенала, я поспешил назад, к гостинице.

Очутившись внутри, я плотно прикрыл дверь и затаился. Схема, отработанная годами. Проникнуть в суть характера визитеров можно, только застав их врасплох. Стоит им тебя заметить — все пропало, тут же ставится блок.

Выждав немного, я попытался прощупать их, крайне осторожно, чтобы не привлечь внимания.

Так. Мешанина из колких реплик, раздражение, ощущение духоты и дискомфорта. Группа людей, связанных видимостью дружбы, которая на такой жаре истаяла без остатка, словно глазурь с торта.

Да, непростая предстоит неделька, но мне не привыкать... Улыбаясь во все тридцать два зуба, я распахнул дверь. Излучая дружелюбие и гостеприимность, смело шагнул под палящий зной.

Перед гостиницей затормозил сверкающий спортивный автомобиль с дверцами типа «крыло чайки». Он переливался на солнце, напоминая величественного кита, которого выбросило на берег. «Крыло чайки» изящно скользнуло вверх, и наружу выбралась высокая женщина, чей облик мог смело соперничать с роскошью авто.

Ее приветствие словно ножом резануло по моему обострившемуся восприятию.

— Гера Суинчик. — Гостья надменно взглянула на меня, без стеснения обнажая нелестные мысли. Я представлялся ей аборигеном, одетым в спецовку с надписью «XXX», лицо которого скрывала большая соломенная шляпа. Картинку дополняли высокие ботинки со шнуровкой, в которые я был обут. Угадывалась старая рекламная «фишка» в духе двадцатого века.

Говоря проще, Гера Суинчик мне откровенно не понравилась, но скрывать подлинные чувства — неотъемлемая часть моей профессии. Иначе в моем бизнесе нельзя.

— Джек Гарнер, — вежливо отозвался я.

Одно за другим стали подниматься остальные «крылья». Теперь автомобиль походил на освежеванную тушу, над которой славно потрудились китобои. С переднего пассажирского сиденья поднялся полный лысеющий мужчина. Управляла машиной, само собой, Гера.

— Мой супруг, мистер Суинчик, — бросила она, не давая бедняге шанса что-то вставить. Мощная энергетика дамы подавляла еще в зачатке любые попытки сопротивления «супруга». «Суинчик-свинчик», — ухмыльнулась Гера про себя.

Мысленные смешки остальных пассажиров стали ещё язвительнее. К образу деревенщины прибавился образ борова.

Но все же один голос выбивался из насмешливого хора. С заднего сиденья, одернув короткую юбку, на дорогу ступила девушка. Довольно высокая, стройная. Едкие карикатуры, которыми перебрасывались спутники, ее нисколько не забавляли.

— Меня зовут Мэнди, приятно познакомиться.

Искренняя улыбка. Дружелюбие, непонятное сочувствие и еще что-то неуловимое, спрятанное за прямым открытым взглядом. Обернувшись, девушка принялась осматривать окрестности. Мне удалось принять лишь образ Птичьего утеса. На вид ей было лет шестнадцать или даже еще меньше.

— Моя дочь, — сухо проинформировала Гера.

Плохо скрытая неприязнь, возможно, ревность.

— Джим Блантайр, — представился холеный брюнет. Выскочив из салона, он с нарочитой любезностью помогал выбираться бесцветной, замкнутой женщине («Моя жена Джойс»), которая была полной противоположностью властной Гере.

Я тут же понял, что Джима с Герой связывало нечто куда более интимное, чем дружба, а их вторые половины безропотно терпели, боясь вмешиваться. После десяти лет работы в гостинице начинаешь видеть людей насквозь, невзирая на любые блоки.

Когда с приветствиями было покончено, мне пришлось выдержать групповой натиск: четверо гостей одновременно представили себя лежащими в прохладной ванне с коктейлем в руке. Пятая, Мэнди, либо поставила очень сильный блок, либо ее заглушали мысли остальных.

Ванная в гостинице была всего одна, а коктейли я смешивал не слишком ловко, но сообщать об этом не спешил. Сами узнают, когда придет время.

— Добро пожаловать. Сейчас покажу комнаты.

Уже через минуту гости столпились у барной стойки, вызывая образы напитков. Я проигнорировал красноречивые намеки, полностью сосредоточившись на деле.

— Вначале займемся вашим размещением, потом отдохнем с коктейлями, — любезно и как можно убедительней внушал я.

Гости согласились, хотя и неохотно. Я проводил их по лестнице наверх, где располагались номера — два двухместных и одноместный. Потом спустился за чемоданами.

Чемоданов было так много, что в каждом двухместном номере пришлось изрядно потрудиться, чтобы пристроить их по вкусу хозяев. «Поставьте сюда», «Нет, нет, любезнейший, прямо на кровать. Нет, не на ту кровать, а на эту, которая ближе к комоду», — ну и все в таком же духе.

— Да ставьте, где хотите. — Это уже одноместный номер, Мэнди и последний чемодан.

— Никогда не беру много вещей. И голова не болит, и не надо думать, какое платье надеть. Зато у мамы с этим вечно проблема, в смысле выбора наряда. Помню, как-то раз мы просто сидели и болтали с дядей Джимом...

В упоминании о дяде Джиме я уловил едва заметное отвращение.

— Так вот, всю дорогу она только и думала, правильное ли платье надела. В уме перемеряла весь гардероб! Я для себя решила: не хочу быть такой, как она.

Мэнди улыбнулась. Надо признать, собой она владела превосходно.

Общаться с ней было одно удовольствие. Передаваемые образы получались яркими и четкими, логическая цепочка поражала последовательностью.

А еще Мэнди была хорошенькой: модная короткая стрижка, на овальном личике сияют огромные карие глаза. Красиво очерченный рот и едва заметные ямочки на щеках. Расслабившись, я уже начал представлять, каково попробовать на вкус ее губы, но вовремя спохватился. Староват я для таких вещей, да и она совсем еще ребенок.

— А сколько тебе лет? — поинтересовался я.

Она усмехнулась и выдала ряд чисел, нарисованных на старинный лад. Двадцать один, двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать... После каждого числа следовала долгая пауза. Мэнди ожидала моей реакции: поверю или нет. Наконец я сжалился, и цифра семнадцать, задрожав, исчезла. Нового варианта не появилось.

— Значит, семнадцать, — повторил я, втайне продолжив ряд. — Ладно, я, пожалуй, пойду займусь напитками.

— Отлично, спущусь через минуту, — ответила Мэнди новой картинкой самой себя, идущей по лестнице в коротких черных тортиках и белой рубашке. Мне показалось, что она ищет моего одобрения. Я улыбнулся и молча вышел.

После коктейлей у гостей заметно поднялось настроение. Расположившись за стойкой, они расспрашивали о здешней жизни и крайне удивились, услышав, что я не отлучался из гостиницы целых десять лет.

— А разве вам тут не скучно зимой?

Вопрос Геры был выткан на заснеженном пейзаже. Вокруг — монотонная белизна, дверь гостиницы замело, на дороге в деревню ни единого человеческого следа.

Я улыбнулся и показал ей зимние вечера в баре. Клиенты толпятся у стойки, в камине жарко пылает огонь, языки пламени отражаются в окнах.

— Все равно тоска смертная. Здесь же ровным счетом ничего не происходит! — Гера послала следующий образ: праздничная вечеринка, лопаются яркие воздушные шары, снаружи — шумная улица и тучи автолетов в небе.

Я попытался объяснить, почему не люблю большие города, — грязный воздух, бесконечные толпы народу, сумасшедший ритм жизни. Мне несказанно повезло: после двадцати лет в городе я жил тихой, размеренной жизнью на лоне природы.

О подлинной причине своего затворничества я благоразумно умолчал. Кому охота прослыть белой вороной?

Пока мы обменивались мыслями, Мэнди успела принять ванну, переодеться и теперь собиралась спуститься в бар.

Поразительно, как я чувствовал ее на таком расстоянии! Тем временем мысли остальных обратились к вчерашней вечеринке. У мистера Суинчика воспоминания ассоциировались с ощущением сильной тошноты. «Алкоголь не пошел, — оправдывался он. — Либо подделка, либо что-то подмешали». Джим ехидно ухмылялся, показывая Суинчика-Свинчика валяющимся на полу в окружении беззаботных танцоров.

На вершине лестницы появилась Мэнди, разумеется, в черных шортах и белой рубашке. Наряд шел ей необыкновенно, приковывая всеобщее внимание к длинным стройным ногам. Помедлив для большего эффекта, она начала спускаться. Гера непроизвольно одернула подол платья, чтобы скрыть уже слегка расплывшиеся бедра.

— Почему так долго? Вообще-то мы все хотим искупаться. Надо иногда думать и о других, юная леди!

Проигнорировав колкий выпад, Мэнди подала идею пойти прогуляться и вдруг лукаво подмигнула мне, показав расплывчатый образ Птичьего утеса и моря. Потом перевела взгляд на Джима — море тут же забурлило, а утес опасно накренился.

Поздно вечером, когда местные разбрелись по домам, мы устроились в опустевшем баре, лениво болтая о пустяках, пока Гера и особенно Джим активно опустошали мои запасы спиртного, компенсируя иссушающую во всех смыслах поездку.

Я кое-что узнал о новых постояльцах. Суинчик и Джим оказались партнерами по бизнесу, но в чем именно заключался бизнес, я не понял. Похоже, это было одно из тех сомнительных предприятий, которые создаются из расчета на быструю прибыль.

Гера и Свинчик поженились пять лет назад, и для обоих это был уже второй брак. Мэнди родилась от первого мужа Геры. Пока миссис Суинчик вводила меня в курс семейных дел, я, к своему удивлению, ощутил между Мэнди и отчимом сильную связь, основанную на взаимной симпатии и уважении.

Джойс была значительно старше мужа. Они тоже были женаты лет пять, но детей в браке не нажили, что весьма расстраивало миссис Блантайр. Я уловил слабый, запрятанный глубоко в недра сознания образ: Джойс развешивает на веревке целый ворох ползунков и пеленок.

Джим совершенно точно детей не хотел, зато со всей очевидностыо хотел Геру, скрывая это лишь формально. Как я понял, на Джойс он женился ради денег, о чем, правда, успел пожалеть, но уйти не мог... Видимо, большая часть акций фирмы принадлежала супруге.

Сознание Мэнди защищал надежный блок. Девушка расположилась чуть поодаль, не принимая участия в общей беседе, время от времени хмурилась неясным, скоротечным мыслям, уловить которые мне не удалось. После ужина, когда все принялись запивать еду коктейлями, она в полном одиночестве отправилась на прогулку и долго не возвращалась. Сейчас Мэнди прихлебывала минералку, большую часть времени глядя в стакан и лишь изредка посматривая на присутствующих.

— Мэнди, пора спать, — распорядилась Гера, ловя взгляд дочери, но та не ответила, задумчиво глядя сквозь мать. — Несносная девчонка! Весь день ведешь себя черт знает как, болтаешься где-то. Давай уже, выпей и повеселись хоть немного!

С тем же загадочным выражением Мэнди посмотрела па отчима.

С каждым днем влажность воздуха возрастала, а настроение гостей портилось. Все изнемогали от жары и действовали друг другу на нервы. Даже предполагаемая интрижка между Герой и Джимом заметно потеряла остроту.

На четвертый день постояльцы лишь могли обессиленно валяться на надувных матрасах, а я сновал от стойки на лужайку с полным подносом напитков, потребность в которых не ослабевала ни на минуту. Свое раздражение я сдерживал, подсчитывая в уме копившуюся сумму счета. Едва ли такая мысль приходила в голову моим клиентам, но я тщательно скрывал корыстные мотивы, боясь, что они поймут, насколько мне на руку ситуация с погодой, и из вредности переключатся на воду со льдом.

Мэнди на лужайке не было. Сразу после обеда она вновь испарилась в неизвестном направлении. Надо признать, мне ее не хватало. Пускай мы виделись довольно редко, зато общаться с ней было легко и приятно, и даже остальная компания уже не казалась такой уж несносной. Но и Мэнди не избежала влияния жары: в последние два дня заметно сникла, все надежнее скрывая свои мысли. Если поначалу я воспринимал ее как открытую и искреннюю девочку, то теперь мое мнение начало меняться. Мэнди была настоящей загадкой.

Я подал Гере не помню какой по счету напиток, а в ответ получил изображение неба.

— Похоже, будет гроза, — облегченно и с каким-то странным возбуждением заметила она, — наконец-то вздохнем свободней.

Свинчик выглядел сегодня особенно жалко. Дряблая белесая кожа приобрела огненно-красный оттенок, обещая мучительную боль от солнечного ожога. Бог знает, зачем человек вообще раздевался! Вряд ли ему удалось бы пробудить страсть в супруге своими тучными телесами, милосердно прикрытыми плавками в крупный цветочек.

Смуглый от природы Джим обгореть не боялся. Сейчас он лежал, с легкой ухмылкой глядя на грозовые тучи, наползающие со стороны горизонта. Что-то очень интимное промелькнуло между ним и Герой, но так быстро, что я распознать не успел.

На лужайке появилась запыхавшаяся Мэнди. Свернула с дороги и прямо по траве направилась к нам. Легкая белая рубашка соблазнительно липла к телу, подчеркивая контуры юной груди. Девушка перехватила мой взгляд, и ее огромные карие глаза на миг вспыхнули осознанием своей женственности. Затем она обернулась к любителям горячительных напитков.

— Свинчик! — Волнение и непритворная забота плюс красноречивая картинка: полусваренный омар шевелит клешнями в предсмертной агонии. — Немедленно оденься, сгоришь!

Толстяк послушно поднялся и побрел к гостинице в сопровождении падчерицы, которая не скупилась на садистские образы липкого лосьона и обжигающих прикосновений холодных рук.

Троица на лужайке потребовала очередную порцию напитков. Джойс выпрямилась, сидя в своем шезлонге между Герой и Джимом. Ее мышиного цвета волосы взмокли от пота, задумчивый встревоженный взгляд был прикован к грозовым тучам.

Гроза разразилась во время ужина. Гости уже управились с салатом, отказавшись в один голос от горячих блюд, и теперь ждали десерта — мороженого. Я убирал со стола грязные тарелки, когда ранние сумерки за окном прорезала вспышка молнии. В ту же секунду хлынул ливень. Мощные струи забарабанили по стеклу.

Общение, и без того все более трудное, в наэлектризованном воздухе сделалось совершенно невозможным. Мне пришлось поближе наклониться к Мэнди, чтобы принять заказ.

— Мне, пожалуйста, шоколадное мороженое, — попросила она и добавила: — А еще вы душка.

Я вздрогнул и смущенно оглянулся, угнетаемый непонятным чувством вины. К счастью, никто ничего не заметил. Из-за бушевавшей грозы уловить ничего нельзя было даже с другой стороны стола. Гера и Джим обменялись взглядами, после чего Гера в непонятном волнении облизнула губы.

Постепенно все попытки общаться сошли на нет, и остаток ужина мы провели в полном молчании. Не припомню — ни до, ни после — такой грозы, чтобы совершенно терялся контакт с окружающим миром. Правда, двое из гостей откровенно наслаждались ситуацией, судя по таинственной улыбке Геры и сладострастному блеску в глазах Джима.

Ужин закончился. Кофейная чашка Мэнди, дрогнув в руке, в последний раз звякнула о блюдце. Гера и Джим, словно с нетерпением ждавшие этого момента, одновременно поднялись и спешно направились к выходу. За ними последовали Свинчик, Джойс и, наконец, Мэнди.

Я собрал чашки и отнес на кухню, чтобы помыть их завтра с утра. Удивительно, но вся компания расположилась у стойки бара. Если честно, я надеялся, что дождь не помешает им провести вечер в городе. При моем появлении Гера соскользнула с табурета и подошла вплотную.

— Пожалуйста, скотч, двойной. — Ей пришлось приложить усилия, чтобы дотянуться до моего сознания. — Четыре порции. И еще лимонад.

Я попытался установить контакт с остальными, сидевшими всего в нескольких шагах от меня, но... Ощущение было таким же, как зимой, когда с моря наползает туман. Ты всматриваешься в окно туда, где Птичий утес возвышается над обрывом, и не можешь понять: то ли действительно видишь его смутные очертания, то ли воображение дорисовывает знакомую картинку. И видимость кажется обманчивой: то ли пятьдесят метров, то ли пять.

За окнами вспыхивали молнии, воздух наэлектризовался до предела. В тот вечер я не мог отличить яркие, четкие образы, возникающие в мозгу Мэнди, от серых и невнятных, словно тени, мыслей Джойс. Трудно было понять, есть ли что-то вообще, помимо почти болезненного излучения молний и гнетущего потрескивания электрического фона.

Гера смотрела на буйство стихии за окном. Судя по всему, ночью будет настоящее светопреставление, но уже сейчас, в лучах заходящего солнца, обрыв тонул в тумане, а Птичий утес лишь слабо вырисовывался за плотной пеленой дождя.

— Прошу прощения? — Плохо уловив реплику Геры, я склонился чуть ниже.

— Скучно, когда нельзя пообщаться. И на улицу не выйдешь.

Эта особа словно обвиняла меня в плохой погоде. Да еще и поглядывала выжидающе, как на свадебного тамаду, который, вместо того чтобы развлекать дорогих гостей всякими играми, лениво поплевывает в потолок.

Она кивнула на музыкальный транслятор за стойкой. Я покорно покрутил ручку, хотя обычно не включаю музыку в рабочие часы: слишком мешает общению. Но клиент имеет право на все, особенно если это женщина...

Я добавил громкости, и в голове зазвучала мелодичная композиция в исполнении большого эстрадного оркестра. Мощности трансляции хватило, чтобы перекрыть электрическую бурю. Пускай звучит музыка! В принципе, люблю танцевальные ритмы: так веселее убираться в баре. Музыкальный центр имел лазерную приставку Кстати, очень дорогая модель. Я щелкнул кнопкой, и по комнате заплясали разноцветные, пульсирующие огоньки. Раз, два, три, — мигали они в такт музыке. — Раз, два, три. Красный, голубой, белый — красный, голубой, белый — бар тут же приобрел праздничный вид!

Гости заметно ожили. Гера забарабанила пальцами по стойке, отбивая ритм. Если музыкальную трансляцию временами и перебивала гроза, то светомузыка работала без накладок.

— Потанцуем? — Гера слезла с табурета и подошла к Джиму, протягивая обе руки. Тот встал, подхватил женщину за талию, и они заскользили в вальсе.

Свинчик с тоской взирал на них со своего места. Похоже, себя он не считал достойным партнером в танцах. Да и длинные ногти Геры были сейчас, мягко говоря, опасны для его обожженной солнцем спины. Правда, пару раз он глянул на Джойс, потом на Мэнди, явно прикидывая, стоит ли кого-нибудь из них пригласить на танец, но здравый смысл взял верх, и толстяк, вздохнув, опять уставился на танцующих.

— Джек, можно вас пригласить? — Мэнди решительно откинула панель, выпуская меня из-за стойки. Близко, но целомудренно придвинулась ко мне, и мы закружились в танце. Двигалась она легко и изящно, источая прохладу и умиротворение. Настоящий оазис среди раскаленного, душного помещения. Вскоре я вошел во вкус. Мэнди улыбалась, тщательно пряча мысли. Улыбался и Свинчик, поглядывая на падчерицу с нескрываемой гордостью и умилением.

И тут, в одну секунду, праздник превратился в кошмар.

Вначале я ощутил мощную вспышку гнева, исходящую от Мэнди. В ней смешалось все: боль, ярость, негодование.

Я вертел головой, пытаясь понять, что же произошло, и нечаянно задел Геру с Джимом. Полностью погруженные в себя, они не замечали ничего вокруг, лбы их соприкасалась.

Обрывки шокирующих сексуальных фантазий как громом поразили мое сознание.

Потом ощущение ослабло, потонув в электрических разрядах. Снова усилилось и снова ослабло.

Меня невольно затошнило. Господи, какая мерзость! Воспользовавшись непогодой, эта парочка на виду у всех, включая девочку-подростка, предавалась самой извращенной форме адюльтера, какую только можно представить. Уводя Мэнди подальше, я невольно продолжал видеть образ двух обнаженных тел, слившихся воедино и двигающихся в сладострастном ритме. Поверх картинки накладывалось ощущение грязного злорадного ехидства вперемешку с победным удовлетворением. Сам я отнюдь не ханжа, да и за столько лет в гостинице насмотрелся всякого, но это... Это не укладывалось ни в какие рамки!

— Кажется, я натанцевалась, спасибо, — еле слышно шевельнулось у меня в мозгу. Мэнди побелела как мел. Я разомкнул объятия, и она села, избегая моего взгляда.

Гера и Джим даже не думали останавливаться, с головой, как в омут, окунувшись в свой мир похоти. Оба были бесстыдно спокойны от сознания того, что никто не знал о происходящем, хотя и мог догадываться. Уверен, любовники спланировали все заранее, решив, что гроза — их единственный шанс уединиться в ближайшие две недели...

Наконец они сели передохнуть. Мэнди слегка успокоилась и впервые глянула в глаза отчиму. На лице ее застыло сочувственное выражение. Что-то промелькнуло между ними — не мысль, а нечто на уровне взгляда. Похоже, Свинчик догадался. Ему было явно не по себе.

Поднявшись, толстяк подошел ко мне:

— Наверное, мне лучше прилечь. Неважно себя чувствую: перележал на солнце. Спокойной ночи. — Он кивнул и стал тяжело подниматься по лестнице.

Мэнди буквально задыхалась от гнева, наблюдая за отчимом. Мне тоже не понравилась его слабохарактерность. Ведь подозрения наверняка у него возникли — достаточно было видеть томную улыбку Геры, — но устраивать скандал он не захотел. С другой стороны, глупо кидаться с кулаками на человека за одни только мысли, особенно если не знаешь, что это были за мысли. В таких случаях виноваты всегда обе стороны...

Гера и Джим снова слились в танце. Теперь, когда Свинчик ушел, а Джойс безмятежно дремала в кресле, любовники утратили всякий страх и стыд. Импульсы были настолько сильными, что даже я со своего места перехватил пару образов от Геры.

Мэнди следила с непроницаемым лицом. Покончив с лимонадом, взяла скотч и сейчас сидела, нервно покачивая пустым бокалом.

Губы Джима страстно приоткрылись, Гера сладко зажмурилась.

Дьявол! Неужели они собрались извращаться всю ночь?! Как назло, никаких других клиентов! И вряд ли они заглянут в такую погоду. Сумерки сгущались, дождь лил стеной. Нет, пора выключать музыку.

Время шло.

Мэнди куда-то исчезла, ее кресло опустело. Должно быть, выскользнула проведать Свинчика, пока я подсматривал за любовниками.

На лестнице послышались шаги — Свинчик спускался вниз. Мне удалось поймать картинку: судя по всему, он собирался положить конец веселью. Набирался смелости, сидя в номере. И в самом деле, все зашло слишком далеко.

Наверное, Мэнди его просветила.

Свинчик похлопал Джима по плечу Тот повернулся и выпустил Геру. Я уже приготовился смотреть, как обманутый муж врежет ему правой, но получилось иначе. Обняв жену за талию, Свинчик неуклюже продолжил танец. Совершенно потрясенная поступком мужа, Гера с трудом попадала в такт.

Джим опустился в кресло и нервно следил, как пара кружит по узкому пространству импровизированной танцплощадки. На лице его отразилась целая гамма противоречивых чувств. Свинчика он разглядывал почти с уважением, хотя тот выглядел откровенно нелепо на фоне Геры, которая была выше на добрый дюйм. Супруги вальсировали довольно долго, но едва ли их мысли занимал танец.

Признаюсь, такая комическая развязка меня разочаровала.

Вскоре Свинчик проводил жену на место и направился к стойке.

— Где Мэнди? — требовательно спросил он.

— Даже не представляю, — пожал я плечами. — Разве она была не с вами?

— Нет. И в номере пусто. Я проверил, перед тем как спуститься... Гера! — Мощный импульс тревоги тараном пробил помехи. — Ты не знаешь, где Мэнди?

В ответ донеслось слабое, сконфуженное «нет». Мне вдруг стало безумно любопытно, что же произошло между четой во время танца.

— Когда ты ее видела в последний раз?

— Наверное, час назад, точно не помню. В конце концов, она уже взрослая и в состоянии о себе позаботиться.

— Побойся бога, Гера! Ей всего четырнадцать! Что здесь вообще происходит? С чего бы девочка ушла гулять в такой ливень? Там ведь темно так, что через два шага ничего не видно. А если она упала с обрыва?

Все сгрудились вокруг Свинчика, ощущая нарастающую тревогу. Странным образом он смог полностью взять инициативу в свои руки. Его беспокойство за Мэнди вместе с осознанием ими своей вины разом сломали привычную модель отношений.

— Надо срочно ее искать! — поддержала Свинчика Джойс, пока Гера и Джим нерешительно мялись у стойки. — Я принесу дождевики. Джек, у вас найдется фонарик?

Через считанные минуты мы высыпали на лужайку. В лучах фонариков дождевые струи отливали серебром. Вспышки молний время от времени освещали все вокруг мертвенно-бледным светом.

— Мэнди! Мэнди! — надрывался Свинчик, пытаясь пробиться сквозь электрические помехи.

— Бесполезно, так ее не дозваться, — нетерпеливо перебила Джойс. — Давайте лучше сразу искать. Да быстрее вы, вдруг девочка ранена.

Мы разделились. Свинчик и Гера побежали к деревне, я двинулся назад по дороге, а Джим и Джойс остались обыскивать площадку над обрывом. Несмотря на дождевик, я моментально промок. Вода стекала за шиворот, влажные брюки неприятно липли к ногам, в ботинках хлюпало. Прошагав с полчаса, я, как и было оговорено, повернул обратно. Все уже собрались у обрыва и дожидались меня. Мэнди среди них не было.

Свинчик направил луч фонарика вниз:

— А если... — Он оборвал мысль, но я успел поймать смутный образ летящей с обрыва девичьей фигурки.

— Бред! — злобно метнула Гера.

— Она ушла засветло. Может, просто не рассчитала время? — робко предположил Джим.

— Когда мы ее найдем, если, конечно, найдем, — вдруг с горечью продолжил Свинчик, роняя мысли, словно булыжники, — нам, Гера, предстоит очень серьезный разговор. Есть пара моментов, которые давно пора прояснить.

— Не понимаю, о чем ты! — нервно отозвалась жена. — Ей просто захотелось прогуляться назло нам, да и вообще сегодня весь день она вела себя странно... — К Гере ненадолго вернулось прежнее самообладание. — Вот с кем у нас будет серьезный разговор! Девчонка заслужила хорошую взбучку. Вернется — я ей устрою. Напугала нас до смерти.

— Заткнись! — зло прошипел Свинчик. — Мэнди! Мэнди!

Остальные отчаянно прощупывали наэлектризованную тишину. Ответа не было. Мы топтались под проливным дождем, не зная, что предпринять.

И вдруг...

Теперь я точно знал, где Мэнди. Скорее! Нельзя терять ни минуты!

Я уверенно двинулся по кромке обрыва. Остальные недоверчиво последовали за мной.

— Ждите здесь! И все время светите на меня, особенно когда буду перебираться на ту сторону, потом станет легче. Только учтите: оттуда не дозовусь.

Луч моего фонарика выхватил из темноты грубый силуэт Птичьего утеса.

Я сунул фонарик в зубы и осторожно сполз с обрыва к опасному мостику из сланца. Там опустился на четвереньки и двинулся вперед, радуясь, что не вижу бушующих волн далеко внизу. Пятна света от других фонарей то скользили поверху, озаряя неровные уступы скалы, то вдруг исчезали в зияющей бездне.

Добравшись до Птичьего утеса, я переложил фонарь в руку и стал карабкаться наверх.

Ливень заметно ослаб. Яркие вспышки молнии изредка прорезали чернильный мрак ночи, и тогда на поверхности скалы проступала каждая трещинка. Вдруг вспомнилась жуткая картинка, полученная от Мэнди несколько дней назад: Птичий утес рушится, исчезая в бурлящей бездне. Я старался выкинуть эти мысли из головы, но все равно вздрагивал от каждой молнии, прикидывая, куда она может ударить. Внизу яростно плескались волны, острые крошащиеся камни были скользкими на ощупь. Иногда цепляться приходилось обеими руками. Тогда я снова брал фонарик в зубы и полз уже по памяти.

Карабкаясь, я что-то бормотал про себя — наверное, ее имя. Просто чтобы отвлечься от происходящего. Ужасно, до смерти боюсь высоты. Так, бормоча, я упорно двигался вверх.

Последний рывок! Отлогая площадка и очередная вспышка, высветившая бледное, испуганное лицо...

Мы обступили кровать Мэнди, искренне радуясь благополучному исходу. Все стычки и обиды успели забыться. Главное, девочка не пострадала.

— Простите, — извинялась она. — Кажется, я упала в обморок.

Действительно, едва мы оказались в безопасности, Мэнди потеряла сознание.

— Джек, спасибо огромное! — продолжала она. — Угораздило же меня так глупо застрять!

— Лучше скажи, как ты додумалась пойти гулять в такую погоду?! — Теперь, когда все было в порядке, участие Геры снова уступало место раздражению.

— Сама не знаю... Наверное, стало скучно. Надоело сидеть в баре, да и дождь практически прекратился. Вот и решила взобраться на утес... и застряла.

Я был уверен, что Гера продолжит отчитывать дочь, но она, как ни странно, молчала. На щеки Мэнди вернулся румянец, пугающая бледность исчезла. Вот что значит молодость! Лично мне для восстановления сил требовалась хорошая порция скотча и долгий, глубокий сон.

Тем временем Гера переключилась на меня:

— Как вы догадались, где искать? — За суровым тоном легко угадывалась искренняя благодарность. — У меня самой очень острое восприятие, но с такими помехами... У вас, похоже, внутри настоящий радиолокатор.

— Понятия не имею, как это получилось, — скромно потупился я. — Не преувеличивайте, до радара мне далеко. Думаю, все дело в отражении сигнала. Должно быть, расщелина в скале, где была Мэнди, усилила импульсы и направила в мою сторону. В грозу чего только не случается...

Ну и хватит, не объяснять же им подлинную причину.

Повисла неловкая пауза, похожая на ту, что возникает в приемные часы в больнице у постели пациента. Мы стояли вокруг кровати, наблюдая, как Мэнди ворочается под простынями, пока наконец веки ее не сомкнулись, а дыхание не стало размеренным и спокойным. Девочка заснула.

Мы еще немного потоптались рядом, поправляя простыни и мешая друг другу, а после вышли. Бросив последний взгляд на дочь, Гера тихонько прикрыла дверь и робко улыбнулась Свинчику, а он улыбнулся в ответ. Похоже, намеченная ссора осталась в прошлом.

— Пойдем, Джим! — Джойс решительно взяла мужа за руку. — Пора спать. Мы же собирались выехать пораньше.

— Как? Вы уезжаете? — не поверил я.

— Да. Мы тут немного поговорили... В общем, завтра мы с Джимом отправляемся на побережье. Отдохнем там денек — другой. Сами посудите, что хорошего в том, чтобы проводить отпуск, видя перед собой одни и те же лица. Согласны?

Джим слушал и кивал, покорно улыбаясь.

Блантайры развернулись и пошли в номер, трогательно держась за руки.

Вот она, правда жизни: чтобы образумить людей, бывает достаточно хорошей встряски.

Облако пыли приближалось, сопровождаемое мощным ревом турбин. Сделав поворот, маленький спортивный автомобиль свернул с дороги и прямо по траве помчался к обрыву. Двигатель стих, и машина плавно осела, остановившись в нескольких шагах от меня.

Наружу выпорхнула девушка, и я взял ее руки в свои. Она стала выше, темные волосы заметно отросли. Почему-то считается, что девочки, вырастая, обязательно становятся жеманными и кокетливыми, но к моей гостье это не относилось. Она просто выросла очень красивой, вот и все.

Она улыбнулась, и я, повинуясь внезапному порыву, поцеловал ее в губы. Поцелуй длился недолго, потом мы оба в смущении отпрянули.

— Так вот как ты встречаешь новый персонал! — улыбнулась она, как обычно отправляя мне четкие, ясные образы. — Понятно теперь, почему здесь никто не хочет работать. Пугаешь людей прямо с порога. Если бы мама знала о твоих привычках, никогда бы не отпустила меня одну.

— Думаю, мать рада избавиться от тебя хотя бы на пару месяцев, — парировал я. — В любом случае, очень рад тебя видеть, Мэнди. Очень мило с твоей стороны пожертвовать каникулами, чтобы помочь мне с делами.

— Ну... — Мэнди слегка смутилась. — По правде говоря, никаких каникул и нет. На прошлой неделе я бросила школу. Совсем. Буду теперь работать.

— Ага, — хмыкнул я неопределенно, раздираемый противоречивыми чувствами. В конце концов, не так уж и много мне лет. Тридцать семь... Разве много? Просто Мэнди слишком молода... С другой стороны, она ведь вернулась. Знала и вернулась. Я признался ей той ночью на утесе... А почему бы и нет, в конце-то концов!

— Значит... ну, это... тебе не обязательно ехать домой к началу учебного года?

— Нет. — Еще одна лукавая улыбка и озорной взгляд.

Мэнди покрутила головой, окидывая взглядом море, скалы, гостиницу, Птичий утес.

— А здесь все по-старому, так тихо, спокойно... Я понимаю, почему ты не переносишь большие города.

В яблочко, девочка моя, точнее не скажешь!

Знаю, что нелегко, но постарайтесь представить, что такое для меня жить в большом городе. Бесконечный гул ракет, непрерывное стрекотание автолетов, скрежет и лязг экскаваторных ковшей, завывание и рев автомобильных турбин. Не представляете? Да где уж вам!

Люди двадцатого века сразу бы поняли, о чем речь. Тогда о возможности слышать мысли других знали лишь понаслышке, а слуховые нервы не утратили своей функции. С нынешними технологиями, когда повсюду такая убийственная какофония, слух превратился в настоящий источник боли и постепенно атрофировался за ненадобностью.

Конечно, вам сложно это представить, потому что вы не слышите. В отличие от меня.

Кто я? Вы считаете это уродством? Пережитком прошлого?

Но что бы вы ни думали, я благодарю Бога за то, что он создал меня таким. Ведь именно это первобытное чувство помогло мне найти Мэнди, когда она, движимая неосознанным инстинктом, решила забраться на Птичий утес. Оказавшись в ловушке, там, на вершине, в грозу, не в силах дотянуться до людей телепатически, она выплеснула страх самым древним, примитивнейшим способом.

И лишь я один услышал ее крик.

Карамба

Корабль был небольшой — тесное временное пристанище. Двое стояли перед экраном внешнего обзора. На их лицах отражались противоположные эмоции. Серебристо-зеленая планета на экране медленно увеличивалась в размерах. Изредка картинку искажали непродолжительные помехи. Корабельное оборудование было далеко не новым, как и сам корабль, отработавший много лет, повидавший немало звезд.

То же самое можно было сказать и о Бэнкрофте. На приближающуюся планету он взирал с легкой скукой человека, не раз видавшего подобные картины вообще и данную планету в частности. Скотт же, напротив, жадно изучал изображение. Они вообще были очень разные. Бэнкрофт — коренастый и склонный к полноте; его лицо бороздили морщины и покрывали отметины, оставленные атмосферами различной степени враждебности. А Скотт, двадцатипятилетний подчиненный Бэнкрофта, — высокий, стройный, с по-юношески свежей кожей.

— Теперь уже недолго, — сказал Бэнкрофт. — Пока не приземлились, хочу предупредить. Ни в коем случае не раскрывай карамбианам цель своего визита. Я сочиню какое-нибудь объяснение, а ты только поддакивай.

— Почему? — удивился Скотт.

— Потому что у них иные взгляды на мир. А их вождь вбил себе в голову, что мы держим братьев наших меньших на положении рабов. Однажды он посетил Землю и какой-то кретин сводил его в зоопарк. Вождь очень расстроился.

— Понятно. Тогда, значит, я выбрался подразмять ноги?

— Отлично. Теперь, я думаю, мы предусмотрели все...

— Хорошо бы еще раз пройтись по всем пунктам. — Скотт всегда стремился выжать отовсюду максимум информации. Он никак не мог утолить свое любопытство. Но, сколько бы ни узнавал, все ему было мало.

Бэнкрофт устало вздохнул. Энтузиазм Скотта утомлял его. Как, впрочем, и сам Скотт — его сверкающие очки, узкое лицо с острым подбородком, его неиссякаемая энергия. Он не решался сказать об этом прямо, растолковать, что вот доживет Скотт до его, Бэнкрофта, лет и все планеты станут для него похожи одна на другую, да и на инопланетян он будет смотреть как на людей, а не как на любопытную форму жизни.

— О чем ты хочешь услышать?

— Обо всем. Об особенностях местности, о формах жизни, о климате и составе атмосферы. Обо всем. — Скотт достал из нагрудного кармана ручку, из бокового кармана — блокнот и занес первую над последним, демонстрируя готовность впитывать мудрость Бэнкрофта, квинтэссенцию многолетнего опыта. Скотт уважал чужой опыт, поскольку не имел своего. Он закончил колледж по профессии биоэколог и сейчас выполнял свое первое задание. От него требовалось разобраться в происходящем на Карамбе, планете хоть и второстепенной, но, тем не менее, полноправном члене Союза.

— Мне кажется, будет лучше, если ты увидишь все своими глазами, — осторожно предложил Бэнкрофт. — На тебя не будут давить чужие стереотипы, и ты сохранишь свежий взгляд на мир.

— Да, конечно, — горячо согласился Скотт, и Бэнкрофт немного расслабился. — Тогда расскажите о планете в общих чертах. Какова она?

Бэнкрофт снова вздохнул. Из-за Скотта он чувствовал себя стариком.

— Карамба — сравнительно молодая планета, — начал он, — единственная в своей системе. На ней много вулканов, поэтому почва имеет пористую структуру.

Скотт делал заметки.

— ... пористую структуру. Дальше.

— По всем признакам, на планете наступает что-то вроде ледникового периода. Возможно, меняется угол наклона ее оси. В обычных условиях это не приводит к катастрофе: живые существа просто мигрируют в более теплые регионы. Но на Карамбе всего один континент, и к тому же небольшой. Остальную часть планеты занимает океан. Иначе говоря, им здесь некуда бежать.

— Интересная проблема. — Скотт блеснул очками, ожидая продолжения.

— Я смотрю на это иначе, — резко возразил Бэнкрофт. — На мой взгляд, это трагедия. Лично мне карамбиане нравятся. Пусть и выглядят они необычно, но... у меня среди них друзья. Я много раз прилетал сюда за шуумом, и с ними приятно иметь дело. Они отличные ребята, ни разу не обманули, даже не попытались. Сейчас, когда добыча шуума упала, они извиняются, вместо того чтобы взвинчивать цены.

— Не очень-то по-деловому.

— Не очень. И я уважаю их за это. Всю жизнь я торгуюсь с упрямыми, сварливыми инопланетянами, и поездки на Карамбу для меня что-то вроде отдыха. Их вождя зовут Мор. Я его знаю уже двадцать лет. Нечасто встретишь столь деликатного человека.

— Человека! — фыркнул Скотт. — Вы как будто считаете себя одним из них. Скажите, они действительно выглядят как на этом фото? — Он показал фотографию, на которой была запечатлена группа карамбиан у груды шуума. Бэнкрофт в футболке и шортах выглядел среди них неуместно. Одной рукой он обнимал карамбианина, покрытого наростами больше других. Судя по фотографии, рост карамбиан достигал двух метров, а обхват — около метра. Они были похожи на покрытые сероватой кожей колонны, почти совершенно ровные, за исключением тонкого, свисающего щупальца, отходящего от тела на высоте двух третей роста. Ближе к верхушке колонны, сразу над маленьким круглым ртом, располагался единственный глаз. Венчало колонну воронкообразное подвижное ухо. Все вместе это выглядело как отпиленная слоновья нога с прилепленным сверху серовато-желтым цветком.

— Не обманывайся их внешностью, — заметил Бэнкрофт. — Они вполне разумные существа.

— Интересно, а как у них с сексом? — хихикнул Скотт, забывая про научный подход и вглядываясь в фотографию.

Карамбиане не имели видимых половых органов. Вопрос карамбианского секса служил предметом многочисленных дискуссий. Биологи с удовольствием дискутировали на эту тему, тем более что сами карамбиане проявляли сдержанность в данном вопросе. Биологи пришли к выводу, что процесс совокупления, скорее всего, доставляет карамбианам невероятное наслаждение и сопровождается острым чувством вины (последнее уже предположили психологи). Об этом были написаны серьезные работы, выдвигавшие самые необычные теории.

— Не знаю, — отрезал Бэнкрофт. — Не спрашивал. И тебе не советую. Помнится, на Фестивале Земли вождя Мора окружила толпа репортеров. Они не придумали ничего умнее, чем без конца повторять этот глупый вопрос. И если уж репортеры не выудили ничего, я сомневаюсь, что это удастся тебе. Также не спрашивай, откуда берется шуум. Это один из самых строго охраняемых секретов Вселенной.

— Ясно. — Скотт почувствовал легкое раздражение. — Должен заметить, вы не кажетесь любознательным человеком. Ваше отношение трудно назвать научным подходом.

— Я торговец, — коротко ответил Бэнкрофт.

— Вы упустили такую возможность! — Очки Скотта снова сверкнули. — Вы могли изучать планету, получая информацию, что называется, из первых рук. Монологист многое бы отдал за это!

— Монологист?

— Биолог, специализирующийся на жизненных формах типа карамбиан. То есть на моноподах. На одноруких, одноногих, одноглазых и так далее. Удивительные существа! Я прочитал о них все что нашел, когда узнал о назначении. А вы знаете, что лишь одна похожая раса из уже открытых...

— Пристегнись, Скотт. Мы приземляемся.

— А вот и они, — пробормотал Бэнкрофт, стоя у иллюминатора.

— Ничего себе! Они и правда удивительны! — Скотт протер рукавом стекло и прищурился, стараясь проникнуть взглядом сквозь постепенно оседающее облако серого вулканического пепла.

Метрах в двухстах поодаль неподвижно замерли серые монолитные фигуры. Пятеро карамбиан внимательно наблюдали за кораблем.

— Они подойдут ближе, как только осядет пыль и мы выйдем наружу, — пояснил Бэнкрофт. — Они бережно относятся к своему зрению. Из-за того что у них единственный глаз, они стараются не подвергать его риску. Например, никогда не выходят к океану, потому что вода в нем соленая и они боятся попадания брызг в глаз. Прибрежные районы здесь почти не заселены.

Воодушевленный Скотт обрушил на Бэнкрофта поток вопросов. Пока тот выкладывал все что знал о фобиях моноподов, пыль осела, и люди выбрались через люк на лестницу. Воздух мало чем отличался от земного, но Скотт принюхался и сморщился: в воздухе чувствовался запах серы.

Как только люди спустились к подножию лестницы, группа карамбиан начала подпрыгивать на месте, поднимая клубы пыли своими основаниями. Внезапно они тронулись с места и направились в сторону Скотта и Бэнкрофта. Передвигаясь прыжками, они напоминали ожившие кегли. Скотт усмехнулся: до чего же нелепое зрелище! Может, если бы карамбиане прыгали в унисон, в едином ритме, это выглядело бы не столь абсурдно?

Усмешка Скотта угасала по мере приближения туземцев: от их прыжков задрожала земля, сначала мелко, потом все сильнее. От этих огромных, увесистых существ исходило ощущение опасности. Их тонкие щупальца выглядели достаточно сильными, чтобы повалить человека на землю и потом раздавить широким основанием...

— Приветствую, друг Бэнкрофт, — прозвучал глубокий, низкий голос. Слова были произнесены на универсальном языке, но в странной манере: отрывисто, с четким разделением звуков, словно серия быстрых отрыжек.

— Привет, Мор, — ответил Бэнкрофт. — Очень рад тебя видеть. Это — Скотт. Он... э-э-э... сопровождает меня в поездке, чтобы поднабраться опыта.

— Приветствую, друг Скотт.

Скотт неуверенно протянул руку и тут же почувствовал, как ее крепко сжало кожистое щупальце. Он встретился взглядом с Мором и вздрогнул, когда огромный глаз ему подмигнул. Предположив, что это местная форма приветствия, Скотт поспешно подмигнул в ответ, чтобы не обидеть гигантского негуманоида, железной хваткой удерживающего его руку.

Бэнкрофт с усмешкой наблюдал за ними, понимая, что все дело в очках Скотта: они совершенно заворожили Мора. Старый вождь был очень впечатлителен.

Некоторое время они обменивались любезностями, после чего Мор представил людям остальных членов группы. Потом Бэнкрофт перешел к делу:

— Как твоя деревня, Мор? Процветает?

Брюшной насос Мора заметно пульсировал под серой кожей.

— Нет, друг Бэнкрофт. Дела становятся только хуже... Шуума все меньше. Мне очень жаль, но на этот раз мы предложим совсем немного.

— Не беспокойся, я дам хорошую цену... Если позволишь, мы задержимся у вас на пару деньков. Кораблю требуется мелкий ремонт, да и Скотт хочет поизучать вашу растительность... — Бэнкрофту совсем не хотелось обманывать моноподов, но он хорошо знал, как карамбиане относятся к предложениям о помощи. Казалось, они сознательно стараются не допустить, чтобы им помогали.

— Моя деревня — ваша деревня, — ответил Мор не задумываясь. — Добро пожаловать!

Скотт зачарованно наблюдал, как ускоряется брюшной насос монопода, мощными ударами отбивая такт под сморщенной кожей. Казалось, что там скрыт огромный поршень с ходом более полуметра. Поршень набрал обороты, Мор начал подпрыгивать, развернулся и поскакал по утоптанной тропинке в сторону деревни. Остальные последовали за ним.

Поначалу Скотт пытался идти по серой, пепельного цвета почве, но она оказалась такой пористой и мягкой, что при каждом шаге он проваливался по щиколотки в землю. Наконец он отказался от своей идеи и пошел вслед за Бэнкрофтом по узкой твердой тропинке, утоптанной почти на полметра ниже уровня земли бесчисленными проходами моноподов.

— Может, лучше устроить опорную базу на корабле? — шепотом спросил Скотт у Бэнкрофта. Они шагали позади Мора и его свиты — колонны прыгающих, сотрясающих землю монолитов.

— Нет, — тихо ответил Бэнкрофт через плечо. — Это невежливо. Деревня вполне сносное место. Специально для меня они там держат хижину. Нельзя пренебрегать их гостеприимством.

— Понятно. — Скотт с тоской оглянулся на чистый и сверкающий под полуденным солнцем корабль. Потом неприязненно посмотрел на деревню — кучку темных безликих куполов прямо по курсу. Сравнение порождало депрессию. Скотт с трудом допускал, что в деревне есть водопровод и горячая вода. И, самое главное, каковы здешние уборные?

— Вот мы и пришли. — Бэнкрофт откинул закрывающую вход завесу из сухого растительного материала. — Это наш дом.

Скотт коротко взглянул на Бэнкрофта, пытаясь уловить сарказм.

— Это?

Изнутри дом представлял собой одно круглое помещение, сходящееся куполом вверх. Полом служил неравномерно утоптанный слой вулканического пепла. Окон не было вообще. У стены напротив входа разрослась небольшая колония серых сферических грибов. На полу валялась куча невыделанных шкур. Бэнкрофт наклонился и разделил их на две части.

— Ты только посмотри, Скотт, какая роскошь! Может, ты не отдаешь себе отчет, но твоя постель стоит приблизительно два миллиона юникредиток.

— Невероятно! — Скотт поднял одну из шкур и подошел к входу. — Боже правый! — пробормотал он в изумлении. В его руках была идеальная невыделанная шуум.

Вечером они сидели на корточках в хижине Мора, а вокруг них возвышались вождь и четверо старейшин. Все пили курм, сильнодействующий дистиллят, который деревенские гнали из хлыст-дерева с помощью аппарата, завезенного Бэнкрофтом несколько лет назад. Познакомив простаков с алкоголем, Бэнкрофт не испытывал угрызений совести, и на то были свои причины.

— То есть вы снабдили их самогонным аппаратом? — раздраженно спросил Скотт, опуская кружку. — Но это же низко! Вы же знаете законы Союза. Нет ничего позорнее, чем спаивать невинных живо... э-э-э, невинные формы жизни. Ради всего святого, для чего вы это сделали?

— Мне нравится считать себя знатоком местных напитков. Особенно напитков собственной рецептуры, — беспечно ответил Бэнкрофт с обезоруживающей улыбкой, главным предназначением которой было вызвать раздражение, — и это удалось. — Мне надоел наш корабельный джин, а в этом напитке есть нечто такое, из-за я стремлюсь вернуться сюда.

— Просто свинство. Я вынужден доложить об этом.

— Полегче, Скотт. Я же пошутил. На самом деле карамбиане пьют, только когда я здесь, и к тому же малыми дозами. Им не нравится иметь дело с хлыст-деревом, у которого встречаются экземпляры с раздвоенным стеблем вместо привычного одного. Это кажется неестественным в мире, где вся жизнь основана на числе один. Они думают, что это проявление зла. Им понадобилась уйма времени, чтобы свыкнуться с моей двуногостью.

Греховный курм отлично согревал, и Скотт слегка оттаял.

— Надеюсь, вы правы, Бэнкрофт. Чертовски надеюсь. Ей-богу, если б я решил, что вы спаиваете этих уродцев... — Он с тревогой взглянул на огромные фигуры.

— Вообще-то карамбиане по своей природе склонны к воздержанию. Они предпочитают сохранять ясную голову.

— Это всего лишь слова. — Скотт сделал еще глоток. Определенно, в напитке что-то есть...

Он решил отложить вопрос до лучших времен и приберечь как козырной туз. Если у него возникнут разногласия с Бэнкрофтом, он всегда сможет использовать этот козырь. Скотт мысленно улыбнулся, подумав, что Бэнкрофт теперь у него на крючке.

— А все же неплохая штука этот курм, — заметил он после долгого молчания.

Но Бэнкрофт сосредоточенно слушал Мора, который рассказывал о бедах, постигших деревню и всю расу моноподов.

— Зимы становятся все холоднее, и лето уже не такое теплое, как раньше. Добыча шуум падает. С каждым годом на продажу выделяется все меньше и меньше... а в деревне все больше пустых хижин. У нас накопилось много денег, но что толку в богатстве, если твой собственный дом становится тебе враждебен?

— Это все, что вы заготовили со времени моего последнего приезда? — Бэнкрофт указал на ворох шкур в центре помещения.

— Все, и еще шесть шкур в твоей хижине. Итого пятнадцать. И к тому же не лучшего качества.

Бэнкрофт печально улыбнулся:

— Ты не должен так говорить, Мор. Так не говорят хорошие коммерсанты. Мне шуум кажется вполне нормальным. Скотт, взгляни-ка. Редкое зрелище — шуум в первозданном виде.

Скотт протянул руку и осторожно вытащил из кучи одну шкуру. Он положил ее к себе на колени и попытался сфокусировать непослушные глаза. Грязноватая шкура ничем не отличалась от тех, что лежали в их хижине: необработанная, она была не такой привлекательной, как красивые пушисто-кожаные пальто, столь ценимые женщинами Земли. Основа меха была в порядке: мягкая кожа с невероятно тонкой текстурой. Но сам короткий мех, состоящий из тонких шерстинок, был матовый и темный, и шкура в целом, казалось, требовала основательной чистки. Скотт отбросил шкуру обратно в кучу и вытер руки о штаны.

— Просто удивительно, какие чудеса творит выделка, — заметил он. Слова прозвучали не слишком вежливо.

Подкрался вечер, зажглись лампы. Воздух в куполообразной хижине стал горячим и густым. Курма было выпито достаточно. Наконец Бэнкрофт поднялся на ноги и помог встать Скотту. Вместе они вывалились на ледяной, колючий ветер, оставив карамбиан дремать в хижине. Моноподы спали стоя, прикрыв веком единственный глаз.

— Ну что ж, — сказал Бэнкрофт после завтрака, — пора показать тебе, что тут к чему.

Настроение у Бэнкрофта было слегка садистское. Он отметил, что на этот раз взял над Скоттом верх. Тот сидел на полу, обхватив голову руками, и явно не желал ничего, кроме как забыться, зарывшись обратно в шкуры шуум. Сам же Бэнкрофт, привычный к курму, чувствовал избыток энергии. Больше такого шанса могло и не представиться, поэтому Бэнкрофт намеревался выжать из ситуации максимум возможного.

Опираясь о шершавую стену, Скотт с кряхтением поднялся, вслед за Бэнкрофтом вышел из хижины и зажмурился от яркого света. Десять минут спустя они уже шагали по ноздреватой почве, похожей на толченую пемзу, выбеленную свирепым солнцем. На небе цвета синего металлика не было ни облачка, но разреженный воздух тем не менее оставался прохладен.

— Здесь когда-нибудь идет дождь? — поинтересовался Скотт.

— Только на Великой равнине Ко. Она впереди в пятнадцати километрах, за хлыст-рощей. Ветер здесь дует только со стороны океана и только в глубь материка. Великая равнина лежит в центре континента, и воздух поднимается над ней в течение всего дня, привлекая влажные массы с океана. Ночью влага конденсируется и выпадает. Если верить местным, дождь идет на равнине каждую ночь.

— Откуда берут воду в деревне?

— Из колодцев. Ни рек, ни водоемов здесь нет. Грунт слишком пористый.

Головная боль немного утихла. Скотт нацепил солнцезащитные очки и, щурясь, оглядел залитый солнцем невыразительный ландшафт. Одна сухая земля повсюду, насколько хватало глаз. И лишь утоптанная тропа, по которой они шли, вносила разнообразие в унылый пейзаж. Прямая, словно стрела, она убегала туда, где бриллиантовая дымка отмечала начало хлыст-рощи. Иных признаков растительности не наблюдалось, и мертвый воздух пах серой.

— Что это? — спросил Скотт. Навстречу людям по тропе двигалась большая серая фигура. За ней клубилось облако пыли.

— Ах да. Вот и вторая из твоих любопытных форм жизни, Скотт. Гигантский гастропод, если я прав, в сопровождении карамбианина.

Скотт молча проглотил покровительственный тон Бэнкрофта, ради того чтобы получить больше информации.

— Гастроподы — земноводные семейства улиток, — продолжал Бэнкрофт. — Достигнув зрелости, мигрируют в глубь континента. Это очень удобно для карамбиан, которые приспособили их для перевозки грузов. И ходят слухи, что именно гастроподы являются источником шуума. Однажды Мор проговорился, что мехом выстлана внутренняя поверхность их раковин. Хочешь верь, хочешь нет. Лично я считаю это сознательной дезинформацией.

Существо подошло ближе, и Скотт разглядел, что оно и вправду напоминает огромную серую улитку пятиметровой длины — она передвигалась при помощи энергичных волнообразных движений. Вокруг гигантской раковины была повязана толстая веревка, конец которой спускался к четырехколесной повозке, груженной зелеными побегами и грибами белого цвета. Посреди этой груды, покачиваясь в такт колыхающейся повозке, стоял карамбианин и, судя по всему, дремал.

Из закругленного передка гастропода торчала антенна, заканчивающаяся сферическим глазом. Словно стрела, она была нацелена в небо. Животное ползло по тропе, ориентируясь частью по памяти, частью на ощупь.

Пока Скотт размышлял, стоит ли сойти с тропы, чтобы оставить громыхающей повозке как можно больше места, антенна гастропода резко наклонилась вперед и завибрировала. Обнаружив впереди помеху, гастропод явно испугался. Шарахнувшись в сторону, он сполз с тропы, пропахал мягкую почву и зарылся в нее, подняв облако пыли. Несколько мгновений повозка по инерции катилась навстречу Бэнкрофту и Скотту, пока натянувшаяся веревка не дернула ее вбок. Повозка свернула, и передние колеса въехали на резко повышающийся край тропы. Карамбианин вывалился из своего гнезда и грохнулся на тропу, да так, что вздрогнула земля. Теперь он лежал ничком, звеня от ужаса и слабо шевеля щупальцем.

— Нужно поднять его как можно скорее! — взволнованно крикнул Бэнкрофт.

Они бросились к беспомощной фигуре. Брюшной насос карамбианина судорожно трепетал — его работе мешала утоптанная почва тропы. Карамбианин дышал неглубоко и прерывисто.

— Постарайся держать тело ровно, друг! — приказал Бэнкрофт.

Карамбианину хватило сознания понять и выполнить приказ. Бэнкрофт и Скотт просунули руки под верхнюю часть туловища. Вес был немаленький, но на счет «раз-два» они сумели приподнять верхнюю часть монопода, пронести ее, двигаясь по кругу, к повозке и, приподняв, забросить на край. Монопод некоторое время не двигался, оставаясь под углом сорок пять градусов. Его насос жадно закачивал воздух и восстанавливал кровообращение.

— Готов? — наконец спросил Бэнкрофт, заботливо всматриваясь в глаз существа.

Получив слабое подтверждение, Бэнкрофт забрался под монопода, уперся спиной в толстое жесткое тело и с кряхтением отжал его в вертикальное положение. Поначалу карамбианин раскачивался из стороны в сторону, так что Скотт чуть не бросился ему на помощь. Но потом стойка монопода стала более уверенной, и работа насоса стабилизировалась.

— Благодарю тебя, друг Бэнкрофт. И тебя, друг Скотт. Большое спасибо вам обоим.

— Не за что, — пробормотал Скотт. — В самом деле это моя вина: вовремя не освободил дорогу. — Против воли он почувствовал вдруг симпатию к моноподу, такому сильному в обычных условиях и такому беспомощному в ситуации, которую человек разрешил бы в одно мгновение. Скотт стряхнул с бока карамбианина прилипшую пыль и кусочки земли.

Бэнкрофт посмотрел на Скотта с удивлением.

— Думаю, теперь с ним все будет хорошо, — сказал он, когда они продолжили путь по тропе. — Они не такие уж и пугающие, когда узнаешь их поближе, верно? — Он улыбнулся самому себе, отряхивая куртку от пыли. Сзади донеслась серия глухих ударов — оживший карамбианин тяжело попрыгал к задней части повозки, вскочил на нее и занял прежнее положение среди груза.

— Теперь понимаешь, почему они так осторожничают с курмом? — спросил Бэнкрофт. — Способность сохранять равновесие — для них вопрос жизни и смерти. Как только они падают, насос практически перестает функционировать. Поток крови замедляется и дыхание затрудняется так, что они не могут даже позвать на помощь.

— Странно, что такая уязвимая форма жизни смогла сохраниться, — заметил Скотт.

— Нет конкуренции, вот и выжили. Другие способные передвигаться существа из тех, что я здесь видел, — гастроподы и моноптеры, вряд ли могли стать эволюционными конкурентами. Первые уж больно неповоротливы, а вторые размером не вышли.

— Сегодня утром я поймал моноптера, — сообщил Скотт. — В хижине. Удивительное насекомое. Вы когда-нибудь рассматривали их вблизи?

— Это они рассматривали меня вблизи. В прошлый приезд я уснул, не намазавшись мазью. Проснулся посреди ночи — один из них сидит у меня на руке. Воткнул длинный яйцеклад и откладывал в меня бог знает что. Никогда не забывай про мазь, Скотт.

— Это не яйцеклад, — объяснил Скотт. — Хоботок моноптеров предназначен для всасывания, а не откладывания.

— Вот оно что. — Бэнкрофту очень не понравилось, что его поучает неопытный мальчишка. — Он выходил из нижней части тела насекомого, вот я и решил, что это яйцеклад.

— Нет, он сосал вашу кровь, — поморщился Скотт. — Кстати, анатомически он очень похож на моноподов. В его теле тоже есть насос, который отвечает за процесс всасывания крови, циркуляцию внутренней жидкости и дыхание. Только у него нет щупальца, зато есть цепообразный пропеллер, которым он вертит над собой. Я вскрыл его, и он оказался полон крови. Ваша это кровь или его собственная, без анализа сказать не могу.

Бэнкрофт промолчал. Его искренне изумляло, что кто-то может испытывать энтузиазм, препарируя восьмисантиметрового моноптера ранним утром, и к тому же с похмелья.

— А это что такое?! — ворвался в его мысли восторженный возглас Скотта. Молодой биоэколог, упав на колени и скинув рюкзак, торопливо доставал ящички для образцов. Из рыхлой почвы вокруг торчало множество мелких грибообразных объектов белого цвета. Скотт торопливо вырыл совочком несколько дымящих грибов и осторожно разложил по ящичкам.

— Закончил? — скучающе поинтересовался Бэнкрофт, поднимая ботинком клубы вулканического пепла.

— Подождите... а это что вон там? — Скотт прошел по скрипящему грунту туда, где росла целая группа больших грибов — шарообразные головки чуть крупнее теннисного мяча на тонкой ножке. Скотт сорвал несколько штук и положил в рюкзак.

На второй день Бэнкрофта разбудил холодный свет, струящийся сквозь бахрому входного занавеса. Он сел и увидел, что постель Скотта пуста. Усмехнувшись, Бэнкрофт живо представил напарника, жадно отбирающего очередную порцию образцов, будучи не в силах подождать до завтрака.

Накануне произошло неожиданное событие: маленькие дымящие грибочки Скотта превратились в вертящихся моноптеров и, к удивлению биоэколога, сожрали все те грибы, что были крупнее. А ведь Скотт считал, что имеет дело с немобилыюй формой жизни.

Бэнкрофт потянулся, встал, зевнул и отодвинул занавеску. Начинался еще один типичный карамбианский день: небо холодного стального цвета, солнце только-только начинало прогревать воздух.

Как только Бэнкрофт появился в проеме, вход накрыла большая тень. Он выглянул и увидел Мора — тот прыгал в его сторону по утоптанной площади, вокруг которой располагались хижины.

— Доброе утро, Мор. Пришел позавтракать со мной? Вот только дождемся Скотта.

— Он еще долго не вернется, — ответил монопод, и что-то в его тоне насторожило Бэнкрофта.

— Что случилось?

— Точно не знаю. — Мор неопределенно махнул щупальцем. — Но в деревню только что вернулся один из старейшин. Он ходил на Великую равнину Ко и на обратном пути повстречал Скотта. Тот двигался в сторону хлыст-рощи.

— Собирал образцы?

— Ничего он не собирал, друг Бэнкрофт. Он уже прошел поле дымящих грибов, следуя тропой пилигримов. Тропа ведет через хлыст-рощу к священным захоронениям Великой равнины.

— О боже! Прости меня, Мор.

— Ты рассказал ему о священных захоронениях, друг Бэнкрофт?

— Да, рассказал. Вчера после обеда он отправился собирать образцы. Перед уходом я предупредил, чтобы он не приближался к хлыст-деревьям. Он спросил, почему, и мне пришлось рассказать о том, что равнина — запретное место. — Бэнкрофт на секунду задумался. — Ты не допускаешь, что он просто возьмет образцы хлыст-дерева и вернется?

— Не допускаю, — твердо сказал Мор. Его глаз немигающе уставился на человека, а слуховой рожок оскорбленно замер. — Вы можете обманывать друг друга, но не меня. Я наблюдал за твоим коллегой Скоттом. Скажу: он любознательный, но импульсивный юноша. Его исследования не дали результата, и он не может с этим смириться. С твоих слов, он прилетел якобы исследовать нашу растительность. Я в это тоже не верю. Я думаю, он прилетел, чтобы исследовать нас самих.

Мор сделал короткую паузу. Его насос колотился так сильно, что кожа покрылась рябью. Но когда он продолжил, его голос звучал мягче.

— Ты мне нравишься, Бэнкрофт. Ты с нами честен. Но мне не нравится ваша раса. Мне не нравится, как ваша раса обращается с меньшими братьями. Я не хочу, чтобы карамбиане оказались в таком же положении.

— Мор! — Страстная речь монопода вывела Бэнкрофта из привычного равновесия. — Что ты такое говоришь? Ради всего святого, остановись! — Его взгляд был прикован к гипнотическому колебанию насоса: старый карамбианин явно вредил себе, так сильно нервничая. — Никто не собирается порабощать вас. Мы этим не занимаемся.

— Но я бывал на Земле, если ты помнишь. Что скажешь насчет вашего крупного рогатого скота и овец?

— А ты что скажешь насчет ваших гастроподов? — Бэнкрофт внезапно почувствовал себя уязвленным.

— Это другое дело! — безо всякой логики заявил Мор. — Во всяком случае, мы не сажаем гастроподов в клетки, не держим в зоопарках и уж тем более не едим. Они вольны приходить и уходить, когда им вздумается.

— Но что именно тебя пугает? — подумав немного, спросил Бэнкрофт. — Ради чего нам вас порабощать?

Мор моргнул. Он слишком увлекся и наговорил лишнего.

— Только карамбиане знают, как добывать шуум, — сказал он. Его голос зазвучал прерывисто. Насос заметно ускорился, и монопода начало подергивать. — Иди... и... забери... своего... друга! — Он резко дернулся, развернулся и поскакал прочь по иссохшему серому фунту.

Тропа через хлыст-рощу была хорошо утоптана. Топкие зеленые стволы поднимались из неплодородной почвы, на которой больше ничего не росло, и уходили в небо метров на пятнадцать, утончаясь к вершине. Шагая по тропе, Бэнкрофт дивился сказочному виду вокруг. Свет, пробиваясь сквозь скопление гладких стволов, приобретал жуткий изумрудный оттенок, а сами стволы казались полупрозрачными и расплывчатыми, как заросли водорослей, плавно колеблющихся в подводном течении.

Выбравшись наконец на яркий дневной свет, Бэнкрофт замер в нерешительности. Тропа разветвлялась на несколько менее утоптанных тропинок, они разбегались во все стороны по безликому, серебристо-серому простору Великой равнины Ко. Трудно представить, какую тропинку мог выбрать Скотт.

Изучая разнообразие тропинок и круглые следы моноподов на них, Бэнкрофт наткнулся на отпечатки ботинок. Глубокие следы на пористом грунте прослеживались на протяжении нескольких метров, а потом терялись в общей путанице главной тропы, по которой, судя по отпечаткам, передвигались и запряженные в повозки гастроподы, и карамбиане. Бэнкрофт зашагал дальше по пыльной, припорошенной пеплом тропе, всматриваясь в серебристо-синий горизонт.

Через три километра он подошел к группе высоких объектов жемчужного цвета, расположенных более-менее по кругу. Зрелище вызвало внезапный приступ ностальгии по разрушенному на Земле Стоунхенджу. Сходство подчеркивала фигура Скотта у ближайшей колонны: он стоял на коленях и локтях, как будто в молитвенной позе. На мгновение Бэнкрофт растерялся, с недоумением глядя на эту сцену, потом торопливо зашагал вперед.

Скотт поднял раскрасневшееся лицо, увидел Бэнкрофта, снял очки и начал протирать стекла носовым платком.

— Ну и дела! — весело воскликнул он. — Вы только посмотрите!

— Какого черта ты здесь делаешь?! — рявкнул Бэнкрофт. — Забыл, что это священная земля? Из-за твоей выходки у нас проблемы!

— Неважно, — рассеянно отозвался Скотт. — Просто взгляните, что я нашел. Я увидел в основании этой штуковины что-то торчащее из земли и начал копать. Ну, посмотрите же!

Было очевидно, что Скотту пришлось потрудиться: маленькой лопаткой он вырыл яму размером два с половиной метра на метр. На дне ямы лежали останки карамбианина.

Бэнкрофт ошеломленно уставился на них.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — рассердился он. — Понимаешь, какие неприятности нас ожидают?

— Что значат мелкие неприятности в сравнении с моим открытием? — Скотт вскочил, продолжая улыбаться. — А что вы можете сказать об этом? — Он похлопал по колонне перед собой. — Еще один представитель семьи дымящих растений. Гниющая плоть служит для него удобрением. Смотрите, какое оно большое! Думаю, именно для этого они хоронят умерших здесь... — Его голос оборвался. Он уставился на растение на противоположной стороне круга так, словно увидел привидение.

— Вы только посмотрите! — воскликнул он.

Бэнкрофт проследил за его взглядом. Растение, привлекшее внимание Скотта, и правда отличалось от остальных. Солнце немного переместилось по небу, и теперь одна сторона растения испускала свечение, которое нельзя было объяснить только отражением солнечных лучей. Желтовато-оранжевым светом светилось сами растение, а его контуры смягчал толстый слой меха.

— Шуум! — завопил Скотт и бросился на другую сторону круга. — Мы нашли его, Бэнкрофт! Мы нашли источник шуума! Мы богаты! Нужно прихватить с собой одно или два растения, и мы сможем выращивать шуум дома на ферме! — Он радостно захохотал. — Для начала я заберу вот это! — Даже не задумываясь о том, как они потащат гигантское растение на корабль, Скотт выхватил из-за пояса нож, упал на колени и начал деловито подпиливать сужающееся основание.

После нескольких энергичных движений ножом растение закачалось. Бэнкрофт стоял в стороне и молча наблюдал. Скотт поднялся на ноги и толкнул растение. Гигантская колонна затрещала и рухнула, взметнув облако мелкой пыли.

С ножом в руке Скотт наклонился, чтобы срезать шуум. Но в этом уже не было необходимости. Из-за падения образовалась трещина, она шла от основания вдоль всего растения, следуя слабой выемке в оболочке. И шуум отвалился сам собой.

Люди в ужасе уставились на то, что скрывалось под ним.

Внутри беспомощно корчился частично сформировавшийся монопод. Его рудиментарное щупальце бессильно подергивалось, глаз был закрыт веком, внутренний насос трепетал.

Пока они рассматривали его, насос остановился, и существо перестало двигаться, став мертворожденным плодом.

— О боже, — прошептал Скотт. — Что я наделал!

— Ты совершил преступление, которое невозможно простить, — раздался глубокий голос позади них. Они обернулись.

В нескольких метрах поодаль высилась неподвижная фигура. Мор холодно смотрел на людей.

— Бэнкрофт, если бы я мог объяснить! Пусть он остановится на минуту, и я объясню, как все произошло. Какого черта они все это скрывали?! Я же не сделал это специально.

— Слишком поздно для объяснений, — раздраженно ответил Бэнкрофт. — Теперь я понимаю, почему Мор не хотел, чтобы мы нашли это место. И пусть я знаю, что ты не потащил бы карамбиан на Землю, чтоб разводить их, как овец, из-за их шкур. Но он-то не знает. Черт, ты же сам нес чушь про земные шуум-фермы!

Величественная фигура Мора быстро продвигалась вперед. Он направлялся в деревню, не останавливаясь и даже не оглядываясь, уверенный, что люди следуют за ним. Всю дорогу через хлыст-рощу они молчали. Теперь зеленоватое свечение казалось жутким, даже кошмарным. Полупрозрачные качающиеся стволы выглядели чужаками, таящими в себе угрозу.

Скотт выдернул из кармана платок, протер очки, потом лоб, по которому струился пот. Он глянул на Бэнкрофта, затем на высокую фигуру впереди.

— Бэнкрофт, какой же я глупец! — сказал он. — Уже по маленьким дымящим грибам вполне можно было понять, что вся жизнь на этой планете проходит через однотипную базовую форму. Думаю, много веков назад более крупные дымящие грибы тоже превращались в мобильную форму жизни. Но сейчас слишком холодно, чтобы крупные растения могли вызреть — за исключением очень крупных, которые наращивают теплоизолирующий слой шуума, чтобы защитить развивающегося внутри монопода.

— Жаль, что ты не подумал об этом, перед тем как срубить растение.

Скотт не успел ответить. Мор неожиданно остановился и повернулся лицом к людям, спиной к деревне.

— Я буду говорить здесь. В деревне ничего не знают о нанесенном вами оскорблении, и я не хочу, что они узнали. Друг Бэнкрофт, я знаю тебя, знаю твои слабые и сильные стороны. Ты не человек действия, скорее, ты человек бездействия, и именно это мне в тебе нравится. Следовательно, я должен признать, что тебе не хватило силы воли, чтобы пресечь то, что совершил Скотт.

Теперь что касается тебя, Скотт. Я собирался поступить с тобой настолько сурово, насколько позволяет закон нашей планеты. Но я не лишен милосердия, и я хорошенько подумал, пока мы возвращались. Я вспомнил Бэнкрофта и то, как в нашу первую встречу с присущим молодости невежеством он пытался обмануть меня с ценой на шуум. Потом я подумал о Бэнкрофте сегодняшнем. О том, насколько он не похож на тех, кого я видел на Земле. И я решил, что, получив шанс и несколько лет опыта, ты, Скотт, исправишься. Возможно, я даже смогу тогда выпить с тобой курма. Но сейчас... ты пойдешь в свою хижину, соберешь вещи, и Бэнкрофт увезет тебя отсюда. Ступайте!

Мор повернулся к ним спиной и запрыгал прочь.

Деревня выглядела геометрически совершенной под стальным взглядом солнца. Скотт стоял внутри хижины, наблюдая за карамбианами: они занимались своими делами или разговаривали, собираясь группками. Один карамбианин трудился у старого колодца, вырытого между двумя хижинами. Пульсирование его брюшного насоса совпадало с его ударами по ручке помпы, качающей воду. Скотт отстраненно наблюдал за ним и задумчиво морщил лоб. Несмотря на то, что произошло на равнине, и скорое отбытие, он не растерял свое любопытство.

— Откуда появилась идея о ледниковом периоде? — внезапно спросил он.

Бэнкрофт перестал укладывать вещи в сумку:

— Не знаю. Ведь здесь холодает, поэтому и решили, что наступает ледниковый период. А разве нет?

— Загвоздка в том, — заявил Скотт, — что я не вижу, как может наступить ледниковый период на единственной в системе планете. Есть только один источник гравитационного воздействия. Чтобы начался ледниковый период, что-то должно повлиять на Карамбу, причем настолько сильно, чтобы ось планеты изменила угол наклона.

— Ну и ладно, — отрешенно согласился Бэнкрофт. — Значит, ледникового периода не будет. Возможно, это утка оголтелого журналиста, который пытался расшевелить читателей. А может, из-за того что планета большая и светлая и у нее пористая поверхность, она быстро теряет внутреннее тепло через излучение. Но что это меняет? Карамбиане продолжают вымирать.

— Тогда почему моноподы не вызревают в коконах, как и положено природой? Их вид развивался на поверхности планеты, следовательно, должен быть приспособлен к перепадам температуры. Что тормозит их развитие на стадии растений?

— Почему... Что... — передразнил его Бэнкрофт. — Давай пока отложим научные рассуждения. Скотт, я устал. Лучше вернемся на корабль и выпьем.

Но Скотт продолжал наблюдать за карамбианином у колодца. Тот работал монотонно, размеренно. Когда его пластиковое ведро, ставшее колодезной принадлежностью после одного из визитов Бэнкрофта, наполнялось, он упрыгивал прочь, словно в замедленной съемке, бережно держа ведро на вытянутом щупальце и стараясь не сильно расплескивать и донести хотя бы половину содержимого.

— Господи, — прошептал Скотт, — вот и ответ.

— Ты готов? — спросил Бэнкрофт, поднимаясь.

— Бэнкрофт... — Скотт придержал пожилого человека за руку, продолжая шепотом. — Я все понял... я нашел ответ. Господи, Бэнкрофт, он же был прямо у нас под носом!

— О чем ты там бормочешь?

— О том, что случилось с карамбианами! Отчего упала рождаемость! — Голос Скотта повысился до возбужденного крика. — Я понял это, глядя на монопода у колодца!

— Давай, Скотт, рассказывай скорей. А то мне уже не терпится выпить.

— Хорошо... Хорошо... Как вам известно, земные растения имеют разветвленную корневую систему. Они используют процесс осмоса, который позволяет воде проникнуть через мембраны внутрь корней. Дальше вода поднимается по капиллярам в стебель.

— Да, это мне хорошо известно.

— На раннем этапе развития, будучи еще растением шуум, карамбиане, как и все остальные растения этой планеты, имеют только один корень без ответвлений. Корень явно слишком толстый, чтобы поднимать воду за счет капиллярного эффекта. Так как же он работает?

Бэнкрофт пожал плечами.

— Корень идет прямо вниз к системе подземных озер, залегающих под Великой равниной Ко. Помните, рек здесь нет? Ночные осадки должны куда-то уходить. Я думаю, они собираются на глубине под равниной и со временем возвращаются обратно в океан посредством подземных потоков. Колодец в деревне, должно быть, располагается над одним из таких потоков. Таким образом, корни спускаются вертикально вниз к подземным озерам, а вода поднимается вверх с помощью брюшного насоса! Он работает все время, даже на раннем, растительном этапе развития. Потом, когда сформировавшийся монопод выходит из шуум, его насос выполняет функции поддержки кровообращения и дыхания.

— Это я могу понять, — медленно произнес Бэнкрофт. — Но почему все-таки большинство моноподов не развивается?

— Мне кажется, что зародыши у карамбиан формируются, когда они стареют, аналогично тому, как цветут растения перед увяданием. Карамбиане закапывают тела на равнине. Тело гниет, и вода, просачиваясь через пористую почву к подземным озерам, уносит зародыши с собой. Зародыши прикрепляются к нижней поверхности купола подземного озера и развиваются, проталкивая вверх через почву удлиняющийся корень. Когда-то озера были теплыми, и большинство зародышей благополучно проходило этот этап развития. Но после охлаждения планеты и, соответственно, подземных озер лишь немногие зародыши развиваются полноценно. И даже когда их корни пробиваются к поверхности и начинается действительно сложный процесс, вместо теплой воды растения получают из глубины ледяную воду! Растения могут выдерживать колебания наружной температуры, но только самые выносливые из них способны выдержать низкую температуру воды, которая закачивается в их внутренности!

Скотт закончил, задыхаясь и глядя на Бэнкрофта в ожидании одобрения.

— Да-да, — коротко сказал Бэнкрофт, немного утомленный еще одной научной лекцией. Ох уж эти ученые! Растрачивают энтузиазм на теории, не имеющие никакого практического применения. А карамбиане тем временем вымирают...

— Не понимаете? — настойчиво спросил Скотт, когда Бэнкрофт, потеряв интерес, потянулся за сумкой. — Все беды карамбиан — из-за низкой температуры питающей их воды. А это всего лишь вопрос денег! Сколько на счетах у карамбиан?

— Миллионы. Ты же видел, как они живут. Не тратят ничего из вырученного за шуум. Деньги в Юнион-банке копятся столетиями.

— То есть они вполне могут позволить себе десяток-другой реакторов для подогрева подземных озер?

Последовала долгая пауза.

— Господи... — пробормотал наконец Бэнкрофт. — Почему я об этом не подумал? Это же так просто. Скотт, ты молодец, — неохотно признал он.

Скотт едва сдержал ликование. Наконец-то старик принял его сторону и понял, что от науки тоже бывает толк. Он чувствовал, что одержал победу.

— Может, пойдем к Мору прямо сейчас? По крайней мере, атмосфера отъезда будет не такой тягостной. Мор наверняка закажет реакторы. И вы неплохо заработаете на этих людях! — Он довольно рассмеялся.

— Людях? — переспросил Бэнкрофт с притворным удивлением. — Ты начал думать о них как о людях?

— Ну хорошо, ладно. Согласен, не все люди ходят на двух ногах... если вы это имеете в виду.

И Бэнкрофт понял, что тоже одержал победу.

Р26/5/ПСИ и я

— Когда вы в последний раз выходили из своей комнаты?

Его губы двигались: толстые губы, не чувственные, но слегка надменные. В выговоре ощущалась какая-то цепкость, словно он пробовал на вкус каждое слово, отметая всякий словесный мусор, прежде чем его речь достигнет ушей слушателей. Губы гармонировали со всем его лицом, широким, круглым и как следует откормленным. Он источал добродушие. Это был человек, умевший заводить друзей и правильно подбирать выражения в разговоре.

— Когда вы последний раз выходили из своей комнаты?

Его глазки, поблескивая между складок плоти, добродушно рассматривали меня. Они как бы говорили, что мне не о чем беспокоиться.

И я им поверил, так как это был путь наименьшего сопротивления.

— Кажется, в прошлом месяце, — ответил я.

— Время утратило всякое значение? — он сочувственно кивнул мне.

На его покрытом кожей письменном столе лежала только одна папка — мое дело, и, открыв ее, он стал перелистывать страницы. Он начинал лысеть; я это заметил, когда он наклонил голову при чтении, — я еще задал себе праздный вопрос, беспокоит ли его это.

— Что вас беспокоит? — спросил он, сверхъестественным образом переиначив мои мысли. — Рождаемость, перенаселенность. Марс, проблема питания? Когда вы сидите в своей комнате, появляется ли у вас ощущение, будто вас заперли? Что-то давит?

— Нет, — чистосердечно ответил я.

— Почему же вы тогда не выходите на улицу? — спросил он.

В его прямоугольном кабинете стены были желтые, а потолок — зеленый, и за спиной этого человека синело распахнутое окно, откуда открывался вид на крыши, теряющиеся в бесконечной дали.

— Так почему же вы не выходите? — спросил он.

— Видимо, потому, что не хочу. — Я не думал, что такой ответ его удовлетворит, но он зеленой шариковой авторучкой сделал пометку в лежавшей перед ним папке.

— При выборочной проверке на пульте управления Центральной выяснилось, что ваша дверь не открывалась вот уже два месяца. Вас нашли в кресле, рядом с горой еды, и 3-V был отключен. Поставили диагноз «хроническая апатия», я думаю, правильный диагноз, и привезли вас сюда.

— Чертовы стукачи, — пробормотал я так глухо, чтобы он не расслышал. Он-то был ничего, а вот Центральной я на дух не брал. Повсюду суют свой нос!

— Большой город, — продолжал он. Его звали Форд; это имя украшало маленький пластиковый значок на куртке. — В большом городе почувствовать одиночество проще простого. Людям, кажется, наплевать… Сколько вам лет, Джонсон? Тридцать? Тридцать один? Вы еще так молоды, что можете иметь друзей.

Я издал горький смешок. У меня были друзья! Те, что живут за ваш счет, пьют все, что у вас есть, захватывают все, что вам принадлежит, и доводят вас до безумия бесконечным нытьем по сверхпустяковым поводам.

— Я вполне удовлетворен обществом самого себя, — холодно заметил я.

Он как-то чудно поглядел на меня, приподняв одну бровь.

— Странно, что вы так сказали.

— Странно?

— Я так часто слышал эти слова от людей, сидевших на том самом месте, где сейчас сидите вы. Они говорили мне — по-видимому, совершенно искренне, — что они очень счастливы в обществе самих себя. Когда-то я им верил. Я отпускал их, предоставлял их самим себе, и через какое-то время они кончали жизнь самоубийством. Я знаю, бессмысленно говорить вам, чтоб вы взяли себя в руки, а потом отослать вас домой. Вы нуждается в лечении.

— В лечении? — нервно повторил я. До меня доходили слухи о Восстановительном центре для потенциальных самоубийц, о домах, где их объединяют в коллектив и вынуждают состязаться друг с другом — кто кого превзойдет, пока власти в мудрости своей не решат, что у этих людей вновь восстановлен интерес к жизни. Для меня это было бы невыносимо.

— Нет, только не Восстановительный центр — это уже последнее средство, и если я помещаю туда человека, значит, я потерпел поражение. Нет. За последнее время в этой области произошли кое-какие изменения, появились средства более гуманные, чем Восстановительный центр, и я предлагаю вам стать… гм… подопытным кроликом в серии испытаний, которые я провожу. Мне приятно сообщить, что успех обеспечен на сто процентов… Я собираюсь на какое-то время снабдить вас компаньоном. Кто-то должен поднять вам настроение. И запомните, что успех в лечении зависит главным образом от вас. Если вы не будете ладить с другими, то боюсь… — Он насмешливо ухмыльнулся, будто имел дело с душевнобольным.

Дверь отворилась, и в комнату вихляющей походкой вошла хорошенькая медсестра. Я тотчас же спросил себя, не она ли моя компаньонка, но надеяться на это было уже слишком.

— Уильямс, медсестра, — представил ее Форд. — Идите с ней, она вас протестирует. И, пожалуйста, не беспокойтесь, это нужно только для того, чтобы подобрать вам идеального компаньона.

За считанные минуты моя голова стала похожа на голову Медузы Горгоны на ней сплелись электроды. Уильяме в совершенстве знала свое дело.

Я снова лежал в кресле и блаженствовал. Хорошо было вновь оказаться дома, в своем уголке — в нише уютно белеет невключенный экран 3-V и в комнате царит гробовая тишина.

Стук в дверь. Что-то уж слишком скоро? Я взглянул на часы и с легким удивлением обнаружил, что недвижимо просидел почти пять часов. Пора было обедать. Я нажал на кнопку доставки, и за дверцей едоматики послышался звон. В воздухе запахло чем-то вкусным.

В дверь продолжали стучать. Я со вздохом предоставил едоматику самой себе и устало поднялся с кресла. Открыв дверь, я увидел в коридоре высокую фигуру, всю в темном, с на редкость невыразительным лицом. В наше время таких хоть пруд пруди, но это лицо было особенно невыразительным.

— Р/26/5/ПСИ, — доложил посетитель. — Я ваш компаньон и верю, что мы с вами чудесно поладим. Может, вы станете называть меня Боб, мистер Джонсон?

Я не назвал своего имени — мне не очень улыбалось, чтобы со мной фамильярничал какой-то проклятый робот.

— Входи, — сказал я коротко и недружелюбно.

Он повиновался, но что-то в его манере держаться тотчас же вызвало у меня раздражение. Он уверенно прошагал в комнату и молча осмотрелся по сторонам, словно был здесь хозяином. При этом вид у него был страдальческий, словно в воздухе пахло чем-то прогорклым.

Затем пересек комнату и сел в мое кресло.

Только потом я осознал, что мне нужно было сразу же дать ему отпор. В конце концов, он был лишь машиной. Мне бы следовало самым тактичным образом заметить, что он занял мое кресло. Я уверен, что он бы охотно встал.

Вместо этого я рассвирепел и сел в другое кресло, пылая ненавистью к роботу.

— Надеюсь, мы с вами поладим, мистер Джонсон, — вежливо повторил он, рассеянно открывая дверцу едоматики и вытаскивая тарелку с мясным пирогом. Я и не знал, что роботы едят.

— Так это для тебя дело привычное, да? Я имею в виду — расхаживать туда-сюда и поднимать настроение у людей? Надо полагать, в тебя каждый раз вводят новую программу в соответствии со вкусами очередного клиента? — Я хотел напомнить этому типу, что самим своим существованием он обязан человеку.

— Это правда. Я запрограммирован на то, чтобы общаться с потенциальными самоубийцами наиболее эффективным образом, учитывая наличие у данного индивидуума интеллекта или отсутствие оного.

Он замолчал, а я весь вскипел от злости, услыхав такую бестактную формулировку. Довольно долгое время я сдерживал себя, а он, казалось, не хотел ввязываться в разговор.

Внезапно робот повернулся ко мне.

— Я думаю, мы с вами поладим, — сказал он.

Потом опять наступила томительная пауза.

Я ждал, что он будет душой общества, что он начнет острить, подшучивать надо мной, покровительственно похлопывать по спине, — и при мысли об этом содрогался от страха. Однако неестественная тишина была и того хуже. Я, так сказать, не получал по векселям. Я ждал от него действий, а этот робот, похоже, страдал еще более хронической апатией, чем моя.

Но вот он вздохнул, вжался в кресло и лениво отворил дверцу, скрывавшуюся у него под нагрудным кармашком. Я удивленно наблюдал за тем, как он перевел на маленьком пульте ручку в положение «минимальная мощь», закрыл створку и расслабился.

Он сам себя отключил! Я толчком подвинул свое кресло поближе к нему и толкнул его под ребро.

— Эй! — крикнул я роботу прямо в ухо.

Через изрядный промежуток времени его рука, словно при замедленной съемке, нервно сдвинулась с подлокотника, поползла по телу, нащупала створку и повернула ручку, установив стрелку на «максимально» мощи».

Глаза его тотчас открылись, и он выпрямился.

— Да? — мгновенно отреагировал он.

Я позабыл, что хотел сказать. Он буравил меня глазами, и выражение лица у него было точь-в-точь как у Форда, психоаналитика, — бдительное, но дружелюбное.

— А я и не подозревал, что роботы едят, — наконец еле слышно выговорил я.

— Конечно, в этом нет нужды, — ответил он. — Но когда вращаешься в обществе, к чему не привыкнешь! Да это еще что! Меня сконструировали так, что я умею оценить вкус пищи. Пирог был восхитительным!

— Я рад, что он пришелся тебе по вкусу, — ледяным тоном произнес я. — А я-то сам собирался им полакомиться.

— О, извиняюсь! — воскликнул он. — Боюсь, что по части этикета я не очень сведущ.

Он нажал кнопку едоматики и вскоре вытащил из желоба доставки и вручил мне тарелку с сандвичами, тут же схватив один из них и забросив его себе в рот.

— Послушай, — сказал я, пытаясь говорить как можно более спокойным тоном. — Покуда ты здесь, у меня, не мог ли бы ты отказаться от этой привычки? Я не возражаю, чтобы ты подключался к сети для перезарядки, конечно, не в часы пик, но еда — продукт дефицитный. Пойми же, мы с тобой съели все, что мне положено на сегодняшний день!

Вы думаете, я заметил у него хоть какие-то угрызения совести? Ничего подобного!

Я пошел спать в еще более угнетенном состоянии, чем когда-либо, и прескверно провел ночь. Каждый раз, просыпаясь, — а это было частенько — я слышал жужжание, подобное монотонному храпу — мой робот подзаряжался.

Проснувшись, я только через десять минут вспомнил о существовании Р/26/5/ПСИ. Я лежал в постели, рассматривая трещины на потолке. Я всегда позволял себе роскошь по утрам около часа проводить в воображаемом мире.

Однако это длится недолго. Я должен сделать над собой усилие, чтобы встать, пойти в туалет и одеться, — иначе я могу проваляться в постели целый день.

Больше всего меня угнетала бесцельность моего существования. Вставал я, повинуясь только самоконтролю, — с тем же успехом я мог бы валяться в постели. Делать было совершенно нечего.

Когда я, рассматривая неровные треугольные трещины на потолке, начал сочинять свою первую сказочку на эту тему, я вдруг вспомнил о роботе, который, наверное, все еще сидел в моем кресле. Я постарался сконцентрировать внимание на трещинах, но ничего хорошего из этого не вышло. Я по-прежнему думал о роботе и хотел узнать, о чем думает он.

Или он совсем не думает, а просто отключился и лежит себе в кресле обесцененная модель устаревшей конструкции, и на него только зря тратят общественные фонды?! Я взволновался не на шутку. Он бы должен по меньшей мере принести мне завтрак в постель.

— Что ты там поделываешь? — крикнул я ему через ширму, которая отделяла мою кровать от остальной части комнаты.

— Разглядываю трещины на потолке, — ответил он. Кровь бросилась мне в лицо. Вчера вечером он уже вызвал у меня такой приступ ярости. Я сидел в «гостевом» кресле, а он — в моем, и внезапно я заметил, что он постукивает кончиками пальцев по обивке кресла. Я чуть было не поднял голос протеста, когда обнаружил, что сам постукиваю кончиками пальцев по обивке, и уже довольно давно! Этот ублюдок передразнивал меня!

— Какого же черта ты разглядываешь трещины? — закричал я.

— А из интересу, — ответил он. — Я нахожу, что это хорошая тренировка для ячеек моего мозга. Да, откровенно говоря, и делать-то особенно нечего. Почему вы не встаете?

Я успокоился. Он не мог знать, чем я занимаюсь; это было простое совпадение.

— Предстоит еще один томительный день, — рассеянно пробормотал я себе под нос.

— После того как вы всю ночь проспали, у вас нет никаких причин чувствовать себя утомленным, — раздраженно отозвался он. — У вас, видно, что-то не в порядке.

— Потому-то ты и здесь, — ответил я, стараясь не сорваться. — Ты должен привести меня в порядок.

Я всегда бываю несколько возбужден сразу же после вставанья.

— Неправда. Я здесь для того, чтобы доказать вам, что вы в полном порядке.

— Ради бога! — Я выскочил из-за ширмы, весь кипя от негодования. Сначала ты сказал, что у меня что-то не в порядке, а потом говоришь, что ничего подобного. Тебе нужно наладить логические цепи!

— С логикой у меня все нормально! — разозлившись, он вскочил и сжал кулаки. Мне оставалось надеяться, что он все еще помнит Первый закон роботехники. — Вы симулянт, поглотитель общественных фондов! Хотите получить кулаком по носу?!

Двумя прыжками я пересек комнату.

— Ты что, сам захотел по носу? — взвыл я, забыв и о самом себе, и об азимовских законах.

Внезапно он сел.

— Простите, — немного помолчав, пробормотал он. — Не знаю, что со мной. После перезарядки мне нужно какое-то время, прежде чем начать работать нормально.

Я стоял над ним, все еще сжав кулаки, ошеломленный этой неожиданной переменой. Он уставился на стену, время от времени вздрагивая. В комнате было очень тихо. Я чувствовал себя по-дурацки. Я не совсем понимал, что это на меня накатило. Передо мной был лишь Р/26/5/ПСИ, и я как-то не представлял себе, что он может меня передразнивать.

На следующей неделе дела пошли все хуже и хуже. Тем не менее я опять уселся в свое кресло — просто при первом же удобном случае потребовал, чтобы он его освободил. В конце концов, должен же робот повиноваться прямым приказам! Но тот уступил на редкость неохотно и усмирил свою гордость тем, что стал расхаживать по комнате, а потом включил 3-V.

Мне не по душе 3-V; слишком уж натуралистично. Это все равно что впустить в свою комнату живых люден, словно мало того, что сам робот основательно вторгся в мои владения. Теперь, когда он сидел за моей спиной, а вереница идиотов из какой-то многосерийной передачи для домохозяек разыгрывала в углу реалистическую драму, все это вообще стало непереносимо. Я бы опять — в который раз — попросил его выключить 3-V, я он бы, конечно, повиновался. Но очень скоро он бы втихую снова все включил.

К концу первой недели ему, как это ни странно, вдруг наскучил 3-V, как раз тогда, когда у меня только-только пробудился интерес к передачам. Мы поменялись ролями. Он стал выключать 3-V, а я с радостью встречал персонажей передач, только чтобы не видеть его невыразительной физиономии.

Примерно к этому времени я разобрался, что же происходит.

В намерения пси-отдела не входило дать мне друга и компаньона.

Робота послали ко мне, чтобы я совсем спятил. Нет, лучше все, все, что угодно, только бы не сидеть с ним в одной квартире.

Что же, стану разъезжать и осматривать достопримечательности, делая вид, будто это доставляет мне наслаждение. Для начала прокачусь завтра за город. Это утомительно, но необходимо же произвести должное впечатление на пси-отдел.

Через несколько дней Р/26/5/ПСИ убедится в том, что он выполнил свою задачу и, упоенный успехом, доложит, что я вне опасности.

В конце концов они заберут робота и оставят меня в покое.

Но разве у таких простых смертных, как я, что-нибудь когда-нибудь происходит в соответствии с их планами?

В этом огромном городе, где любой человек в любую минуту находится под контролем, на долю случая остается очень мало. Горит жилой квартал? Движение направляется по другим улицам, и в считанные минуты прибывает пожарная команда. Массовая эпидемия? Мгновенно разыскивают докторов, удваивают, утраивают вместимость больниц. Никогда нигде не бывает беспорядка.

Поэтому рок, загнанный в угол, отыгрывается на таких беспомощных существах, как я.

День выдался прекрасный, и я уже предвкушал длительную поездку за город — путешествие по кольцу примерно в сто миль. Это займет весь день, и я подумал, что буду хоть одним днем меньше находиться в компании Р/26/5/ПСИ. Я представил себе, как он сидит там, в квартире, отключенный, вялый, в то время как я гоню вдоль холмов и деревьев в приятном одиночестве.

— Ну как, готовы? — Он стоял за моей спиной.

— К чему?

— К поездке за город, — сказал он с участливым видом. — Вы говорили, что мы сегодня поедем.

— Я собирался ехать один, — ответил я с достоинством, надевая пальто.

— Я не могу этого допустить. Сожалею, ни должен вас сопровождать. Поймите, что сегодня вам нельзя ехать одному.

— Но мне намного лучше, — запротестовал я. — А если так, я вообще никуда не поеду.

— Возможно, вы замышляете самоубийство, — проницательно заметил он. Мой долг — сорвать ваши планы.

Я уступил. Больше мне ничего не оставалось. Если бы я продолжал настаивать на том, чтоб ехать одному, и постарался бы запереть его в квартире, он бы силой заставил меня подчиниться.

Мы уселись в машину, я перешел на ручное управление и стал плавно набирать скорость — совсем неплохо, если учесть, что я последний раз вел такую машину по меньшей мере три года назад.

Мы проехали примерно четыре квартала, прежде чем я понял, что робот использовал двойное управление и машину ведет он, а не я.

Когда мы проехали еще полмили, я заметил кнопку, которая отключала контроль. Я нажал на нее.

— Вы понимаете, что пока мы не вышли за пределы города, машина должна находиться под Дорожным Контролем? — проскрежетал он, нажимая на бесполезные теперь тормоза.

— Да, — с удовлетворением ответил я.

— Я буду вынужден применить силу. — Он подвинулся ко мне и потянулся к рулю. — Ради вашей же пользы.

— Только попробуй, — ответил я. Мне было уже все равно.

Впереди виднелся перекресток. Когда он стал отрывать мои руки от руля, я нажал на акселератор.

Машина внезапно с неистовым скрежетом остановилась. Прямо перед нашим носом оказалась другая машина, и нас всех основательно заклинило.

Лицо женщины, сидевшей в чужой машине, скривилось.

— Что вы делаете, черт возьми?! — крикнула она, перекрывая уличный шум.

— Очень сожалею, что мой друг временно утратил контроль над собой, проблеял Р/26/5/ПСИ.

Она переключилась с меня на смешавшегося робота.

— Вы хотите сказать, что вы сидели и спокойно смотрели, как этот человек в пределах города перешел на ручное управление? — возмутилась она. — Какой у вас номер, робот?

— Р/26/5/ПСИ, — быстро ответил за него я. — Но робот не совсем виноват. Я отдавал себе полный отчет в том, что делаю, и, конечно, не позволил бы никаких безумств. Но он мне надоел до смерти, и я взбунтовался. К сожалению, на нашем пути оказались вы. Очень сожалею, — заключил я с обезоруживающей улыбкой.

Верный принцип — когда тебя прижали к стенке, сваливай вину на робота, у него плечи пошире твоих.

Она взглянула на меня с внезапным интересом, почти дружелюбно.

— Представляю, каково было вам, — сказала она. — Но ведь моя машина разбита — здесь уж ничего не изменишь.

Прибыли представители закона.

— Приношу извинения да этот неприятный эпизод, офицер, — быстро проговорил я. — Давайте будем считать его доказательством того, что машины, слава богу, не всегда непогрешимы. Ведь мысль о том, что они, подобно нам, могут в некоторых случаях ошибаться, как-то успокаивает, вам не кажется?

Плоское лицо полицейского было невыразительным.

— Может быть, — заметил он, вытащив блокнот.

— Имя?

— Джонсон Хьюго. 18659244.

— Одну минуточку, офицер. — Это опять заговорила девушка, и ее улыбка явно произвела на полисмена большее впечатление, чем моя. — Нужны ли формальности? Я ничего не имею против этого человека.

У нее были короткие светлые волосы, и тут я вдруг заметил, что она очень недурна собой.

Через пятнадцать минут прибыла аварийная команда, и мы предоставили им делать свое дело, а сами пошли пешком ко мне чего-нибудь выпить. Р/26/5/ПСИ с унылым видом тащился следом за нами.

— А что это за робот, Хьюго? — спросила Джоан. — То есть я хочу спросить, почему он при вас?

— Я присматриваю за ним как друг, — я сказал это громко, полуобернувшись к Р/26/5/ПСИ, чтобы он услышал, и со значением поглядел ему в глаза.

— Он помогает по дому?

— Ну… Не стоит говорить о роботе. Давайте лучше поговорим о вас. Расскажите мне о себе. Где вы живете? Что делаете? Чем интересуетесь? — Я засыпал ее вопросами и, взяв за руку, ввел в свое парадное. Мы поднялись по лестнице, и я пропустил ее вперед в дверь своей квартиры, думая о том, как давно девушки переступали в последний раз мой порог.

К несчастью, Р/26/5/ПСИ воспользовался моей задумчивостью, чтобы прошмыгнуть мимо меня, и со старомодной учтивостью указал Джоан на кресло. Конечно, на мое кресло. Она поблагодарила и села. Р/26/5/ПСИ окинул ее отталкивающе похотливым взглядом.

На какое-то время я оказался вне игры, потому что они начали болтать, как старые друзья. Когда я наконец отважился вставить словцо, надо признаться, невпопад, то Джоан взглянула на меня как на пустое место, потом опять повернулась к роботу и продолжала оживленную беседу с ним о положении работающей девушки.

— Приготовь нам чего-нибудь выпить, — внезапно скомандовал я.

Он стал возиться у стойки распределителя, а Джоан глядела на него, и я глядел на Джоан.

— Ну, и как вам моя комната? — в отчаянии спросил я, пытаясь хоть как-то завязать разговор.

— Неплохая комната, — ответила Джоан. — Правда, кое-что здесь малость потертое.

— Ваш стакан, мадам. — Робот низко нагнулся к Джоан, и, вручая ей стакан, позволил себе ненадолго задержать другую руку на ее плече.

О чем, черт возьми, он думал, по-идиотски скалясь ей прямо в глаза? И почему она посылала ему ответные улыбки? Конечно, она знала, что роботы всего лишь машины, лишенные эмоции.

— Р/26/5/ПСИ, кончай свои штучки! — зарычал я. — А почему ты мне ничего не налил? У тебя ячейки памяти расплавились, что ли?

— Простите, Джонсон, — проскрипел он. — Я просто в восхищении от линий тела мисс Пиллинг — они в точности соответствуют идеальным женским формам, на распознавание которых я запрограммирован.

— Спасибо, Боб. — Джоан сделала попытку покраснеть.

Именно в этот момент долго копившееся раздражение прошедших недель взорвалось, как сверхкритическая масса урана-238. Эта глупая девка строила глазки роботу! И не просто роботу, но машине, в течение многих дней использовавшей все свои умственные возможности — и не без успеха — для того, чтоб вырыть мне яму.

В этом последнем испытании «человек против машины» — в сексе — негодяй снова одержал верх!

— Господи! — воскликнул я. — Да разве можно вынести, чтобы робот болтал подобное и моей собственной квартире? Да понимаешь ли ты, — начал я убеждать Джоан, — что это всего лишь проклятая машина? Скопище колесиков и цепей, совершенно неспособное к эстетическим оценкам? Ха-ха, он еще решается строить тебе куры! Да неужели ты, бестолочь, не можешь понять, что ты для него — всего лишь глыба органического вещества, кусок мяса, да при этом еще и не слишком чистый!

— Не чистый! — Джоан была уже на ногах.

— По сравнению с ним, я хотел сказать. Ведь он стерильный. И не только в одном смысле слова!

Я тоже вскочил на ноги. И тут на мое плечо опустилась рука, стальные пальцы, обтянутые пластиком вместо кожи, впились в мое тело.

— Я сожалею, что вынужден применить к вам силу, — послышался сзади хриплый голос. — И я должен сообщить мисс Пиллинг, что вы находитесь под моей медицинской опекой. Вы слишком возбуждены и можете причинить ей вред, если вас не обуздать.

— Приятно, что вы хорошо выглядите, мистер Джонсон. Я и вправду очень доволен.

Я сидел напротив Форда, удивляясь тому, как быстро прошло время. Все в его кабинете выглядело по-прежнему, и у меня появилась безрассудная мысль, что с моего предыдущего визита он так и не сдвинулся с места, что он и его комнаты были опечатаны.

— Да, — медленно ответил я.

Но, конечно, он был прав. Я вылечился. Теперь меня должны освободить от компании Р/26/5/ПСИ. Я уже предвкушал, что в моей комнате будут еще девушки, чем больше, тем лучше, и чувствовал, что в следующий раз я получу истинное наслаждение от поездки за город.

Я мог бы даже прихватить с собой за город старика из соседней квартиры. Странно, что я до прошлой недели ни разу не встретил его, а мы ведь годами жили бок о бок. Последние дни мы часто вели интересные разговоры — после первого робкого визита, который я ему нанес, чтобы посоветоваться, как бы мне хоть на один вечер избавиться от Р/26/5/ПСИ.

— Как вы ладили с вашим роботом? — спросил Форд.

Я уже хотел было дать какой-нибудь уклончивый ответ, но потом сообразил, что дурачить этого человека ни к чему.

— Плохо, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Форд. — Я полагаю, вы догадались, в чем был наш замысел?

— А что тут долго думать?

— Скажите мне, — Форд вынул ручку и открыл мое дело, — как Р/26/5/ПСИ справлялся со своей работой? Мне бы хотелось иметь точные сведения для будущих рекомендации…

— Трудный тип. Ну, знаете, упрямый как осел.

— У вас у самого довольно упрямый норов, мистер Джонсон. — Форд сделал отметку в досье. — Робот был запрограммирован на то, чтобы реагировать персонально на вас.

— Потом он стал меня передразнивать, — продолжал я, — а под конец совсем взял надо мной верх… И — только этого еще не хватало, — тут я почувствовал, что заливаюсь краской, — он начал строить куры девушке, которую я привел к себе домой!

Внезапно Форд откинулся на спинку стула, посмотрел на меня своими блестящими поросячьими глазками и начал испускать жирные смешки. Он весь трясся и, вынув из кармана платок, промокнул глаза. Я ждал, пока он кончит смеяться, и злился. Я и не думал, что все это настолько забавно.

Я так прямо и сказал:

— В тот момент мне было чертовски не по себе. Он в ее присутствии брал надо мной верх. Кстати, как это вы программируете, чтобы робот строил куры девушке? Ведь это бессмысленно! Какую же, черт возьми, программу вы умудрились в него ввести?

Произнеся эти слова, я понял, что к чему.

Понятное дело, Форд, восхищенный своей маленькой психологической шуточкой, пустился в объяснения. Я бы не смог его остановить, даже если бы попытался это сделать.

— Ну да, робот строил куры вашей девушке, — прокудахтал он. — Само собой, он возбудил в вас гнев и другими своими поступками — тем, что он передразнивал вас и садился в ваше любимое кресло, — так уж он был запрограммирован.

Когда медсестра Уильямс тестировала вас, она просто-напросто подсоединила Р/26/5/ПСИ к выходному отверстию и прямо передала ему вашу мозгограмму. Помните, как несколько недель назад вы мне скачали, что любите общество самого себя? Этот робот обладал почти точной копией вашего собственного мозга! Вы-то этого не знали, но робот должен был вывести вас из состояния апатии одной этой дьявольской идентичностью!

Я встал. Мне нечего было больше здесь делать.

Но, конечно, за Фордом осталось последнее слово.

— Как вам все это понравилось, мистер Джонсон? — крикнул он, когда я уже закрывал дверь. — Последние три недели вы жили в обществе самого себя!

Сколько стоит Руфь Вильерс?

В этот час зрителей было мало. У забора, отгораживающего прямоугольный участок каменистой осыпи, собралась лишь небольшая группка «стервятников». Сквозь сумерки мелкими каплями сочился легкий моросящий дождь, но и этого было достаточно, чтобы погасить энтузиазм большинства туристов, даже самых рьяных. Изредка щелкала камера, фиксируя на бромиде серебра изображение заброшенной ямы, напоминающей спуск в каменоломню на склоне холма, и ничем не примечательной, если не считать деревянного сарая, построенного вокруг выхода шахты на поверхность. Положив локти на новенькую ограду, я стоял там же, где и туристы, хотя в отличие от них имел право пройти туда и зайти в сарай, если мне захочется.

Но я этого не делал. Стоял снаружи, как будто я такой же турист. Спуститься в яму и войти в сарай, нарушив безлюдье обнесенного участка, — значило выдать себя. Зрители стали бы меня разглядывать, задавать вопросы, пока я спускаюсь вниз, и кто-нибудь обязательно опознал бы меня по фотографиям, публиковавшимся в газетах последние несколько месяцев.

Тогда они поймут, что перед ними человек, оставивший умирать Руфь Вильерс. Они дождутся, когда я поднимусь обратно, и в их лицах я прочту обвинение. «Убийца!» — будет клеймить каждый взгляд...

Шесть месяцев назад я спокойно сидел в своем кабинете — в достаточной степени удовлетворенный всем человек без особых проблем. Если память мне не изменяет, в тот день я занимался небольшим вопросом, касавшимся повышения Кредитной Значимости местного водопроводчика. Моя работа как раз и состоит из подобных случаев. Для того чтобы с ними справляться, достаточно иметь минимум здравого смысла плюс несколько лет опыта. Шесть месяцев назад я не считал свою работу тяжелой, но шесть месяцев назад я еще не повстречался с Руфь Вильерс. Собственно говоря, я до сих пор не видел ее в лицо, хотя очень хотел бы...

Водопроводчик в безукоризненно чистой спецовке сидел напротив меня и машинально мял в руках свою кепку, словно пытался отжать из нее воду.

— Мой доход за прошлый год, мистер э-э-э... — он взглянул на табличку на моем столе, — мистер Арчер, составил одну тысячу триста семьдесят кредиток.

Вид у него был несколько обиженный. Они все так выглядят. Стандартный прием моего типичного посетителя — этакое безнадежное выражение лица, как будто он один обречен на бедность в мире изобилия.

— Вы полагаете, вашу Кредитную Значимость надо повысить? — спросил я, прекрасно зная, что именно так он и полагает, но шесть месяцев назад мне еще доставляло удовольствие наблюдать, как люди вымучивают из себя ответ.

— Да, — ответил он робко и в то же время агрессивно, словно загнанная в угол овца.

Я придвинул к себе его дело, раскрыл и нарочито неторопливо надел очки. Насчет дохода он был прав. Черным по белому — 1370 кр. В полном соответствии с документами Налогового Управления.

Я взял шариковую ручку и еще раз пересчитал сумму.

Значимость по заработку, соответствующая

годовому доходу, увеличенному на 50 % …………………………… 2055 кр.

Основная Индивидуальная Значимость

( «Право по рождению») ……………………………………………………… 600 кр.

Итого: 2550 кр.

Похоже, у этого маленького нервного водопроводчика действительно есть основания. Придется передвинуть его сразу на две ступени до Кредитного Уровня Общественной Значимости в 2500 кредиток. Должно быть, он надрывался весь год, бедолага, и теперь хочет получить что-то вроде вознаграждения в виде повышения статуса.

— Разберусь, — пообещал я. — Мы вам сообщим. Следующий!

Я нажал кнопку на столе, лишая его всякой возможности сказать что-нибудь еще. Он пятился до самой двери, будто я какая-нибудь королевская особа. Но вместо следующего посетителя, запыхавшись, вбежал мой секретарь Эклес.

— Мистер Арчер, несчастный случай! — произнес он, переводя дыхание.

У нас подобные вещи случаются чуть ли не каждый день, но Эклес до сих пор не мог к этому привыкнуть. Он панически боялся вычислений по заявкам на повышение и, может быть, поэтому все еще служил у меня клерком вместо того чтобы самому управлять таким же районным отделением.

— Давайте его сюда, — сказал я спокойно, ожидая увидеть перед собой какого-нибудь убитого горем пенсионера, желающего получить аванс на похороны жены. Сюда часто приходят скорбящие родственники, назойливо добивающиеся выплат, но, как мы с Эклесом порой говорим в шутку: «Скорбь — понятие относительное», — и каждый случай разбирается и оценивается по строгим правилам. Горестные слезы далеко не всегда застилают человеку глаза настолько, чтобы он не смог разглядеть личной выгоды, и, как правило, чем больше слез, тем больше из нас хотят вытянуть.

— Э-э-э... Этот случай связан не со смертью, мистер Арчер, — пояснил Эклес. — Это заявка по настоящему несчастному случаю. Близких родственников нет. Только этот парень... Зовут Джек Гриффитс. Друг заявительницы.

— О господи! — С секунду я соображал. — Ладно, давай его сюда.

Надо же, чтобы именно сегодня, когда Форбс может приехать с минуты на минуту, поступила заявка по несчастному случаю!

Форбс, я должен пояснить, — это наш региональный директор. Его работа, которой, я полагаю, он очень доволен, заключается в том, чтобы ездить по управлениям своего округа и устраивать служащим тяжелую жизнь. Любимое его занятие состоит в перекапывании служебных дел чуть ли не с увеличительным стеклом в поисках доказательств, что, скажем, я, будучи излишне сентиментальным, потратил из государственных фондов больше, чем полагалось...

Здесь, поскольку, я думаю, не все знакомы с принципами работы Департамента Общественной Значимости, необходимо объяснить подробнее.

Например, человек ложится в больницу, и ему предстоит дорогостоящая операция. Возникает очевидный вопрос: стоит ли пациента лечить, исходя из ценности, которую он представляет для общества? Больница высылает мне заявку с указанием сметной стоимости операции. Я связываюсь с Национальным Банком и узнаю, что пациент имеет на сегодняшний день сбережения в сумме, например, 2000 кредиток. Затем я проверяю по своей картотеке и выясняю, что Кредитный Уровень Общественной Значимости пациента оценивается, например, в полторы тысячи кредиток. Следовательно, ценность этой личности для общества равняется 3500 кредиток. Ни больше ни меньше.

Много лет назад, еще в двадцатые годы, существовала Национальная Служба Здоровья, и все докторские и больничные счета оплачивались государством. Были и другие социальные выплаты: пособие по безработице, пенсия по старости и т. п. Другими словами, людей активно поощряли проводить время в больницах или вне работы по разным причинам и совсем не заставляли делать собственные сбережения на период после прекращения трудовой деятельности.

Оппозиционеры порой утверждают, что мы, мол, стоим за выживание наиболее пригодных, но мы предпочитаем относиться к Дарвинистской системе как к системе, дающей каждому справедливый шанс в полном соответствии с его способностями.

Это красивая система, просто идеальная для нашей страны, где все теперь принадлежит государству, в отличие от других, менее прогрессивных стран, которые я мог бы назвать. Единственная личная собственность у нас — это КУОЗ и накопленные сбережения в Национальном Банке. В случае смерти сбережения переходят государству.

Теперь вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю об искушении проявить излишнюю симпатию, подстерегающем нестойкого Офицера-Оценщика.

...Так вот, входит друг заявительницы, этот Джек Гриффитс. Выглядит весьма встревоженно.

— Чем могу вам помочь, мистер Гриффитс? — спрашиваю я официальным тоном.

— Дело не во мне, — замямлил он. — Моя подружка Руфь... Руфь Вильерс. Несчастный случай...

— М-м-м. Строго говоря, я уполномочен иметь дело только с заявителем лично. Иначе все мы с легкостью тратили бы чужие деньги, разве не так? Вам придется отвести меня к ней. Вы должны понимать, что эти вещи нужно делать по правилам.

— О господи!

Он, бедняга, был просто убит моими словами. Я представил себе эту Руфь Вильерс с переломом обеих ног в какой-нибудь далекой больнице, лишенную возможности получить медицинскую помощь в объеме большем, чем самый элементарный уход, до тех пор, пока не будут выполнены формальности. В таких случаях я порой думаю, что систему следовало бы чуть смягчить, позволив каждому резервный кредит, например, в 200 кредиток.

— Ну и где она? — спросил я.

Он прикусил губу, мучаясь от неуверенности.

— Вы не можете с ней увидеться, — сказал он наконец. — На старой шахте Уил Пентайр произошел обвал. Думаю, Руфь в порядке, но я не смог к ней пробраться. Она должна быть почти у поверхности: там большая камера с гранитными стенами. Они не могут обрушиться. Но весь входной тоннель рухнул, и она осталась внутри.

Так началась эта история с Руфь Вильерс, и, как другие запутанные проблемы в нашем деле, она на первый взгляд казалась простой. Требовалось съездить на шахту Уил Пентайр — заброшенные разработки около Камберн-Редрута — и быстро провести экспертную оценку ситуации. Затем решить: оправданно или неоправданно будет откапывать оставшуюся там девушку. Очевидно, я был вправе отнести ее друга к «ближайшим родственникам».

Двумя часами позже мы с Джеком Гриффитсом, оба в тяжелых пальто, стояли у входа в шахту, прячась за поднятыми воротниками от злого ветра. И почему это раньше для копей всегда выбирали такие заброшенные места? Когда я вижу эти почерневшие печи, разбросанные тут и там среди унылых холмов, то всегда представляю себе угрюмых корнуольцев, с извращенным наслаждением выгрызающих из земли олово.

По сравнению с другими шахтами Уил Пентайр была не особенно велика. Место спуска обозначалось сгнившими останками сарая и ржавой узкоколейкой, что подходила к крутому склону холма и исчезала под грудой обвалившегося камня.

— Мы тут гуляли, — с напряжением в голосе пояснил Гриффитс, завороженно глядя на камни. — Раньше тоже часто здесь бывали, ходили по тоннелю почти до середины холма... Руфь побежала вперед, я — за ней. Я слышал ее смех далеко впереди, но потом ударился о подпорку...

Он продолжал рассказывать дальше. Как, подгнивая с годами, крепь сдвинулась и затрещала. С потолка упало несколько камней, и почти сразу за ними последовала ревущая лавина. Он едва успел отскочить.

В голосе его слышались горькие нотки, и я чувствовал, что он осуждает себя. Как будто думает, что должен был сделать что-то еще, а не просто спастись и броситься за помощью. И говорить ему, что он действовал единственно верным в такой ситуации образом, было бесполезно: он убедил себя, что в чем-то виноват.

Короче, произошел обвал, и где-то там, в заваленной шахте, осталась Руфь Вильерс, возможно живая и здоровая, но в двухстах ярдах от входа в шахту. Обвал казался значительным: по голому склону холма проходила длинная полоса осевшей земли.

Гриффитс разглядывал меня широко раскрытыми глазами, ожидая решения, которое будет означать жизнь или смерть его подружки.

— Вы можете что-нибудь сделать? — спросил он наконец.

Я уже проверил Руфь Вильерс по картотеке Общественной Значимости и установил, что ее Кредитный Уровень равен 1200 кредиткам. Ей было всего семнадцать лет. Работала она в Южно-Восточном Сельскохозяйственном Центре в должности всего шестой категории, и поэтому годовой доход ее составлял только 400 кредиток. Следовательно, значимость по заработку (доход, умноженный на 1,5) равнялась 600 кредиткам, плюс еще Основная Индивидуальная Значимость в 600 кредиток. За 1200 кредиток, может быть, что-то и удастся сделать.

— Надо привезти инспектора, — сказал я Гриффитсу. — Но мне кажется, если доставить сюда экскаватор типа «Гекс 2/6Р» и вырыть яму вон там, — я указал на точку примерно в пятидесяти ярдах от того места, где кончался след обвала, — мы сможем проникнуть в тоннель сбоку без того, чтобы вызвать новый обвал. Будем надеяться, что она жива... Там достаточно воздуха?

— Я думаю, да. Тоннель переходит в довольно большую камеру.

— Придется ей пока голодать. На 1200 кредиток мы не сможем пробить еще и колодец. Кстати, у нее есть сбережения?

— О да! — встрепенулся он. — Мы откладывали деньги к свадьбе. На ее счету в Национальном Банке около 300 кредиток.

— Хорошо. Значит, всего получается 1500. Я думаю, с такой суммой мы справимся, — произнес я, чувствуя себя Богом. — Сейчас мы отправимся обратно и все подсчитаем.

— Как скоро мы ее вызволим? — спросил Гриффитс, озабоченно глядя на склон холма.

— Думаю, дня через три, — ответил я уверенно. — Она, конечно, поголодает немного, но это наименьшая из наших забот.

Характерно для наших времен? Да. Мысль о перепуганной до смерти девушке, три дня не имеющей надежды выбраться из подземного плена, меня нисколько не беспокоила. В конце концов, я с ней не знаком; она для меня всего лишь номер в Картотеке. И этот номер временно находится в подземелье. Неважно! С большой долей вероятности номер скоро снова окажется на свободе, восстановив таким образом порядок в записях. Гриффитс смотрел на меня отчужденно, но он ведь не Офицер-Оценщик. А мне с подобными случаями приходится иметь дело постоянно.

Вернувшись к себе в кабинет, я сел за справочники по строительным расценкам. Я вообще нахожу такую работу интересной: это один из немногих случаев, где у меня есть простор для инициативы.

Наконец предварительные расчеты были готовы, и тут меня ждал неприятный сюрприз. Цифра получалась слишком велика.

РУФЬ ВИЛЬЕРС

СМЕТНАЯ СТОИМОСТЬ

Плата инспектору ......................................................................... 75

Прокат экскаватора «Гекс 2/6Р»

(по 13 кр. в час; прибл. на 72 часа) ............................................. 936

Плата экскаваторщикам (три смены), включая

вознаграждение за ночную работу и компенсацию за время

на проезд ........................................................................................ 200

Транспортировка экскаватора «Гекс 2/бР» (туда и обратно) ......260

Питание и удобства для экскаваторщиков ..................................... 10

Прожекторы и электричество для ночных рабо .............................. 20

Разное ................................................................................................. 50

Итого: 1551

Когда я показал Гриффитсу лист с подсчетами, он застыл в шоке.

— Я думал, вы сказали, это можно сделать... Вы говорили, 1500 кредиток хватит, — пробормотал он укоризненно, затем пробежал трясущимся пальцем по строчкам и спросил: — Разное. Пятьдесят. Господи, это-то что такое? Ваши проценты?

— Мои услуги предоставляются Государством бесплатно, — проинформировал я его, поборов в себе поднимающуюся волну раздражения. — Графа «Разное» предусмотрена для всяческих непредвиденных расходов, и очень может быть, что пятьдесят кредиток еще слишком осторожная оценка. Как правило, эти деньги используются в качестве выплат людям сверх их обычного заработка, для того чтобы они шевелились быстрее. Бывают и другие расходы, но чаще всего — такие. Попросту чаевые.

— Что? — Гриффитс побелел. — Вы хотите сказать, что мне придется давать этим типам на чай, чтобы они работали лучше, в то время как жизнь девушки находится в опасности?

— Ну... в общем, да. Послушай, Гриффитс, — сказал я мягко, — ты должен понять их. Они твою девушку в глаза не видели. Для них это просто еще одна работа. А когда работа будет сделана, у них может получиться простой, так что они порой растягивают работу подольше. Будет гораздо дешевле заплатить им неофициальное вознаграждение и списать деньги на «Разное», чем нанимать экскаватор еще на один день.

— Господи! — Гриффитс дрожал, сидя через стол от меня с совершенно потерянным видом. Он, конечно, с подобными проблемами никогда не сталкивался и, разумеется, понятия не имел, как такие дела делаются.

Признаюсь, он выглядел настолько потерянным, что я почувствовал к нему искреннюю жалость.

— Есть еще одна возможность, — сказал я осторожно, — если ты готов рискнуть.

— Какая?

— Обойтись без инспектора. Мы просто наймем людей, экскаватор и начнем копать. У меня есть план шахты. — Я достал из стола пожелтевший лист бумаги. — Думаю, мы можем рискнуть и начать копать вот здесь.

Я уже отметил возможное место раскопок заранее.

— Дело в том, что нам ничего другого не остается. Это наш единственный шанс. Тогда максимальные расходы — я просчитал — составят 1476 кредиток. Если не наткнемся на скальную породу, все будет в порядке.

— Слишком маленький запас, — произнес Гриффитс, грызя от волнения ногги.

— Понимаю. — Я сложил план. — Можно считать, что ты согласен? Осталась еще масса дел.

— Да, — сказал он, поднимаясь.

— Завтра увидимся на месте.

Гриффитс показал мне ее фотографию, вернее, их фотографию, снятую, когда они вместе ездили куда-то на выходной три месяца назад. Руфь Вильерс ничего особенного собой не представляла: жиденькие волосы, бледное невыразительное лицо. Фото было в полный рост, и мне подумалось, что у таких, как она, роды проходят трудно... В наши дни таких женщин встречаешь все чаще. Несмотря на дарвинизм и поощрение «наиболее пригодных». Словно Природа, преисполнившись ревности к успехам человека в других областях, пытается отыграться на биологии.

Однако я промолчал. Гриффитс долго глядел на фотографию, перед тем как положить ее обратно в потрепанный бумажник. Мы оба стояли некоторое время молча, притопывали ногами и ждали прибытия экскаватора.

Было туманное осеннее утро, и окрестности выглядели совершенно безжизненно: изрытый сланцевый склон холма, застывшие деревья почти без листвы, ржавые заросшие рельсы, исчезающие под каменной осыпью угрожающего вида. Небо, переходящее в мокрые холмы, сырой, пронизывающий ветер.

И вообще странное место. Здесь живо представлялось, как старые горняки с туберкулезным кашлем выбираются на поверхность и разворачивают заскорузлыми руками набухшие пакеты с корнскими пирогами. Говорят, их раньше делали с сардинами и запекали рыбу в такую твердую корку из теста, что можно было уронить пирог в пятидесятифутовую шахту — и ничего бы ему не сделалось. Сейчас для туристов делают пироги из планктона в крахмальном тесте, но, должен сказать, на вкус они ничуть не хуже.

Рокот моторов в долине возвестил о прибытии экскаватора, и вскоре мы его увидели: огромная машина с желтыми гусеницами на платформе тягача, с трудом пробирающегося по застланной туманом дороге. Тягач подъехал к нам, и из кабины вылез водитель. Он выбросил на ходу окурок, и тот зашипел на мокрой земле.

— Куда вам его? — спросил он коротко.

Я указал на склон холма, и он тут же надул губы.

— Рискованное дело. Они, экскаваторы эти, бывает, переворачиваются. Я не уверен, что Джеф сможет его туда подвести. Не-е-е, совсем мне это дело не нравится.

Тут подкатил фургон, и из него, разминая затекшие руки и ноги, по очереди выбрались люди.

— Джеф! — позвал шофер.

— Ну. — Огромный пузатый мужчина в синем комбинезоне подошел к нам.

— Джентльмен говорит, что ты должен подогнать его вон туда.

— Ого! — Джеф почесал в затылке. — Не нравится мне это дело. Опасная штука, сланец. Экскаватор заскользит и опрокинется в два счета. И крышка! Если он перевернется, кабину сомнет как спичечную коробку.

Поняв, что ничего больше не остается, я достал из кармана кредитную карточку Национального Банка на имя Руфь Вильерс. Джеф резко извлек свою. Я выбил две кредитки у него в блоке «Приход», а он выбил ту же сумму на карточке Руфи в блоке «Платеж».

Первые расходы в графе «Разное».

Гриффитс внимательно наблюдал за процедурой и, как только рабочие отошли к экскаватору, заговорил:

— А что мешает мне перевести, например, 500 кредиток на ее счет? Так, на всякий случай? — спросил он, как делали это многие до него.

За дураков они нас принимают, что ли? Снова пришлось объяснять:

— Как только заявка регистрируется, счет замораживается, и единственная сумма, которая может быть к нему добавлена, — это деньги, действительно заработанные пострадавшим максимум за одну неделю, но еще не выплаченные. Только это, и больше ничего. В противном случае вся система была бы бессмысленна. Любой родственник мог бы перевести деньги на счет заявителя, сказав, что это выплата старого долга или еще чего-нибудь.

— Наверное, да, — промямлил Гриффитс, вздыхая.

— Я мог бы тебе рассказать несколько случаев, — продолжал я любимую тему. — Чего только люди не делают, чтобы обойти закон! Вот было один раз...

— Слушайте! — оборвал меня Гриффитс, сжимая побелевшие кулаки. — На кой черт мне ваши дурацкие истории? Меня тошнит от вашего отношения ко всему этому делу. Для вас это словно задача из учебника... Вы что, не понимаете, что там, внизу, девушка? Живой человек, такой же, как мы с вами! Она в опасности, а вы все про инструкции и правила! У вас что, совсем нет чувств?

Он явно был уже на пределе.

— Спокойней! — Я положил руку ему на плечо. — Я понимаю, там твоя девушка, и мне действительно жаль. Вчера у меня заявитель умер в больнице, и мне тоже было жаль. С тех пор как приняли Закон об Общественной Значимости, умерло более девяти тысяч человек, которые до 2012 года могли быть спасены. И мне их тоже жаль. Но все это делается ради общего блага. Нельзя же за всех так переживать. Надо научиться принимать эти вещи как они есть.

— Может быть, — пробормотал Гриффитс, чуть подумав. Конечно же, он со мной не согласился, просто не хотел ссориться с единственным человеком, который может ему помочь.

В этот момент у фургона затормозила черная легковая автомашина, из нее вышел аккуратно одетый мужчина. Пробравшись через обломки, он подошел к нам.

— Пресса, — объявил он, предъявляя удостоверение. — Как нам сообщили, там, внизу, осталась девушка?

— Правильно, — охотно подтвердил Гриффитс.

Я прекрасно понимал, о чем он думает. Мол, может быть, этот человек через свою газету на что-то повлияет. Может, удастся расшевелить общественные симпатии, поднять шум и выбить что-нибудь вроде правительственной субсидии. Он продолжал рассказывать, но я-то отлично знал, что он попусту тратит время. Если система поддастся один раз, все тут же выстроятся в очередь — и конец системе.

— Спасибо. — Человек из «Нэшнл дейли» закрыл записную книжку и спрятал ее в карман. — Не возражаете, если я вас сфотографирую?

Удивительно вежливый репортер. Он снял расстроенного Гриффитса на фоне каменных обломков.

— Так, хорошо. Как насчет девушки? Руфь? У вас случайно нет ее фото, которое я мог бы использовать?

— Есть. — Гриффитс извлек фотографию и вручил ему.

Корреспондент внимательно изучил ее, наклоняя под разными углами, закрывая по очереди разные участки рукой и при этом тихонько насвистывая.

— Да. Ладно, — произнес он, возвращая фото. — Я вам сообщу, если она понадобится. Вообще-то я не уверен, что этот материал удастся использовать. Недостаточно... э-э-э... остроты. Нет сюжета. Возможно, я зря тратил время. Ну ладно. Я поехал. — Он шаркнул ножкой, пожал каждому из нас руку и ушел.

— В чем дело? — спросил Гриффитс, задетый его стремительным отъездом.

— Ты же слышал, что он сказал. Неинтересно. Да я и не думаю, что это имеет значение. Было бы только хуже: понаехали бы зеваки, путались бы тут под ногами.

Ответ его потонул в реве неожиданно включенных двигателей. Экскаватор дернулся, наклонился и съехал с платформы на каменистый грунт. Развернулся со скрежетом гусениц и пошел вверх по склону. Из кабины на нас молча смотрел Джеф.

Работа началась.

В этот день я ушел часов в пять. Гриффитс остался под моросящим дождем, наблюдая, как рабочие налаживают прожекторы. На службу заходить не хотелось, и вообще я смертельно устал. Что-то было в этой ситуации — черствость экскаваторщиков, поведение корреспондента, просто отношение к случившемуся всех, включая и меня самого, — что не давало мне покоя целый день и выворачивало душу наизнанку. К концу дня я ненавидел уже всех подряд. Больше всего себя. Никак не мог избавиться от мысли об этой невзрачной девчонке, заваленной там, под землей.

Ни к чему хорошему это привести не могло. Это — ощущение, которое иначе как симпатией не назовешь, и я старался гнать его прочь. Подобные чувства могут стоить мне должности, могут превратить меня в одного из тех безликих тысяч, что едут каждое утро по самодвижущейся полосе к Юго-Восточному Промышленному Комплексу. Я мог бы стать таким же, как Гриффитс, — механиком, у которого от силы 800 кредиток в год. Дорис такое вряд ли понравится: для нее общественное положение всегда значило очень много. До сих пор помню тот случай, когда из-за незначительной поломки в машине нам пришлось ехать на самодвижущейся полосе. Помню ее лицо, этот застывший взгляд, когда она стояла, покачиваясь в такт движению, в окружении рабочих в комбинезонах. Она ушла в себя, мысленно съежилась, словно пытаясь уменьшить воздействие физического контакта с толпой. Казалось, она говорила тем самым: «Да, может быть, я и стою здесь с ними, но душой я вовсе не здесь, я выше».

Может быть, так оно и есть, когда ее муж, то есть я, приносит домой четыре тысячи в год. Она может себе позволить витать где-то там. Говорят, все люди созданы равными, и в соответствии с этим каждому по рождению назначается Основная Индивидуальная Значимость в 600 кредиток. Но время идет, и Природа берет свое: кто лезет, тот оказывается наверху. Как я. А Гриффитсы и их невзрачные девчонки остаются позади, не способные вырваться из затягивающей массы. А почему, собственно, нет? Они уже отличаются. Они доказали, что хуже. Вот это и есть дарвинизм.

Хорошая у нас Система. Самая лучшая!

Наверно, поэтому в тот вечер я напился, и, когда пришел домой, мне стало плохо. Дорис тут же устроила сцену. Я послал ее к черту. Громко, так чтобы могли слышать соседи. В соседней квартире живут люди с Уровнем Общественной Значимости всего в 1500 кредиток. Один только бог знает, как они расплачиваются за жилье.

Весь следующий день я сидел в своем кабинете и думал о том, как идут дела на шахте. Форбс не появлялся, слава богу. И без его тотальных проверок я чувствовал себя отвратительно. Еще через день после полудня я не выдержал. Сказал Эклесу, что ухожу, и вышел, не обращая внимания на его трескотню о назначенных на вторую половину дня приемах. Сел в машину и поехал к шахте.

Выбираясь из кабины — слава богу, дождя не было, — я заметил одинокую фигуру Гриффитса на склоне холма, из которого чудовищные челюсти экскаватора уже выгрызли огромный кусок. Гриффитс глядел в яму, дна которой я еще не мог видеть. Экскаватор стоял, и вокруг было подозрительно тихо. Работа остановилась, и я подумал, что экскаваторщики решили произвести очередные расходы из графы «Разное».

— В чем дело? — спросил я Гриффитса.

Выражение его лица осталось неизменным. Он посмотрел на меня невидящим взглядом и опять уставился на дно ямы.

Рабочие курили, облокотясь на впившийся в землю ковш экскаватора. Пока я спускался к ним в яму, они не сводили с меня глаз.

— Плохи дела, — коротко сказал один из них, не вынимая изо рта сигарету.

— О господи! — Я огляделся, пытаясь найти объяснение их бездеятельности, и ничего не обнаружил. Они ждали, когда я спрошу.

— Ну, какие трудности?

Вместо ответа Джеф взял лом и выразительно ударил по земле. Звякнуло. Я наклонился и разгреб крошево из сланца ладонью.

Под сланцем оказался слой сплошного гранита.

Избегая затравленного взгляда Гриффитса, я выбрался из ямы и спустился по склону к машине.

Усевшись на сиденье, я попытался что-нибудь придумать, но дальше обвинений самому себе дело не шло. Все было моей ошибкой. Я не мог знать, что там будет гранит, но именно я решил обойтись без консультации инспектора, чтобы срезать расходы. Я сделал ошибку, которая будет стоить Руфь Вильерс жизни, если, конечно, она до сих пор жива. А очень возможно, она жива и в полной безопасности сидит в этой гранитной камере, о которой в самом начале говорил Гриффитс и о которой я в своем стремлении снизить расходы начисто забыл.

Время шло. Через окно автомобиля я видел, как рабочие выбрались из ямы и встали рядом с Гриффитсом на краю, глядя на меня в ожидании решения.

Что ж, придется решать. Напряжение последних дней свилось внутри в огненный клубок, и я чувствовал, что меня трясет. Я открыл дверцу.

Шахта соединялась временным телефоном с конторой экскаваторщиков в деревне. По телефону я мог своей властью заказать буровую машину и рабочих. Тогда останется лишь задержать платежное требование, когда мне его передадут, и к тому времени, когда все откроется, Руфь Вильерс уже спасут.

Потом начнется «музыка»: потеря работы и понижение Уровня Общественной Значимости. Меня заставят выплатить кредит, который я, считай, украл. Ибо все должно быть сбалансировано, такова Система...

Черт бы ее побрал!

Я наполовину шел, наполовину бежал вверх по склону холма, когда резкий окрик за спиной заставил меня обернуться. Подъехала еще одна машина, и ее водитель отчаянно замахал мне рукой. Дверца с противоположной стороны открылась.

Появился Форбс.

В шляпе котелком, в очках, с лицом, изрезанным морщинами от долгих лет поисков чужих ошибок. Он торопливо поднялся ко мне.

— Я слышал, у вас тут возникли какие-то затруднения, — произнес он, пристально глядя на меня. Видимо, он сразу же оценил мое состояние, поскольку ему приходилось видеть подобное и раньше. — Надеюсь, вы не собираетесь наделать каких-нибудь глупостей? — Он чуть улыбнулся. — Нет... Нет, конечно. Вы осторожный человек, Арчер. Я верю в вас. Ну хорошо. Какие, собственно, трудности? Насколько я понимаю, положение таково...

Форбс продолжал говорить в той же многословной служебной манере (тут я подумал: «Неужели я говорю так же?»), а мы стояли рядом и следили, как он, элегантно держа в руке шариковую авторучку, производит вычисления в поддержку своих слов.

— У мисс Вильерс, допуская, что она еще жива, осталось на счету 400 кредиток, что, очевидно, не является достаточной суммой для финансирования работ но разрушению гранита. Прокат передвижного горного комбайна с бригадой стоит 500 кредиток в день. — Тут он еще раз постучал ручкой по исписанной цифрами странице блокнота. — А прокат подобного дорогостоящего оборудования на срок меньший, чем один день, запрещается, даже если работа может быть произведена за более короткое время.

— И что теперь? — спросил я почтительно, подумав про себя: «Насколько сильны его подозрения? Догадывается ли он, как близок я был к проявлению Незаконных Симпатий?»

— Нам остается один курс, только один! — категорично произнес Форбс, глядя на Гриффитса.

— Какой? — Гриффитс был готов схватиться за что угодно.

— Мы должны использовать оставшиеся 400 кредиток наилучшим образом, то есть пробурить в камеру скважину для подачи воздуха и еды. Я думаю, это будет стоить приблизительно 200 кредиток, даже с использованием высокоскоростной буровой машины. Остается 200 кредиток. На еду.

Он замолчал, и никто больше не проронил ни слова. Очевидно, все мы в тот момент обдумывали сказанное. Руфь Вильерс не может зарабатывать деньги, находясь там, внизу. Следовательно, когда придет конец этим двум сотням, ей тоже придет конец.

— Но 200 кредиток... — хриплым голосом произнес наконец Гриффитс. — Этого хватит на семь-восемь месяцев. То есть она останется там, похороненная заживо, до тех пор пока не кончатся деньги! Господи, как вы можете такое говорить?

Он схватил Форбса за рукав, тот замер на какое-то время, и я понял, что на этот раз ему досталась работа, от которой он совсем не в восторге.

— Это Система, — ответил он спокойно, высвободив рукав из цепких пальцев Гриффитса. — Общество не виновато в том, что ваша девушка оказалась в этой ситуации.

Тут он сделал паузу, и мне очень хотелось бы думать, что следующая его фраза была продиктована действительно участием:

— На вашем месте я бы молился, чтобы она нашла там золото.

Форбс отошел, и вскоре его машина двинулась в сторону деревни.

— О господи! — Гриффитс проводил взглядом удаляющуюся машину. — И такие люди находятся у власти! — Голос его дрожал. — Мистер Арчер, неужели ничего нельзя сделать? Неужели нет никакой надежды?

Тут его взгляд остановился на неподвижном экскаваторе.

— Прикажите им, чтобы работали!

— Бессмысленно, — спокойно ответил я. — Они никогда не пробьются с этой машиной, даже если будут работать целый месяц.

— Но это несправедливо! — взорвался он. — Из-за каких-то нескольких вшивых кредиток! Где же смысл? Вы могли бы выделить деньги, я мог бы, если бы нам только позволили. Это неправильная Система!

— Система правильная, — сказал я. — Другое дело, что иногда, изредка, случаются ситуации, в которых наши личные симпатии побеждают рассудочность. — Я указал рукой на рабочих. Они уже собирали инструменты и готовили экскаватор к отъезду. — Они спокойны, потому что не знают твою подружку.

— Но ведь это неправильно, что они так спокойны!

— Давай не будем на эту тему. Попробуй отнестись к этому по-другому. Экономисты давно подсчитали, сколько стоит эта страна, и достаточно точно определили ее будущую стоимость. А поскольку страна состоит из людей, будет только справедливо, если каждому будет причитаться справедливая доля этого богатства. Так?

— Допустим.

— И когда я говорю «справедливая доля», я имею в виду именно это. Каждому — ни больше и ни меньше, чем ему причитается. Предположим, пять человек умирают в больнице, потому что каждому не хватает двадцати кредиток на операцию. Что бы ты сделал с липшей сотней: поделил бы на пятерых и спас их или использовал бы эти деньги для спасения Руфи?

— По-вашему — так они все умрут. Все шестеро, — с горечью произнес Гриффитс, не желая меня понять.

— Да, но посмотри на проблему с точки зрения страны в целом, — настаивал я. — Когда-то, много лет назад, случались, например, такие вещи: только богатые могли себе позволить пересадку сердца, и, как правило, это были уже старики, иначе бы им пересадка и не понадобилась. Короче, они могли потратить десять тысяч на операцию, чтобы продлить жизнь, скажем, на пять лет. Но на эти деньги можно было бы сделать пятьдесят пересадок почек и спасти жизнь пятидесяти молодым полезным людям. Теперь же такое случиться не может, потому что ни у кого нет таких средств, с тех пор как вступил в действие Акт о Запрещении Личной Собственности 2009 года. Теперь никому не делают пересадку сердца. Зато очень немногие умирают от болезней почек. Разве людям в целом не стало лучше?

Гриффитс немного успокоился.

— Все, что вы говорите, вроде бы логично, — медленно произнес он. — Только вот одна вещь...

— Что?

— Почему же и вам не нравится Система?

— Мне не нравится? Очень даже нравится! Это самая совершенная система в мире!

Через шесть часов, когда кончили бурить скважину, подняли бур и из шахты донесся голос Руфи Вильерс, я все еще пытался убедить себя, что верю в то, что говорю.

...Да, все это произошло шесть месяцев назад, почти день в день. История, конечно, попала в «Нэшнл дейли»: теперь ее просто нельзя было не напечатать. Однако девушка на снимках выглядела совсем по-другому. Бедняжка с красивыми правильными чертами лица и печальными глазами, которые заставляли сердце нации болезненно сжиматься, ничем не напоминала несуразную подружку Гриффитса.

Разумеется, это привлекло зевак. Даже сейчас, когда прошло столько времени, эти унылые фигуры в плащах толпятся у забора, представляя себе девушку с газетной фотографии в мрачном подземелье и жалея, что такая милашка пропадает ни за что. Ну разумеется, они все мечтают спасти ее, словно рыцари ланселоты, и унести из этой ужасной ямы, успокаивая словами и ласками...

Мне хотелось заорать на них, встряхнуть за плечи, крикнуть им всем в лицо: «Она уродлива! У нее бородавка на носу! От нее несет, потому что она не мылась полгода! Ну что, поняли? Есть теперь разница?»

Из сарая вышел Гриффитс. Дважды в день он приносил ей супы и тратил все свое свободное время на разговоры с ней через узкую пластиковую трубу.

Со мной он теперь почти не разговаривал. Он стал замкнут и лишь изредка рассказывал, о чем они там беседуют часами. Я сам не понимаю, почему мне хотелось об этом знать. Должно быть, у меня сложился чудовищный комплекс вины из-за всей этой истории, и я хотел быть причастным до конца, как будто, поступая так, я мог разделить их личное горе...

Гриффитс торопливо карабкался вверх, цепляясь пальцами за обломки камня. Что-то произошло.

— Мистер Арчер!

Я перепрыгнул через забор и съехал вниз к нему, царапая руки о катящиеся камни. На крутом склоне мы столкнулись, схватившись друг за друга, и остановились, задыхаясь и едва удерживая равновесие.

— Что случилось? — выдохнул я.

— Она молчит. Ей было плохо сегодня, а теперь она не разговаривает. Я что-то слышал, какие-то странные звуки, но сама она молчит. — Глаза его расширились от страха.

Спустя несколько секунд я уже стоял в полумраке сарая и пытался дозваться через трубу, которая служила Руфь Вильерс для вентиляции, общения и передачи пищи.

— Руфь!

Я приложил ухо к трубе, но разобрал лишь какие-то слабые шорохи, словно она ворочалась на земле.

— Руфь! — закричал я снова. — Что случилось?

Внезапно все звуки снизу прекратились. Гриффитс, глядя в сторону, наклонился ко мне и тоже стал прислушиваться, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук из трубы. В сарае пахло сыростью и плесенью. На столе рядом со стойкой, крепившей трубу, стояла наполовину пустая молочная бутылка. Верхние четверть дюйма молока превратились во что-то желтое и вязкое, горлышко изнутри покрылось присохшими крошками. Там же стояла запачканная по краям чашка с остатками мутного холодного чая.

И вдруг из трубы совершенно чисто и ясно донесся крик новорожденного младенца.

Я вызвал бригаду рабочих, и через час они должны уже быть на месте. Надеюсь, часов через шесть Руфь Вильерс с ребенком окажется на свободе, и теперь никто не скажет, что Департамент работает неоперативно.

Гриффитс вне себя от радости, воркует что-то через трубу своей новорожденной дочери и строит планы на будущее. Включая и свадьбу с Руфью. Интересно, знал ли он о ее состоянии все это время? Или она не говорила ему, опасаясь, что он испугается ответственности и скроется, оставив ее одну? Трудно сказать. Что-то есть в Гриффитсе, чего я никогда не пойму. Одно я твердо знаю, я просто вижу это по его лицу, когда он говорит в трубу. Человек бесконечно влюблен в женщину, на которой я вряд ли остановил бы взгляд. Всякое бывает.

Может, оно и к лучшему. На благо экономики Система может утверждать, что все мы равны, но имеем Индивидуальные Способности различной Общественной Значимости. Однако я думаю, что есть понятия — эмоции, отношение людей друг к другу, любовь, — которые нельзя измерить в кредитках.

Не посчитайте меня каким-нибудь революционером. Нет. Последние несколько часов показали Систему в исключительно хорошем свете, о чем, я уверен, «Нэшнл дейли» не замедлит сообщить. Да и моя собственная вера, которая, признаюсь, одно время сильно пошатнулась, была восстановлена теми удивительно логичными действиями, которыми Система отреагировала на последние события.

Дело в том, что в момент рождения ребенка в подземной пещере стало два человека: Руфь Вильерс, с ее практически исчерпанным Кредитом Общественной Значимости, и ее дочь с Основной Индивидуальной Значимостью (Право по Рождению) в 600 кредиток. Этого более чем достаточно, чтобы нанять рабочих.

Теперь никто не сможет упрекнуть Систему Даже «Нэшнл дейли».

Даже я.

Что же сталось с этими Мак-Гоуэнами?

До оторопи красива весна на Джейде.

Ричард Невис созерцал ее, посиживая у окна своего бревенчатого домика с приятным ощущением сытости в желудке, пока за его спиной Сандра прибирала со стола остатки завтрака.

— Трава в этом году дружно всходит, — задумчиво сказал Ричард, и странно — ощутил вдруг, что его голос как-то слишком грубо вторгся в стоявшую кругом тишину.

Сандра подошла к окну и, положив руку на плечо мужа, тоже взглянула на равнину — огромный изумрудный ковер, на котором чернело одно-единственное пятнышко. То была ферма Мак-Гоуэнов, милях в двух отсюда.

— Словно за одну ночь все повылезло...

Еще каких-нибудь две недели назад кругом была сплошная пустыня. Песок да песок — глазу не за что зацепиться. Тоже по-своему красиво: желтые и красные блики так и переливаются, будто живые, под вечерним солнцем, — но все-таки пустыня... Да, времена года на Джейде быстро сменяются.

— В этом году травы опять будет хоть завались. — Он по-хозяйски окинул взглядом расстилавшийся перед ним пейзаж и задержал взор на далеком пятнышке. — Интересно все-таки, что сталось с этими Мак-Гоуэнами?

— На Землю вернулись, наверно, — сказала Сандра. — Есть такие люди. Прочтут проспекты, загорятся, подпишут контракт и за участок вперед заплатят. Потом приезжают на место, а оно им не по душе. Работа тяжелая, да и место уж очень тихое.

— Значит, по-твоему, у нас тут слишком тихо? — возмутился он.

Вообще-то, подписывая контракт, он и сам предвкушал удовольствие иметь рядышком соседей. Увы, на Джейде его ожидало разочарование — обещанных Мак-Гоуэнов и в помине не оказалось.

Сандра улыбнулась.

— Мы тут уже второй год, Ричард. Если б мне здесь было не по душе, уж я бы тебе давно об этом сказала.

Но, говоря по правде, места здесь действительно были на редкость тихие. Ни единого животного, ни единой птицы на всей планете. Ни стук копыт, ни скрипучий клекот никогда не нарушали зеленого безмолвия. За работой Ричард порой даже принимался петь вслух, чтобы напомнить себе, что хоть одно-то живое существо на Джейде, во всяком случае, имеется.

Нет, он знал, конечно, что за холмами, среди долин и вдоль побережья единственного на планете материка, разбросаны редкие фермы еще нескольких сот таких же, как он, арендаторов Джейдовской Компании. Но что из этого расстояния между фермами такие, что в гости не походишь. Да каждому поселенцу и на своем участке дел хватало.

Была еще, правда, радиосвязь. Первое время, чтобы скоротать долгие вечера, Ричард и Сандра часто усаживались у приемника — послушать, о чем там толкуют люди за холмами, а то и самим с кем-нибудь поговорить, обменяться новостями. Но потом и это развлечение потеряло смысл. Что толку притворяться, будто ты не одинок, когда одиночество кричит о себе со всех сторон!

А вот теперь Сандра была беременна, и через пару месяцев должен прилететь доктор — принять ребенка. Месяца три назад он навестил их в первый раз. Ричарда поразило тогда, каким варварским диссонансом ворвался рев приближающегося вертолета в мирный покой его долины. Он даже ощутил какое-то безотчетное раздражение. Теперь ему уже трудно было представить, как это они с Сандрой ухитрялись когда-то жить на Земле, среди грохота и смрада тамошних машин.

Он встал, легонько поцеловал Сандру.

— Пойду взгляну на Дейзи.

Дейзи стояла в амбаре. Это был здоровенный металлический ящик, окрашенный в серый, стандартный для колонистского снаряжения цвет. Этот ящик Сандра и окрестила по имени запомнившейся с детства коровы. В амбаре Дейзи выглядела явно чужеродным телом — этакое нескладное механическое страшилище, каким-то чудом затесавшееся среди пахучих смолистых бревен и наваленных грудой брикетов сена.

Ричард расслабил проволоку, которой был стянут брикет, поддел рассыпающееся сено на вилы, сунул его в бункер, торчавший на макушке у Дейзи, потом нажал на кнопку, и машина тихонько заурчала. За первым брикетом последовали другие. Наконец, на лицевой панели ящика, усеянной рядами шкал и тумблеров, вспыхнула красная лампочка.

Ричард отставил вилы к стене, выключил приемное устройство машины и начал программировать сегодняшний обед: суп, ветчина, яичница-болтунья, компот из абрикосов, кружка молока для Сандры.

Потом он осмотрел косилку, отрегулировал уровень масла, прошелся по всем движущимся частям, тщательно нанося на них смазку...

— Ради бога, Ричард, что ты тут возишься?

Сандра остановилась в распахнутых воротах амбара. Каштановые волосы, пронизанные солнечным светом, окружали ее голову золотистым нимбом. Но в выражении ее лица не было ничего от кротости христианских святых.

— Да вот косилку решил проверить. А что?

— Ты хоть знаешь, который час?!

— Двенадцатый, наверно...

— Третий! А мы и не обедали даже. Чем ты тут был занят столько времени?

Тыльной стороной ладони — чтобы не испачкать куртку маслом — Ричард сдвинул рукав и обескураженно глянул на часы. Верно, стрелки показывали два пятнадцать. Может, он тут заснул? А может, грезил наяву или просто пялился в пустоту вместо того, чтобы работать? Вроде бы нет...

— Прости, дорогая...

За обедом Сандра ухитрилась распалить себя до бешенства, так разительно непохожего на ее утреннее настроение.

— Какой во всем этом смысл, хотела бы я знать?! Зачем мы сюда притащились? Ей-богу, я иногда жалею, что не осталась на Земле, как все подруги! У меня здесь ни одной знакомой души, только и знаю целыми днями, что торчу дома. Ну, куда, куда подевались эти Мак-Гоуэны?! — Она сделала трагический жест в том направлении, где, как ей казалось, находилась соседская ферма — Вот что я тебе скажу, Ричард Невис: ей все это надоело! Да, надоело, и она заставила своего мужа вернуться на Землю!

— Травка, которую мы продаем Компании, дает нам кругленькую сумму...

— А зачем нам эти деньги?! Все равно здесь их не на что тратить!!

Ричард не перебивал ее, и постепенно Сандра начала успокаиваться. Так оно обычно и бывало, если, конечно, у Ричарда хватало ума не возражать ей, что бы там она ни говорила. И, как обычно, она, в конце концов, первая же и начинала над собой смеяться.

— Извини меня. Дик, — улыбнувшись наконец, сказала она и в этот раз. Это все из-за моего состояния...

— Пустяки, бэби. Тебе полезно время от времени отвести душу.

Она рассмеялась.

— Я и сама не заметила, как быстро сегодня время пролетело. Задремала, видно. Потом глянула на часы — о боже, целых два часа! Меня так и стукнуло: полдня прошло, а я ровным счетом ничего не успела сделать!..

«Странно, — размышлял вечером Ричард, шагая зеленеющим лугом, — время действительно летит. Вот уже два года прошло... на банковском счету прибавилось несколько тысяч, а с жизненного счета два года долой. Нет, решено — с этого дня надо жить каждой минутой, каждой секундой!»

Он вздохнул полной грудью, ощутил прилив бодрости и, в который уж раз твердо решив бросить курить, зашагал в направлении фермы Мак-Гоуэнов.

Проволочная изгородь, разделявшая их владения, давно повалилась. Надо бы поднять, да к чему себя утруждать. Соседей-то ведь все равно нет. В сенокос можно будет убрать заодно и соседскую траву и прилично на ней заработать — не пропадать же добру зря, в самом деле! А если Мак-Гоуэнам когда-нибудь вздумается сюда вернуться, ну что ж, всегда можно будет отдать им их долю. За вычетом платы за труд, разумеется.

Перед домом Мак-Гоуэнов стояла небольшая группка деревьев. Под их кронами на траве лежала раскидистая, манящая прохладой тень. Ричард развалился на траве, опершись спиной о ствол большого дерева, и стал неторопливо разглядывать ферму. У соседей дом был побольше, чем у него, и сохранился вполне прилично, даром, что в нем уже года два, по меньшей мере, никто не жил.

«Может, со временем все это достанется моему сыну, и соединим мы тогда оба наших участка...»

Вертолет пронесся над полем и опустился за домом с такой стремительностью, что даже Ричард, нетерпеливо выглядывавший из окна, не мог бы иметь претензий. Доктор вихрем выскочил из кабины и помчался по траве забавной, подпрыгивающей трусцой. И руку Ричарда стиснул почти на бегу.

— Как она? — отрывисто спросил доктор удивительно высоким, почти пискливым голосом.

Ричард испуганно уставился на него. Со времени прошлого своего визита доктор, казалось, усох и вдобавок весь трясся и как-то нервно подергивался. Мысль, что этот дергунчик будет принимать у Сандры ребенка, не очень-то воодушевила Ричарда.

— Она в спальне, — ответил он. — Не хотите ли стаканчик с дороги, доктор? Вино собственного изготовления. Здорово успокаивает.

Доктор как-то странно посмотрел на него.

— Нет, нет, благодарю, — пропищал он. — Сейчас не стоит. Может быть, после... Я хорошо себя чувствую...

И он вприпрыжку промчался в спальню.

Надо будет, пожалуй, в честь такого события посадить какие-нибудь деревца, что ли. На Джейде вообще маловато деревьев. Он задумчиво глянул в окно на видневшиеся вдали деревья Мак-Гоуэнов и тут же отверг мелькнувшую было мысль перетащить их к себе на участок. Для пересадки они не годились — слишком большие. Лучше уж заказать парочку яблонь прямо с Земли.

Он услышал, как распахнулась дверь спальни.

— Что с ней? — вырвалось у Ричарда.

Доктор похлопал его по плечу.

— Все великолепно! — пронзительно пропищал он. Зрачки его глаз сужались и расширялись прямо-таки лихорадочно. — Просто замечательно!

— А ребенок?

— Прекрасный здоровый малыш. Поздравляю. — Он затряс руку Ричарда. — Вот теперь, если позволите, я выпью.

— Ах, да, да, конечно! Вот здесь, доктор, пожалуйста...

Ричард указал на стол и устремился в спальню, предоставив доктору самому ухаживать за собой.

Сандра полусидела, опершись на подушки, каштановые волосы рассыпались по плечам. В руках она держала ребенка.

— О Дик! — сказала она, расплываясь в торжествующей улыбке, словно пыталась, да так и не смогла скрыть величайшую гордость.

Ричард чмокнул ее.

— Разве ты не хочешь поглядеть на малыша? — спросила она.

Он на ощупь потыкал указательным пальцем в сверток из одеял, откуда выглядывала сморщенная мордочка.

— Ужасно странный какой-то у него цвет... — испуганно заметил Ричард.

— Цвет? — Сандра вглядывалась в ребенка. — Да нет же, по-моему, ты зря волнуешься.

— Доктор! — нетерпеливо позвал Ричард.

Доктор не вошел, а буквально влетел в комнату. Стакан он держал в руке, облизывавшая губы язык метался стремительно, как у змеи.

— В чем дело?

— По-моему, он какого-то странного цвета, — возмущенно заявил Ричард. Какой-то он желтый. Они что, такими и должны быть? Может, у него что-нибудь не в порядке?

Доктор усмехнулся, даже не взглянув на ребенка.

— Пустяки, какая-нибудь легкая желтуха. У новорожденных это довольно часто бывает. Все сходит на второй, на третий день. Ну, вызовите меня, если не пройдет через неделю.

Он ринулся из комнаты. Его стремительные шаги простучали в столовой, на крыльце, за домом. Взревел вертолет, и шум стал быстро затихать по мере того, как машина удалялась от фермы.

— Улетел... — сказала Сандра. — Какой странный...

— Хоть свое-то дело, надеюсь, он знает... — Ричард потыкал в сверток. Нет, клянусь богом, мы тут чересчур уж на отшибе. Другого врача не позовешь, даже няньки и то никакой не сыщешь...

— Он у нас и так будет молодцом, — убежденно объявила Сандра, покачивая сверток. — Стефен у нас будет молодцом, правда ведь, наш мальчик будет молодцом, молодцом... — запела она.

— Слушай, совсем из головы вылетело! — Ричард хлопнул себя по лбу. — У нас же нечего есть! Ради бога, извини меня! Что тебе приготовить? Куриный бульон? Рубленые котлетки? А может, этакий хороший стаканчик молока, а? — Он мужественно поборол гримасу отвращения.

— О Дик, но я же не больная какая-нибудь! Пусть будет самое обычное меню. Поджарка или что-нибудь в этом роде, горох, — ну, ты же сим знаешь. Только поменьше, бога ради...

— Порядок!

Он вышел на крыльцо, искоса глянул на клуб медленно оседавшей пыли, кружившейся там, где недавно поднялся вертолет, и направился в амбар к Дейзи.

— Мне это не нравится, — решительно заявила Сандра. Дело происходило некоторое время спустя. — Нет, честное слово, мне это определенно не нравится, — повторила она, с отвращением глядя на поднос с едой. — Сама не понимаю, с чего вдруг мне вздумалось заказать поджарку. По правде говоря, мне хочется только одного — лечь на солнышке и ни о чем не думать.

— Неплохая идея! Сейчас я тебе оборудую местечко.

Он снял матрац со свободной постели, вытащил его наружу и бросил на траву. Принес из дому еще пару одеял и подушку и помог Сандре выйти. Со вздохом облегчения она вытянулась на этой наспех сооруженной постели и взяла у Ричарда ребенка.

Ричард снова побрел в дом. Поднос так и лежал на столе. Когда же это он ел в последний раз?

Три дня назад? А может, четыре? Он не мог припомнить. Этот провал в памяти его встревожил. Как бы там ни было, а сегодня вечером надо будет плотно подзаправиться. Только не сейчас. Попозже. Порешив на этом, он прикончил вино, еще остававшееся в стакане, потом запил его стаканом холодной воды. Немного погодя он ощутил, что вроде бы голоден, но только так, совсем немного.

— А эта штука, видимо, заразная, — сказал Ричард.

Разговор происходил две недели спустя, и они лежали за домом, греясь на солнце. Они уже привыкли теперь загорать нагишом. В конце концов, случайные прохожие на Джейде — вещь неслыханная. Стефен, сытый и довольный, лежал тут же, между родителями.

— Как ты думаешь, не получили ли мы какой-то особый вид ожога? спросила Сандра. — Мы ведь последнее время ужасно подолгу валяемся на солнце...

— И ничего лучше не могли придумать, — заверил он и, приподнявшись, стал рассматривать кожу на своем животе. Да, кожа определенно имела какой-то странный оттенок. Этакая легкая желтизна, какая бывает у желчнобольного. Но ничего похожего на обычный земной загар. И у Сандры тело было такого же цвета, и у Стефена. Впрочем, Стефен с самого рождения был таким.

— Это не от загара. Ведь Стефен таким и родился, — напомнил он. — Слушай, а может, мы от него заразились?

— Это все из-за Дейзи с ее искусственной пищей, — абсолютно убежденно заявила вдруг Сандра, словно и не слышала его предположений. — В этой джейдовской траве, наверно, содержится какой-нибудь краситель. А когда трава перерабатывается в пищу, он в ней остается...

— Хм, вполне возможно, — задумчиво согласился Ричард. — Но все равно, краска-то эта, видимо, безвредная...

— Ты так думаешь? А то, что мы начисто потеряли аппетит? А это постоянное ощущение усталости? Нет, Дик, я тебе говорю — не нравится мне все это. Ей-богу, я склоняюсь к тому, чтобы вызвать доктора. В любом случае — должны же мы быть здоровы к тому времени, когда прилетят мама с папой.

Ричард еле слышно простонал. Он и так старался не вспоминать о предстоящем визите ее родителей. Сандра ведь когда-то чуть ли не ультиматум ему предъявила: она-де согласна эмигрировать с Земли, но лишь на том условии, что как только они устроятся, папочка с мамочкой прилетят на Джейду и поживут с ними немного.

Ричард вскочил на ноги.

— Послушай, Сандра, по-моему, мы ни в коем случае не должны рисковать. Мы только дадим твоим родителям повод для бесконечных расспросов, — если только они, чего доброго, не примут нас за больных. Давай-ка на всякий случай прекратим эти солнечные ванны. Ну, а если кожа не посветлеет, вызовем доктора.

Сандра подняла Стефена.

— Ты, пожалуй, прав.

— Как это странно — сидеть вот так в комнате, — сказала Сандра. — В такой чудесный день это... ну, прямо как-то противоестественно... И делать тут совершенно нечего... Дик, а Дик, когда ты начнешь косить?

— Думаю, после обеда стоит сделать пробный пробег — надо проверить машину на ходу, а уж завтра начну по-настоящему. А может, послезавтра...

Он не испытывал ни малейшей потребности спешить.

— После обеда? — неуверенно повторила она. — Да, да... наверно, ты прав... нужно попробовать что-нибудь съесть...

Чуть позже Ричард, отяжелевший от переполнявшей его пищи, подошел к воротам амбара, широко распахнул их и взобрался на сиденье косилки. Он включил зажигание. Двигатель закашлял, просыпаясь, и его тарахтенье гулко отдалось в тесном, зажатом стенами пространстве амбара. Ричард, ухмыляясь, взялся за рычаги. Ему всегда нравилось управлять этой огромной махиной. Возвышаясь на своем сиденье футов на десять над землей, он ощущал себя хозяином целой планеты. Он уже с нетерпением ждал того мига, когда, наконец, колеса машины начнут подминать под себя траву, а громадные ножи срезать ее и охапками швырять в ненасытную пасть упаковщика, а уж оттуда, спрессованная, перехваченная проволокой, она станет выскакивать брикет за брикетом, ложась в кильватере косилки, словно цепочка пустых бутылок, выброшенных с океанского лайнера.

Не снимая руки с рычага скоростей, он замер и прислушался. Звук был не такой, как положено. Чересчур пронзительный — словно масло было на исходе и клапана вот-вот заест. Ричард поспешно остановил двигатель.

Нет, уровень масла был вполне достаточным. Он проверил коробку передач. И здесь все было в порядке.

Снова включил двигатель. Звук был ровный, зажигание явно в порядке. Видно, частит немного на оборотах, только и всего. Он выжал сцепление, передвинул рычаг.

... Непонятно, каким чудом он умудрился включить самую высокую скорость. Машина рванула с места, набирая полный ход, и помчалась в распахнутые ворота амбара.

Проносясь мимо дома, он краешком глаза успел заметить в окне испуганное лицо Сандры. Но машину уже вынесло в открытое поле.

А ведь это, пожалуй, даже здорово, что она так быстро несется, эта косилка! Пожалуй, с коробкой передач можно и подождать разбираться. А пока что — пока что он взял курс на дом Мак-Гоуэнов.

Немного погодя впереди стали вырисовываться очертания деревьев. Ричард схватился за рычаг, надо бы все-таки притормозить перед поворотом.

Он выжал сцепление и дал двигателю постучать вхолостую. Потом уменьшил подачу топлива, тронул рычаг, тот плавно перешел на следующую передачу. Похоже, правда, что сегодня все передачи вроде как не на своих местах. С чего бы это? Он включил сцепление.

Косилка так и прыгнула вперед на невообразимой скорости. Он еле успел выброситься из сиденья и тяжело рухнуть на землю, а вышедшая из-под контроля машина врезалась в ствол и намертво застряла в нем с заглохшим двигателем.

Ричард лежал на спине, слегка оглушенный падением, и в глазах его плыло лазурно-голубое небо. А по этой вогнутой, словно чаша, голубизне, полз золотой пятак солнца, заметно перемещаясь на глазах.

— Я вызову доктора, — с внезапной решимостью заявила Сандра.

— Но я вполне здоров, — запротестовал Ричард. Он проковылял к стулу и свалился на него, радуясь, что ногам хоть на минуту станет легче.

— Дело не в тебе одном. Ты сегодня подходил к Стефену?

Последние дни Ричард был так занят, что ему не удавалось выкроить время для домашних забот. С того дня, как сломалась косилка, прошло уже три недели. Всю первую неделю он пытался починить машину с помощью жалкого набора своих инструментов. Потом, наконец, приступил к запоздалом уборке. Но теперь и эта работа застопорилась, потому чти с недавнего времени у него начали болеть ноги.

— Я совершенно уверена, что он болен, — сказала Сандра. — Он такой вялый, разве что иногда поплачет. И ничего не ест. Знаешь, он даже похудел с тех пор, как мы держим его в комнате.

— Ну хорошо, вызови этого... врача. Заодно уж он и мои ноги посмотрит...

Сандра выбежала за дверь и почти тотчас вернулась. Вид у нее был встревоженный.

— Не могу его дозваться, — сказала она. — Такое впечатление, что вообще никого не дозовешься. Радио совершенно вышло из строя. Только и слышно, что какие-то дурацкие помехи.

Это уже было серьезно. Стоит радио забарахлить, и они будут начисто отрезаны от всякой помощи. Ричард торопливо захромал в столовую.

Треск металлических разрядов смолк, когда он добрался до частоты, на которой транслировались обычно ежедневные новости. Из динамика донеслось что-то вроде музыкальной передачи — какие-то странные, ритмичные постукивания под аккомпанемент безумно учащенной, высокой до визга скороговорки. А может, то, что он принимал за скороговорку, тоже были голоса каких-то визгливых музыкальных инструментов?

Сандра первой отважилась на предположение.

— Немного похоже на один из этих старинных джазовых оркестров...

— Быть того не может...

Он вдруг ощутил неприятную пустоту под ложечкой. В этом кошачьем визге, доносившемся из приемника, было что-то нечеловеческое. Никакая запись земной музыки не могла так звучать.

Внезапно визг оборвался. Но вместо плавной речи диктора послышался какой-то птичий щебет.

— С ними что-то случилось, — медленно проговорил Ричард.

— По-твоему, это... пришельцы?

— Н-не знаю... Нет, это не то... Если бы пришельцы, были бы какие-нибудь предупреждения... уж это наверняка... Послушай, а ты эти дни часто слушала передачи, а? Часто?

— Да я к приемнику вообще почти не подходила.

— Выходит, там что угодно могло случиться, а мы тут и знать бы не знали... О черт! Попробую-ка я снова пошарить на коротких волнах!

Он отыскал частоту, отведенную для вызова врача, послал сигнал и стал ждать.

Приемник что-то прощебетал, помолчал, прощебетал снова.

— Это человеческий голос, — хрипло сказал он. — Это чей-то голос, и он что-то говорит. Но будь я проклят, если я понимаю, что он говорит. Боже! Что с ними случилось, Сэнди?

Они долго сидели, погруженные в тревожные раздумья. Наконец Ричард поднялся, поморщившись от боли в ногах.

— Придется мне отправиться, разузнать, что там стряслось.

— Но до ближайшей фермы десятки миль!

— Я возьму косилку. Часов за десять должен успеть добраться... — Он глянул в окно. Солнце опускалось за холмы, ферма Мак-Гоуэнов черным пятном темнела вдали. — Отправлюсь с рассветом...

— Давай посмотрим пока, что у тебя там с ногами. — Теперь, когда решение было уже принято, к Сандре вдруг вновь вернулась житейская практичность. — Вдруг косилка застрянет — ты же и шагу не сможешь сделать...

Она поднялась и, болезненно морщась, направилась к медицинскому шкафчику в противоположном углу комнаты.

— И ты хромаешь? — удивился Ричард. — У тебя тоже ноги болят?

— Я не хотела тебя беспокоить, Дик. Хватит с тебя забот с сенокосом. Давай, я позабочусь о твоих ногах, а тогда ты сможешь позаботиться о моих. А потом уж я займусь Стефеном...

— У него тоже плохо с ногами?

— Сегодня утром у него как будто пяточки были воспалены. Я их смазала жиром. Ну-с, извольте снять башмаки, сударь!

Всем странностям передних недель, — думал Ричард, — можно было дать ужасающе простое объяснение.

Ну ведь и впрямь, разве возможно, чтобы в разных уголках планеты время текло по-разному?! И тем не менее все факты говорили за то, что их собственные движения словно бы замедлились, а скорость машин, например, стала слишком велика.

А эти голоса по радио, — он готов был поклясться, что это обыкновенные человеческие голоса, только очень ускоренные.

...Негромко охнув, Ричард вцепился в подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо его исказилось от мучительной боли, он пытался что-то выговорить и, теряя сознание, рухнул навзничь.

— Ох, прости... Дик... прости...

Вся подошва ноги была в тысячах тончайших, крохотных белых волосков.

Но несмотря на ужас, охвативший ее, на страх за мужа, несмотря на жуткое ощущение, что у нее то же самое, она испытывала какое-то подспудное облегчение — от того, что уж теперь-то никому из них не уйти из дома. И теперь все они — она, Ричард и Стефен — смогут наконец подчиниться тому всеобъемлющему, из глубин ее существа идущему желанию, которое мучило ее все эти недели, словно наркомана — жажда наркотика.

То было желание сорвать с себя одежду, выбежать наружу из сумрачных комнат и ощутить прикосновение обжигающих пальцев солнца к изголодавшемуся телу.

Дни проходили за днями. Свет чередовался с тьмой, а они так и оставались снаружи, у дома, позабыв о сенокосе, возвращаясь в комнаты разве лишь для того, чтобы в бессчетный раз утолить жажду. Прохладный ночной воздух ненадолго освежал их тела, пока снова не поднималось солнце, чтобы быстро прокатиться по небу — и с каждым днем все быстрее.

Стефен быстро поправлялся. Он спокойно лежал на одеяле у ног родителей и становился все крепче — с каждым очередным промелькнувшим, как мгновенье, днем. Был всем доволен, никогда не капризничал, получал только свои глоточки воды, — и при всем этом его тельце округлялось, а ручки и ножки становились все более сильными и упругими.

Ими владело какое-то странное, блаженное оцепенение. Ощущение радости бытия все сильнее овладевало вялым сознанием.

Ногам Ричарда стало лучше, они уже не кровоточили и не болели, как прежде, хотя странные отростки не исчезли и продолжали свисать со ступней тысячами длинных белых волосков.

Наступил момент, когда он уже не смог заставить свое тело совершать те движения, которые были необходимы, чтобы добраться до дома и принести оттуда побольше воды, и поэтому продолжал лежать в шезлонге, а жажда все усиливалась, и вместе с ней рождалось смутное сознание, что существует какой-то иной, куда лучший способ удовлетворить эту нестерпимую жажду.

Первым зашевелился Стефен. Его младенческий мозг не был так скован многолетней привычкой, ему легче было приспособиться к новым обстоятельствам и распознать, что за желание его томит. Медленно, очень медленно он перекатился через край своего одеяла, а тем временем Ричард и Сандра следили за ним изумленными немигающими глазами. Оказавшись на траве, маленькое тельце скорчилось, словно плод в утробе матери, и в этой позе — коленки прижаты к подбородку — перевернулось снова, сначала на колени, а потом наконец в сидячее положение. Маленькие ножки распластались по земле, короткие ручонки вцепились в колени.

Оттолкнувшись руками от кресла. Ричард тяжело приподнял свое безвольное тело. Некоторое время он сидел на кончике кресла, сложившись вдвое, а волосы, упав со лба, бахромой болтались перед его глазами. Постепенно он выпрямился, оттолкнулся от кресла и встал в кругу, очерчиваемом его собственной медленно поворачивающейся тенью.

Белые волоски на его ступнях осторожно нащупали сырую почву под поверхностью грунта, и влага стала подниматься по ним в тело.

Напротив него стояла Сандра.

Последним сознательным его воспоминанием были волосы Сандры, шевелящиеся на ветру, и это воспоминание он уносил с собой, погружаясь в дремотное бессмертие Джейды.

Медленно, очень медленно возникло ощущение, что он лежит плашмя, укрытый простынями, а тело его окутано чем-то вроде пижамы. Ричард чувствовал усталость, смертельную усталость, и единственным его желанием было снова погрузиться в сон, но что-то в его сознании против собственной воли понуждало тело к пробуждению.

— Проснись, Ричард.

Голос шел с такого близкого расстояния, словно и впрямь звучал в его собственной голове. Но механический и металлический, он шел из какого-то внешнего источника и силой навязывал свое присутствие. Ричард не хотел слышать голоса и наконец почувствовал такую ненависть к голосу, что заснуть с этой ненавистью было бы уже невозможно. И он открыл глаза.

— Проснись, Ричард.

Этот резкий и властный голос исходил из зарешеченного отверстия в небольшом ящичке, стоявшем прямо перед его глазами. Какое-то время он разглядывал ящичек, угадывая что-то смутно знакомое в его очертаниях, в этих двух дисках, вращающихся в углублениях наверху.

Потом он сообразил, что лежит на боку и смотрит на магнитофон, стоящий рядом с его кроватью. Поле зрения расширилось, и он увидел белые стены и потолок, и дверь, которая как-то странно дрожала и расплывалась. Почти прямо над собой он увидел какое-то нескладное сооружение. Оно поддерживало на весу сосуд с темно-красной жидкостью. Кровь. Тонкая трубка выходила из опрокинутого горлышка сосуда и исчезала под одеялами на его кровати. На его глазах уровень крови в сосуде стремительно понижался и наконец упал до нуля. Ричарду показалось вдруг, что около сосуда мелькнули и исчезли какие-то неясные очертания, ему послышался звук, короткий, оборвавшийся прежде, чем он успел его наполовину распознать, — и сосуд снова наполнился. Потом в комнате стало темно, и он больше ничего не мог уже разглядеть.

Быстро посветлело опять, но теперь уже магнитофон стоял иначе. Голос шел из динамика, и сам голос тоже изменился — у него теперь был несколько иной тембр.

— Рад видеть, что вы проснулись. Так вот, прежде всего, хочу вам сообщить, что вы, и ваша жена, и ребенок — вне опасности. Вы находитесь в восстановительном центре на Земле, и я говорю с вами с помощью магнитофона, потому чти в данный момент вы еще не способны воспринимать обычную человеческую речь. Меня зовут Свенсон, доктор Свенсон, и время от времени я сижу около вас — на том стуле, который вы видите рядом со свое» кроватью.

Ричард видел стул и еще он видел, что стул как-то странно и почти непрерывно колеблется. Время от времени ему казалось, что он видит на стуле туманные, дрожащие, полупрозрачные очертания какой-то сидящей фигуры.

— Я вас не вижу толком... — произнес он в сторону призрака.

Страх начал исподволь охватывать его, сметая прочь все остатки апатии.

— Это потому, что я не сижу здесь все время, — ответил магнитофон. — Для вас время ускорилось. Разговаривая с вами, я успеваю переписать ваши слова в убыстренном темпе, потом записать свой ответ и проиграть его вам очень замедленно, — а вы, я полагаю, даже не замечаете этих перерывов в беседе?

— И сколько же мне предстоит так пролежать?

Ричарду вдруг показалось, что он навсегда отрезан от всех людей, что отныне он чудовищно одинок.

— По вашим меркам — недолго, — уклончиво ответил голос. — Все ведь относительно, знаете ли. Во всяком случае, самое плохое уже позади. Вас подхватили вовремя. Другим посчастливилось меньше...

Потом голос изменился, и Ричард узнал бодро-жизнерадостные интонации своего дорогого тестя:

— Ну, как ты там, Ричард? Отлично получилось, что мы решили посетить вас на этой вашей чертовой планете, а? Вовремя мы вас нашли, а? Ну, скажу я тебе, и обалдели же мы, когда увидели, как вы там все стоите, словно какие-нибудь статуи чертовы! Я всегда говорил, что с этой планета» дело не чистое... ну да ладно, уж я вас оттуда вытащил, да еще в таком темпе, ого-го! А против этой Джейдовой Компании я уже возбудил дельце, такое дельце, что им теперь тошно станет...

Ричард перестал вслушиваться.

«О боже, теперь этому конца не будет. Теперь мне до конца жизни придется слушать его рассказы о том, как он спас меня и Сандру...»

Он вдруг почувствовал острое, мгновенное желание снова оказаться на Джейде и стоять под солнцем рядом с Сандрой и Стефеном и не ведать никаких забот. Голос дорогого тестя снова ворвался в его Размышления.

— ... Подумай только, так облапошить людей! Люди вкладывают все свои средства и покупают фермы, понятия не имея, что на этой чертовой планете ни одно животное не может жить! Да, да, я всегда говорил — не зная броду, не суйся в воду, таков мой девиз...

Ричард снова скользнул было в защитную скорлупу своей апатии, и тут снова зазвучал спасительный голос доктора Свенсона, и, совершив героическое усилие, он заставил себя заговорить:

— Что такое происходит на Джейде? Что с нами сталось?

— Вы слышали, ваш тесть объяснил, что на Джейде не может существовать никакая животная жизнь? Джейдовская Компания обязана была это сразу понять. Мне объяснили, что особенности Джейды Как-то связаны с жесткой структурой ее основных органических молекул. Их цепи, попадая в пищеварительный тракт, не разламываются на составные части. Поэтому потребление этих молекул в виде пищи привело к тому, что клетки вашего тела постепенно вытеснялись клетками джейдовского типа, имеющими принципиально растительную природу. Ваши движения замедлялись, ваше мышление замедлялось, Вы все больше времени проводили на солнце, ели все меньше и все лучше использовали свет. И наконец настал момент, когда начала меняться вся физическая структура вашего тела. Продолжайте мыслить, продолжайте говорить, продолжайте двигаться, хоть самую малость. Только вы сами можете себе помочь. Все, что мы можем, — это переливать вам без конца кровь, пичкать вас антикоагулянтами и надеяться, что природа сделает остальное. Жена и ребенок? Повернитесь.

Дюйм за дюймом Ричард начал приподнимать непослушное тело, потом медленно повернулся и лег на спину. Преодолевая боль окоченевших от неупотребления шейных мышц, стал поворачивать голову — в общем, не прошло и дня, как он уже смотрел в противоположном направлении. С соседней постели на него глядела Сандра.

— О Дик! — осторожно произнесла она и не очень уверенно улыбнулась.

Он понял ее без магнитофона-переводчика. И больше не был одинок. Он необычайно живо вспомнил тот миг, когда в последний раз видел ее там, на Джейде, гордо стоящую на просторе, глядящую ему в глаза, — видел ее и ребенка, свернувшегося у ее ног. Перед его глазами снова вставало ее стройное тело, шелковистая зелень ее разлетающихся волос и, с тоской вспоминая эту неподвластную времени красоту, он словно бы ощущал какую-то невосполнимую утрату.

Но он помнил, что сквозь эти изумрудные волосы ясно видел тогда зеленые перистые кроны четырех деревьев вдалеке, на соседней ферме. Теперь он понимал, что же сталось с этими Мак-Гоуэнами...

Специалист

Огромный корабль плывет в пространстве меж сияющих звезд, словно черный, зловещий левиафан. Испуганный взгляд человека прикован к чудовищному гиганту в обзорном экране заднего вида, рука отчаянно давит на рычаг, хотя тот уже на максимальной отметке. Страх ледяными пальцами стискивает горло. Давай, малыш-«скаут», давай! Прибавь ходу! Оно догоняет!

Ускорение совершенно не чувствуется. Маленький кораблик бессильно барахтается, увязнув в гравитационном поле гиганта. Паника нарастает. Кажется, что черный монстр только увеличивается в размерах. Рука снова дергает рычаг, кораблик вздрагивает, шум вибрации внезапно стихает. Правый двигатель заглох. Пугающая черная махина скользит вбок и пропадает с экрана. Скорее наладить систему стабилизации, выправить широкую дугу траектории. Тщетно! Левиафан уже впереди — кит-убийца, готовый атаковать. Губы шевелятся, механически, беззвучно. Гигантское судно неумолимо приближается — и внезапно вспыхивает алым пламенем. Взрыв происходит как в замедленной съемке. Корабль исчезает в облаке искореженных частей и вспышках белого света.

Малыш-«скаут» на полном ходу врезается в огненный шар. Из горла вырывается хриплый крик.

ДеГрацца просыпается, продолжая кричать. Солнечные лучи, алые сквозь полуоткрытые веки, бьют в окно спальни.

— Альтаирцы потеряли второй корабль за неделю. Исчез без следа где-то в их поясе астероидов. А кто виноват? Естественно, «Галактические компьютеры»! Я вот думаю, может, стоит перейти на земную технику? ДеГрацца, выглядишь неважно. Тяжелая выдалась ночка?

— Бывало и получше.

— Если хочешь, передам дело Роббинсу, но ситуация критическая, иначе я не покусился бы на твой отпуск. — Кобб критически оглядел собеседника, отметив и воспаленные веки, и темные круги под глазами.

«А парень почти на грани. Не расклеился бы совсем».

Кобб подавил вздох. Нелегко поддерживать образ сурового начальника, когда лучшие кадры, вроде ДеГраццы, откровенно валятся с ног от усталости и нервного напряжения.

— Да все нормально. — Видимым усилием ДеГрацца взял себя в руки. — История с веганским кораблем немного выбила из колеи. Кстати, реактор взорвался не по нашей вине, компьютеры работали исправно, — мрачно сообщил он. — Чертовы веганцы самовольно влезли в систему управления: мощность захотели увеличить! Что называется, лично выяснил.

— Да, я читал отчет, — сочувственно кивнул Кобб, в душе проклиная себя за лицемерие. Тем не менее парню придется взяться за работу. — Несладко тебе пришлось.

ДеГрацца мысленно скривился. Несладко — это мягко сказано. Лишь он один знает, что действительно творилось на орбите в те десять минут, когда веганцы спешно эвакуировались, оставив его в полном одиночестве разбираться с вышедшей из-под контроля системой. Капитан, унося ноги вместе с командой, на прощание бросил, что в случае чего отвечать будут «Галактические компьютеры». В компьютере неполадок не оказалось, зато обнаружилось кое-что другое — раскаленная проводка, явно самодельная. От перегрева она деформировалась и заклинила. Он успел покинуть судно за секунду до взрыва, который потом наблюдала половина земного шара. В результате единственным аргументом против веганцев остались голословные утверждения ДеГраццы.

— Что нужно делать? — обреченно поинтересовался он, недоумевая, почему до сих пор не уволился. Собственно, причина очевидная — деньги. Мэри экономностью не отличается, дать образование детям сейчас баснословно дорого, а в «Галактических компьютерах» платят щедро.

— Все просто. Полетишь с альтаирцами вторым пилотом. Смотри в оба, может, что и заметишь. Лететь всего ничего: от Альтаира Шесть до Альтаира Восемь через пояс астероидов. С астероидами осторожней, они по большей части не картографированы.

— Наш компьютер должен легко справиться: он подключен к радару.

— М-м... альтаирцы внесли в программу кое-какие модификации, — вкрадчиво произнес Кобб и подобрался, предвкушая бурю негодования.

Та не заставила себя ждать. Когда запас ненормативной лексики иссяк, ДеГрацца спросил наконец о сути модификации.

— Альтаирцы — народ мнительный, вот и решили подстраховаться. Добавили к системе управления альтаироидный интеллект.

— То есть органический разум? — несколько брезгливо уточнил ДеГрацца.

Такое было в ходу у некоторых внеземных цивилизаций, которые верили — настанет день, и разумные существа смогут управлять миром посредством мысли.

— Ну да, — кивнул Кобб. — Работает параллельно с компьютером, получает те же данные с клавиатуры и радара, но перехватывает управление только по команде в случае компьютерного сбоя.

— Одним словом, лишний геморрой, — резюмировал ДеГрацца.

— И я так думал, но альтаирцы считают иначе. Если компьютер откажет, допустим, из-за перегрузки при вводе, мозг продолжит получать сигналы уже без клавиатуры.

— Интересно, как?

— А ты не в курсе? — наивно распахнул глаза Кобб. — Все альтаирцы — телепаты.

— Чудненько, — криво усмехнулся ДеГрацца. — Значит, я работаю громоотводом между компьютером и чудом органики, а гуманоид тем временем копается у меня в голове.

— Вот видишь, ты и сам понимаешь: у техники с органикой запросто может выйти конфликт. Например, команду по-разному поймут, да мало ли причин...

— Увижу хоть намек на нелады между ними — всажу пулю в этот мозг, — злобно процедил ДеГрацца.

Кого ты обманываешь, какая пуля? Сохранность оборудования превыше всего, даже твоей собственной жизни, и вовсе не потому, что, устраняя дефекты техники, можно уберечь от смерти сотни людей. Вранье! Машины вытеснили человека, они ценнее, потому их и спасают в первую очередь. Правда, один маленький нюанс — мозг органический. Как тут расставить приоритеты ?

Когда-то расстояние от Земли до Альтаира считалось огромным. С освоением гиперпространства и сверхсветового движения все изменилось. За время полета ДеГрацца даже не успел толком вздремнуть.

Сразу по прибытии его проводили в главный офис «Альтаир-перевозок». Рослые, добродушные гуманоиды со светящимися глазами поглядывали на приземистого бородатого землянина с явным осуждением. Знать бы, что они думают, какими сигналами обмениваются, видя живое воплощение компании, обрекшей их собратьев на верную смерть в гуще астероидов.

ДеГрацца, чувство вины прет у тебя из ушей, а эти ребята умеют читать мысли. Давай-ка сосредоточься и повторяй про себя: «Галактические компьютеры» совершенно надежны».

Близился к концу второй из семи дней полета. Убедившись, что пилот-альтаирец крепко спит, ДеГрацца решился на эксперимент. Обзорный экран не показывал ничего подозрительного, за исключением отдаленной россыпи мелких астероидов. Кабина была крошечной, все остальное пространство большого корабля занимал грузовой отсек для межпланетной торговли. Кресла обоих пилотов стояли бок о бок перед управляющей консолью со встроенными экранами переднего и заднего обзора. За консолью, в самом носу корабля, стоял радар и компьютер «Галактических компьютеров». По логике, где-то там размещался и пресловутый мозг.

ДеГрацца ввел в компьютер случайный набор курсовых координат и стал пристально наблюдать за показателями гироскопического компаса.

Корабль слегка накренился, но тут же вернулся в прежнее положение, показатели стабилизировались. Похоже, мозг просканировал данные радара, убедился, что никаких препятствий впереди не появилось, и скорректировал курс.

Пока один-ноль в пользу альтаирцев.

ДеГрацца откинулся на спинку кресла и задумался. Если верить большеглазым гуманоидам, перед установкой мозг вводят в транс и программируют так, чтобы он «просыпался» только в момент непредвиденных отклонений. Значит, основной пик его активности придется на места скопления крупных астероидов, когда необходимо часто менять курс. До тех пор мозг безмятежно спит, не рискуя свихнуться от беспросветного одиночества. В теории, разумеется. Это всего лишь компьютер, хоть и органический, и мыслит он сугубо математическими категориями. Опять-таки, если верить альтаирцам.

Тогда почему погибли два корабля?

Неужели две минуты назад мозг действительно думал? И о чем? Испугался потенциальной катастрофы, когда резко сместился курс? Заподозрил, что за пультом сумасшедший маньяк?

Спокойно, ДеГрацца. Возможно, эта штуковина тоже читает мысли и знала о проверке задолго до того, как ты ее устроил. Нет, ерунда какая-то! Мозг не воспринимает абстрактные идеи, только числовые данные. Как можно передать страх цифрами? Или мозг ощущает недовольство компьютером на математическом уровне?

При мысли, что в тесной утробе кабины помимо двух разумных существ находится еще кто-то, становилось не по себе.

Кто из присутствующих способен думать и как? ДеГрацца, альтаирец, органический интеллект, компьютер. Куда ни ткни, везде конфликт...

Корабль вдруг резко накренился, хотя никто даже не прикасался к клавиатуре. Еще толчок. ДеГрацца впился взглядом в экран, но не заметил ничего, что вызвало бы отклонение.

— В чем дело? — Проснувшийся альтаирец уставился на компас и схватился за рычаги ручного управления. Показатели быстро пришли в норму.

— Без понятия, — пожал плечами ДеГрацца. — Малыш как с цепи сорвался, но я тут ни при чем.

— Наверное, сбой компьютера, — с плохо скрываемым удовлетворением сообщил гуманоид. — Хорошо еще, не в астероидной зоне.

— Почему обязательно компьютер?! — возмутился ДеГрацца. — Может, это ваш супермозг съехал с катушек?

— Неужели ты не протестировал его, пока я спал? Я бы непременно воспользовался случаем, — хитро прищурился альтаирец.

— Протестировал, — нехотя признал ДеГрацца и тут же набросился на спутника. — Мысли мои читать вздумал? Давай-ка договоримся раз и навсегда, приятель! Хочешь сотрудничать — впредь никаких телепатических штучек! Не позволю копаться у себя в голове. Пока все обвинения против «Галактических компьютеров» — сплошная болтовня и догадки. В суд с ними не сунешься, а конкретных фактов у вас на руках нет. Мы тут делаем общее дело, поэтому предлагаю играть по-честному, без телепатических примочек.

— ДеГрацца, успокойся, — мягко пресек альтаирец поток обвинений. — Никто на твои мысли не покушался, и притом для этого надо специально сосредоточиться. Непроизвольно я считываю только основные эмоции, не более того.

— Предлагаю этим и ограничиться.

— Согласен. Теперь, если позволишь, вопрос: что выяснилось в результате теста?

— Мозг функционирует прекрасно. Корабль сразу же взял верный курс.

— Вот видишь. Значит, дефект в компьютере.

— Послушай, — взмолился ДеГрацца, — за двадцать лет, что я работаю в «Галактических компьютерах», там ни разу, понимаешь, ни разу не было серьезных сбоев! Оборудование абсолютно надежно: схемы продублированы, прекрасная сборка. Если и бывают недочеты, то лишь во вспомогательном оборудовании, и то мелкие. В целом компьютеры работают безукоризненно. Проблема кроется во взаимодействии компьютера и мозга, других вариантов просто нет. Что-то они там не поделили.

— Мозг не ошибается! — категорично отрезал альтаирец.

Веганский корабль остается внизу. Теперь оттолкнуться — и быстрее к «скауту», благо, тот совсем рядом. Вперед! Но вязкое, словно мазут, пространство сковывает движения, не дает разогнаться. Непослушными пальцами он настраивает реактивный ранец на максимальную мощность, в спешке забыв учесть вращение грузовой махины под ногами, и пулей пролетает мимо заветного шлюза. Придется совершить полный оборот и зайти с другой стороны. Мимо ползет стальной корпус, испещренный горизонтальными полосами сварки. Пластина, шов, пластина, шов... Господи, да сколько же их! Вот, наконец, и шлюз. Мгновение — и он уже внутри, целый и невредимый, судорожно поворачивает вентиль, закупоривая люк. Черное судно веганцев раздувается, как воздушный шар. Огненная волна накрывает «скаут» с головой.

— ДеГрацца! Эй!

Пронзительный крик вернул его к реальности.

С трудом разлепив веки, он увидел перекошенное от ужаса лицо гуманоида. Обливаясь потом, обвел взглядом кабину. Цепочка событий постепенно выстраивалась в памяти. Три дня, как он сел на грузовой транспорт на Альтаире Шесть, — и лишь пару недель назад избежал верной смерти при взрыве веганского корабля.

— В чем дело? — ошалело спросил землянин.

— Твой рассудок омрачен, — медленно произнес альтаирец.

Так и есть, ДеГрацца. Твой мозг постоянно атакуют мысли о прошлом и будущем. Давят, давят, накапливая напряжение, и оно прорывается, как гнойник, — по ночам, когда защита ослабевает. Мэри, веганский корабль, дети, Мэри, органический разум, Кобб, альтаирец, опять Мэри — воспоминания обрушиваются на тебя, сводя с ума. Но что за ледяная глыба на душе?! Откуда на горизонте подсознания взялся этот айсберг томительного предчувствия?

— Не пори чушь! Очередной кошмар привиделся, с кем не бывает. Не лезь в чужую голову — меньше проблем. И вообще, отвали!

ДеГрацца откинулся в кресле, дрожа от пережитого во сне страха и злости на альтаирца, успевшего покопаться у него в мозгах.

— Никто никуда не лез. Случайно вышло. Сигнал был слишком сильный. Сроду не видел такой отчетливой картинки.

— А вам что, сны не снятся?

Повисла недолгая пауза.

— Снятся, иногда даже похожие, но это отголоски коллективной памяти моего народа. Мы видим гигантский взрыв в небе, ощущаем безграничный ужас. Должно быть, меня напугала схожесть наших снов.

— Как это — коллективная память?

— Тебе неизвестна история альтаирцев? Когда-то мы были молодой, воинственной расой, не миролюбивыми, как сейчас. Наши владения простирались от Альтаира Шесть до двух ближайших планет — Альтаир Семь и Восемь. Увы, научный прогресс не сделал нас мудрее.

— Наука и мудрость не всегда синонимы, какой язык ни возьми, — печально кивнул ДеГрацца.

— Те времена давно в прошлом, и мы надеемся, что с тех пор поднялись на новую ступень развития. Так или иначе, в один прекрасный день наша первая колония, Альтаир Семь, вдруг объявила себя независимой. В желании отгородиться они, дети Альтаира Шесть, предали своих отцов.

— Такое проворачивали и до вас, причем весьма успешно.

— Да, но мы ведь телепаты, одна семья, единое целое. Решение колонистов было сродни ампутации.

— Или сродни тому, чтобы взять живой мозг и засунуть в железный ящик, да? — съязвил ДеГрацца.

— Да, после того что случилось, мы стали болезненно осторожными. Слишком сильным ударом было отделение Альтаира Семь. Переговоры ничего не дали и постепенно отношения планет накалились до предела. Дипломатические связи были разорваны. Наконец наступила развязка. Альтаир Семь, когда-то колонизировавший Альтаир Восемь, теперь заявил на него права. Но жители Альтаира Восемь хотели остаться с нами и уступать не собирались. Разразилась полномасштабная война. Мои предки долго готовились к этому страшному дню, прекрасно понимая, что должно произойти. Объединившись, Альтаир Шесть и Восемь одновременно послали боевые ракеты на планету мятежников.

— Похоже, ваши предки не знали пощады, — пробормотал ДеГрацца.

— Выбор стоял: либо мы их, либо они нас. Альтаир Семь сотрясался от взрывов. Половина населения наблюдала за происходящим с моей планеты. Увиденное навсегда запечатлелось в нашей памяти, было передано детям, потом внукам и правнукам. Воспоминания о чудовищной катастрофе живы до сих пор, отсюда и страх. Вот почему нам претит любая жестокость, и вот почему у нас так обострен инстинкт самосохранения.

— И Альтаир Семь превратился в пояс астероидов, — резюмировал ДеГрацца.

— Увы, свидетельство нашего позора будет преследовать нас вечно. Астероиды радиоактивны и по сей день.

— Радиоактивны? — воскликнул ДеГрацца, осененный внезапной догадкой.

— Естественно, — кивнул альтаирец.

— И что же тогда получается?.. — пробормотал ДеГрацца, впившись взглядом в радар, где мерцали яркие подвижные точки, сквозь которые прокладывал путь компьютер, заставляя корабль то и дело маневрировать.

— Если мозг способен в любой момент блокировать компьютер, значит, именно мозг пострадал от радиации, — упорствовал ДеГрацца.

Альтаирец, уставший от бесконечных споров, снова повторил:

— Мозг надежно защищен.

Он уже продемонстрировал землянину обшитый свинцом ящик, не пропускающий излучение.

ДеГрацца вновь заступил на одиночную вахту, альтаирец подремывал в кресле. На экране проносились бесконечные астероиды. Точки заполонили радар, прибавив в количестве и размерах. Осталось два дня — и никаких намеков на разгадку, лишь смутное, ничем не подкрепленное ощущение. Иногда бывает трудно понять самого себя. Черт, он ведь не хочет, чтобы корабль столкнулся с астероидом! С другой стороны, летать туда-сюда и ждать, пока что-то произойдет, — занятие не из приятных.

Так чего же ты хочешь? На что надеешься, сидя в ночной тишине среди звезд? Уверен, что не жаждешь смерти? Один миг — и ты уже не дышишь, кровь не бежит по жилам, тело в клочья разнесено взрывом. Смерть избавит от тягостных дум про Мэри, Кобба, тот злосчастный корабль и радиацию. Или тебя манит бессмертие? В космосе время замирает. Пока люди на Земле стареют, ты остаешься прежним. Стальная хватка ослабевает, беспощадные челюсти прошлого и будущего разжимаются, а рассудок понимает, что прошедшая неделя прошла, а новой не предвидится, потому как ты, ДеГрацца, завис где-то в антивремени. Только все это самообман. Каждая прошедшая секунда приближает тебя к будущему. Будущему, где царят реле, датчики и биоструктуры, застрахованные от погрешностей и ошибок, и где ровным счетом ничего не происходит...

Стоп! Что-то ведь произошло три дня назад, когда корабль на мгновение вышел из-под контроля и альтаирец выправлял курс вручную. Благо, астероидов было раз-два и обчелся, и обошлось без последствий. А теперь, когда они в самой гуще пояса? В десяти градусах по правому борту плывет огромная скала размером с остров. И такие махины повсюду!

Три дня назад ничего подобного не было, но корабль ухитрился потерять управление. Почему? Неужели все-таки излучение? Допустим, взрывная сила на Альтаире Семь вызвала формирование невидимой антиматерии... Нет, слишком неправдоподобно.

Чудовищная махина приближалась. ДеГрацца нервно поглядывал на радар, содрогаясь от мысли, что где-то там, за свинцовыми стенками мозг уже приготовился нанести предательский удар. О том, чтобы залатать пробоины и лететь дальше, не может быть и речи. Корабль исчезнет без следа, раздавленный радиоактивными глыбами.

Астероид теперь занимал половину радарного экрана и потихоньку прокрадывался на обзорный. Привыкший доверять интуиции, ДеГрацца вцепился в рычаги, глядя на вырастающие впереди горы с расщелинами и огромную нависающую тень. Альтаирец продолжал дремать, его веки слегка подрагивали в полусне. Будить или пока не стоит?

Направляющие двигатели взревели, корабль резко дернулся. ДеГрацца не удержался и вылетел из кресла, ткнувшись лбом в стальную переборку. Оглушенный, он раскинулся на полу, беспомощно наблюдая, как корабль несется прямо на торчащие зубцы...

Переломный момент настал! Пора делать выбор, — на сей раз окончательный и бесповоротный. Решай, чего ты хочешь — жить или умереть. Если умирать, то сейчас, легко и непринужденно. Ты почти без чувств, инстинкт самосохранения слабеет с каждой секундой, гаснет, как и последние проблески сознания. Жаждешь смерти? Тогда не упусти шанс, если на самом деле хочешь.

На обзорном экране поверхность астероида была как на ладони. Повсюду — остроконечные серебристые скалы, чернильно-черные бездонные овраги, неровная каменистая почва. Прямо по курсу возвышался искореженный стальной каркас, отбрасывающий уродливую тень. ДеГрацца вскрикнул, пытаясь дотянуться до приборной панели, но сил подняться не хватило. В отчаянии он принялся дергать спящего альтаирца за ногу. Тот испуганно заморгал.

— Скорее свяжись с мозгом!

Взгляд гуманоида прояснился и метнулся к экрану. Уже через мгновение астероид скользнул мимо, скалы угрожающе накренились и ушли в сторону. Снова засияли звезды. Опасность миновала.

Ты хочешь жить, ДеГрацца. Что и требовалось доказать.

— Теперь понятно, в чем преимущество мозга? — наставительно произнес альтиарец спустя пару минут. — Вручную я бы не справился, зато мозг среагировал мгновенно и устранил ошибку радара и компьютера.

— Хвались до пенсии, — фыркнул ДеГрацца, все еще ощущая легкое головокружение. И тут же спохватился. — Постой-ка! Выходит, мозг беспрекословно подчиняется телепатическим командам, даже не принимая в расчет показания радара? Вроде бы не учитывался только компьютер...

— Радары тоже ошибаются. Любое оборудование, механическое или электронное, не застраховано от погрешностей. Поэтому телепатические инструкции преобладают над всем остальным.

— Ясно, — протянул ДеГрацца.

Теперь, когда душевное равновесие было восстановлено, ум лихорадочно накинулся на новую информацию.

— Спроси у мозга, зачем он изменил курс, — потребовал он, подсознательно готовясь услышать «это невозможно».

И угадал.

— Это невозможно. Мозг мыслит числами и просто не поймет вопроса.

Кто бы сомневался.

— Ладно. Тогда пускай повторит последние корректировки.

И как он раньше не догадался! Забил голову этой радиацией и конфликтом аппаратуры. Все ведь элементарно. Узнай, куда направлялся корабль, сразу поймешь почему.

— Пожалуйста, — согласился альтаирец и закрыл глаза.

ДеГрацца потянулся за блокнотом.

— 278-125, — пробубнил гуманоид, концентрируясь на потоке данных, передаваемых мозгом.

ДеГрацца сделал пометку в блокноте.

— 279-127. Это нынешний курс. Теперь идем назад, придется немного подождать.

— Давай.

— 279-126... 279-125... 279-127... 278-129... Так, отматываем дальше... 278-128... 198-128 — это вмешался я. Ничего. 46-308... 45-308...

— Это еще что такое?

— ...46-308, — монотонно бубнил альтаирец, — 49-310... ничего... 279-128... 279-129... 278-129...

— Так, а это еще нормальный курс, до сбоя... Эй, очнись! — ДеГрацца потряс альтаирца, который продолжал бубнить, словно под гипнозом.

— Записал? — спросил тот.

— Да, спасибо, — кивнул ДеГрацца, методично сравнивая записи с распечаткой из компьютера.

— Выяснил что-нибудь?

— Только одно, — хмыкнул землянин. — Проблема не в компьютере. Взгляни, в распечатке нет цифры сорок шесть. Значит, сбой произошел по вине вашего мозга.

Альтаирец схватил протянутые листы и стал читать вслух:

— 46-308, 45-308, 46-308... Странно, очень странно.

— Что же странного?

— Я помню эти координаты: сам вводил их вчера, когда обходил пылевое облако. Радар его не зафиксировал из-за недостаточной массы, а я заметил и решил подстраховаться. Вдруг бы попались крупные частицы и пробили обшивку. С этими облаками не угадаешь. К счастью, все случилось в мое дежурство. Ты мог недооценить опасность.

Скажу больше, в своем стремлении к смерти ты мог направить корабль прямо на облако, не заботясь о судьбе инопланетного попутчика, который в твоем представлении чуть лучше обезьяны, пускай и с телепатическими способностями. А попутчик этот хочет жить — таков его принцип. Жаль, тебе этот принцип незнаком. Хочешь умереть? Тогда торопись и наслаждайся, ведь спешить уже ни к чему...

— Так ты не приказывал мозгу менять курс?

— Нет. Это на случай неисправности компьютера, — отчеканил альтаирец. — Впрочем, вся информация с клавиатуры автоматически транслируется и в мозг.

— Значит, каким-то образом мозг вернулся в прошлое. Вопрос, как? Погоди! Ты вводил координаты перед самым сном?

— Да.

В голове землянина с чудовищной быстротой замелькали картинки — вот астероид появляется на экране, паника нарастает, пальцы судорожно стискивают рычаги, астероид уже близко, видны горные вершины, альтаирец спит, его веки беспокойно подрагивают...

И вдруг поворот, несущий их прямо на скалы.

— Я понял! — выдохнул ДеГрацца.

— Это так называемая стадия быстрого сна, — растолковывал он гуманоиду, — во время нее мы и видим сны. Распознать это можно по быстрым движениям глаз. Корабль потерял управление, когда тебе снилось что-то, я видел. И два дня назад, когда мы впервые сбились с курса, было то же самое. К счастью, ты вовремя проснулся.

— Не вижу связи.

— Сейчас объясню. В середине двадцатого века один земной ученый выявил тождество человеческого мозга и компьютера на основе сновидений. Сны избавляют разум от лишней информации так же, как мы чистим компьютерную память для перепрограммирования. В ходе лабораторных тестов испытуемым не давали спать, а компьютеры не форматировались. В результате и у людей, и у машин наблюдалась галлюцинаторная модель поведения.

— Слышал о такой теории. Ну и что?

— Неужели не ясно? Ты пилот, обожаешь свою работу, вечно мотаешься между Шестым и Восьмым Альтаиром. Навигация — часть твоей любимой работы. Ты живешь по компасу, ешь по компасу. Читаешь координаты, вводишь их и даже видишь во сне.

— Вижу во сне...

— Мозг воспринимает сон с координатами как прямое указание к действию и вопреки всякому здравому смыслу блокирует и компьютер, и радар, хотя ты в этот момент просто-напросто избавляешь сознание от мусора — прочищаешь голову.

Последовала долгая пауза. Крупные астероиды остались позади, видимость прояснилась. На обзорном экране вспыхивали, дрожа, крохотные точки, сквозь которые корабль уверенно прокладывал путь. За облаком звездной пыли уже показался сияющий диск Альтаира Восемь. ДеГрацца блаженно вытянулся в кресле, предвкушая длительную стоянку перед обратной дорогой. После такой работы не грех и отдохнуть.

Ты оказался прав, ДеГрацца. Решение проблемы таилось в голове альтаирца. Теперь можешь со спокойной душой возвращаться домой, к Мэри, Коббу и своему будущему. Они ждут тебя, а если не тебя, то твоих денег и знаний. Забудь об отдыхе, какой смысл мечтать впустую. Ты должен лететь обратно, навстречу будущему. Прими его как есть, ибо это твоя судьба. Живи, наслаждайся каждым днем и научись подавлять жажду смерти. Не поддавайся ей до последнего. Сейчас точно не время. Может, в другой раз?

Наконец альтаирец заговорил:

— Боюсь, в твоих словах есть доля истины. Скажу больше, ты целиком и полностью прав. Скорблю, что сам не додумался до разгадки, хотя в свое время с превеликим удовольствием прочел труды Эванса от корки до корки. В благородном стремлении обезопасить межгалактические полеты мы лишь усугубили ситуацию. И как теперь быть?

— Положиться на компьютеры: они ни разу не подводили. А мозг — демонтировать.

— Куда деваться, — вздохнул гуманоид. — Не запретишь же себе видеть сны.

«Действительно, куда деваться», — мысленно согласился ДеГрацца, обуреваемый тяжким предчувствием. Впереди еще сутки полета. Вдруг вместо огненного кошмара ему пригрезятся стремительно приближающиеся зубцы гор и бездонные овраги?

Жаль, память не компьютер. Ее не очистишь простым нажатием кнопки.

Прощай, ДеГрацца! Прощай, терзаемый страстями человек с измученной душой! Мы не чувствуем превосходства, мы испытываем только симпатию. Спасибо за урок, мы его усвоили и могли бы многому научить в ответ, будь на то твоя воля. Увы, ты слишком занят самобичеванием, что тебе до других — до Мэри, Кобба или скромного альтаирца.

ДеГрацца и планета Земля! От имени всего Альтаира я благодарю вас. Пусть вы и не знаете моего имени...

Закованный разум

Примерно в пятидесяти милях от материковой массы серой каменной башней вздымается с океанского дна остров. Бледные обитатели называют его Фестив,[1] хотя это едва ли подходящее название для похожих на тюрьму стен с окошками, поднимающихся из моря и занимающих каждый квадратный ярд острова.

Самые старые жители (как все старые жители во все века, они вверены, что знают больше других) утверждают, что название «Фестив» образовано от искаженного и сокращенного «Фоллаут шелтер файв».[2] Странное словосочетание, происхождение которого затеряно в веках, как и история возникновения колонии. Минувшие века — долгий период: много поколений сменилось, были и бунты, и несколько маленьких, но разрушительных гражданских войн, и все это время колония неуклонно росла из подземных пещер сквозь камень и гальку на поверхность. Затем долгие годы все выше и выше строились стены.

Люди, что работали в скафандрах, куда от машин, гудящих в огромных камерах под уровнем моря, подавался кислород, старательно герметизировали от ядовитого наружного воздуха каждую новую секцию. Как примитивные люди в доисторические времена, жители острова из пещеры перемещались в дом.

Когда солнце тронуло башню золотым лучом, возвращаясь с запада, пронеслась над морем маленькая стая голубей — словно заряд крупной дроби на фоне алого неба. Голуби поднялись над внешней стеной и полетели, почти касаясь плоской крыши колонии. То тут, то там им приходилось сворачивать, чтобы обогнуть новые постройки — комнаты для жилья, выступающие над ровной поверхностью крыши. Но, обогнув препятствие, голуби продолжали движение в прежнем направлении, к центру острова-города.

Там они зависли в воздухе, вытянув лапки и расправив хвосты, а затем по очереди нырнули в колодец, уходящий вниз между темными стенами…

В крошечной комнате, безвольно сложив на коленях узловатые руки, сидел пожилой человек и вспоминал старые добрые времена, которых на самом деле у него никогда не было. Шорох крыльев вырвал его из оцепенения, он поднялся, растирая руками затекшие ноги, затем осторожно взобрался на небольшую кучу камней в углу, похожую те, что оставляют после себя строители.

Натянув на лицо резиновый респиратор, он поднял руку и откинул защелку на потолочном окне. Затем на короткий миг старик приоткрыл его и, когда голуби ворвались в комнату, тут же захлопнул и спустился на пол. Лишь через несколько минут он снял маску, подозрительно принюхался и, успокоившись, взглянул на птиц.

Одиннадцать голубей сидели рядком на жердочке из куска оцинкованной трубы. Пока старик внимательно осматривал птиц, они в свою очередь следили за ним немигающими глазами.

Старик вздохнул, опустился на колени перед эмалированным ящиком под столом и, пробежав взглядом по индикаторам, выключил голубей.

Они сидели в крошечном кафетерии Секции-13, зажатые со всех сторон серыми каменными стенами. Лицо девушки выражало озабоченность и мольбу. Она наклонилась над столом и положила руки поверх рук своего собеседника. В комнате было тихо, поэтому говорила она негромко:

— Я не могу ждать вечно, Дэвид. Мне уже двадцать три. Принципы — это очень хорошо, но нужно жить в соответствии с ними, а не ради них. Как ты не понимаешь? Я люблю тебя и хочу, чтобы мы поженились. Все очень просто.

На лице молодого человека читалось упрямство и одновременно желание. Он взял девушку за руку, но все время смотрел на стол, выводя свободной рукой абстрактные узоры на грубой поверхности.

— Не так просто, как ты думаешь, — тихо ответил он. — Я с детства был членом Стабилизационной партии. А ты нет. Ты не поймешь, Джилли… Я тебя тоже люблю. Но мы не можем пожениться. — Он поднял глаза и взглянул на нее с отчаянием. — Разве ты не знаешь, что может случиться с Фестивом, со всеми нами, если население будет расти? Совету давно пора издать запрещающий закон.

— Я сказала: «Хочу, чтобы мы поженились», Дэвид, — возразила Джилли беспомощно. — Про детей я ничего не говорила.

— Но это само собой разумеется, разве не так? Мне приходилось видеть подобное. Два человека начинают жить вместе, и не успеешь оглянуться — у них уже дети. Господи, если бы только эти дураки могли понять, что происходит! Если в один год каждая женщина на Фестиве принесет потомство, население утроится к концу года — при условии что в среднем у них будет по шесть детей. И это еще осторожная оценка.

— У Джейн Данкерли в последний раз было двое. Всего двое… Очень милые маленькие мальчишки. — Тут она уже не смогла справиться с выдающим ее голосом.

— Значит, ты все-таки думала про детей! — мрачно уличил ее он, заглянув ей в глаза. — Вы, женщины, все одинаковы, у вас одно на уме. Мужчина сам по себе вас не интересует. Я иногда думаю, что ты делаешь у старого Иеремии? Ему, должно быть, уже за семьдесят, а ты к нему все ходишь.

Джилли вспыхнула.

— Иеремия очень хороший старик, — произнесла она сердито. — Он много знает, и с ним интересно. Ему одиноко в его маленькой комнате. У него нет никого, кроме голубей. И он мне действительно нравится, — добавила она, словно оправдываясь.

Дэвид встал, заканчивая разговор.

— Может быть. Но я могу сказать тебе одну вещь, которой он не знает. Ему недолго осталось запускать своих голубей.

— Что ты имеешь в виду? — Джилли вскочила со своего места.

— Он не сможет их запускать, если над ним построят комнаты.

— Вы собрались строить над Иеремией? — спросила она возмущенно.

— Распоряжение местного Жилищного Комитета, — сказал он и, смягчившись, добавил. — Извини, Джилли. Я не всегда горжусь своей работой, ты же знаешь. Но ждать больше нельзя. Мы откладывали застройку над ним целых пять лет из-за чистой сентиментальности; его любят в Секторе. Однако теперь комплекс поднялся вокруг него вверх, и это опасно. Если ты наденешь скафандр и выйдешь на крышу, ты сама увидишь, что там все ровно и герметично, кроме этого квадратного колодца к Иеремии глубиной в три этажа. Достаточно небольшого землетрясения, и Атмосфера ворвется внутрь. Это очень ненадежное место.

— Но разве нельзя переселить его Наверх в одну из новых комнат?

— Ты сама знаешь, он не станет переезжать. И потом Наверх, где есть окна в крыше, мы стараемся поселить детей и подростков. Чтобы вырасти сильными, им нужен свет, так же как, например, гидропонным установкам Внизу. Комитет Здоровья утверждает, что солнечный свет лучше искусственного. — Он вздрогнул, подумав о солнце и о том, что с ним связано: Атмосфера, Внешняя Среда.

Внимательно наблюдая за ним, Джилли почувствовала, о чем он думает, и ей захотелось успокоить его.

— Пойдем, Дэвид, — сказала она тихо. — Давай прогуляемся Внизу и посмотрим гидропонные поля.

Хотя сама она и не испытывала страха перед тем, что пугало по крайней мере половину колонии, Джилли догадывалась, чего стоило ему каждый раз, когда того требовали обязанности члена Жилищного Комитета, надевать скафандр и выходить Наружу.

В тот вечер Джилли снова навестила Иеремию, и он опять рассказывал ей о голубях и небе.

— Я знаю, что все это бессмысленно, — говорил он, сидя откинувшись в кресле, так чтобы можно было видеть окно в потолке, а за ним квадрат темного индиго с брызгами звезд. — Мне просто нравится выпускать их в мир, представлять, что они увидят там, и наблюдать, как они возвращаются. Иногда я чувствую, что я как бы лечу вместе с ними в свободном небе, высоко над морем… — Забывшись в мечтах, он остановил взгляд на прямоугольнике стекла.

— Они когда-нибудь пропадали, Иеремия? — спросила Джилли.

Лицо его потемнело.

— Когда-то, много лет назад, — ответил он печально, — у меня их было сорок восемь. Наверно, время от времени они ломаются и падают в море.

— А откуда они взялись?

— Сегодня ты задаешь много вопросов, маленькая Джилли, — улыбнулся старик. — Я нашел их вместе с книгой Внизу, в ящике, в одной из комнат, что сгорела во время бунта в тридцать седьмом. Крепкий металлический ящик, он выдержал пожар… — Иеремия медленно поднялся и подошел к двери. — Я покажу тебе…

Когда он вернулся, Джилли вскочила, чтобы помочь: ящик оказался не из легких. Они поставили его на пол, и Иеремия откинул крышку. Внутри рядами стояли коробочки поменьше, а в глубокую нишу, догадалась Джилли, укладывался прибор управления. Старик вытащил из крепления буклет и передал Джилли.

— На, взгляни. Джилли медленно, запинаясь, стала читать вслух:

— Эле… Электронный набор голубей. Познавательная игра для любого возраста. Полный комплект с блоком управления и сорока восемью голубями, в точности воспроизводящими птиц, которых сейчас можно обнаружить только в далекой Антарктиде. У вас есть возможность вновь заполнить небо шорохом крыльев! Ни одна настоящая птица не могла выдержать такого загрязнения окружающей среды — этим голубям гарантируется стойкость от коррозии! Посылайте сообщения своим друзьям!

— Ты поэтому их выпускаешь? Надеешься получить весточку оттуда, Снаружи?

— Нет, конечно, — ответил он, пряча глаза. — Все знают, что, кроме нас, на свете никого нет. У Совета есть одна штука, которая называется «радио». Оно работает примерно так же, как этот блок управления.

Он замолчал, нервно постукивая пальцем по ящику, прислушиваясь, как дрожит комната от небольшого землетрясения, потом продолжил:

— Говорят, когда-то оно получало сообщения. Со всего мира. Я не знаю, можно ли этому верить, но так говорят…

Последнюю фразу он произнес торопливо, и Джилли посмотрела на него пристальным взглядом.

— Ты в самом деле веришь в Мир Снаружи, да, Иеремия? Ты веришь, что есть что-то еще кроме Фестива?

— Все бессмысленно, если это не так, — пробормотал старик, потом положил буклет на место, закрыл крышку, но остался сидеть на коленях около ящика.

— Дэвиду такие разговоры вряд ли бы понравились, — заметила Джилли. — Он из Стабилизаторов. Для него, кроме Фестива, ничего не существует.

— Но мы-то знаем, что есть другие места, — возразил старик. — Существуют же еще старые карты. И мы точно знаем, где находится наш остров.

— Я не это имею в виду. Он признает, что есть другие земли, но говорит, что про это надо забыть, потому что мы ничего не сможем сделать. Мы не можем до них добраться, так как для этого нужно выходить в Атмосферу. А мысли обо всем этом делают нас неудовлетворенными.

— А почему ты об этом говоришь, Джилли? — лукаво спросил Иеремия.

Джилли застенчиво улыбнулась:

— Я говорю себе: «Думай об этих других землях, и в один прекрасный день, может быть, мы туда попадем». Ты разве не знаешь, что все женщины так думают? Наверно, мы не подчиняемся логике.

Старик пристально взглянул на нее, и на мгновение ей показалось, что ему хочется что-то сказать, но он молча покачал головой и стал подниматься с колен.

Джилли бросилась помогать. Рука старика случайно коснулась ее груди, и она тут же отскочила, борясь с поднимающейся в ней волной желания. Прижав руки к животу, она пыталась заглушить свои мысли образами гидропонных полей, голубей, моря, неба, чего угодно…

Возникшие в ее воображении черты молодого человека растаяли и превратились в морщины старика, фигура поникла и сгорбилась.

Старый Иеремия посмотрел на нее печальными глазами.

— Не я, Джилли, — сказал он тихо, — и мало кто из мужчин в эти дни, я думаю. Что поделаешь?…

Как-то через неделю Дэвид сказал ей:

— Джилли, я бы хотел, чтобы ты сходила со мной к Иеремии.

Они прогуливались по гидропонным полям глубоко Внизу. Воздух был насыщен влагой, а ряды низко висящих светильников давали так много тепла, что по их лицам сбегали капельки пота. Джилли отвернулась, чтобы Дэвид не заметил выражения ее лица: стыдясь проявлении своих эмоций, она не приходила к Иеремии всю неделю.

— Зачем?

Рядом поливал растения рабочий в черной рубашке. Он, подняв глаза, увидел Джилли, и его бледное лицо исказилось в беззубой ухмылке. Как бы случайно он наступил на шланг, и струя теплой воды брызнула Джилли на ноги и на юбку.

Дэвид никак не отреагировал на случившееся: женщины спускаются Вниз на свой страх и риск.

— Нужно сообщить ему новость о программе строительства, — объяснил он. — Совет ратифицировал решение Комитета вчера вечером. Сентиментальность ни к чему хорошему не приведет. Мы должны строить над Иеремией. Вчера ночью было еще одно землетрясение, — добавил он многозначительно.

Джилли хотела возразить, но тут Дэвид схватил ее за плечо.

— Слушай, — прошептал он.

Откуда-то издалека, с другого конца огромной камеры донеслось слабое эхо, какой-то неясный высокий звук, похожий на пронзительный крик в несколько голосов. Он то поднимался, то снова стихал. Слов было не разобрать, только бесконечная тоска слышалась в нем.

— Бегуны! — сказал Дэвид. — Надо скорей уходить.

Они быстро двинулись по проходу между баками, пригибаясь чтобы хоть немного скрыться под низкой стеной зеленых кустов. Вопли послышались ближе, где-то между ними и лестницей на выход. Дэвид резко остановился, упал на колени и жестами приказал Джилли сделать то же самое. Согнувшись, но все равно чувствуя себя уязвимой и на виду даже в этом положении, она смотрела сквозь ветви в направлении, откуда доносились крики, и наконец увидела шесть покачивающихся над стеной растительности голов. Бегуны шли по проходу, пересекавшему тот, где прятались они, в тридцати ярдах впереди. Джилли задержала дыхание, когда группа с воем и диким улюлюканьем достигла перекрестка. Оказавшись в проходе, Бегуны вдруг, словно голуби Иеремии, развернулись все разом и двинулись в их сторону. Джилли вскочила, Дэвид тоже.

— Беги! Я их задержу! — крикнул он, поворачиваясь к преследователям. Те, заметив пару, бросились бегом. Вой сменился нечеловеческим воплем предвкушения триумфа. В грязной одежде, с безумными глазами и перекошенными от крика ртами, они неслись прямо на них, шлепая босыми ногами по мокрому каменному полу. Джилли перебралась через низкую ограду и побежала, разбрызгивая воду, по гидропонному полю. Спутанные корни растений то и дело цеплялись за ноги, одну туфлю она потеряла, но продолжала бежать.

— Догоняй, Дэвид, — крикнула она, увидев через плечо, как ее защитник оторвался от дерущейся толпы и вслед за ней перебрался через ограду. Под яростные крики преследователей, отражавшиеся от высокого потолка, Дэвид догнал ее и, схватив за локоть, потянул вперед.

— Можем успеть к центральной шахте, — задыхаясь, проговорила Джилли. — Там есть люк.

Дэвид, не ответив, на бегу показал рукой налево. До сих пор ее глаза были прикованы к толстой колонне вдали, наполовину скрытой испарениями, к сияющей башне, которая поднималась посреди поля и исчезала в потолке, но теперь она взглянула в том направлении, куда показывал Дэвид. Оттуда приближалась уборочная машина. Огромный агрегат, состоящий из загрузочных бункеров и мелькающих внизу лезвий, катился по камере, занимая всю ширину поля от стены до стены. Подбрасывая изумрудный водопад срезанной зелени и выплескивая его в бездонные бункеры, машина неумолимо приближалась ним.

— Вперед! Успеем! — крикнул Дэвид. Всхлипывая, Джилли продолжала бежать. Вторая туфля тоже осталась где-то позади, и грубые корни больно резали ноги. Комбайн подошел совсем близко. Она старалась не смотреть на гремящие лезвия, хищно сверкающие в искусственном свете. Позади раздались предупреждающие крики, едва слышные сквозь грохот машины, но в этот момент что-то твердое и неподатливое ударило Джилли по ногам, и она, невольно вскрикнув, упала вперед. Потом оказалось, что она, зажав руками уши, лежит на твердом полу. Сухом.

— Все в порядке, Джилли. Вставай. — Дэвид положил руку ей на плечо и помог подняться. Дрожа от волнения, она встала, опираясь на его руку.

Они попали в коридор за гидропонной камерой. Джилли споткнулась, не заметив разделительной перегородки. Уборочная машина пошла вровень с ними и настигла шестерых Бегунов в середине поля. Джилли замерла, не в силах оторвать взгляд.

Очевидно, помешательство не до конца лишило их разума. Пятеро сразу бросились ничком на землю. Но шестой продолжал отступать пред лезвиями, вытянув руки вперед, будто пытался отогнать машину прочь. Его рот был широко открыт, но грохот заглушал крик. Внезапно он повернулся, собравшись бежать. Лезвия ударили его по ногам прямо над коленями.

В ужасе Джилли успела заметить, как безногое искореженное тело подбросило назад, в бункер, но Дэвид тут же оттащил ее прочь.

— Быстрей! — прокричал он. — Они бросятся за нами, как только машина пройдет.

Схватив Джилли за руку, Дэвид потянул ее вперед. Спотыкаясь, она двинулась за ним, и наконец, выбившись из сил, они добежали до центральной шахты. Дэвид открутил колесо и открыл люк. В лицо ударило горячим смрадным воздухом.

Джилли остановилась на первой перекладине, и в этот момент резкий порыв воздуха взметнул вверх ее одежду.

— Ты идешь или нет? — спросила она невнятно, потом ухватила за перекладину повыше, свободной рукой опустила мокрую, прилипшую к лицу ткань платья и озабоченно посмотрела на него. Взгляд Дэвида скользнул по ее ногам, и к страху на его лице добавилось какое-то новое выражение.

— Там, Наверху, шахта открыта в Атмосферу, — нервно пробормотал он, избегая ее взгляда.

— Перестань валять дурака, Дэвид, — прикрикнула на него Джилли. — Здесь восходящий поток, ты сам это видишь. Быстро внутрь и лезь вверх!

Вновь раздавшиеся на поле вопли убедили его: Бегуны возобновили преследование. Он перекинул ноги в шахту и полез за ней.

Перебирая руками, они торопливо поднимались в сгущающейся тьме, и вскоре свет из открытого внизу люка превратился в крошечный диск. Смрадный воздух жалил ноздри и веки Джилли: она взбиралась с закрытыми глазами и старалась дышать совсем неглубоко. Один только раз она взглянула вниз, увидела дергающуюся на фоне кружка света голову Дэвида, а затем снова зажмурила глаза, стараясь не думать об ужасной бездне внизу. Они миновали несколько люков, потом наконец решили, что будут в безопасности, и, открутив выступающее из стены колесо, выбрались в ярко освещенный коридор. Джилли помогла Дэвиду вылезти из шахты, он захлопнул за собой люк и прислонился к стене, переводя дыхание. Оказалось, что они в коридоре Уровня-12. Люди проходили мимо, оглядываясь на них с удивлением и любопытством. Но в остальном все выглядело успокаивающе нормально.

— Это последний раз, когда ты ходила Вниз, — произнес наконец Дэвид. — Для женщин и детей место Наверху. Будь добра, впредь оставайся там.

Поняв, что он просто старается проявить заботу, она не стала спорить и спросила его о Бегунах.

— Это случается время от времени, — объяснил он. — Группа рабочих вдруг сходит с ума. Что-то вроде истерии нападает на одного, потом присоединяются остальные. Мне довелось видеть, как «бегали» сразу двадцать человек. Они просто бегали и кричали. Мы пробовали брать их Наверх и показывать им небо, но от этого становилось только хуже. Их надо усыплять на день-два.

— А что бы они сделали? Если бы догнали нас?

Дэвид застыл.

— Они убили бы тебя, — ответил он холодно. — Только это и ничего больше. Там, Внизу, женщин не любят.

Часом позже они уже были у двери в комнату Иеремии.

— Говорить буду я, — сказал Дэвид — Я бы не хотел все испортить сразу, только потому что вы поддерживаете дружеские отношения. Для начала официальные дела. Потом, если необходимо, ты можешь проявить женское сочувствие. Ладно?

— Ладно. — Джилли, все еще возбужденная после погони, подчинилась. Дверь отворилась вовнутрь, и она увидела в комнате знакомую сгорбленную фигуру.

— Здравствуй, Иеремия, — произнесла она, сдерживая волнение.

— Джилли! — обрадованно воскликнул старик. — Рад тебя видеть. Скучал без тебя всю неделю. Ты привела своего друга? Очень хорошо. Входите… — Он сделал шаг в сторону, пропуская их в комнату, потом подтащил кресла. — Садитесь, садитесь…

— Э-э-э… Иеремия, — деловым тоном произнес Дэвид, пока они не разговорились о пустяках. — Это официальный визит. Я представитель Жилищного Комитета. Меня зовут Дэвид Бэнк…

— Но ведь ты друг Джилли? — озабоченно спросил Иеремия.

— Э-э-э… Да, но…

— Рад познакомиться, Дэвид. Очень немногие молодые люди теперь даже поглядывают на женщин. Джилли хорошая девушка. Она просто заслуживает мужа. Когда вы собираетесь пожениться?

— Мы не собираемся, — отрезал Дэвид.

— О… — Иеремия перевел взгляд с Дэвида на Джилли, потом обратно и пробормотал… — Ясно… Насколько я понимаю, ты из Стабилизаторов?

— Да.

В наступившем молчании Джилли срочно пыталась придумать, что бы сказать. Визит разочаровал Иеремию. Он всегда относился к ней как к дочери или, скорее, как к внучке, и она прекрасно знала, как важно ее счастье для старика. Взгляд ее остановился на столе в углу.

— Что с голубем? — спросила она. — Почему он не со всеми Снаружи?

Иеремия подошел к столу и вернулся, держа птицу в руках. Через ее открытую грудную клетку был виден сложный, тонкий механизм.

— Он зацепился крылом, когда возвращался вчера вечером, — произнес старик с сожалением. — И теперь не может летать.

Дэвид недоверчиво посмотрел на окно в потолке и спросил:

— Надо думать, там есть шлюзовая камера?

— О, да. Птицы открывают люк снаружи сами, а потом, когда они все внутри, я впускаю их в комнату. — Старик глядел на Дэвида с растущим беспокойством.

— Большой шлюз?

— Не знаю. Примерно четыре кубических ярда, я думаю. — Старик опустил глаза.

— Что? Ты хоть понимаешь, что каждый раз, когда открываешь люк, ты впускаешь четыре кубических ярда Атмосферы в Фестив?

— В мою комнату, — поправил его старик, поднимая взгляд. — И я все еще жив, не так ли?

— Старый глупец! — взорвался Дэвид. — Ты, может быть, лишил себя десяти лет жизни!

— Десять лет… — тихо повторил старик. — Это большой срок… Однако откуда ты можешь знать? Откуда ты знаешь, сколько бы я прожил? И вообще, откуда ты знаешь, что Атмосфера ядовита?

— Посредством инструментов, разумеется. У нас есть радиометры. Мы часто снимаем показания. Часто.

— Как часто?

— Я не знаю. Всем этим занимается Совет. Не все же мы специалисты, черт побери!

Иеремия улыбнулся:

— А Совет целиком состоит из мужчин?

— Что, если это и так? Цифры не лгут.

— Интересно, что бы увидели в этих цифрах женщины, если бы информация была доступна всем? — спросил Иеремия, глядя на Дэвида в упор.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что у нас нет оснований считать выход Наружу опасным. Я имею в виду, что мужчины боятся выходить Наружу гораздо больше, чем женщины. Мы прожили Внутри так долго, что уже сама мысль об Атмосфере пугает нас. «Так почему бы не продолжать поддерживать статус-кво? — говорят некоторые. — Почему бы не убедить людей, что Атмосфера все еще радиоактивна? Тогда все эти люди у власти, которые боятся свежего воздуха, смогут продолжать править из своих маленьких уютных герметичных камер. Почему бы не создать Стабилизационную партию, целью которой будет снизить рождаемость?…»

— Это не единственная цель партии, — возразил Дэвид.

— Продолжай, Иеремия, — попросила Джилли.

— Видишь, Дэвид, — сказал старик. — Джилли нравится то, что я говорю. Это соответствует ее инстинктивным представлениям о возможностях. Я бы хотел, чтобы ты на минуту представил… Представь себе общество, полностью изолированное от мира и какое-то время само себя обеспечивающее. Его основатели начали свою жизнь под землей, но с ходом лет прирост населения заставил их выйти на поверхность, хотя они продолжали строить все тем же методом: полная изоляция, потому что один вдох отравленного воздуха означает мгновенную смерть. Они строят вверх, так как их остров мал. Строительные материалы, добываемые из-под земли и из окружающего моря, получать все труднее, а население продолжает расти. Представь себе Фестив. И представь себе, как следствие, отношение к проблеме в человеческих умах. Воздух Снаружи ядовит. Колония не способна дольше расширяться. Существующие с самого начала фабрики по производству продуктов тоже не могут быть расширены: не хватает знаний и материалов. Все — и мужчины, и женщины — приходят к одному решению: рождаемость надо сократить.

— И женщины, тоже? — скептически поинтересовался Дэвид.

— Да, в то время они соглашаются. Все это гипотеза, не забывай. Давай предположим, что идея сработала, и население стабилизировалось. Но у всех и каждого где-то в глубине сознания хотя бы изредка мелькает уверенность, что машины не вечны, что рано или поздно выйдут из строя либо воздухоочистительные сооружения, либо пищефабрика, либо электросеть. Когда-нибудь произойдет такая основательная поломка, что имеющиеся у нас знания и материалы ничем нам не помогут.

Иеремия сделал паузу, чтобы все прониклись смыслом сказанного, и в маленькой комнате наступила тишина. Дэвид невольно вздрогнул, когда комнату чуть тряхнуло при очередном подземном толчке. Взгляд Джилли остановился на лице старика. Они никогда не говорили на эту тему, но ей казалось, что она знает, к чему он ведет.

Наконец Иеремия продолжил:

— Когда-то была такая штука — Природа. И у нее была привычка так или иначе следовать своим курсом. «Брать свое» — так, кажется, говорили. Так вот Природа проникла в рукотворный Фестив и взяла свое. Она пытается заставить колонию расшириться и вырваться из заточения, пока еще не поздно. Человеческим ограничениям на рождаемость она противопоставила многодетность. Женщины, не понимая, почему, стали агрессивнее. Мужчины укрылись в нижних уровнях колонии, проповедуя Стабильность языком логики. Женщины же, подчиняясь интуиции, перебрались на верхние этажи, потому что это ближе к Внешнему Миру.

Иеремия взглянул на молодого человека в упор:

— Тебе что-нибудь это напоминает, Дэвид? Ты представляешь себе, как мужчины жмутся около ломающихся машин, а женщины тянутся к свету? Похоже это на Фестив?

Лицо Дэвида побелело. Он взглянул на Джилли, и та вздрогнула, заметив в его глазах озлобление.

— Никогда в жизни не слышал столько глупостей сразу, — сказал Дэвид холодно. — Твое счастье, что ты друг Джилли.

Он заставлял себя говорить спокойно, и Джилли вдруг с сочувствием поняла, что его логике только что была противопоставлена другая логика, его мужскому превосходству угрожал другой мужчина.

— Все, во что я верю, не имеет значения, — тихо произнес Иеремия. — Я не доживу до перемен.

— Это будет иметь для тебя значение, старик, когда твое окно в небо закроют! — в запальчивости повысил голос Дэвид. — Когда ты не сможешь больше запускать своих птиц, потому что над тобой построят три этажа. И можешь быть уверен, это случится скоро.

Увидев, как изменилось лицо Иеремии, Джилли догадалась, что Дэвид попал в самое больное место.

Джилли двигалась по заполненному народом коридору Уровня-8, как всегда ощущая покалывание чувства, вызванного присутствием мужчин вокруг. Этот коридор нравился ей больше других: здесь мужчин и женщин было примерно поровну в отличие от угрюмых «мужских» Нижних уровней или лишенных надежды «женских» Верхних. То и дело она задевала неосторожного пешехода, весело извиняясь и чувствуя восторг от простого прикосновения. В этом коридоре ей не было стыдно за свои действия: все женщины вели себя так же, а мужчины привыкли к этому. «Если бы они еще и как-то реагировали!» — подумала она и на полном ходу, на этот раз ненамеренно, столкнулась с мужчиной, который в самом деле отреагировал, схватив ее за плечо и удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— Извините! — весело произнесла она и тут увидела его лицо. — Дэвид!

Целую неделю он, очевидно, избегал ее. Она звонила ему на работу, но там отвечали, что он занят. Пробовала застать его в комнате, где он жил, но никто не открывал на стук. После нескольких дней она сдалась, решив, что связывавшие их узы растаяли, как это часто бывает в таких случаях. Но сейчас, похоже, он хотел с ней поговорить.

— Привет, Джилли, — произнес он намеренно нейтральным тоном, все еще удерживая ее, словно боялся, что она убежит. — Давно тебя не видел. Мы можем поговорить?

Совершенно ошеломленная нахлынувшими при виде его чувствами, Джилли не сразу нашла, что сказать.

— Здесь… Здесь недалеко есть комната отдыха, — наконец пролепетала она.

К счастью, комната оказалась пустой, и можно было поговорить спокойно. Джилли села в кресло, но Дэвид продолжал стоять, нервно перелистывая номер «Жизни Фестива» месячной давности, оставленный кем-то на столе.

— Пишут, продукция гидропоники возросла, — ни с того ни с сего сказал он. — Э-э-э… Джилли, я извиняюсь за тот раз.

— Ничего, все в порядке.

— Я имею в виду то, что сказал Иеремии Я имею в виду то, что сказал Иеремии. Виноват. Потерял голову. Может… Может быть, он и прав; Даже не знаю… Если бы — Он поднял взгляд, и на щеках его появились красные пятна. — Мне не удалось убедить Жилищный Комитет изменить решение. Но я смог немного оттянуть исполнение.

Джилли справилась со своими чувствами, и в ней проснулась извечная женская язвительность.

— Что это ты вдруг поменял свое мнение? — спросила она.

— Э-э-э, — неуверенно начал Дэвид. — Я заглянул в записи Совета. Не исключено, что Иеремия прав. Насчет фальсифицированной информации для публики. О показаниях радиоактивности и прочего…

— Что ты имеешь в виду? Что сказано о данных по радиоактивности?

— Там нет никаких данных. Ничего нет. — Голос его дрожал от волнения. — Никто не снимал этих показаний больше ста лет! Как это могло случиться, Джилли?

— Просто там Внизу они довольны существующим положением и всегда будут довольны. Как сказал Иеремия, столько поколений прожило Внутри, что они просто боятся выходить Наружу. Им нравится все, как есть.

— Не фантазируй, — сказал Дэвид серьезно. — То, что нет никаких данных, еще не означает, что нет радиации.

— Дэвид, мы подвергаемся маленькому воздействию радиации уже очень давно. С тех пор как Фестив начал строить надземные этажи. Может, мы уже приспособились?

— Может.

— Тогда… — Она резко встала и схватила его за руку. — Значит, ты почти уверен в правоте Иеремии и лживости Совета, но просто боишься выйти Наружу?

— Да, — ответил он, не поднимая глаз. — Я ничего не могу с собой поделать, Джилли. Я боюсь Атмосферы и знаю, что не смогу ею дышать. Дело не в радиации… Я просто ей не верю.

Джилли притаилась за батареей горизонтальных труб охлаждения и подождала, пока пройдут рабочие. Группа из пяти человек с инструментами в руках проследовала мимо, направляясь куда-то по своим делам. Сквозь узкие просветы между трубами Джилли видела их пустые, почти бездумные лица. Легко представлялось, как эта группа сходит с ума: их глаза выдавали состояние шокового отупения, отделенного от истерии всего одним шагом. Джилли решила подождать… Предыдущим вечером она была у Иеремии, и они заговорились за полночь. Старик рассказывал ей об устройстве Нижних уровней. Все, что видел и слышал за свою долгую жизнь. Больше всего ее заинтересовало описание Ангара номер один — единственной конструкции, построенной на уровне земли, как говорили, еще в то время, когда строился сам Фестив. Это сразу всколыхнуло ее любопытство. «Почему одно здание на поверхности, когда все остальное спрятано под землю? Для чего его строили?»

Иеремия никогда не был внутри, но знал, что туда можно попасть через Нижние уровни: сверху и на уровне земли входов не было. Когда Фестив разросся, Ангар номер один оказался окруженным с трех сторон другими помещениями и в конце концов затерялся под массой города.

Но четвертая сторона Ангара была обращена к морю…

Рабочие прошли мимо и скрылись за ярко-красной дверью в конце большого помещения, захлопнув ее за собой. Джилли выбралась из укрытия и огляделась. Она находилась где-то в самой середине Нижних уровней, совсем недалеко от гидропонных плантаций. Теперь нужно было двигаться в восточном направлении от комнаты к комнате, избегая открытых коридоров, и Джилли пожалела, что не взяла с собой Дэвида.

Слева располагались громады генераторных установок. Следуя указаниям Иеремии, отсюда надо было идти через механические мастерские, пока не доберешься до восточного края Фестива — каменной стены, отмечающей границу Нижних уровней. Там, как сказал старик, она найдет вход в Ангар номер один.

В комнате никого не было. Джилли быстро двинулась к зеленой двери в стене рядом с той, через которую ушли рабочие, и приоткрыла ее. За дверью оказалось большое ярко освещенное помещение с множеством станков, прессов и других машин, на которых работали мужчины. Некоторые из них ходили между станками, наблюдали и отдавали распоряжения. Джилли обдало горячим воздухом, пахнущим маслом и металлом. Грохот стоял невыносимый.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Джилли испуганно обернулась. Ее пытливо разглядывал высокий мужчина. Страх, всколыхнувшийся было в ней, исчез: незнакомец похоже, не представлял опасности.

— Я… Я просто смотрела, — сказала она несмело.

— Странно, что молодая женщина интересуется такими вещами да еще и приходит сюда одна, — заметил мужчина и, подумав секунду добавил: — Впрочем, если позволишь, я покажу тебе, что тут есть. Здесь, Внизу, тебе лучше быть с кем-нибудь. Меня зовут Эндрю Шоу.

— Джилли… Джилли Адамс. — Она пожала протянутую руку, чувствуя себя в какой-то неестественной, комической ситуации: последний час она пробиралась от одного укрытия к другому в страхе за свою жизнь, а первый же человек, которого она встретила, оказал ей самый радушный прием.

— Я здесь Смотрителем, а ты, похоже, шпионила за Ремонтным отделом. — Его улыбка обратила слова в шутку, и Джилли тут же решила, что он ей нравится.

Во влажном воздухе ее одежда липла к телу, и когда Эндрю Шоу взял ее за руку, Джилли пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуть разбегающиеся мысли в нужное русло: она пришла Вниз только с одной целью — обследовать Ангар номер один.

Следующие полчаса Шоу объяснял ей работу отдела, водил от станка к станку, представляя ей сварщиков, токарей, сверловщиков, резальщиков, — к ее разочарованию, никто из них не отреагировал на присутствие в мастерской женщины. Затем Эндрю привел ее в свой кабинет — маленькую комнатушку с большими застекленными окнами, откуда просматривалось все помещение цеха. Одернув юбку, она села. Удивленно ее разглядывая, Шоу прислонился к стене.

— Ты не глупая девушка. Думаю, ты понимаешь, что я тоже не глуп, и теперь, может быть, расскажешь, зачем на самом деле сюда пришла?

Смутившись, она опустила глаза.

— Я слышала рассказы, — сказала она, — и хотела узнать, что происходит тут Внизу. Мне было интересно. Хотелось узнать, как вы тут живете, я имею в виду, мужчины.

— Ты рассуждаешь совершенно по-женски, — открыто рассмеялся Эндрю. — Вы никак не можете поверить, что мужчины в состоянии прожить без вас. Уверяю тебя, у нас тут все отлично. Мы целиком заняты работой, которая в основном направлена на то, кстати, чтобы вы там Наверху продолжали жить.

— Извини. — Она взглянула через окно на рабочих. Они действительно казались более-менее счастливыми. По крайней мере их работа приносила ощутимую пользу, чего часто не хватало тем, кто жил Наверху. — А Бегуны?… В твоем отделе они бывают?

— Случается, — признал он. — Я никак не могу понять, отчего.

— Может быть, жить полезной жизнью недостаточно? — предположила Джилли. — Может, им не хватает чего-то еще, но они сами не понимают, чего?

— Ты имеешь в виду женское общество? — Эндрю нахмурился. — Я этого не замечал.

— Нет, я тоже не об этом. Я хочу сказать… — Она запнулась. — Как ты чувствуешь себя здесь, Внизу, находясь все время взаперти?

— Нормально, — удивленно глядя на нее, ответил он. — Я здесь родился и всегда здесь жил. Я не чувствую себя взаперти, А как ты себя чувствуешь, Джилли?

Она отвела взгляд в сторону. Внезапно ей захотелось довериться кому-нибудь, кто моложе Иеремии, но кто так же способен понять ее точку зрения.

— Я хочу выбраться отсюда, — пробормотала она. — Наружу, в Атмосферу. — Голос ее стал выше. — Я хочу, чтобы можно было стоять на крыше без скафандра, без всего и ощущать, как на меня падает дождь. Без стен и крыш… — Она чувствовала смутно и с опозданием, что теряет контроль над собой, что по ее щекам текут слезы. — Я хочу замуж за Дэвида, хочу много детей, хочу выбраться с Фестива в какое-нибудь большое место… Континент… Хочу, чтобы можно было лежать на воздухе, спать под открытым небом, и не могу ничего этого потому что я заперта здесь, потому что мне никак не вырваться… — Ее голос поднялся до невнятного крика, но она не могла остановиться. Резкая боль встряхнула ее и вернула к действительности. Эндрю стоял рядом с ней: он ударил ее по лицу. В ужасе она глядела на него затуманенными от слез глазами.

— Ты спрашивала про Бегунов? — сказал он. — Вот так они и начинают. Извини, что мне пришлось это сделать, Джилли.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

После этого ей показалось совершенно естественным попросить его показать Ангар номер один, и он без колебания согласился. Никто не делал из этого тайны, хотя далеко не все знали о его существовании. Эндрю признался, что его заинтриговал ее интерес к Ангару, хотя она и не могла объяснить, что надеется там найти. Для него самого это место было чем-то вроде музея.

Они взобрались по спиральной лестнице у грубой каменной стены, отмечавшей подземную границу Фестива, прошли через незапертые двери и, держась рядом, принялись осматривать древние чудеса Ангара номер один.

Там хранились машины, много машин, огромных и непонятных, напоминающих Джилли тараканов, что водились Наверху в пищеблоках, но в своем техническом совершенстве гораздо менее отталкивающих. Стоя под чудовищем на колесах с длинными изящными лопастями наверху, Джилли решила, что оно даже красиво. О назначении машин она могла только догадываться, но было ясно, что они не относятся к обычному оборудованию Фестива. Автономные, подвижные машины, созданные совсем не для помещения, где они сейчас хранились. Они были созданы для Атмосферы, для того, что Снаружи.

Джилли и Эндрю бродили среди машин, пытаясь угадать, для чего они предназначены, и в самом конце Ангара, где высокие стальные двери отгораживали помещение от Наружной Атмосферы, они нашли длинное низкое устройство.

— Это лодка, — произнесла Джилли уверенно, вспомнив рассказы Иеремии. — Для передвижения по морю.

— Зачем? — спросил Эндрю.

Джилли взглянула на него с сожалением: он просто не умел мечтать, как она. Другими словами, он не подойдет…

Через полчаса они расстались у основания лестницы к наземному уровню, Джилли протянула руку, прощаясь.

— Прощай, Эндрю.

— Прощай, Джилли. Заходи в любое время…

— Спасибо, — сказала Джилли. — Мне может понадобиться твоя помощь. Возможно, скоро, — с надеждой добавила она.

— Не исключено, что… Скоро у меня будут неприятности из-за того, что я сделал в кабинете… Нас видели много людей. Не знаю, что на меня нашло. Я член Стабилизационной партии, понимаешь… Должен оказывать пример…

— Эндрю, тебе следует оставить партию, — весело сказала Джилли. — Ты не их тип.

Чтобы убедить Дэвида, потребовалось много времени, но Джилли не отступала, снова и снова подчеркивая логичность теорий Иеремии, которые, похоже, подтверждались и ее собственными наблюдениями, тем значительным фактом, что Совет перестал записывать данные радиации.

— Уверяю тебя, это безопасно, Дэвид, — твердила она. — Это то же самое, что дышать воздухом Фестива.

Огни мигнули, и комната вздрогнула от еще одного землетрясения. Толчки, сотрясавшие Фестив всю прошлую неделю, достигли невиданной ранее силы, и Джилли охватило чувство срочности; она хотела убедить Дэвида и через него повлиять на Совет раньше, чем учащающиеся аварии энергоснабжения вызовут панику у населения. Или, если это не удастся, ей, возможно, нужно будет показать пример самой…

Перемены в ее Секторе бросались в глаза. Проходя по коридорам, люди недоверчиво поглядывали на стены и вздрагивали при каждом толчке. Несколько раз, когда наступало временное затемнение, происходили вспышки массовой истерии. Джилли на время перевели сестрой в Медцентр, где она работала бок о бок с квалифицированными врачами, и ее сильно тревожило увеличившееся за последнее время количество больных, что обращались за снотворными и психиатрической помощью.

— Но ты-то откуда знаешь, что это безопасно? — вновь спрашивал Дэвид. Он явно хотел поверить ей, но сама мысль о том, что нужно будет впустить в легкие необработанный, неочищенный воздух Наружной Атмосферы, вставала перед ним непреодолимым умственным барьером.

Наконец терпение Джилли иссякло.

— Я докажу тебе! — выкрикнула она. — И вот что я тебе еще скажу: я могу найти человека, который согласится пойти со мной, если он узнает то, что знаешь о Совете ты. Ты трусишь, Дэвид. Так вот, чтобы доказать тебе, я выйду на крышу без скафандра, а ты будешь смотреть.

— Я не позволю тебе, — пробормотал он.

— Попробуй меня остановить!.. А потом, когда я пройдусь по крыше при всех, кого только смогу собрать, я отправлюсь Вниз, чтобы взять ту лодку, и, если ты не пойдешь со мной, я найду кого-нибудь еще! — закончила она, чуть не плача, и, с презрением взглянув на растерянное лицо Дэвида, выбежала из комнаты.

Он догнал ее всего в двух этажах от крыши. В этом месте монолит каменной стены нарушался одним из немногих на Фестиве окон. Джилли остановилась и, вытянув шею, взглянула на штормовое небо над противоположной стеной. Внизу виднелось потолочное окно Иеремии, а за ним можно было разглядеть фигуру старика, расхаживающего по комнате. Джилли оказалась как раз у единственного на ровной крыше колодца, через который вылетали и возвращались голуби и из-за которого было столько споров. Кто-то схватил ее за руку.

— Не делай глупостей, Джилли. — Дэвид пытался придать голосу успокаивающую интонацию, но сквозь нее прорывалась беспомощная тревога.

Она попробовала высвободиться, но Дэвид держал ее крепко. Стала собираться небольшая толпа любопытных. Мужчины и женщины, улыбаясь, обступали их все ближе и ближе.

— На нас обращают внимание, — прошипела Джилли, вырываясь. — Отпусти меня немедленно!

— Меня не интересует, что они подумают, — громко ответил он, с вызовом оглядывая лица вокруг. — Я не позволю тебе убить себя.

Тут Джилли бросило на пол, и на мгновение она подумала, что Дэвид потерял контроль над собой. Но, упав, она почувствовала, как вздрагивает под ней пол, и в этот момент поднялся крик. Кто-то упал на нее сверху, прижал к вздымающемуся полу, и, повернув голову, она обнаружила лицо Дэвида рядом со своим.

— Землетрясение! — прокричал он, хотя это и так было ясно. — Сильное!

В глазах его застыл страх. Джилли попыталась подняться, но тут еще один толчок встряхнул Фестив до самых его уходящих в океан корней, и она снова упала, обхватив голову руками, прислушиваясь к крикам, плачу и бьющемуся звуку в собственном горле, что сливались в едином голосе всей колонии, словно этим воплем люди надеялись отпугнуть чудовище-Землю, разрушающее остров.

В неожиданно наступившей затем тишине даже звук отваливающейся штукатурки и падающих с потолка камней казался громким. Пол перестал дрожать. Джилли поднялась на ноги, поискала глазами Дэвида и увидела, что тот тоже встал, потирая руками голову. Он на нее не глядел, и Джилли почувствовала укол раздражения от того, что Дэвид не обеспокоен ее состоянием, затем заметила выражение его лица. На нем застыл обнаженный страх: Дэвид, не отрываясь, смотрел на окно, и, проследив за его взглядом, Джилли увидела, как отваливаются куски от треснувшего стекла…

Большие клубящиеся облака мгновенно заполнили коридор. Джилли заметила, как женщины и мужчины прижимают руки к горлу в судорожных попытках вздохнуть. Хриплые крики и сдавленный кашель людей смешались в неразборчивый шум. Сдерживая дыхание, Джилли подхватила Дэвида и бросилась прочь от окна. Вскоре зазвучал аварийный сигнал, но они уже добрались до комнаты отдыха и метнулись внутрь, захлопнув за собой дверь. Через какое-то время послышался топот одетых в скафандры людей из Спасательной Службы, бегущих к месту аварии, чтобы запечатать пролом и эвакуировать пострадавших. В наступившей затем тишине Дэвид мрачно взглянул на Джилли.

— Вот тебе твои теории, — сказал он суровым тоном и закашлялся. Лицо его покраснело, по щекам текли слезы.

Реплика не требовала ответа, и Джилли промолчала, думая о людях, оставшихся в коридоре. Поспеют ли к ним спасатели?…

— Мне нужно в Медцентр, Дэвид, — сказала она наконец. — Там сейчас будет много работы.

— Подожди немного. Пусть спасатели залатают окно и очистят воздух. Тогда можешь идти к себе в Медцентр, а я займусь Иеремией и пришлю бригаду строителей. Ничего этого не случилось бы, если бы ты не убедила меня оставить его в покое. Господи, нам еще повезло, что не треснула стена. Весь сектор в этой области крайне ненадежен.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, пока не прозвучал сигнал отбоя тревоги.

Джилли постучала в дверь Иеремии и, услышав голос Дэвида, вошла. В комнате царил беспорядок, на полу валялась осыпавшаяся штукатурка. Иеремия, сгорбившись, сидел в кресле. Дэвид стоял в нерешительности: очевидно, он уже собирался уходить.

— Сколько человек умерло? — спросил он строго, взглянув при этом на старика.

Джилли ответила не сразу:

— Двое. Но…

— Двое! — повторил Дэвид. — Два человека умерли только из-за сентиментальности Комитета по отношению к этому старику. Что еще можно добавить, Джилли? Короче, я сказал ему, чтобы он складывал вещи и перебирался в другое помещение на время строительства. Потом он сможет вернуться. Это единственное, что я могу сделать. Но я не виню его — только себя и Комитет.

Иеремия с трудом поднялся и надел дыхательную маску, потом взобрался к окну в потолке и впустил вернувшихся голубей. Вместе с электронными птицами в комнату ворвались несколько кубов белой Атмосферы.

— Ты только посмотри, — заметил Дэвид. — Я думаю, он все время знал. Каждый день он видел, как эта гадость попадает в комнату и никому не сообщал. Он слишком увлечен своим занятием, чтобы беспокоиться о Фестиве.

Иеремия оторвался от проверки птиц и поднял взгляд.

— Я не думал, что это имеет значение, — сказал он тихо. — Так не всегда бывает, только когда Снаружи штормит, летом. Я полагал, что это туман. Все знают, что генераторы там, Внизу, работают неважно, и я догадался, что давление внутри Фестива чуть ниже чем Снаружи, кроме того, тут холоднее. Я думал, что это конденсируются водяные испарения. — Он с мольбой взглянул на Джилли и пробормотал; — Как пар над котелком…

— Чушь! — отрезал Дэвид. — Ты просто придумываешь себе оправдания. Это ничего тебе не даст.

— Дэвид… — начала было Джилпи.

— И ты тоже! Ты веришь во что хочешь, как все женщины. Ты игнорируешь факты… Двое умерли, не забывай. Я сам мог умереть… Ведь я едва дышал. Я убедился на собственном опыте. И очевидно, мне тоже следует обратиться к врачу: один бог только знает, сколько яда я принял в легкие.

— Можешь не беспокоиться, Дэвид.

— Что?

— В твоих легких нет яда. Я только что из Медцентра. Те двое умерли не от отравления: у них было слабое сердце. Все остальные совершенно здоровы.

— О чем ты говоришь? — покраснев, зло спросил Дэвид. — Ты хочешь сказать, что мне померещилась эта белая отрава? Я же говорю тебе, что едва дышал. Я чуть не задохнулся, ты сама видела.

— Видела… Но ты задыхался вовсе не потому, что Атмосфера отравлена: когда ты заметил, что окно разбилось, у тебя рефлекторно сжалось горло. То же случилось и с остальными. Массовый психоз. Ты настолько привык считать Атмосферу ядовитой, что твой мозг принимает это за истину и не позволяет тебе дышать.

— Тогда что там было такое белое? Мы оба видели это.

Джилли улыбнулась:

— Пар, как и сказал Иеремия…

— Нет уж, я предпочитаю верить своим глазам. Я видел, как люди умирали, вдыхая эту дрянь. Сколько раз тебе говорить, что никто не может жить Снаружи?

Иеремия поднял взгляд, глаза его светились радостью.

— Кое-кто может, — сказал он. — Посмотри!

Брови Дэвида невольно поднялись, когда он перевел взгляд с трепыхающегося существа в руке Иеремии на ряд неподвижных выключенных птиц, сидящих на трубчатой перекладине.

— Конечно, у меня не очень точные копии, — заметил Иеремия, — но достаточно точные, чтобы обмануть этого птенца.

Воркующая птица с интересом разглядывала их живыми яркими глазами.

— Не знаю… — пробормотал Дэвид. — Ей-богу, просто не знаю. Может, вы правы. Я не знаю…

Джилли поглядела на него раздраженно и беспомощно:

— Но какие еще доказательства тебе нужны? Ты же сам видишь. Это как раз то, чего мы ждали. Такое доказательство можно предложить членам Совета, а если они не станут слушать, если они хотя бы сделают попытку скрыть новость, мы перевернем Фестив с ног на голову, рассказав людям правду. Мы сможем жить так, как должны: на воздухе, без боязни радиации или какого-нибудь загрязнения. Если в Атмосфере могут жить птицы, то и мы сможем. Ты только представь себе, Дэвид! Мы сможем уехать отсюда, может быть, завтра. Люди увидят нас и пойдут за нами. А если Совет и другие трусы Внизу хотят остаться, это их дело. Но они не могут отобрать у людей шанс на нормальную жизнь.

Дэвид в нерешительности разглядывал птицу.

— А вдруг они не смогут заставить себя дышать Атмосферой даже после того, как мы покажем им птицу? Мы слишком долго прожили на Фестиве, Джилли…

Иеремия, теряя терпение, следил за их разговором. Взгляд его пробежал по маленькой комнате, задерживаясь на каменных стенах, жалком окошке над головой, кучах мусора на полу, потрескавшемся потолке, старой мебели. Он слышал шипение воздуха в трубах, приглушенные шаги и разговоры в коридоре. Принюхиваясь, он по-новому воспринимал запахи Фестива, хотя за долгую жизнь его нос, казалось, должен был к ним привыкнуть. И внезапно Иеремия понял, что все это, все эти впечатления, накопленные в течение жизни, стоят так мало…

Он отпустил голубя. Тот выпорхнул из его рук, перелетел через комнату, уселся на жердочку и с любопытством посмотрел на своих неподвижных соседей. Двигаясь с неожиданной быстротой, Иеремия схватил старый алюминиевый стул и швырнул его в окно на потолке.

— Ну, Дэвид! — закричал он, стоя под остатками стекла в сочащемся сверху белом тумане. — Дыши, черт тебя побери! Дыши!

И Дэвид задышал.

Держи меня за руку, любовь моя!

12 декабря 2086 г.

ЛИЧНО, КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Кому: судье Амброуз, Высший суд

Субъект: Гертруда Нэш, умершая

Уважаемый Джеффри!

Прилагаю расшифровку моего интервью с подзащитным и хотел бы поблагодарить Вас за возможность этого обследования. Даю также мои примечания, но, разумеется, окончательное заключение остается за Вами. Виновность подзащитного не подлежит сомнению, однако обстоятельства дела дают возможность предположить временное помрачение рассудка.

Искренне Ваш Адам Уайт

...Кто вы, черт возьми, такой? А, психиатр. Тяжелая артиллерия. Думаете, я сошел с ума, да? Поэтому они прислали вас? Понятно... «Виновен, но безумен». Это лучший приговор, который мне могут предложить? Ладно, знаю, что вы здесь для того, чтобы помочь мне. Но признать себя сумасшедшим? И как потом жить с таким клеймом?

Да, разумеется, я ее убил. Они же отправили туда еще одного разведчика, не так ли? Они нашли тело? Ну так это был я, признаюсь. В конце концов, там не было больше никого, кроме меня. Но я любил ее. Вы меня понимаете? Я любил Гертруду Нэш, пожалуй самую несимпатичную женщину среди Первопроходцев. Наверное, именно поэтому нас и объединили в тандем: знали, что я любитель девушек. Думали, что вряд ли кто-то польстится на такую, как Гертруда, а уж я-то и подавно. Но они не бывали на Цузаме. На планете любви... Ну что вы так смотрите на меня, доктор?

Мы с мисс Нэш удачно посадили наш маленький корабль-разведчик — он покачивался на амортизаторах — и посмотрели друг на друга. Клянусь вам, доктор, она была самой непривлекательной особой, которую я когда-либо видел. Точнее сказать, это была женщина лет сорока, с сединой на висках и выдающимся острым носом. Она выглядела, как старая шхуна, прорезающая бушпритом серебряные морские волны. Очки в стальной оправе были как прожекторы, а ноздри как отверстия для якорей.

— Ну что ж, вот мы и на месте, мисс Нэш, — сухо сказал я, просто из вежливости.

Она втянула носом воздух и посмотрела в иллюминатор. Мы приземлились на обширной равнине, поросшей изумрудной травой. Зелень выглядела ну прям как часть Уилтшира. Атмосфера, радиологический и микробиологический фон — все стрелки указывали в маленький зеленый сегмент, означающий, что человек может выйти наружу и чувствовать себя как дома.

Как полагается, мисс Нэш начала снимать показания с приборов. Она все делала как полагается. Как только мы закончили, она уставилась в иллюминатор и снова втянула носом воздух. Словно почувствовала что-то неладное. Казалось, она не доверяла планете Цузам, несмотря на все доказательства обратного. Доказательства обратного... Я начинаю говорить как вы, доктор. В общем, мисс Нэш еще раз резко вдохнула через свои широкие ноздри — точно так же, как в тот момент, когда ее представили мне.

— Вам что-то не нравится? — спросил я. Она была на десять лет старше, и я решил, что должен продемонстрировать ей свою неопытность.

— Все здесь слишком хорошо, Алек, — сказала она. Она взялась за трансмиттер, чтобы отправить полный отчет на базу — станцию, оставшуюся на орбите. В это время я, изнывая от нетерпения, сидел и грыз ногти. Она поглядывала на меня рассеянно, и я чуть ли не ждал, что она сделает мне замечание, как это делала моя мать, когда я был ребенком. Наконец мы получили разрешение на выход, и я буквально прыгнул в направлении люка. Решительно повернул штурвал и шагнул в тесный воздушный шлюз. В наших кораблях-разведчиках шлюз сконструирован, будто для гнома. Пришлось подождать, когда люк щелкнет, закрываясь. Люк, по-моему, был сделан не просто для гномов, но для гномов-идиотов: наружный невозможно открыть до тех пор, пока полностью не закрыт внутренний. И наоборот.

Наконец мне было позволено открыть наружный люк. Я ступил на платформу и нажал кнопку, чтобы выдвинуть трап. В этот момент ко мне присоединилась мисс Нэш. Мы стояли на платформе примерно в десяти метрах над землей и осматривали окрестности.

Равнина, на которой стоял наш корабль-разведчик, имела форму плоской, будто выстриженной, неглубокой чаши. Она простиралась примерно на милю во всех направлениях. Мы находились в ее центре, а по краям этой равнины поднимался густой, тянущийся почти до самого горизонта лес. Вдалеке, за лесом, в туманной дымке высились синие холмы. Солнце было обнадеживающе теплым, словно брат-близнец земного светила. И все ощущение от этого места было таким, что я даже почувствовал прилив симпатии к мисс Нэш: в этот момент она трогательно моргала от яркого света.

— Это место кажется очень приятным, Алек, — заметила она, снимая очки, чтобы протереть окуляры. — Однако внешность может быть обманчива. И на Земле, помнится, когда-то были тигры.

Она почти улыбалась. Я, кажется, рассказывал о своей матери, доктор? Она уже умерла, конечно, но в свое время это была очень эффектная женщина. В тот момент, когда мы стояли на платформе, мисс Нэш очень напоминала мне мать с ее упрямым недоверием ко всему новому.

Мне было пятнадцать, когда мы покинули Лейчестер с тем небольшим имуществом, которое удалось вырвать из лап отцовских адвокатов, и оказались на монорельсовой станции в Уэймут. Помнится, мать стояла тогда среди выгруженного багажа, который окружал ее, как баррикады, и с вызовом взирала на наш новый дом. Для меня это было приключение! Стоя высоко на платформе монорельса, поверх домов и отелей я мог видеть синеву и серебро залива Уэймут, зеленую гранитную шапку плато Портланд, выступающую далеко в море. Моя мать, должно быть, увидела на моем лице выражение волнующего предвкушения, потому что сказала:

— Даже и не думай о том, чтобы поплавать там, на глубине. Там португальские солдаты. Не удивлюсь, если и акулы есть.

Черт возьми, мне было пятнадцать! Не ребенок уже.

Вы сказали, что хотите услышать все, что привело к смерти Гертруды Нэш. Все, что могло бы оказаться полезным. Трудно понять, о чем стоит рассказывать, принимая во внимание Ваше желание доказать мое сумасшествие...

Вернемся к фактам: мисс Нэш и я, нагруженные оборудованием, сошли на землю и начали первичное обследование. На этом этапе детальное изучение планеты в наши планы не входило. Это был просто сбор образцов растительности, насекомых, обзор фауны, если ее признаки обнаружатся вблизи нашего корабля. И первые результаты не были особенно впечатляющими, по крайней мере, для меня. Трава с волокнистыми корнями выглядела почти как земная. Влажная почва свидетельствовала об обильных дождях, которые, видимо, были благословением этой местности. Единственное обнаруженное нами насекомое оказалось слизнем длиной примерно семь сантиметров. Питался он, скорее всего, корневищами.

Мне стало скучно. В конце концов, я был всего лишь пилот и телохранитель. Было бы, наверное, странно, если бы я вдруг с детским восторгом стал восхищаться сочным пейзажем. А вот найти идеальное место для колонизации — это, пожалуй, могло вдохновить на подвиг. Словом, я пережил разочарование.

Мисс Нэш не собиралась делиться со мной своими наблюдениями и выводами. Интересно было смотреть, как она, мощно вдыхая ароматы чужой земли, постукивала инструментами, собирая в специальные капсулы всякую грязь и слизь. Мы уже почти закончили собирать образцы, как вдруг небольшое животное появилось возле одной из стоек нашего корабля, пыхтя и роясь в земле. По форме и размеру оно напоминало ежа, но только без иголок. Зверек поднял голову и, обнаружив нас, заковылял в заросли, неуклюже шлепая конечностями, похожими на ласты. Мисс Нэш сразу оживилась, заговорила, связывая по смыслу набор каких-то терминов, и успокоилась только у подножия трапа. Я честно старался поддерживать этот разговор исключительно из-за чувства вины перед женщиной, которая мне была совершенно неинтересна. Думаю, что ей просто необходимо было участие. Возможно, неделя пройдет для нас не так напряженно, если мисс Нэш будет чувствовать себя на своей территории. И я попытался вникнуть в ее терминологию, пока она описывала то, что мы видели.

У подножия лестницы я посторонился, пропуская ее.

— Спасибо, Алек, — промолвила она, улыбаясь. А я впервые отметил мягкость и женственность ее лица. Изменения, вызванные улыбкой, не показались мне так уж контрастными по сравнению с тем впечатлением, которое производила на меня эта женщина раньше. Я отвел глаза от ее ног, пока она поднималась, и вдруг обнаружил, что моя рука в кармане сжимает рукоять пистолета. Пытаясь понять, не уловило ли сознание помимо воли какой-то звук, я подозрительно огляделся. На этих странных планетах есть смысл прислушиваться к своему шестому чувству. Равнина, однако, казалась совершенно безжизненной. Подъем по трапу, очередная идиотская возня с люком — и мы с мисс Нэш наконец на борту.

Этой ночью было не до сна. Уже под утро, обсудив все варианты устройства местной среды обитания, мы расслабились, готовые завтра покорять ее. Чаще всего на новой планете именно первая ночь — всегда бессонная. Я уже почти уплывал сознанием в сон, когда услышал странную просьбу мисс Нэш. Она попросила называть ее Гертрудой и проговорила это поспешно, словно набралась решимости и боялась передумать.

— В конце концов, у нас здесь целая неделя, — добавила она, будто бы оправдываясь.

«Ну надо же такое!» — подумал я тогда.

Еще с вечера мы связались с орбитальной станцией, отправили детальное описание наших находок и получили разрешение на более глубокие исследования. А утром, плотно позавтракав, отправились по росистой траве в разведку.

— Мы должны попробовать образцы, пригодные для питания на этой планете, — сказала Гертруда. — После того как я сделаю анализ, конечно.

Никакие анализы не убедили бы меня попробовать этих слизней. Я надеялся, что в лесу попадется что-нибудь более аппетитное. Какое-нибудь животное, похожее на земное, — олень, например. Однако, когда мы добрались до кромки леса, среди деревьев стояла мертвая тишина, словно вся живность попряталась, почуяв наше приближение. Деревья были высокими, стройными, с ветвями, устремленными вверх параллельно стволу — как у пирамидального тополя, но только гораздо более редкими, примерно но пять ветвей у каждого дерева. Темно-зеленые листья на концах ветвей были плотными, такими же волокнистыми, как и корневища травы. Я поднял с земли один из них и разломил пополам. На изломе сразу же выступил сок, как у суккулента.

— Осторожно, — предупредила Гертруда, — жидкость может оказаться едкой. Дождись, пока я сделаю тест, прежде чем трогать что-либо.

В раздражении, как на нее, так и на себя самого, я бросил лист. Хотя наши отношения и стали чуть более дружескими, для меня по-прежнему было непросто работать рядом с женщиной, которая не только старше по возрасту, но еще и превосходит по служебному статусу — по крайней мере, в своей области. Я надеялся на какой-нибудь случай, непредвиденное происшествие, когда увижу страх на ее всегда уверенном лице. Мои пальцы поглаживали оружие, пока я озирался вокруг. Место было странно тихое. Толстые листья не издавали и шороха при легком дуновении ветерка. Гертруда уже сделала анализ листа и теперь убирала свои инструменты.

— Достаточно безобидный листочек, — констатировала она. — Однако вот что любопытно: мне кажется, он приспособлен для захватывания...

И Гертруда посмотрела вверх, на ветки.

— Ты заметил, все деревья, которые мы видели, одной породы?

Почва под ногами была топкой, и я переступил с ноги на ногу, передвинувшись на траву. Тут до моего сознания дошло, что уже некоторое время я слышу какой-то звук.

— Там течет вода. — Я кивнул в сторону источника странного звука. Наклонившись, раздвинул стебли травы: поверхность земли влажно заблестела в солнечных лучах. Вода струилась со стороны леса, растущего выше долины.

— Наверное, где-то там должен быть ручей, рожденный талыми водами с гор, — предположила Гертруда.

— Странно, почему же до сих пор нам не встретились ни ручьи, ни реки, — заметил я.

Теперь, когда солнце переместилось, вся долина заискрилась и засверкала, словно поседевшая от инея. Маленькое животное, точно такое, какое мы видели раньше, двигалось деловой трусцой через равнину в нашем направлении. Маленькими лапами, похожими на ласты, оно вздымало фонтанчики брызг. Мы наблюдали, как зверек остановился примерно в двадцати метрах, глядя куда-то вперед и вверх на что-то за нашими спинами. Я проследил за его взглядом. Одно из деревьев наклонилось над животным, словно натянутый лук, пять его ветвей протянулись к нему изящными пальцами. Маленькое существо стояло без движения, как зачарованное, без звука, без движения глядело на дерево. Листья на концах ветвей сомкнулись вокруг него в плотное кольцо. Дерево взметнулось вверх, наполняя воздух обломками коры и листьев, и животное вылетело из него, как из катапульты. Я только и успел заметить маленький комочек в стремительном полете по широкой дуге поверх древесных крон, прежде чем он скрылся за лесом.

— Алек! — закричала Гертруда в тревоге. — Выбираемся отсюда, деревья опасны!

Я уже, конечно, и сам это понял — одновременно с тем фактом, что мое оружие здесь совершенно бесполезно. Мы бросились прочь из зоны досягаемости деревьев. Выскочив на свободное пространство равнины, расстелили водонепроницаемую ткань и устроились для наблюдения. Было досадно, что в роли спасателя выступил не я, а Гертруда, которая вовремя заметила опасность и дала сигнал об отходе. Но больше всего, конечно, выводило из себя осознание полного непонимания того, что происходит. Странное зрелище, свидетелем которого мы стали, вызывало не испуг, а настоящий ужас. Было что-то мистическое в том, как маленькое животное позволило себя схватить. Это было откровенное желание смерти.

Все это напомнило трудный период моей жизни в Уэймуте. Здесь, доктор, я немного отвлекусь от темы. Знаю, в большинстве своем психиатры ищут истоки проблем взрослых пациентов в ярких детских впечатлениях или даже душевных травмах.

В некотором смысле Уэймут превосходил Лейчестер. Местечко было открытым, светлым, море всегда привлекало сюда много народа. Я был в том возрасте, когда начинают активно интересоваться девушками. Во время каникул, когда город был переполнен туристами, возможностей было хоть отбавляй. Я часто знакомился с девушками на берегу, приглашал их в Олбани, большой отель в восточной части города. Там угощал их каким-нибудь дешевым коктейлем, после которого можно было часами на романтической волне проводить время на мысе с видом на залив.

Матери редко понимают сыновей, когда у тех не хватает ни сил, ни желания, ни опыта бороться с гормональными взрывами. Вот и у меня с матерью были трения. Она поджидала меня, когда я, крадучись, возвращался ранним утром. Приговор мне был написан у нее на лице. Тогда, в шестнадцать лет, в одну из знойных и звездных ночей я встретил Сару.

На тот раз я возвращался с набережной один. В надежде на приключение все-таки решил заехать в Олбани. Час или около того бродил безрезультатно по мысу, тоскливо глядя на огни Уэймута, извивами уходящие вдаль, к смутной громаде Портланда, и думал, какими нахальными и искусственными выглядят они сейчас, когда я один, без девушки.

Сара позвала меня по имени. Я уже встречал ее где-то в городе. И мать предупреждала меня держаться от нее подальше. При этом она использовала архаичные выражения, вроде «плохая компания», и делала большие глаза, пытаясь намекнуть на доступность девушки. К моему разочарованию, Сара была не одна. В компании было пять или шесть человек. Они сидели на траве, свесив ноги через край обрыва. Спокойно, как о чем-то обычном, Сара сказала, что они собираются попутешествовать, и пригласила присоединиться. Я поначалу не понял, о чем идет речь. Потом заметил сверкнувшую в ее руке иглу для подкожных инъекций. Уходить было поздно.

Нарисовать, рассказать, описать ощущения невозможно. Так и это. Сравнивать просто не с чем, доктор. Думаю, вы в курсе, наверное, читали статьи на эту тему, даже если и не пробовали лично. Они называли его «флэш». Так же, как новый универсальный очиститель для дома.

Я улетел в тоннель из звезд, наблюдая, как они несутся к вечно туманному диску с центром в Портленд Билл. Потом он исчез, а вместе с ним и моя последняя опора в этом мире. Звезды исчезли, и теперь я стоял, хотя и не видел земли под ногами. Я был выше двух с половиной метров, с бородой, был одет в белые одежды, светящиеся в сумерках. Передо мной была вода, она меняла цвет, плавно перетекая из бирюзового оттенка в черный где-то вдали. Я видел огни маленькой рыбацкой лодки. Я собирался пойти по воде, но один из учеников сказал, что им не нужно никаких доказательств. Сатана искушал меня. Мы повернули к постоялому двору, и я увидел перед собой Грешника. Я огляделся вокруг, полный печали и сострадания. Раздутые фигуры лежали вокруг, одурманенные ядом его деяний, время от времени взрываясь нестройным хором, ударяя чашами о стол. Я потребовал от него прекратить, выгнать их, закрыть постоялый двор и отправиться со мной, но он расхохотался дьявольским смехом. Меня стали избивать. Потом нас выгнали с постоялого двора, и мы лежали на траве, истекая кровью. Я чувствовал великую скорбь в отношении мира и желал искупить вину за все прегрешения Мао. Поэтому я решил заняться любовью с одной из девушек из рядов моих последователей, чтобы она зачала плод добра.

Очнулся я прозаически — от ослепляющей головной боли. Я рассказал вам, доктор, как все это выглядело в моих глазах тогда. Несмотря на то, что прошло много времени, я все еще помню эти первые мои ощущения совершенно ясно. Само собой, за первой пробой последовали другие, а потом — скандалы между матерью Сары и моей. Каждая обвиняла чужого отпрыска в том, что он сбивает их «ребенка» с пути истинного...

Однако было в этих трипах что-то чуждое, неземное, почему я и вспомнил о них сейчас. В конце концов, вы уже начинаете соображать, что с вами происходит, и не пытаетесь, скажем, пойти по воде. Тем не менее все было странным, иным, с ощущением скрытой угрозы — и это меня особенно возбуждало. Там был ты и твои друзья перед лицом неведомого.

Может, именно из-за этого я и стал относиться к Гертруде теплее, когда мы вместе исследовали Цузам. Столкновение с неведомым здесь, на Цузаме, внезапно послужило нашему сближению — для взаимной защиты. Мы не знали, с чем нам придется столкнуться, и вообще есть ли тут с чем вступать в борьбу, но ряд обстоятельств указывал на то, что эта планета — вовсе не такая, какой кажется...

Первая искра понимания промелькнула в тот момент, когда мы добрались до корабля. Гертруда прошла сквозь шлюз первой. Люк щелкнул, и я остался на платформе один. Я смотрел на разделяющую нас холодную сталь с тонким, как волос, контуром люка, и внезапно меня накрыло всепоглощающее чувство одиночества, заброшенности. Больше всего мне хотелось снова увидеть Гертруду, чтобы удостовериться в том, что с ней все в порядке и что я не один на этой планете. Наконец и мне удалось попасть внутрь. Она ждала меня прямо за дверью. Ни слова не говоря, мы уселись на свои кресла среди приборов и посмотрели друг на друга. И оба сразу же откинули спинки, укладываясь спать. Я уже говорил вам, доктор, она была старше и отнюдь не из тех, кого можно назвать привлекательной женщиной.

Помучившись сомнениями и страхом, мы все же пришли к заключению, что деревья для нас не опасны. Решили, правда, некоторое время понаблюдать за ними. Они покачивались, шелестели, когда какое-либо животное оказывалось поблизости. После того как существо ложилось на землю и затихало, деревья становились еще оживленнее, затем одно из них склонялось, подхватывало жертву и забрасывало ее в глубь леса. Однако деревья никогда не захватывали движущихся животных, точно так же, как и не реагировали на наше приближение. Возможно, мы были для них слишком крупной добычей.

Через пару дней мы попробовали забраться в глубь леса. В какой-то момент оказалось, что мы идем, взявшись за руки. И никто из нас не удивился: ощущение опасности и неизвестности сближало. Не думаю, что кто-нибудь из нас думал о будущем. Мы думали только о таинственной планете Цузам. Как-то раз поймали нескольких зверьков и приготовили из них нечто вроде жаркого, сдобрив свежими листьями с деревьев. Результат оказался вполне съедобным. Это был хороший признак: будущие колонисты смогут использовать естественные источники пищи, пока не удастся вырастить собственный урожай. Животные легко попадались в ловушки. Они жили в порах, и Гертруда предположила, что они роют землю, поедая сочные корни и слизней, подобно земным кротам. Мы поставили несколько проволочных ловушек рядом с норами — и зверьки с готовностью дали себя поймать, чуть ли не добровольно предлагая нам себя, словно в продолжение их отношений с деревьями.

В тот день мы неспешно продвигались через лес. В свободной руке я держал оружие. Деревья стояли вокруг нас недвижно. Время от времени нам попадались зверьки все той же породы. Больше никого... И, что показалось особенно странным, в этом лесу не было птиц. Гертруда словно прочитала мою мысль.

— Мир здесь не слишком разнообразен, — заметила она. — За три дня мы видели всего четыре формы жизни: трава, деревья, слизни и эти животные. Все остальные виды, так или иначе, отсеялись в процессе эволюции. Эти четыре — единственные выжившие, если, конечно, принять за факт, что такая же ситуация на всей планете.

Она продолжала озвучивать свои теории, когда кое-что отвлекло мое внимание. Я прервал ее:

— Слушай!

Едва слышно, буквально на границе восприятия, откуда-то раздавался низкий пульсирующий звук. Пульсация была такой глубокой, что трудно было сказать — слышится ли звук ухом или же это ощущается вибрация поверхности. Я опустился на колени, увлекая с собой Гертруду, и прислонил ухо к земле. Здесь, под поверхностным слоем почвы, медленно и ритмично работало нечто, подобное сердечной мышце.

Мы встали и осмотрелись. Деревья по-прежнему стояли без движения, в лесу было очень тихо. У наших ног журчала вода. Мы пошли, почти шлепая по воде, по направлению к тому месту, откуда, как нам казалось, доносился странный звук. Вскоре мы оказались на большой поляне, залитой лучами здешнего светила. Уже привыкшие к виду деревьев, теперь мы в изумлении рассматривали огромное поле низкорослых растений с длинными серозелеными листьями. У них были широкие коричневые стволы, метра три в диаметре. Формой они напоминали переросшие морские анемоны. Стволы ритмично пульсировали, в то время как ветви-щупальца месили воздух. Очнувшись, я подошел к одному из растений и в целях эксперимента пихнул его ногой. Ствол оказался эластичным, растение отшатнулось, и отростки угрожающе замахали в моем направлении.

— Осторожно, — предостерегла Гертруда, — скорее всего, их реснички содержат кислоту.

Я отдернул руку, моментально почувствовав, что она права. Кожу слегка жгло в том месте, где щупальце задело ее — впрочем, не сильнее, чем крапива. Множество мелких зверьков сновало между растениями. Любопытно, но здесь, по-видимому, зверькам ничто не угрожало. Щупальца их не трогали. Я поделился этим наблюдением с Гертрудой.

— Я тоже заметила, — сказала она. — Должно быть, у этих растений другая добыча: они явно устроены так, чтобы захватывать что-то. Может быть, их дичь — это насекомые, которых мы еще не видели.

— А может быть, они захватывают тех животных, которых забрасывают сюда деревья? — предположил я.

Она закусила губу, досадуя на то, что такая простая мысль не пришла ей в голову.

— Возможно, — признала она.

Это было забавно. Я одержал над ней верх, а она была сильной женщиной. Десятилетия назад она была бы в рядах тех, кто боролся за права женщин. Однако, когда мы шли назад через лес, она так вцепилась в мою руку, словно боялась, что я брошу ее одну блуждать среди деревьев. В конце концов, она обвила меня рукой.

Я всегда имел успех у женщин, доктор. Но это вовсе не значит, что всегда мог их понять. Много лет назад, когда я приполз домой после очередного, особенно неприятного трипа, мать, вместо того, чтобы устроить скандал, уложила меня в постель. И ухаживала за мной всю ночь, как за больным маленьким ребенком. Приходя в себя, я слышал ее тихое пение. Именно после того как я десятки раз клялся, что «этот раз — последний». Просто «флэш» вызывал страшную зависимость.

В ту ночь на Цузаме мы с Гертрудой спали снаружи, у подножия своего корабля, окруженные его ногами-опорами, похожими на стилеты. Несмотря на то что мы лежали, крепко обнявшись, вся неловкость, которую я чувствовал в ее присутствии, начала возвращаться. Дюзы смотрели на меня сверху вниз, словно держа под прицелом.

Проснулся я от шепота Гертруды в мое ухо:

— Я люблю тебя, Алек.

— Что? — прохрипел я в удивлении. И сел.

Вдруг обнаружил, что она сжимает мою руку. Или это я вцепился в нее, трудно сказать.

— Я что-то сказала? — Гертруда тоже села, протирая глаза свободной рукой. Ее очки, которые она не сняла, были сдвинуты на лоб. И выглядело это не так уж непривлекательно, как звучит.

— Ты сказала, что любишь меня, — ответил я безжалостно.

— О... — Она вспыхнула. Представьте себе, доктор, сорокалетняя женщина, оказывается, умеет краснеть, как подросток.

— Ну хорошо, — сказала она, защищаясь. — Это правда. Нет никакого смысла отрицать, что я люблю тебя. Мне невыносима мысль, что эта неделя подходит к концу.

Внезапно мы сжали руки друг друга. Доктор, не поймите меня неправильно, в этом почему-то не было ничего... физического. Я имею в виду, ничего в смысле секса. Это было что-то иное, своего рода совершенно невинное. Я просто хотел прижать ее к себе и шептать ей что-то. Такое острое чувство единения! И я знаю, она чувствовала то же самое. Это было все равно, как... Только не смейтесь, ради бога! Это было ощущение единства тела и души.

Господи! Как это было прекрасно! Я не могу описать это чувство полноты: как будто до этого момента я жил только в состоянии половины от себя целого! Все романтические случаи с юными сильными девушками из рядов Первопроходцев казались убогими, жалкими и низменными по сравнению с этим состоянием. Даже не знаю, как нам удалось приготовить завтрак этим утром. Беспомощно хихикая, как дети, мы изворачивались, чтобы постоянно чувствовать друг друга. Не помню, как мы умудрились разжечь огонь, подогреть вчерашнее жаркое. Потом кормили друг друга одной ложкой прямо из котелка.

Затем мы побрели, держась за руки, по влажной траве в направлении леса. У нас еще осталось какое-то чувство невыполненного долга, к тому же, как сказала Гертруда, если мы покажем хороший результат в этой экспедиции, то они, может быть, снова отправят нас вдвоем. Только в другой проект.

Деревья теперь казались нам более дружелюбными, зверьки крутились под ногами, почти как ручные. Мы дошли до рощи анемонов и некоторое время стояли, наблюдая, как они пульсируют, подобно гигантским сердцам, а щупальцами размахивают, будто приветствуют. И вот деревья зашелестели, в ветвях оказалось животное. Наверное, оно было брошено туда каким-нибудь отдаленным деревом. Толстые листья ухватили животное, как пальцами, мгновение словно бы взвешивали его в своей зеленой ладони, а затем мягко забросили его прямо в один из анемонов. Растение поймало его, опутало сетью щупалец, и зверек исчез в его внутренностях.

Это выглядело совершенно естественно, доктор, вы понимаете? В порядке вещей. Так, как и должно быть. Зверек не был напуган. Он добровольно отдал свою жизнь для продолжения существования большого растения. Все время, пока были в лесу, мы ощущали прилив любви к планете, друг к другу. Ничто не казалось ужасным здесь, на Цузаме.

Поразмыслить о своих ощущениях, проанализировать наблюдения мы смогли гораздо позже, когда вернулись к кораблю и улеглись под его опорами, прижавшись друг к другу. Тогда-то тревога впервые завибрировала, сигналя мозгу о некоторой нестыковке, несоответствиях, связанных с элементарной логикой.

Этой ночью, пока мы лежали на траве, Гертруда изложила мне свою теорию касательно устройства местной экосистемы. Тут было о чем рассуждать, к тому же это помогало держать страх в узде.

— Это восхитительно компактный полный цикл, Алек, — говорила она. — Начнем с травы. При свете дня при помощи фотосинтеза она производит углеводы, которые насыщают слизней, живущих среди корней. Слизни превращают углеводы в белки, которые питают маленьких зверьков. Зверьки, когда чувствуют, что... созрели, если можно так выразиться, добровольно отдают себя деревьям. Деревья закидывают их тем растениям, которые фактически наполовину являются животными. Эти растения контролируют запасы влаги, благодаря особому органу, похожему на сердечный насос, и длинным корням, которые могут достичь глубоко лежащих грунтовых вод, питаемых потоками с гор. Они качают воду, которая затем стекает в долину, обеспечивая влагой деревья и траву. Круг замыкается.

И тут я снова почувствовал, как ужас вползает в мою душу. Еще когда мы выходили из леса, я посмотрел назад и ощутил странную печаль, ощущение тоски от разлуки... с деревьями! Мне даже показалось, что деревья едва заметно тянутся ко мне своими ветвями. Я гадал: уж не кажется ли им, что мы... созреваем?

Еще два дня мы жили под открытым небом в теплом благодатном климате Цузама. Как сказала Гертруда, колонисты должны быстро здесь освоиться и наш опыт будет для них очень полезен. Кстати сказать, опыт был полностью успешным: каждое утро мы просыпались свежие, отдохнувшие, полные энергии. Несмотря на то, что мы спали на влажной траве, никто из нас не страдал от холода или дискомфорта. Затем мы отправлялись исследовать планету. Взявшись за руки или обнявшись, мы брели по «нашей» планете, пробудившей в нас любовь. Даже представить себе не могли, чтобы оставаться порознь хотя бы минуту. Вскоре мы пришли к выводу: все, что можно было увидеть в этой части планеты, мы уже изучили. Нам не встретились никакие новые формы жизни или вариации тех, что уже были знакомы. Фактически все, что нам оставалось в ближайшие два дня, — это наслаждаться обществом друг друга до тех пор, пока не придет время улетать.

Мы отправились было в экспедицию в сторону гор, однако ее пришлось прервать. Когда мы приблизились к подножию одного холма, почва стала неровной, каменистой. Я вскочил на валун и повернулся, чтобы помочь Гертруде. Она рванулась ко мне так стремительно, что я не удержал равновесие, и мы оба повалились на землю.

— Эй, в чем дело? — запротестовал я.

— Ты отпустил меня, ты отпустил мою руку, когда взобрался на этот валун. Я почувствовала себя потерянной.

Она нервно хихикнула и, просунув руку мне под одежду, погладила мою грудь. Я был слегка встревожен моими собственными ощущениями. Хотя понял это не сразу! В тот момент, когда я отпустил руку Гертруды, мне показалось, что меня разделили надвое — и ментально, и физически. Я размышлял об этом, пока мы шли, крепко держась за руки, интуитивно боясь снова потерять контакт, обратно через лес. Гертруда безмятежно болтала, как будто этот эпизод уже вылетел у нее из головы.

— Когда мы закончим наше исследование, почему бы нам не остаться здесь и не присоединиться к колонистам? — предложила она.

— Оставить ряды Первопроходцев? — испуганно переспросил я.

— Почему бы и нет, Алек? Здесь у нас могла бы быть хорошая жизнь. Мы можем оказаться здесь как раз ко времени прибытия первой партии поселенцев и можем принести пользу здесь, с нашим-то опытом.

Она смотрела на меня умоляюще и при этом говорила совершенно серьезно. Черт меня побери, я пытался рассуждать здраво: она же старше меня на целую пропасть лет! У меня были другие женщины, но для нее я, похоже, был первым и единственным мужчиной... Крупицы здравого смысла еще оставались во мне, несмотря на то что мои руки держали ее в объятиях.

— Это прекрасная идея, — произнесли мои губы. Мое тело согласилось с этим, но мой мозг, в котором оставалась лишь крошечная часть, способная рассуждать, буквально кричал, что я поступаю как идиот. И это было так просто — запереть остатки рассудка за дверью...

По крайней мере до того момента, пока мы не вышли из леса на равнину. Гертруда обернулась и посмотрела на оставшиеся позади деревья. Ближайшее из них потянулось к нам, протягивая руки-ветви в любовном порыве... Экстаз отразился на лице Гертруды.

— Не сейчас, — прошептала она деревьям. — Дайте нам время привыкнуть, понять свой путь. И тогда нас станет больше. Просто немного подождите.

В ужасе я вырвал у нее свою руку и бросился бежать. Кажется, я даже закричал. Словно споткнувшись обо что-то, упал на землю, не сделав и четырех шагов. Казалось, мы были прикованы друг к другу. Гертруда лежала рядом со мной, мурлыча в мое ухо слова утешения:

— Все будет в порядке, милый! Бояться нечего... Разве можно бояться любви?

Каким-то образом мы все-таки добрались до лагеря у подножия корабля. Мы лежали рядом, ее руки крепко обнимали меня, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала меня от пережитого ужаса. Все это время она шептала мне:

— Глупый, глупый мой мальчик, не бойся. Я позабочусь о тебе, я здесь. Со мной ты будешь в безопасности, все будет хорошо...

Это чувство беспомощности, абсолютной беспомощности, доктор — вот что было невыносимо! Не знаю, есть ли какие-то смягчающие обстоятельства в этом убийстве. Мне пришлось ее убить! Понимаете, доктор? И все равно: безумен я был или нет! Поверьте, у меня просто не было другого выбора. В конце концов, кто из нас был действительно сумасшедшим? Или все-таки мы оба?

Беспомощность, бессилие в мире ненастоящих эмоций. Я был не только не в состоянии контролировать происходящее, но хотя бы понять, что происходит. «История без конца повторяется» — это вы хотите сказать мне, доктор, не так ли? Снова Уэймут? Хорошо. Если это даст вам ключ...

Я сидел на «флэше», переживая все симптомы абстиненции. Шесть недель ада, когда комната вокруг меня была полна призраков и бесов, видимых и невидимых. Именно об этом Сара не нашла нужным мне сказать. Первые ощущения были потрясающе яркими, полными восторга и ожидания скрытых опасностей, которые было бесконечно приятно преодолевать. Теперь, после того как тело привыкло к наркотику и начало требовать его, кошмары стали гораздо более реальными, драконы более злобными, дьявол — ужасающим. И возвращение в норму становилось все более трудным. Мать всегда была со мной, рядом с кроватью, я видел ее каждый раз, как только приходил в себя. Она кормила меня, купала меня и выдавала мне лечение, назначенное специалистом. Мне прописали средство со сходным наркотическим эффектом, но не вызывающее привыкания. Я по-прежнему уходил в трипы, сталкивался с ужасами лицом к лицу, пробивался сквозь них обратно к жизни, но все с большим и большим трудом. В моменты просветления мне говорили, что теперь я нуждаюсь в меньшем количестве наркотика, и так неделя за неделей. Но поскольку у меня совершенно отсутствовало ощущение времени, я мог судить, что меня лечат, лишь по их словам...

Это длилось до тех пор, пока однажды, очнувшись, я не обнаружил, что мать и врач о чем-то спорят возле моей постели.

— Зачем вы это сделали? — спрашивал он.

Мать колебалась. Думаю, ее спрашивали об этом несколько раз, и в конце концов она ответила.

— Черт вас возьми, доктор, — сказала она тихо. И заплакала. — И будь прокляты все вы, люди, с вашими автомобилями, клубами, барами, мужьями, женами и друзьями. Если бы вы только могли представить, доктор, что мне пришлось пережить! Я одна, без мужа, без друзей, у меня нет никого, кроме сына! Каково это обнаружить, что он бегает за какой-то изъеденной оспой глупой девчонкой, все мозги у которой — в трусах?

— Да, конечно, — нетерпеливо возразил врач. — Я понимаю, как вам тяжело. Но разве это может оправдать...

Он продолжал говорить, но я был уже в тумане. Понял единственное: мать продолжала колоть мне «флэш» вместо безопасного препарата, который давал специалист. Она скорее принесла бы меня в жертву безумию и предпочла бы держать меня рядом с собой, чем допустила бы, чтобы я встречался с девушками, как любой нормальный парень в моем возрасте. В течение шести недель она держала меня в этом наркотическом плену. Только представьте себе, доктор. Ведь к тому времени мне исполнилось семнадцать.

Как бы там ни было, на следующий день я сбежал. Врач пообещал прислать квалифицированную сестру, но мать все равно была бы рядом... Рано утром я вылез из постели, тихо оделся и заковылял на станцию монорельса...

И на планете Цузам, под этим синим небом, я был рядом с женщиной, держащей меня в объятиях и шепчущей слова любви. Все могло бы быть великолепно, но я находился словно в плену и всем существом ощущал эту унизительную несвободу. Я попытался объяснить это Гертруде.

— Мы должны убраться отсюда. Сейчас же, — пытался настаивать я. — Пока еще не слишком поздно. Ты сама говорила, что все местные виды взаимозависимы, симбиотичны. Мы становимся частью этой системы.

— Я люблю тебя, — отвечала она тихо. — Тебя и Цузам. Я хочу остаться здесь с тобой навсегда, Алек. Я не хочу обратно на станцию.

Она признала это наконец. Я был ее первым мужчиной, и ее пугала перспектива оказаться за пределами этой планеты, в мире, полном молоденьких девушек. Она понимала, что это взаимное увлечение — временное, вызванное неизвестным фактором на планете Цузам, фактором, опасность которого она не готова была признать.

— Если мы останемся здесь, то погибнем, — жестко сказал я. — У нас уже большие проблемы. Посмотри, мы словно прикованы друг к другу. Это первый шаг к полной ассимиляции с этой чудовищной планетой. Помнишь, ты сама говорила, что в процессе эволюции здесь произошла полная зачистка всего, что не смогло приспособиться. И это неудивительно в полноценной системе такой мощи. Еще немного, и мы сами отправимся к деревьям и попросим их, понимаешь, попросим взять нас в качестве жертвы. Просто станем частью этой экосистемы, любить ее законы будем больше, чем собственную жизнь. Ты хочешь, чтобы мы с тобой стали похожими на этих безобидных зверьков?

— Единство Цузама... — бормотала она. — По-настоящему коммунистический мир, где все живое работает на благо всех, добровольно. Это чудесно, Алек. Я хочу быть частью этого. С тобой, вместе.

— Ты с ума сошла, — грубо сказал я ей. — Хорошо, если нам удастся прожить здесь месяц. Что нас ждет в будущем?

— Ты не настолько эгоистичен, Алек, — запротестовала она. Я видел, что она сдерживает слезы. — Не притворяйся таким. Ты так же сильно, как и я, хочешь остаться здесь. Неужели ты не чувствуешь внутри себя этот зов, этот призыв к единению, когда даже наши сердца, кажется, бьются в унисон с биением растений?

Да, я действительно чувствовал это, но я хотел жить. Мне было всего тридцать, и впереди у меня была целая жизнь. Ей было сорок, она была одинока. Это уродовало ее душу и тело, пока она не оказалась на планете, где одиночество в принципе невозможно...

— Ну давай, — сказал я настолько мягко, насколько смог, — давай улетим.

Я встал и потянул ее за собой. Прижал ее к себе на мгновение, прежде чем мы добрались до лестницы. Даже в нашем противостоянии мы, казалось, были двумя половинками единого целого. Я торопился, должен признать. Хотелось убраться с этой планеты прежде, чем передумаю. Мы начали карабкаться наверх. Я впереди, а Гертруда, вцепившаяся в мой пояс, на две ступеньки позади меня. Оглядываясь назад, думаю, это был весьма странный способ восхождения. Но уверяю вас, доктор, по-другому было нельзя. Сейчас, когда решение было принято, мы еще больше нуждались во взаимной поддержке и в физическом контакте друг с другом. Мы поддерживали этот контакт в течение нескольких дней, исключая эпизод среди деревьев. Мы не могли иначе. И я забыл про наш рассчитанный на одного человека шлюз. Теперь мы стояли на платформе в десяти метрах над землей. Мысль, что придется расстаться всего на несколько секунд, приводила в ужас, вызывала почти физическую боль. А тут нужно было продержаться как минимум две минуты, чтобы по очереди войти в корабль. Помню, что успел оглянуться на долину: мягкая зелень травы, тянущиеся к нам деревья. Казалось, над горами стоит туман. Должно быть, там шел дождь, и я вспомнил ритмичные звуки растений-насосов, качающих влагу, чтобы напоить почву. Я думал о них с любовью и, кажется, плакал.

В конце концов, я открыл люк, втолкнул Гертруду внутрь и захлопнул дверь. Затем я вытянулся на нижней ступеньке, чтобы предаться самому невыразимому отчаянию, которое когда-либо знал. Толщина металла отделяла от меня половину моего бытия — это ощущение было настолько невыносимо, что я бросился на дверь люка. Я бросался на дверцу снова и снова, бился в гладкий металл и кричал от одиночества. И люк открылся. Гертруда снова была в моих руках. Она плакала.

— Я не могу этого сделать, Алек, не могу. Это не планета, поверь мне. Это я, я не могу расстаться с тобой даже на миг!

Через некоторое время безумие словно отпустило нас. Мы стояли на платформе, держась за поручни. На лице Гертруды были слезы. Думаю, она уже тогда знала, что должно произойти.

— Теперь моя попытка, — сказал я и ступил в шлюз. Стал закрывать за собой дверь, глядя на ее лицо в сужающейся щели люка, держа за руку до самого последнего момента... Потом наконец отдернул свою, и дверь, щелкнув, захлопнулась.

Вы, доктор, наверное, уже догадались... И я не смог этого выдержать. Как только люк распахнулся, она была там, ждала меня, протягивая ко мне руки.

— Держи мою руку, любовь моя! — закричала она, и я вцепился в ее пальцы, затем в ее руку и практически вывалился из люка. Мы покатились по платформе, сжимая друг друга в объятиях. Рыдая, я поцеловал ее в щеку, потом оттолкнул ее и опустил руки. Поручень был очень низкий... В падении, за мгновение до удара о землю, она обернулась. И осталась лежать без движения. Она не кричала, падая. Я не слышал, но в мозгу будто ветер прошелестел: «Алек». Всего один раз.

Комментарий.

Это сложный случай. Пресса, наверное, будет настаивать на том, что главный преступник — это наркотик, сформировавший параллельные реальности в мозгу подзащитного. Этот феномен одновременного, параллельного течения шизофрении часто испытывают те, кого лечат наркотическими препаратами, использующимися в медицинских целях для подавления депрессивных расстройств. В ретроспективе пациент бессознательно выбирает наименее неприятный вариант переживаемой им реальности и помнит только его. Но раньше никогда не вставал вопрос об убийстве.

Нужно отметить, отношения между подзащитным и его матерью, с ее эгоистично-собственническими приоритетами, были своеобразными. Думаю, наиболее изощренные пассажи в его показаниях могут привести к интересным умозаключениям на этот счет. Во время задержания он сказал: «Ради бога, не посылайте туда никого. Я все вам расскажу. Мне пришлось убить ее, чтобы освободиться».

В свидетелях самого убийства недостатка нет: в 12:10 пополудни 23 сентября 2086 года около шестидесяти людей видели, как Алек Нэш и его мать Гертруда боролись на ступеньках станции монорельса. Они дали показания, что жертва пыталась препятствовать сыну зайти в вагон монорельса, и в отчаянии Алек Нэш столкнул ее вниз со станционной платформы. Она упала с высоты десять метров, последовала немедленная смерть в результате перелома шеи. Он запрыгнул в вагон монорельса, который уже начинал движение, и был задержан на станции Дорчестер в момент пересадки в другой вагон.

Мы знаем, какую реальность помнит Нэш, но вот какую из них он переживал в минуты совершения преступления? Это важный момент. Пытаясь прояснить его, я спросил, когда было совершено убийство. Он ответил безо всяких колебаний: «Примерно 23 сентября 2086 года но стандартному календарю». Я пытался заставить его вспомнить точное время, но он сказал, что не знает: «Цузам вращается быстрее, чем Земля. Наши часы были там бесполезны». Надо отдать ему должное, он вполне последователен. Последователен настолько, что интересно будет почитать отчет о предварительном исследовании в секторе «Г» — именно так, я уверен, вскоре начнут называть эту область космоса.

Адам Уайт

12 декабря 2086 г.

Погонщики айсбергов

Хлесткие порывы ветра со свистом разбивались о шлем Скандера, стоящего на глыбе ослепительно блестящего кантекского льда. У его ног вились змейки мелкого рассыпчатого снега. Несмотря на густой мех, Скандер дрожал и нервно переступал с ноги на ногу, наблюдая, как два землянина в неуклюжих перчатках колдуют над своими приборами.

Тот, что пониже, старший, произнес:

— Там, внизу, определенно есть след. Прямо под нами, футов триста, я думаю. Большой след.

— Ты уверен? — насмешливо спросил другой, высокий. — Мы будем выглядеть глупо, Эркеленс, если выйдем в море на пустой льдине.

— Росскид, я перегоняю лед уже несколько лет, — ответил Эркеленс терпеливо, — и у меня достаточно опыта, чтобы распознать след. Видишь тень? — Он показал на экран, и земляне склонились над прямоугольным ящиком. — Это ледовый червь. Ярдов четыреста длиной. Хороший червь!

Росскид сухо усмехнулся:

— Может, ты еще скажешь, с какой стороны у него голова?

Эркеленс обвел взглядом ослепительное снежное поле, сливающееся вдали с голубым туманом плавающих полярных айсбергов. Обернувшись, он посмотрел в сторону серого с серебром сурового океана, несшего от самого горизонта волны, исчезающие из виду всего в сорока ярдах от них за краем ледовой скалы. Потом вернул взгляд на экран и показал пальцем.

— Голова там, — уверенно произнес он. — К северо-востоку, против течения.

Молча наблюдая за ними, Скандер никак не мог понять, почему эти земляне верят только своим электронным приборам. Он, житель Кантека, и так знал, что ледовый червь здесь. Собственно, он им и показал, где искать. Когда вертолет пролетал над этим местом, он сразу почувствовал присутствие морского гиганта, почувствовал по какому-то отзвуку в позвоночнике, по беспокоящей пустоте, возникшей вдруг внутри. Всем своим существом он ощутил отвратительную толстую светящуюся смерть, спрятавшуюся глубоко во льду, втягивающую огромными глотками воду вместе с планктоном и рыбой и выбрасывающую назад потоки воды, уже профильтрованной. Перевернутая буква U, повисшая под плавучей ледяной глыбой: насыщенное фосфором тело, голова с похожей на пещеру пастью, рыщущая в темной воде… Скандер содрогнулся.

— Эй ты, кантек… Скандер! Ставь палатку.

Он развязал, распаковал, затем расправил безвольные складки розового материала и прикрутил штуцер баллона. Земляне пошли осматривать свое новое приобретение. Скандер дернул тугой рычажок, воздух зашипел, и с легким потрескиванием палатка начала наполняться. Вскоре, словно зрелая грудь на белом теле снежной равнины, рядом с ним поднялся тугой розовый купол.

Скандер усмехнулся. Порой его поражало техническое превосходство землян: пластики, атомные моторы, само совершенство техники в любой области. И тем не менее он был нужен им, чтобы справиться с ледовым червем. В такие минуты он улыбался и чувствовал себя выше землян и лучше, несмотря на загаженные моря своей планеты и энергетику, основой которой до сих пор служила переработка нефти.

Но земляне, купившие сотню лет назад права на полярные льды Кантека, были отнюдь не глупы. Они принимали решения на основе опыта собственного мира и оказались дальновидными, в то время как кантеки, смеясь, продавали то, что казалось тогда совершенно бесполезной массой льда.

Очнувшись от раздумий, Скандер пожал плечами и принялся носить в палатку продукты и оборудование, затем разложил все по местам и установил две кровати. Сам он предпочитал спать снаружи в мини-куполе, подальше от этих двух людей, которые чаще всего просто игнорировали его, тем самым еще больше усугубляя его одиночество.

Где же ты, Валинда?..

Он установил свой мини-купол и направился к землянам. Эркеленс и Росскид уже начали бурить лед. Лазерный луч уходил все глубже, и в небо взмывали высокие фонтаны пара. Участие Скандера во всех работах было оговорено заранее, и платили земляне всегда хорошо.

Росскид заметил его первым.

— Кантек! Будешь опускать заряды. Только смотри, чтоб до самого дна. Потом тяни за нами провода. И смотри, не порви. Понял?

— Скандер выполнял такую работу и раньше, — вступился Эркеленс.

— Возможно, но здесь специалист по взрывным работам я. Для этого ты меня и нанимал, нет? После того случая, когда ты расколол айсберг и убил червя… Я тебя не упрекаю, но за кантеками надо следить, не то они наделают дел. Я-то знаю.

За несколько часов они насверлили во льду несчетное количество шурфов, очертив площадь примерно сто на сто ярдов. Скандер шел последним, опуская заряды на длинных проводах. Наконец они закончили, вернулись к палатке и подключили провода к замыкателю.

Эркеленс взглянул на небо. Желтое солнце Кантека стояло довольно высоко над горизонтом; долгий полярный день протянется еще несколько недель.

— Не будем торопиться, — сказал он. — Можно пока отдохнуть. Взрывать будем через шесть часов.

Росскид зевнул. В теплой палатке он снял с себя верхнюю одежду и остался в одних длинных трусах, волосатый и чем-то напоминающий медведя. Подавив в себе неприязнь, вызванную его внешним видом, Скандер вежливо пожелал землянам спокойной ночи и пошел к выходу. Эркеленс устало пробормотал что-то в ответ, Росскид промолчал. Скандер и не ожидал ответа от него. Он забрался в свой мини-купол и уснул.

Меньше чем через час его разбудил рокот в небе. Высунув голову из палатки, он взглянул вверх. Резко очерченный на фоне мутного голубого неба силуэт похожего на стрекозу вертолета пронесся на запад. Скандер спрятался в палатку и попытался снова заснуть, но мысли его крутились в водовороте ненависти, словно лопасти пропеллера Это был не тот зафрахтованный вертолет, что доставил их на льдину, но Скандер узнал белый опознавательный знак на днище машины. Изображение стояло у него перед глазами еще несколько часов.

Заснув наконец, как ему показалось, всего на минуту, он очнулся от грубого толчка в плечо. С трудом открыв глаза, Скандер увидел склонившегося над ним Росскида. Его небритое лицо не выражало ничего, кроме презрения.

— Ты! Вставай.

Скандер скатился с постели, встал и, поскольку был уже одет, сразу последовал за землянином. Эркеленс только-только появился из большой палатки с замыкателем в руках. Он взглянул на них мельком, затем внимательно оглядел горизонт.

— Все готово? — спросил он с ноткой неуверенности в голосе. В операции отрыва от ледника всегда есть что-то окончательное, необратимое.

— Готово, — ответил Росскид, глядя на него.

— Хорошо. — Эркеленс нажал кнопку, и лед содрогнулся от взрывов множества зарядов, следующих один за другим через микросекундные интервалы. Почти одновременно взметнулись вокруг лагеря маленькие фонтаны снега. Не глядя друг на друга, все трое напряженно ждали, когда движение льда под ногами подскажет, как прошла операция.

— Отчалили, — произнес Эркеленс с облегчением, уловив едва заметное покачивание. Скрежет ломающегося льда перешел в измученный стон, и айсберг отошел от ледника.

— Займись контрольным колодцем, Скандер. — Эркеленс отсоединил замыкатель и отнес в свою палатку.

Скандер откатил насос с лазером к переднему краю льдины. Установив лазерный бур на треногу, он направил его вниз и настроил луч в тысячную долю дюйма толщиной на двухфутовую полосу. Затем включил роторный узел и сделал пробный круг. Нить света сфокусировалась на льду и медленно повернулась на 360 градусов. Вскоре у ног Скандера образовалась круглая лужица кипящей воды чуть больше четырех футов диаметром. Он подключил насос и стал наблюдать, как двухфутовая полоска пара движется вокруг гибкой трубы. Бур быстро врезался в толщу льда, размеренно шумел генератор, из отводной трубы насоса прямо на снег стекала вода. Скандер удовлетворенно вздохнул.

Когда он вернулся в лагерь, Эркеленс и Росскид готовили на переносной плите завтрак. Пахло жареным беконом.

— Я видел вертолет Лежура, — сказал Скандер. Фраза произвела мгновенное действие: опрокинув сковородку, Эркеленс вскочил на ноги.

— Где? Куда он направлялся?

— На запад.

— На запад! О господи… — Эркеленс взглянул на Росскида. — Возможно, он здесь для того же, что и мы. И возможно, тоже пойдет к Алкару. Это единственный крупный город в том направлении.

— Но мы вышли раньше.

— Это ничего не значит, если он отчалит дальше по берегу. Более короткий маршрут. Нам придется идти вдоль ледника почти тридцать миль, пока мы не выйдем к Полярному морю. Я думал, у нас будет больше времени, и хотел найти червя получше. Но если у Лежура червь уже подготовлен, то к тому времени, как мы подойдем к отправной точке, он вырвется вперед.

— Он придет в Алкар первым и перехватит рынок, — медленно добавил Росскид. — А нам придется отдать товар почти даром. Не очень-то поторгуешься, когда льдина под тобой тает в теплой воде.

— Черт! — Эркеленс рухнул на складной стул, побросал вывалившийся бекон обратно в сковородку и задумчиво перемешал.

— У нас хороший червь, — возразил Скандер. — Мы можем его перегнать.

— Надеюсь, — Росскид многозначительно посмотрел на кантека.

Скандер решил, что ему лучше какое-то время не попадаться землянам на глаза, пробормотал что-то насчет проверки лазера и быстро удалился.

Колодец ушел уже глубоко, дно скрывалось из виду в густом пару. Некоторое время он наблюдал за ним, о чем-то рассеянно думая, но вдруг уловил знакомый мысленный толчок, когда ледовый червь наконец почувствовал приближающийся лазерный луч. Скандер выключил бур, убрал треногу, а затем, привязав за спиной портативный лазер, сбросил в шахту веревочную лестницу и начал спускаться.

У самого дна гибкий шланг с хлюпающим звуком втягивал воздух. Скандер снял из-за спины лазер и принялся за работу, хрипло дыша в насыщенном паром воздухе. Когда лед оплавился настолько, что у основания шахты образовалась небольшая камера, он двинулся в сторону, пробивая лазером сияющую ледяную стену и толкая ногами впереди себя шланг насоса. Пробив узкий туннель около двадцати футов длиной, Скандер повернул вниз, постепенно выгибая туннель назад, чтобы вывести его к шахте, но намного ниже.

Часом позже он уже мог различить темную тень за колеблющимися отражениями лазерного луча. Переключив инструмент на малую мощность, он осторожно оплавил оставшийся лед, обнажив грубую кожистую стену в конце туннеля — бок гигантского ледового червя. Скандер чуть увеличил мощность — бок сжался, на коже червя появились волдыри. Айсберг шевельнулся, и Скандер почувствовал мощный толчок под ногами.

Хорошего червя они нашли, большого и сильного…

Скандер вздрогнул, прогоняя пугающие мысли, выбрался в камеру у основания шахты и повторил все операции, протянув туннель к другому боку червя. Там он снова проверил его реакцию и, удовлетворенный, вскарабкался по лестнице на поверхность.

Эркеленс и Росскид уже ждали его.

— Как дела? — озабоченно спросил Эркеленс.

— Отлично. Хороший червь. Все будет в порядке, — ответил Скандер, оглядываясь вокруг. Айсберг отошел от края ледника и двигался в открытое море, оставив в береговой линии огромную рваную дыру, похожую на след зубов исполина.

— На плавающую льдину право собственности не распространяется. — Эркеленс сидел около палатки в складном кресле, смазывал винтовку и внимательно оглядывал проплывающие мимо ледяные горы. — Как только айсберг отошел от ледника, в зачет идет только обладание. Кто займет, тот и прав.

— Боишься пиратов? — Росскид скользнул взглядом по серому горизонту.

— Боюсь Лежура. У него гораздо больше технических возможностей, чтобы устроить какую-нибудь пакость, и куча денег, чтобы все это провернуть. Он может себе позволить собственный вертолет, и ты бы видел его субмарину! Не то что наша консервная банка.

Он махнул рукой в сторону маленького суденышка, свисающего с автоматической шлюпбалки на краю айсберга. Залатанное яйцо из серого металла длиной около десяти футов, в котором мог работать всего один человек, причем работать в опасной близости от дряхлого микрореактора.

Скандер проследил взглядом за рукой Эркеленса, и его сердце сжалось при мысли о тесной черноте внутри субмарины. Воспоминание оставалось с ним до самого спуска в шахту: нужно было слегка подкорректировать курс. Поливая дубленую шкуру чудовища слабым лазерным лучом, он ясно представлял себе, как оно, раскачивая огромной головой в темной воде, выгибается вправо, сокращая мышцы в ответ на раздражающий жар, и похожая на пещеру пасть всасывает воду в беспрерывных поисках пищи на глубине.

Тут ему снова вспомнилась Валинда.

И Лежур. («Эй ты, кантек, отправляйся вниз и разберись, в чем дело. И чтоб не вылезал, пока мы снова не начнем двигаться!») Валинда стояла тогда рядом и держала его за руку, а землянин кричал что-то об убытках из-за опоздания и о некомпетентности кантеков, экспертов по ледовым червям. Айсберг сильно раскачивало. Они с Валиндой забрались в маленькую субмарину, висящую у отвесной стены, Лежур отключил автоматику и с головокружительной скоростью обрушил их в воду.

Скандер вспомнил страшный толчок, когда они ударились о поверхность моря, внезапную смену черноты за иллюминатором игрой света, как только он включил прожектор, освещавший стену айсберга по мере погружения. Он вспомнил, как Валинда гладила его по руке, пытаясь нежностью успокоить его безотчетную дрожь. («Не позволяй ему портить тебе настроение, родной. Думай лучше о том, сколько нам заплатят в конце рейса».) И свое чувство благодарности, потому что она прекрасно знала, что он дрожит не от злости, а от страха.

Потом в иллюминаторе появился ледовый червь. Сегментированное тело змеилось из основания айсберга, словно чудовищная гусеница, светящаяся в черной воде, гигантская кишка безмозглого зла. Низко, слишком низко висящая голова. Червь уже на две трети выбрался из туннеля и собирался покинуть айсберг.

Нужно было загнать его обратно. Загнать голову назад и вверх. Заставить его заползти в туннель. Скандер выпустил кислород из вентиля на носу судна и проследил взглядом, как пузырьки затянуло в пасть червя. Пузырьки исчезли, и, пока кислород проходил сквозь насыщенное фосфором тело, пасть раскрывалась все шире и шире в немом крике боли. Но червь не повернул обратно.

Скандер вдруг обнаружил, что Валинды рядом с ним нет. Зная, что он не позволит ей это сделать, она сама решила проявить инициативу. Щелкнул замок камеры, он бросился к люку, но было уже поздно. Одетая в резиновый костюм фигурка появилась за стеклом иллюминатора и поплыла в сторону червя в потоке воды, которую тот втягивал в пасть. В одной руке Валинда держала реактивный движок с болтающимися лямками, в другой — миниатюрную мину.

Она подплыла к самому рту червя, зависла там — крохотная темная фигурка на фоне кошмарной фосфоресценции — нажала рычажок взводящего механизма, одновременно крепящего мину крюками к грубой шкуре зверя, и поплыла обратно, резко отталкиваясь ластами против течения. Двигатель, прижатый к груди, оставлял позади широкую струю пузырьков.

Скандер вспомнил Лежура, его легкомысленную беспечность по отношению к часовым механизмам взрывателей. Вспомнил, как пожалел тогда, что не успел проверить таймер мины перед выходом Валинды наружу. Затаив дыхание Скандер смотрел, как она борется с течением, потом подвел субмарину настолько близко к зияющей пасти, насколько осмелился.

Но тут полыхнул ослепительный свет, и у самого края пасти возникла рваная рана в форме звезды. Тело Валинды подбросило взрывной волной, лодку тряхнуло, замигали огни, и беспомощная, оглушенная Валинда вплыла, медленно поворачиваясь, в пасть червя в тот момент, когда он судорожно рванулся обратно в туннель.

Еще на память приходило окрашенное смертельной яростью воспоминание о словах Лежура: «Теперь тебе не придется делить проценты на двоих».

Голос Росскида вернул его к действительности.

— Я не понимаю, что ты тут делаешь, но мы потеряли управление. Айсберг крутится на месте. — Человек глядел на него, едва сдерживая ярость, но за ней скрывался страх: блеклые глаза его невольно возвращались к обнаженному боку червя.

Скандер задумался. То, что айсберг крутится на месте, могло означать сразу несколько вещей. Либо, забывшись в воспоминаниях, он перестарался с лазером, но это вряд ли. Либо червь мог спрятать голову в лед, оставив снаружи только бесцельно перегоняющий воду хвост. Это тоже маловероятно: он бы заметил, что участок кожи передвинулся.

Скорее всего случилось другое.

— Иногда червь понимает, что его используют, — объяснил он Росскиду. — Он чувствует присутствие людей на льдине, и постоянное воздействие лазером его раздражает. Они, как правило, совсем безмозглые, но изредка попадаются посообразительнее.

— И что произошло?

— Он выгнул голову назад и лезет к поверхности льдины. Движение прекратилось. Нас несет течением и разворачивает ветром.

— Замечательно! — съязвил Росскид, печально улыбнувшись и смягчив голос, словно выговаривал маленькому ребенку. — И что же вы теперь предлагаете, мистер Скандер?

Скандер пожал плечами.

— Ждать. Через какое-то время червь повернет и опять доберется до воды. Может случиться, что он вылезет с другой стороны. Это иногда бывает, но черви редко покидают айсберг. На этой стадии жизненного цикла им нужен холод. Просто иногда тепло его собственного тела слишком сильно оплавляет лед вокруг него, ему становится трудно удерживаться за стены, и он пробивает новый туннель.

— Да ты, оказывается, знаток! — голос землянина был неестественно спокоен, и Скандер судорожно вздохнул. Почему они все такие? Что в этих льдах, в червях или просто в самом факте пребывания на Кантеке делало землян такими озлобленными? Никто не звал их сюда, но они пришли, потому что тут был шанс сделать деньги. Похоже, сам процесс «делания» сводил их с ума.

— Я изучал морскую биологию, — старательно сдерживаясь, ответил Скандер. — В частности, ледовых червей и их жизненный цикл. Это важная дисциплина на Кантеке, особенно со времени начала кризиса пресной воды. Некоторые черви совершают за свою жизнь до сорока миграций на север. Когда они направляются в теплые воды, айсберг охлаждает их тело, а потом, когда добираются до определенных широт и айсберг тает, они оставляют потомство кормиться в теплых, богатых пищей морях и отправляются обратно. А молодые черви собираются к Южному полярному леднику только после созревания. Самцы остаются подо льдом всю свою жизнь, а самки сразу после спаривания забираются в туннели по краю ледника, питаются там чем придется и ждут, когда их льдина отломится.

Скандер заметил, что его голос звучит все выше и выше: ужас перед этим огромным землянином с опасной тенью страха в глазах заставлял его говорить и говорить…

— У тебя ума раза в полтора больше, чем нужно, кантек, — холодно произнес Росскид. — Иди за мной. Надо обсудить все это с Эркеленсом.

Он развернулся и, то и дело поскальзываясь, стал взбираться по наклонному ледяному туннелю.

Эркеленс сидел около палатки и задумчиво разглядывал медленно вращающийся горизонт, Росскид схватил Скандера за локоть и толкнул его к капитану.

— Расскажи ему, что мне говорил! — потребовал он.

Скандер объяснил положение.

— Похоже, мы ничего не можем сейчас поделать, — грустно заметил Эркеленс, когда Скандер закончил разъяснения.

— Я так не думаю, — сказал Росскид, кинув на кантека многозначительный взгляд. На поверхности он снова обрел уверенность в себе: страх в его глазах уступил место хитрости и расчету.

— У тебя есть какие-нибудь идеи, Росскид?

— Нет, но, может быть, есть у Скандера?

— Скандер? — капитан взглянул на кантека. — Я понял, что нам остается только ждать?

— Да, — ответил Скандер, ожидая, что будет дальше, но Росскид не стал настаивать на своем.

Позже в большой палатке, когда Скандер ушел в свой мини-купол, Росскид пояснил, что он имел в виду.

— Я не доверяю этому кантеку, — заявил он Эркеленсу.

— Скандеру? Зря! Я с ним уже четвертый раз. Он наш человек!

— Человек? — Росскид усмехнулся. — Как ты можешь называть человеком гуманоидного карлика в четыре фута ростом? Я тебя не понимаю, Эркеленс! Похоже, ты пробыл здесь слишком долго и стал таким же, как они.

— А что ты, собственно, имеешь против кантеков, Росскид?

— Послушай, — Росскид наклонился вперед, и в лице его появилось что-то угрожающее. — Ты меня нанял делать работу, и я ее делаю. До сих пор, кажется, я делал ее хорошо, и за это ты мне платишь. Я свои деньги оправдываю. Но мне никто не платит за то, чтобы я любил кантеков! Ты знаешь, что этот высокомерный ублюдок делал в шахте? Читал мне лекцию о ледовых червях, черт подери! Говорит, что он морской биолог.

— Так оно и есть.

— Может быть, по их меркам, но на Земле он бы гроша не стоил. Кого они из себя строят? Им до нас еще тянуть и тянуть! Они до сих пор пользуются двигателями внутреннего сгорания, они загадили свою атмосферу и море. Они отстают от Земли на века! А этот чокнутый карлик изображает передо мной высшее существо!

Эркеленс задумчиво посмотрел на своего компаньона.

— Ты боишься льдов, Росскид? Если да, то тебе не следовало браться за эту работу. Во льдах что-то такое есть, и со временем оно тебя достает. Человек может испугаться. На всю жизнь. У меня были в свое время неприятности, и я обратился к врачу. Он сказал, что такое чувство возникает от безжизненного окружения. Здесь ничего нет, только лед, море и небо. В этих широтах не бывает птиц, и я никогда не видел здесь рыбы На корабле по крайней мере рядом с тобой большая команда, пара кошек и, конечно, крысы. А здесь, во льдах, когда ты на другом краю льдины или один в шахте, у тебя не бывает чувства, будто ты совсем один во всей Галактике? То есть почти один. Потому что там, внизу, червь. Ты, он и больше никого, Росскид, ты и червь, вдвоем в вечной бесконечности. И при этом ты знаешь, что тебе одному с ним не справиться. Бывает у тебя такое чувство, Росскид?

— Иди ты к черту, — пробормотал Росскид.

— Я только хотел сказать, что у всех нас есть проблемы. У меня свои, у Скандера свои. Но лишь потому, что нам страшно, мы не должны кидаться друг на друга. Ты, Росскид, новичок в этом деле, и поэтому мы делаем тебе скидку. Но тебе следует поступать так же. Нас трое, мы здесь надолго, и нам надо ладить друг с другом. Вот так. А теперь скажи, почему ты не доверяешь Скандеру.

Поколебавшись, Росскид ответил:

— Он слишком легко сдается. Когда айсберг остановился, он знал, в чем дело, но, похоже, не хотел ничего предпринимать.

— Он профессионал, — спокойно произнес Эркеленс. — Подобное случалось и раньше, тут мало что можно поделать.

— Я понимаю, но… Я подумал, может, он в сговоре с Лежуром и задерживает нас намеренно.

— Не думаю. Помнишь, он сам сказал нам про Лежура. А мог бы этого и не делать. Мы ведь не слышали вертолета.

Росскид, все еще не переубежденный, проворчал что-то в ответ, и на этом разговор закончился. Земляне стали готовиться ко сну. Эркеленс вскоре уснул, дыша ровно и глубоко, а Росскид долго ворочался, то и дело просыпаясь от кошмарных видений. Ему снилось, что он лежит на животе и видит перед собой лед, словно койки под ним нет. Зеленый лед постепенно приобретал голубой оттенок. Яркий фосфоресцирующий голубой цвет сгущался по мере того, как червь поднимался сквозь лед вертикально вверх, жадно подбираясь к нему, Росскиду, единственному существу во всей Галактике.

Эркеленс, сгорбившись, сидел у экрана.

— Кажется, он повернул. След удлинился. Как ты думаешь, Скандер?

Кантек с непроницаемым лицом мерил шагами ледовую площадку.

— Что он, по-твоему, телепат? — фыркнул Росскид.

— Что-то вроде, — ответил Эркеленс. — Кантеки хорошо чувствуют животных. Ты еще не заметил? Скандер нашел нам этого червя, а мы лишь разметили его точное положение.

Скандер остановился.

— Через час мы снова будем двигаться. Я могу начинать новую шахту прямо сейчас, — уверенно сказал он и отошел в сторону.

На самом деле характер движения изменился уже через пятьдесят минут. Вращение айсберга прекратилось, и, к облегчению Эркеленса, они двинулись в нужном направлении, на запад вдоль береговой линии. Скандеру потребуется еще несколько часов, чтобы закончить шахту, но это время не будет потеряно.

Незадолго до ужина Росскид подбежал к палатке и обнаружил, что Эркеленс сидит снаружи и спокойно готовит еду.

— Там впереди айсберг! — выпалил он, задыхаясь от бега. Облачка пара пульсировали у его открытого рта. — Может, это Лежур. Но он недалеко ушел.

— Не волнуйся. Скандер ведь сказал, что у нас хороший червь.

— Да, но он не сказал, насколько хорош червь у Лежура.

— Скоро узнаем. Далеко он?

— Около мили.

Подошел Скандер — маленькая, детская фигурка на белом фоне. Взглянул на дымящийся котелок, потом на Эркеленса.

— Шахта готова, капитан. Все в порядке, — произнес он, неуверенно улыбаясь.

— Росскид заметил Лежура. Примерно в миле от нас. Впереди. Каковы наши шансы?

Кантек вздрогнул, заслонил глаза ладонью от солнца и взглянул на море, сохраняя непроницаемое выражение лица. Росскид внимательно наблюдал за ним.

— Я уже говорил, что у нас хороший червь, — напомнил Скандер. — Погонщиком у Лежура, очевидно, Альво: он был с ним в прошлый раз. Лежур заметит нас и заставит Альво гнать червя, Альво не станет перечить… Я думаю, через неделю Лежур загонит своего червя, или тот взбунтуется и покинет айсберг. Мне жаль Альво. Но в Алкар мы придем первыми.

— Другими словами, — произнес Росскид, глядя на Скандера в упор, — нам не стоит беспокоиться из-за того, что Лежур нас опережает?

— Да.

— Послушай, Скандер, — торопливо вмешался Эркеленс, — я не собираюсь учить тебя твоему делу, но в общем так: я бы не хотел потерять его из виду, сам понимаешь. Пусть он будет впереди, если нужно, но не очень далеко. За ним надо следить.

— Мягко стелешь, шкипер, — заметил Росскид.

Скандер перевел взгляд с одного землянина на другого, повернулся и пошел к своей крошечной палатке. Расстегнул входной клапан и забрался внутрь.

— Похоже, он не будет есть, — отметил Росскид. — Наверно, ты его расстроил.

Эркеленс бросил на него яростный взгляд.

— Когда ты сделаешь еще несколько заходов, Росскид, может быть, ты начнешь что-то понимать. А пока просто запомни, что здесь, на айсберге, три человека и еще трое там, впереди. Они наши враги, и море наш враг, и небо, и червь тоже. И даже наши собственные мысли. Нас трое против всего остального, Росскид. Не надо делать это соотношение еще хуже.

Росскид задумчиво зачерпнул ложкой из котелка и посмотрел на мини-купол в нескольких ярдах от него.

Всю следующую неделю айсберг резал серый океан, двигаясь на север. Сияющий ледник остался далеко позади, но они всегда держали в поле зрения хрустальную искорку на горизонте, показывающую позицию Лежура. На поверхности океана появилась пленка: они входили в загрязненные воды. Однажды утром, когда Росскид и Эркеленс заканчивали завтрак, до них донесся слабый высокий свист.

Эркеленс удивленно взглянул вверх.

— Похоже на вертолет Лежура. Движется в нашу сторону.

— Как ты думаешь, что ему надо?

Эркеленс ухмыльнулся.

— Может быть, он сломал ногу и его помощник летит просить помощи. Мы далеко от земли, а у его вертолета не очень большой радиус действия. Будем надеяться. — Он продолжал наблюдать, как вертолет, словно жук, машущий крыльями, завис в туманном небе, затем опустился на их льдину, подняв облако мелкого снега.

Из вертолета выбрался человек и неторопливо двинулся в их сторону. Они остались сидеть. Лежур, сам ростом примерно с Эркеленса, остановился, возвышаясь над ними, и поздоровался. Эркеленс поднял глаза, словно только что его заметил, и произнес обыденным тоном:

— Привет, Лежур.

— Я так и думал, что это вы. Заметив вас на хвосте, я сказал себе: «Должно быть, это Эркеленс направляется в Алкар, и, как всегда, слишком поздно», — легко, с издевкой парировал Лежур и взглянул на Росскида.

— Росскид, это Лежур, — Эркеленс представил их друг другу, после чего они снова обменялись настороженными взглядами. Молчание затягивалось. Эркеленс с Росскидом вернулись к завтраку.

— Какие-нибудь неприятности, Лежур? — наконец спросил капитан с набитым ртом.

— У меня никаких. Я думаю, неприятности у вас: слегка отстаете. После того как я залью рынок пресной водой, вы вряд ли получите в Алкаре большую цену.

— Если предположить, что ты доберешься туда первым. В чем я лично сомневаюсь.

Лежур присел на корточки и теперь оказался на одном уровне с ними.

— Послушай, Эркеленс, — начал он серьезным тоном, — я не вижу смысла в этой гонке: мы режем друг друга. У меня есть предложение.

— Я так и думал.

— Мы можем заключить сделку, — продолжил Лежур, не обращая внимания на сарказм. — Мы оба знаем, что в Алкаре нехватка пресной воды. Почему бы нам не объединиться? Скажем, что они должны взять оба айсберга по твердой цене. Ну конечно, чуть ниже обычной: они тоже не дураки. Так мы оба выиграем, вместо того чтобы одному из нас рисковать практически за гроши.

— Это ты рискуешь получить гроши, Лежур. Я за свою цену спокоен.

Лежур резко поднялся:

— Ты дурак, Эркеленс. В этой гонке дело может кончиться тем, что оба наших червя покинут айсберги, и никто из нас не дойдет до места.

— Я дойду, — ответил Эркеленс уверенно.

Лежур бросил на него испепеляющий взгляд, развернулся и пошел к вертолету. Когда он проходил мимо мини-купола, оттуда выбрался Скандер, и они застыли на мгновение, глядя друг на друга, словно в немой сцене. Потом Лежур опомнился и двинулся к машине. Минутой позже вертолет с ревом взмыл в небо. Скандер присоединился к землянам, сел на корточки и молча принялся за еду под неуверенными взглядами землян.

— Что ты на это скажешь? — спросил Росскид, когда Скандер поел и ушел.

— Лежур загнал своего червя. Он знает, что мы можем прийти в Алкар первыми.

— Я имею в виду его и Скандера.

Эркеленс тяжело вздохнул.

— Хотел бы я, чтобы ты выкинул из головы эти свои подозрения. Скандер и Лежур однажды работали вместе. Может быть, Лежур удивился, увидев его здесь. Откуда я знаю? Не понимаю, какое это имеет значение.

Росскид пробормотал что-то и ушел прочь. Позже Эркеленс обнаружил Скандера в северной части айсберга. Маленький кантек глядел в сторону моря.

— Лежур замедляет ход, — сказал он. — Мы его догоняем.

— Что у тебя было с Лежуром? — спросил Эркеленс.

Скандер поворошил ногой рыхлый снег и промолчал, затем взглянул на землянина, снова на море и принюхался.

— Чувствуешь, капитан?

Эркеленс послушно втянул носом воздух и уловил слабый неприятный запах. Море вокруг было затянуто переливающейся радужной пленкой.

— Что это?

— Еще одна ошибка моего народа, — сказал Скандер, вздыхая. — Вам следовало бы внимательнее присматриваться к тому, что происходит вокруг, капитан. Кантек не просто планета, где можно заработать деньги на обеспеченную старость. Кантек — это целый мир, где гуманоиды живут, любят и убивают так же, как и вы, и мои люди так же корыстны, как и ваши, только моложе. Из-за корысти они совершают ошибки, те же ошибки, что совершались много лет назад на Земле. Ваша планета, если бы захотела, могла бы помешать нам делать их, но Земля не хочет помочь.

— У тебя сегодня горько на душе, Скандер. Из-за Лежура?

— Возможно. Но это не меняет дела. Ваши люди пришли на нашу планету, чтобы делать здесь деньги. Если бы вы помогли нам подняться до вашего уровня, денег стало бы меньше. Например, у нас не было бы тогда проблем с пресной водой, не было бы загрязнения морей и атмосферы. Вы на Земле ведь справились с этими проблемами, так?

— Справились. Это потребовало много времени и сил, но мы справились.

— Очевидно, раньше ваши океаны выглядели местами так же, как и здесь.

Эркеленс взглянул на воду. Даже с высоты айсберга легко было заметить маслянистую пленку, играющую радужными отражениями.

— Так далеко на юг… — пробормотал он. — Через десять лет все это достигнет ледовой шапки. Что тогда? Если море неспособно будет испарять, откуда возьмется дождь?

— Все еще не так плохо, капитан. Это утечка с нового подводного нефтяного месторождения. Я рассказывал в прошлый раз, помнишь? Большой проект в пятистах милях от Алкара. Там внизу жили люди. В огромном герметичном куполе. Они бурили дно и качали неочищенную нефть по трубам на берег.

— Помню, — Эркеленс, не отрываясь, глядел на нефтяную гладь, зачарованный этим кошмаром.

— Месяц назад там произошла катастрофа. Никто не знает, из-за чего. Может быть, не выдержал купол, может, был взрыв или землетрясение. Известно лишь, что связь с промыслом внезапно прекратилась. Промысел… — Скандер горько усмехнулся. — Там был целый город. Предполагалось, что этот нефтяной пласт будет снабжать весь Кантек в течение последующих двухсот лет. Но, как объявили, связь прекратилась, а поверхность моря в этом районе внезапно покрылась слоем нефти. Кое-где до фута толщиной. И это высококачественная нефть! На вашем месте я бы даже не курил, пока не пройдем этот район. Я никак не пойму, зачем все это. Земля ведь уже давно не использует нефть. Почему должны мы?

— Очевидно, Мировой Совет считает, что менее развитые планеты должны сами пробить себе дорогу вперед, — сказал Эркеленс, как бы оправдываясь. — Даже на Земле в старые дни было немало примеров того, что может случиться, если искусственно ускорять развитие расы.

— И поэтому мы не получим реакторов и урана.

— Скандер, — терпеливо произнес Эркеленс, — на Кантеке каждые двадцать лет случаются крупные войны. Пусть все поутихнет. Дайте себе шанс. Сейчас передать реакторы вашим враждующим правительствам было бы все равно что вручить лазеры обезьянам.

Он закашлялся в замешательстве, поняв, что допустил оскорбительное сравнение, но Скандер ничего не ответил, в задумчивости продолжал глядеть на медленно вздымающуюся поверхность моря.

— Его червь устал, — сказал Скандер. — Он гнал его слишком сильно.

— Мы его догоняем, — с удовлетворением заметил Росскид — Быстро догоняем!

Это происходило два дня спустя после разговора Эркеленса и Скандера. В воздухе стоял удушливый запах нефти. Бьющий в лицо северный ветер за последние несколько часов почти остановил движение айсберга. Льдина Лежура застыла всего в полумиле от них, и время от времени они видели его людей — черные муравьи на фоне отсвечивающего серебра.

— Думаешь, червь уйдет от них? — с надеждой спросил Эркеленс.

— Нет, под нефтью он не уйдет. Там, внизу, вода совершенно черная. Черви напуганы и будут держаться знакомой обстановки. Ты заметил, как мы движемся?

Айсберг раскачивался, но это неровное движение никак нельзя было отнести за счет волнения. Гигантский червь метался то в одну сторону, то в другую, и им легко представлялась огромная раскрытая пасть на раскачивающейся голове, ищущей конец неестественно черной воды. Тем не менее айсберг продолжал медленно двигаться на север. Скандер отсоветовал слишком сильно гнать червя, позволив ему самому выбирать курс до тех пор, пока они не оставят нефть позади.

— Что там происходит? — спросил вдруг Эркеленс.

Три маленькие фигурки — команда Лежура — копошились в южной части своего айсберга. Целый каскад крошечных черных точек скользнул вниз вдоль сияющей стены и без всплеска упал в вязкую воду.

Эркеленс и Росскид встревоженно переглянулись.

— Что-то этот паразит задумал… — сказал капитан.

Внезапно вода у основания айсберга Лежура взметнулась черными и красными брызгами, секундой позже долетел звук взрыва.

— Наверно, хочет потормошить своего червя, — усмехнулся Росскид. — Это единственное, что ему остается.

Эркеленс и Скандер молчали, наблюдая за опадающими фонтанами воды. Сквозь густой черный дым, сносимый ветром в их сторону, стал вдруг виден расползающийся полукруг ярко-красного огня, но плотный дым тут же снова скрыл его из виду.

— Он поджег море! — закричал Эркеленс. — Этот ублюдок поджег море! И ветром огонь сносит в нашу сторону!

— Ну и что? — спросил Росскид, закашлявшись. Глаза его слезились. — Мы можем пересидеть в палатке.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал Скандер. — Наш червь может умереть.

— Как? Он там, внизу, в полной безопасности.

— Не думаю. — Скандер натер кусок материи снегом и замотал нижнюю часть лица, пытаясь защититься от дыма. — Червь может испугаться. Он не совсем слепой. Вокруг рта у него есть светочувствительные клетки. А он и так неспокоен из-за нефти, — добавил кантек приглушенным голосом.

По мере приближения огня дым немного развеяло. Ветер проносил черные хлопья у края айсберга, словно волны густого, перекатывающегося прилива. За дымом двигалась лента огня шириной около трехсот ярдов. Айсберг дрожал.

— Червь испугался, — сказал Скандер.

— Что же делать? — спросил Росскид, нервно оглядываясь по сторонам.

— Ничего. Ждать.

Пока они стояли на краю айсберга, завороженно глядя вниз, ярко-красное с желтыми вспышками поле огня, вскипающее густым черным дымом, подбиралось все ближе. Совсем недалеко, в спокойной воде, неподвижно стоял айсберг Лежура. Крошечные фигурки на краю тоже наблюдали за происходящим.

— Смотрите! — хрипло выкрикнул Росскид.

Впереди, в пятидесяти ярдах от них, в кипящей черноте возникло какое-то бледное пятно. И тут же они услышали чудовищный хриплый вздох, похожий на измученный, режущий кашель. Над стелющимся дымом появилась голова червя. По его чешуйчатой коже стекали ручьи смешанной с нефтью воды. Эркеленсу послышался низкий стон. Росскид в ужасе зажал рот руками, но не мог оторвать взгляда от чудовищного видения. Голова рывками поднималась из воды все выше. Тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, червь в агонии издавал хриплые стоны, а пламя подкатывалось все ближе и ближе.

— Он не успеет спрятать голову под воду! — крикнул Скандер. — Огонь слишком близко!

Эркеленс ничего не слышал. Не сводя взгляда с приближающейся стены огня, он беззвучно шевелил губами, словно молил чудовище спастись, вернувшись в свою родную стихию. Но пламя действительно подобралось уже слишком близко. Горело прямо под головой червя, старавшегося вылезти из воды все дальше, и от его судорожных движений в туннеле айсберг нещадно трясло. Шея вытянулась вертикально, в смертельной муке повернулась к небу зияющая пасть. Всего в пятидесяти футах от айсберга чудовище встало из воды, словно морской маяк, и трое людей испуганно попятились.

— Он умирает! — крикнул Скандер.

Сам айсберг стонал от напряжения, мелкая дрожь отдавалась скрипами и треском льда. Пламя плясало вокруг поднявшейся из воды живой колонны. Голова червя судорожно дернулась, затем наклонилась и неестественно медленно рухнула в пылающую воду, подняв фонтаны огня.

Айсберг дернуло, приподняло, Росскида и Эркеленса сбило с ног, и только Скандер устоял на месте и увидел финальную сцену. Огромное тело червя все еще извивалось в море огня. Едва оторвавшись от воды, голова медленно поднялась еще раз, и последним усилием в болезненном кашле червь изверг из себя фонтан горящей нефти, затем замер и скрылся под водой. Пламя пошло дальше, огибая айсберг, но червь уже был мертв.

Оставив двоих людей лежать на снегу, Скандер двинулся прочь.

Эркеленс очнулся первым. Он перекатился на спину, взглянул на небо и сел. Затем растолкал Росскида, который все еще лежал неподвижно, закрыв руками голову.

— Все спокойно, Росскид, можешь подниматься. Все кончилось.

Росскид застонал, перевернулся и взглянул на капитана. В глазах его застыл страх.

— Господи… — пробормотал он.

— Успокойся. Все кончилось. — Эркеленс встал и отряхнулся от снега.

— Я думал… Я боялся, что айсберг перевернется. Слышал, что ему не много надо, после того как он подтаял в теплых водах. Я думал, нам конец, Эркеленс.

— По правде говоря, я тоже. — Эркеленс взглянул на движущийся к северу айсберг Лежура, обернулся и обвел взглядом уходящую вдаль волну огня.

— Где Скандер? — спросил он встревоженно.

— Не знаю. Минуту назад был здесь… Червя мы потеряли?

— Да.

Эркеленс заслонил глаза ладонью и оглядел айсберг.

— Вот он! — вскричал он. — Черт, он спускает субмарину!

Росскид горько усмехнулся.

— Этот маленький паршивец собрался бежать. Мы застряли тут, остались без червя, и он решил перекинуться к Лежуру.

— Почему-то мне кажется, что это не так, — произнес Эркеленс.

Скандер надавил рычажок, и крюки со щелчком отцепились. Он включил стартер и привел в действие древний капризный реактор. Турбина загудела, и маленькая субмарина скользнула в темную воду. Скандер включил прожектор, повернул в сторону от светящейся бликами ледовой стены и направился на север.

Снова вспомнилась Валинда, но, когда перед его мысленным взором вставал образ Лежура, внутри у него возникал тугой узел ненависти. Скандер едва замечал матово-зеленую толщу воды на обзорном экране. Вода быстро поглощала свет прожектора. В этих широтах водилась рыба — выносливые черные акулы, живущие даже у самой границы смертельно холодных полярных вод, где могли существовать только ледовые черви. Акулы с любопытством заглядывали в движущуюся субмарину, и их холодные глаза сверкали в потоке света хищным зеленым огнем. Скандер вспомнил Валинду и тот день, когда она метко нацеленным гарпуном из турели субмарины Лежура спасла ему жизнь. Он тогда подплыл ближе, чтобы обследовать упрямого червя, и не заметил акулу, кружившую выше в ожидании удобного для броска момента. Заметила Валинда. Почувствовав передавшийся через воду короткий удар, он взглянул вверх и увидел извивающуюся хищницу с торчащим из живота гарпуном. Кровь струилась в воде багровыми полосами, и он, лихорадочно отталкиваясь ластами, поплыл к субмарине, где Валинда крепко обняла его и долго потом не отпускала.

Он вспомнил лицо Лежура, когда они встретились два дня назад. В глазах неожиданно узнавшего его землянина застыл страх. Лежур, должно быть, тоже запомнил день, когда они виделись в последний раз. Тогда он подвел итоги по контрактам, и Скандер получил сумму, в два раза большую, чем та, на которую рассчитывал вначале. Лежур без разговоров отдал ему долю Валинды. Другой мог бы подумать, что это для успокоения совести, но Скандер давно понял, что совесть у Лежура отсутствует начисто.

— Все твое, кантек, — сказал Лежур, изображая щедрого хозяина. — Я с тобой свяжусь, когда подвернется следующий контракт.

Скандер долго смотрел на него, держа деньги в руке. Отказываться было бы бессмысленно, и он лишь сказал:

— Не трать время, землянин. Следующая наша встреча будет для тебя последней.

Прозвучало это тогда мелодраматично, но он видел, как расширились глаза Лежура, выдавая его страх.

Скандер вернулся к действительности, скорректировал баланс субмарины и, выдвинув перископ, поднялся к поверхности. По экрану скользнул радужный размыв нефтяной пленки, и прямо перед ним возник айсберг Лежура. Скандер поменял курс, оставив льдину по правому борту, и убрал перископ. Через несколько минут он погрузился и подплыл ближе к неровной стене льда. Чуть позже стал виден фосфоресцирующий бок червя.

Червь устал, обессиленный многодневной гонкой в непривычной черноте покрытой нефтью воды. Скрытое айсбергом тело наверняка невыносимо болело от постоянного применения жгучего лазерного луча.

Такого червя заставить покинуть айсберг не очень сложно. Несколько правильно установленных мин возле рудиментарных глаз… Он двинулся дальше вдоль огромных сегментов, приближаясь к пасти зверя. Неожиданно светящееся тело кончилось. Около головы червя металась стайка рыбок-лоцманов. Эти маленькие рыбки следовали за чудовищем повсюду, питаясь выбрасываемыми из организма остатками, и через какое-то время сами становились пищей растущего червя. Скандер кружил, выбирая наиболее удачное место для мин у раскрытой пасти, заполняющей весь экран, и вдруг заметил какое-то темное пятно почти у самого рта чудовища, притормозил, дал задний ход и увеличил изображение на экране. Пятно приблизилось рывком, приобретая обтекаемую форму, ждущую, настороженную…

Субмарина Лежура. У самой пасти червя. Охраняет его от такого именно нападения, какое задумал Скандер. Может быть, в рубке сам Лежур, хотя это маловероятно. Когда Скандер работал на Лежура, тот никогда не спускался под воду. Как большинство землян, он панически боялся червей. Должно быть, он послал вниз Альво.

Все-таки Лежур перехитрил его, и Скандер почувствовал прилив отчаяния: чтобы установить мины, ему нужно выйти из субмарины, но тогда он будет легкой мишенью для Альво. Некоторое время Скандер двигался по кругу около головы червя, и судно противника синхронно поворачивалось, очевидно держа его в центре экрана.

На панели управления вспыхнул предупреждающий сигнал, и Скандер торопливо заглушил перегревшийся реактор. «Хуже момента для аварии и выбрать нельзя!» — подумал он, помянув недобрым словом расхлябанное оборудование Эркеленса. У Лежура современная субмарина, и, разумеется, там автоматические глушители. Скандер медленно отвел судно назад и двинулся вокруг червя. Бдительный страж следовал за ним неотступно. О корпус субмарины ударился гарпун. Предупредительный выстрел. Напоминание о том, что произойдет, если он попытается выйти из своего суденышка в воду и установить мины.

Продолжая двигаться по кругу в сопровождении стража, Скандер представил себе Лежура, представил, как он недобро улыбается, когда ему сообщают о его неудачной попытке покалечить червя. Душу Скандера жгли отчаяние, ненависть и боль.

Прямо перед ним вдруг возник неровный рваный шрам на губе червя — последствие давнего взрыва мины.

В замешательстве он резко повернул в сторону, двигаясь от айсберга, потом развернулся, собрался с мыслями и, не отрывая взгляда от шрама, стал приближаться.

Ледовые черви живут долго. Некоторые успевают совершить много путешествий к полярным льдам и обратно.

Ему снова представилась Валинда, плывущая к нему, яркая вспышка и рваная рана на том же самом месте.

Представился Лежур, улыбающийся в радиопередатчик.

Он потянул на себя рычаг замедлителя реактора — на пульте тут же вспыхнул предупреждающий индикатор.

Скандер повел субмарину вперед.

Эркеленс стоял на краю айсберга, глядя на вязкую поверхность моря. Подошел Росскид.

— Я послал аварийный сигнал, — сказал он. — Похоже, где-то совсем недалеко есть корабль, и нас скоро снимут. Они не особенно обрадовались тому, что придется делать крюк через залитое нефтью море, но я дал им понять, что мы земляне.

Эркеленс взглянул на него и горько усмехнулся.

— Что с айсбергом? — продолжил Росскид. — Мы его просто оставим здесь?

— Такое уж у нас везение. Толку от него теперь никакого: червь умер, а на буксир такую махину не возьмешь.

— Это точно. — Росскид проводил взглядом удаляющийся айсберг Лежура, потом вдруг удивленно спросил: — Что это?

Блестящая ледяная гора в полумиле от них внезапно потеряла четкие очертания, окутавшись снежным облаком, в котором радужно преломились лучи низко сидящего над горизонтом солнца. Море у основания айсберга медленно поднялось фонтанами сияющих брызг.

— О господи! — прошептал Росскид в ужасе. — Он раскалывается…

Словно от удара гигантским топором, айсберг разломился посередине. Обе половины медленно отошли в стороны, и устремившаяся в пролом вода рванулась монолитной колонной вверх.

Потом до них докатился грохот страшного подводного взрыва, и айсберг задрожал. Чтобы не упасть, они сели на снег и увидели, как поднявшийся фонтан опал, море успокоилось и снова стало темным и мрачным. Лишь два ледяных пика, словно надгробные камни, торчали из вязкой воды.

Росскид с испугом и молчаливым вопросом в глазах взглянул на капитана.

Эркеленс кивнул.

— У Скандера был зуб на него, — сказал он. — Не знаю, в чем там дело. Может быть, что-то, чего нам с тобой просто не понять. Кантеки неспокойная раса: вечно у них войны. Я иногда думаю, что нам их никогда по-настоящему не понять.

Они долго стояли рядом на краю медленно раскачивающегося айсберга, вглядываясь в загадочный горизонт. Вскоре стемнело.

Эркеленс двинулся к палатке, оставив напарника одного под окаменевшими звездами.

— Где же этот чертов корабль? — раздраженно спросил Росскид, обращаясь ко всей планете Кантек.

Эсмеральда

Весь следующий день после посещения меднаблюдателя Агата и Бекки обсуждали цель его визита, и необъяснимая атмосфера таинственности, сопровождавшая вчерашние интервью, внесла в эти обсуждения какую-то неуловимо-тревожную ноту.

Их древний дом стоял между оградой и морем — одинокое, похожее на ящик строение всего метрах в тридцати от берега. Двадцать миль плоской равнины отделяло его от ближайшего супер-города. Со свистом проносясь в перекрытиях крыши, с моря постоянно дул ветер. И Агате, и Бекки было уже за шестьдесят, они жили здесь одни, не имея никакой компании кроме друг друга, да постоянно ревущих за оградой бронтомехов, бездумно возделывающих огромные поля. И лишь совсем недавно у них появилась Эсмеральда.

— Меднаблюдателю не понравилась Эсмеральда, — заметила Бекки, вспоминая вчерашнее.

Чайка, сидящая на соломе в картонной коробке, наблюдала за ней, мигая своими желтыми глазами. Теперь ее перья стали чище: с помощью растворителя им удалось отмыть почти всю налипшую нефть.

— Он сказал, что чайка бесполезная птица, — согласилась Агата, — и лучше от нее избавиться.

— Но все равно новые люди вносят какое-то разнообразие. Уже... — Бекки задумалась. — Год или больше, как нас никто не посещал.

— Да, пожалуй, если не считать вертолавку.

Каждую неделю они вызывали из города летающую лавку, и через несколько минут она появлялась, с ревом опускалась на пляж, разбрасывая перепачканную нефтью гальку, и начинала рекламировать товары, выставленные на витрине, своим механическим голосом.

— Ты забыла масло, — вспомнила Агата. — В последний раз ты забыла масло. — Она намазала на хлеб тонкий слой масла и откусила маленький кусочек. — За каждый прилет они берут с нас отдельную плату. К следующей неделе масло кончится, но мы не можем вызывать вертолавку из-за одного только масла.

— Тебе мыть посуду, а я пойду покормлю кур, — сказала Бекки, поднимаясь из-за стола.

Она бросила курам зерно и вышла на берег моря.

Утро было сырое, клочья нефти плескались у самого края воды, где усталые волны, отягощенные грузом нечистот, бились о камни. Бекки медленно пошла вдоль береговой линии, разглядывая черные размывы, принесенные вчерашним приливом. Изредка она наклонялась и подбирала выброшенные на берег палки: древесина, пропитанная нефтью, хорошо горела, если ее просушить.

Начал накрапывать мелкий дождь, и Бекки заторопилась домой. В их возрасте приходится следить за здоровьем.

До сих пор им везло: здоровье у них было отличное. Бекки всегда испытывала гордость за свое здоровье, когда приезжал меднаблюдатель. Он обследовал ее, спрашивал, болит ли здесь, или здесь, и она никогда не жаловалась.

Вчера он сверился со своими записями и, когда обнаружил, что они сестры-двойняшки, приятно заулыбался. Все любят двойняшек, особенно близнецов. Агата еще спросила, заметил ли он, что они очень похожи. Но он ответил, что все старые люди выглядят для него одинаково. Этим он их сильно обидел. И может быть, поэтому его посещение уже не казалось таким приятным. Он оставил им какие-то пилюли, но забыл сказать, сколько принимать. Бекки пыталась отказаться, когда он хотел сделать ей укол от почти не беспокоившего ее давнего артрита, и он резко ответил, что ему некогда ездить сто раз по всей округе к людям, которые запускают свои болезни. На всякий случай он сделал укол и Агате, наказав, чтобы они остерегались холодного ветра и не ходили в сырой одежде.

Снова задул ветер, и Бекки пошла быстрее, но ступала осторожно, чтобы не поскользнуться на жирных грязных камнях. На глаза попалась мертвая чайка, и она вспомнила, как на прошлой неделе они нашли барахтающуюся в нефтяной жиже Эсмеральду. Но эта чайка уже умерла. Бекки перевернула ее ногой, и птица уставилась на нее пустыми глазницами. Вздрогнув, Бекки свернула от моря и направилась к изгороди, отделявшей их собственность от Государственной Земли.

Приближение знакомого ревущего звука заставило ее поднять взгляд. К забору подкатывал бронтомех. Бекки прислонилась к бетонному столбу изгороди и стала наблюдать. Машина была огромная и пугающая, хотя Бекки видела ее уже тысячи раз и, по идее, должна была к ней уже привыкнуть. Машина катилась по равнине на шести колесах — огромных бубликах по четыре метра диаметром каждый. На самом верху располагались сенсоры: датчики запахов вынюхивали признаки гниения, зрительные датчики поворачивались во все стороны, и, когда один из них уставился на нее холодным стеклянным взглядом, Бекки невольно задержала дыхание. Слуховые датчики — огромные тарельчатые уши, способные с двадцати метров засечь вредителя, напряженно прислушивались. Пока Бекки наблюдала, одно из ушей повернулось в ее сторону и замерло, но глаза определили, что это человек, и машина потеряла к ней интерес. Датчики шевельнулись и сконцентрировали внимание на какой-то точке впереди машины. Короткий импульс яростного света ударил в это место, выжигая дочерна маленький клочок земли, и Бекки показалось, что во вспышке огня она расслышала последний писк маленькой полевой мыши.

Одновременно сзади машины выливалась смесь жидкого навоза и травяной сечки с определенной порцией семян. Бронтомех за один проход скашивал злаки, обрабатывал и удобрял поле, высаживая на этот раз саженцы быстрорастущей озимой суперкапусты.

Бекки завораживал вид огромной зубастой пасти, беспрестанно жующей по мере продвижения машины вперед. Лишь изредка можно было заметить веер вращающихся ножей в пещерообразной глотке. В этих неуклонно приближающихся челюстях был какой-то очень реальный, ужасающий гипнотизм, и Бекки всегда оставалась по эту сторону забора, когда неподалеку проходил бронтомех. Хотя выйти ему навстречу было совершенно безопасно: при вероятности наехать на человека машина останавливалась, а пасть ее закрывалась плоским щитком.

— Агата?..

— Да, Бекки, — Агата вытирала ножи и вилки, держа в тонких высохших руках белое полотенце.

— Когда меднаблюдатель обследовал тебя наедине в твоей комнате, что он делал?

— Он спрашивал меня про разные вещи... Как ты думаешь, чайке дать мясо с жиром или без? — Она принялась ловкими движениями срезать пленку с мяса, и Бекки внезапно и беспричинно вздрогнула, когда лезвие сверкнуло в луче падающего из окна света.

— Про какие вещи?

— Ничего особенного. Как мы живем, что едим, нравится ли нам, каково состояние нашего счета в Государственном Банке...

— Ты сказала ему? — Бекки почему-то почувствовала тревогу. — Ты сказала ему, сколько у нас денег?

— Конечно. Я думаю, он и так имеет доступ к записям. Они все имеют. Он просто хотел удостовериться, что нам нет необходимости красть урожай с полей. А может, думал, что нам нужно Государственное Пособие.

— И больше он ничего не спрашивал?

— Ничего. Это заняло немного времени.

Какое-то смутное подозрение посетило Бекки...

— Агата, это заняло больше сорока пяти минут.

— Что-то ты долго, — сказала Агата с обидой. — Я думала, ты поможешь мне с овощами.

— Извини...

Было двенадцать, и картофель уже закипел на плите.

— Ты провела в своей комнате почти два часа.

— Неужели? Я прибиралась, и только.

— Ты, наверно, опять надевала то платье. — Пальцы Агаты дрожали, когда она резала хлеб, и Бекки внимательно наблюдала, как блестящий нож вспыхивает при каждом движении. — Ей-богу, мне надо его сжечь.

Молчание Бекки подтвердило ее вину. Она действительно надевала то самое платье...

В двадцать лет она вышла замуж за Тома, а Агата была ее подружкой на свадьбе, и гости постоянно шутили, что Том при определенных обстоятельствах может их перепутать. Они все время спрашивали его: «А как ты узнаешь, что это действительно Бекки, в такой-то ситуации?» Тому это нравилось, и он отвечал: «Разве вы не знаете, что Бекки моложе на двадцать шесть минут? А мне всегда нравились девушки помоложе». На свадьбу она надела модное короткое белое платье, а Агата сшила себе серо-голубое. С тех пор она никогда не видела платье Агаты, зато свое собственное она так и хранила в коробке, в которой оно было куплено. И изредка надевала его, как сегодня утром... Однажды Агата застала ее в этом наряде и очень сурово ей выговорила. Она сказала тогда, что Бекки выглядит смешно и неприлично, как баран, переодетый ягненком... Агата никогда не была замужем, а Том через десять лет после свадьбы погиб в аварии на монорельсовой дороге Бекенхем Гордж, и после этого сестры съехались и стали жить вместе.

Агата попробовала мясную подливку. Она хорошо готовила, и собственные кулинарные успехи всегда доставляли ей удовольствие.

Сев за стол друг напротив друга, они поставили коробку с Эсмеральдой на третье кресло. Бекки кормила ее маленькими кусочками мяса, которые чайка осторожно брала прямо из рук.

— Во вторник наш день рождения, — заметила Агата.

— Эсмеральда выглядит сегодня значительно лучше, ты заметила? Я думаю... — Бекки на мгновение задумалась. — Я думаю, скоро можно будет ее выпустить. Вынесем во двор и посмотрим, сможет ли она взлететь. Нехорошо держать ее взаперти теперь, когда ей стало лучше.

— Я испеку пирог с кремом, — продолжала Агата, занятая своими мыслями, — и мы поставим шестьдесят пять свечей. Или сто тридцать.

Эта фраза привлекла внимание Бекки.

— У нас нет столько маленьких свечей, а покупать их в вертолавке слишком дорого, — возразила она. — Может быть, мы обойдемся двумя, по одной на каждую? Я кажусь себе очень старой, когда думаю обо всех этих свечах.

— Нам вдвоем сто тридцать лет, — произнесла Агата поучающе. — Ты задумывалась об этом когда-нибудь, Бекки? Это очень много.

— Но это ничего не значит, — не согласилась Бекки.

— Ты что-то говорила про чайку?..

— Я хотела сказать, вдруг она улетит, когда мы ее выпустим? Я имею в виду — сразу.

— Ну и хорошо. Разве нет?

— Я не думаю, что мы когда-нибудь ее увидим. — Бекки взглянула на чайку. Та вела себя неспокойно, то и дело расправляла крылья, чистила перья.

— Ты уделяешь ей слишком много внимания, — сказала Агата. — Это всего лишь птица. Я думаю, ты напрасно дала ей имя. И вообще, почему Эсмеральда? Ты даже не знаешь, самка это или самец.

— Она просто... Просто похожа на Эсмеральду, — беспомощно произнесла Бекки. — И хоть какая-то компания нам, ты не согласна?

— Посмотрим, что будет, когда мы ее выпустим, — загадочно ответила Агата.

— Почему от птицы обязательно должна быть какая-то польза? — сказала Бекки. — От нас тоже никому никакой пользы.

— Ты опять думаешь об этом меднаблюдателе... Он просто приходит позаботиться о нас, так же как ты заботишься о чайке. Может быть, полезность здесь ни при чем...

— Бронтомех убивает все, что движется. Кроме людей, — огорченно произнесла Бекки.

— Потому что вредители не приносят пользы.

Бекки обвела взглядом маленькую комнату с древней мебелью. Из лопнувшего дивана вылезала набивка, ковер протерся настолько, что местами были видны нити основы. По всему потолку, словно мозаичное панно, разбегались трещины, а в воздухе стоял тяжелый нефтяной запах.

— Бронтомехи программируются людьми, — сказала она. — Что же, у людей монополия на полезность?

Двумя днями позже Бекки с Агатой вместе подошли к колодцу и заглянули вниз. Вода стояла высоко, и вся поверхность переливалась радужными цветами.

— Это нефть, — сказала Агата. — Нефть как-то просачивается. Впрочем, едва ли можно ожидать, что колодец будет хорошим так близко от моря. И берег здесь слишком пологий. Нам придется соорудить водосток с крыши и пить дождевую воду.

— Но на это потребуются деньги, — возразила Бекки. — И время тоже. Где мы будем брать воду до тех пор?

— Будем пить эту. Как и всегда. Просто нужно будет сливать верхний слой, где нефть.

— Мне всегда казалось, что у нас солоноватая вода. Наверно, из моря все время что-то просачивалось. — Бекки взглянула на сестру с тревогой. Говорят, от морской воды люди сходят с ума. И потом в ней еще разные вещи: растворители, яды и все остальное, что сливают в море из городов. — Она выпрямилась, в ее лице появилась целеустремленность, в голосе твердость. Надо вызвать меднаблюдателя. Я должна убедиться, что эту воду можно пить.

Она двинулась к дому, Агата последовала за ней.

— Мы можем попросить, чтобы нам отвели трубу с Государственного участка. Там под землей всюду ирригационные трубы, — произнесла Агата, махнув рукой в сторону изгороди, за которой шумно работал бронтомех. Помнишь, много лет назад мы видели, как их закладывали?

— Это дренажные трубы, — неожиданно резко ответила Бекки. — Рабочий говорил, что они дренажные.

— Ну хорошо, только давай не будем торопиться. — Идея позвонить меднаблюдателю почему-то встревожила Агату. — Давай все обдумаем.

Когда они вошли в дом, Эсмеральда закричала, приветствуя их.

— Давай попробуем выпустить Эсмеральду во двор. — В первый раз Агата назвала чайку по имени.

Бекки резко остановилась, увидев на столе рядом с коробкой нож, и в голове ее замелькали разрозненные непрошенные мысли. Почему-то ей казалось очень важным скорее унести Эсмеральду подальше от ножа, блестящего, острого кухонного ножа... Бесполезную птицу Эсмеральду...

Она схватила коробку, и Агата, решив, что ей удалось убедить Бекки, последовала за ней на улицу. Бекки поставила коробку на камни. Несколько кур, ожидая, что их будут сейчас кормить, подбежали ближе, но Бекки отогнала их и осторожно наклонила коробку, чтобы Эсмеральда могла выбраться.

Чайка замерла неуверенно, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Пробуя, она расправила крылья, взмахнула несколько раз и сложила их снова, затем подняла хвост, встряхивая перья, и начала чиститься.

— Она забыла, как летать, — предположила Агата.

Бекки наконец нарушила длительное молчание.

— Нет. Смотри.

Эсмеральда опять расправила крылья. Вытяну шею, она бросилась вперед, застучала коготками по камням, взмахнула крыльями, поднялась над землей и полетела. Обретая уверенность, она сделала круг над двором и стала подниматься ввысь, пока не превратилась в маленький крестик на фоне серого неба. Она планировала и скользила, снижаясь, затем пронеслась низко над их головами и повернула к полям.

— Эсмеральда! — закричала Бекки. — Нет!

Ревущий бронтомех прокатился совсем недалеко, и чайка полетела в его сторону. Сенсоры развернулись, и воздух пронзила световая игла. Эсмеральда резко повернула, меняя направление полета, и стала с трудом набирать высоту, оставляя за собой легкий шлейф дыма. Когда она подлетела к дому и пересекла границу поля, бронтомех потерял к ней интерес. Чайка покружила над берегом, замерла в воздухе и ринулась в воду, расправив обгоревшие остатки хвоста и тормозя крыльями. Но в последний момент она, должно быть, вспомнила: уже перед самой покрытой маслянистой пленкой водой она выровняла полет, развернулась и неуклюже приземлилась на берегу. Пока чайка чистила остатки хвоста своим желтым клювом, Бекки побежала к ней.

— Все хорошо, Эсмеральда, — пыталась успокоить птицу она. — Только не подлетай близко к машине. И к морю...

Когда подошла Агата, чайка вновь взлетела, неловко взмахивая крыльями, и направилась к дому.

— Она не может тебя понять, — сказала Агата. — Она всего лишь птица.

По сморщенной щеке Бекки скатилась яркая слеза.

— Мне кажется, ей совсем не осталось места на земле.

Они увидели, как чайка, сделав круг над домом, снова перелетела изгородь и приблизилась к бронтомеху. На этот раз механическое чудовище проигнорировало ее, занятое уничтожением какого-то маленького юркого полевого зверька. Иглы света злобно кололи землю, вызывая легкий треск и вспышки.

Эсмеральда, не замеченная машиной, кинулась вниз.

— Что она делает? — вскрикнула Бекки.

Механический глаз развернулся и остановил холодный взгляд на приближающейся птице. Звуковой сенсор переместил внимание в том же направлении. Эсмеральда спикировала еще ниже и стремительно влетела прямо в пасть бронтомеха, исчезнув мгновенно и оставив после себя только облачко перемолотых перьев.

Как белый дым.

— Я же говорила, что она тебя не понимает, — сказала Агата.

Бекки долго молчала по пути к дому, потом ответила негромко:

— Может быть, она все поняла.

— Не говори ерунды, — сказала Агата. — Просто ножи там мелькают, как рыбки в воде.

Нож все еще лежал на столе. Бекки села у видеофона и дрожащими пальцами набрала номер. Экран посветлел, изображение меднаблюдателя окинуло ее холодным взглядом.

— Да?

— Эсмеральда залетела в бронтомех! — неожиданно выпалила Бекки.

— Что за ерунда, женщина? С кем я говорю?

— Бекки Харрисон. Вы были у нас с сестрой пару дней назад, помните?

Лицо на экране приблизилось, внимательно вглядываясь.

— А, да. Все пожилые женщины так похожи... Что случилось?

Бекки собралась с мыслями.

— У нас есть колодец, — пояснила она. — Мы берем оттуда питьевую воду. А теперь там нефть.

— Поздравляю, — язвительно произнес меднаблюдатель. — Нефть дорого стоит.

— Вы не поняли, — с отчаянием в голосе сказала Бекки. — Нам нечего пить. Мы не можем пить воду с нефтью...

— Можете, — спокойно ответил меднаблюдатель. — Это не принесет вам никакого вреда. И возможно, даже окажет какое-то благоприятное воздействие. Так что ни о чем не беспокойтесь.

Он отключился, и экран погас.

Бекки посмотрела на Агату. Необъяснимый страх теснился в ее груди, бесформенный страх, причину которого она никак не могла объяснить словами.

— Что происходит? — прошептала она. — Какой же он меднаблюдатель? Он смеялся надо мной. И... почему я сказала про Эсмеральду? Что это мне пришло в голову?

Она села, задрожав. Агата смотрела на нее снисходительно.

— Ты просто расстроена из-за этой птицы, — произнесла она. — Ты же слышала, что он сказал. Мы можем пить воду. Это главное. А птица всего лишь птица. Ну не расстраивайся. Завтра будем печь пирог к дню рождения.

Бекки бездумно глядела, как Агата, не замечая того, играет с кухонным ножом.

Именинный пирог был давней традицией. Каждый год, с тех пор как они поселились у моря, они за сутки до их общего дня рождения пекли пирог. Ритуал всегда оставался одним и тем же: Бекки пекла, а Агата наблюдала и критиковала, потому что хотя Агата готовила лучше, но пирог должен был изготовляться совместно. Украшала его Агата: кремовые цветы и узоры по краям.

Как всегда, Бекки забыла рецепт, и Агате пришлось стоять рядом и следить, как она смешивает компоненты.

— Побольше изюма, — посоветовала она.

Какая-то мысль крутилась в голове у Бекки, но она никак не могла определить, какая, помнила только, что это было что-то, связанное со свечами.

— Почему ты захотела свечи в пирог? — спросила она. — Раньше мы никогда их не ставили. Странное предложение. — Она сердилась на себя и свою память за то, что опять забыла рецепт, и поэтому напускалась на Агату. — Как вообще можно поместить на пироге сто тридцать свечей?

— Разве я это предлагала? — Агата тоже безуспешно пыталась поймать ускользающее воспоминание.

— Конечно. И так серьезно. Это меня даже расстроило. Кому приятно, когда напоминают, что стареешь? Я уже достигла того возраста, когда начинаю забывать, сколько мне на самом деле, и меня это устраивает... Вот, — она сделала шаг назад и с восхищением оглядела ком теста, потом уложила его в форму и разгладила. — Он хорошо выглядит. Ты сможешь украсить его уже сегодня вечером.

— А ты вызвала вертолавку?

— Нет, — ответила Бекки, подумав. — Я совсем об это забыла, все думала про пирог. Позвони, а я пока поставлю его в печь.

— Нам нужно что-нибудь выпить к дню рождения, — пробормотала Агата, уходя в гостиную. — И как всегда — орехи, печенье и еще всякое вкусное...

Бекки открыла духовку и поставила пирог. Когда она захлопнула дверцу, в кухню вернулась Агата.

— Бекки... Произошла странная вещь. Я набрала номер лавки, я просто уверена, что это был номер лавки, но опять попала к меднаблюдателю.

— И что он сказал?

— Он был немного рассержен. Он сначала меня не узнал. Я сказала ему, что мы печем именинный пирог, а он ответил: «На здоровье!» — и отключился.

Бекки испытала маленький триумф: Агата сделала ошибку.

— Я сама позвоню, — сказала она уверенно, подошла к видеофону и набрала номер.

Экран вспыхнул, и на нем появилось лицо меднаблюдателя. Бекки тут же отключила аппарат.

— И ты тоже! — вскрикнула Агата. — Ты набрала не тот номер. Я видела! Я специально наблюдала. Дай, теперь я.

Она оттеснила Бекки в сторону и снова тщательно и медленно набрала цифровую комбинацию. На экране появились слова: «Восточная Летающая Лавка», и механический голос произнес:

— Представьтесь и делайте заказ.

Агата победно улыбнулась.

— Совместный счет Агаты Элруд и Бекки Харрисон. Праздничный набор, включая спиртное, пожалуйста, легкое вино... И набор стандартных продуктов на всякий случай.

— Заказ принят.

Экран погас. Бекки сказала, что пойдет прогуляться.

Она медленно шла по узкому каменистому пляжу, машинально следуя взглядом за черной линией прилива. Для прогулок была узкая полоска земли, зажатая с одной стороны тягучим морем, с другой — изгородью, за которой расположились Государственные Поля. Там правили бронтомехи. Бекки видела издалека, как прилетела ярко-красная летающая лавка, как Агата забрала продукты и вернулась в дом.

Когда Бекки вернулась, Агата сидела за столом, разглядывая лежащую перед ней небольшую горку покупок.

— А где вино? — спросила Бекки.

Агата посмотрела на нее пустым взглядом. На столе лежали фунт масла, коробка спичек, буханка хлеба и пачка стирального порошка.

— Вино, — повторила рассерженно Бекки, — и орехи, и шоколад, и все остальное, что нужно для праздника. Где все это?

— Эти вещи нам тоже были нужны, — ответила наконец Агата растерянно. Ты забыла масло в прошлый раз, помнишь?

— Я знаю. Мы уже обсуждали это. Но как же наш праздничный заказ? Мы ведь ради него и вызывали лавку. Может, ты забыла о нашем празднике?

— Нет. Конечно, нет, — медленно ответила Агата. — Я вышла к лавке и взяла то, что, я думала, нам нужно. Но я не взяла продукты для праздника. — Ее голос стал чуть выше. — Я их не взяла. Вот и все. Не знаю, почему. Я просто... Не взяла их, вот и все! В тот момент я это забыла. Понимаешь? Совсем забыла... Бекки, что со мной?

Бекки с тревогой заметила нотки истерики в голосе Агаты.

Обе женщины относились к празднованию своего дня рождения очень педантично и всегда начинали ровно в три после полудня. Все утро они были заняты последними приготовлениями, и Бекки окончательно простила Агате ее забывчивость, когда они нашли полбутылки вина, оставшиеся с прошлого года. И вино даже ничуть не скисло, потому что Агата его хорошо закупорила. Ленч они не ели, решив ограничиться плотным поздним завтраком.

Агата украсила пирог, а Бекки развесила в комнате ленты и расставила на столе посуду.

Ровно в три Бекки села, и в соответствии с традицией Агата вынесла из кухни пирог, поставила его на стол и сказала:

— С днем рождения, Бекки.

— С днем рождения, Агата. Что ты чувствуешь, став на год старше? — этот разговор был устоявшейся традицией.

— Через семь минут я тебе скажу. — Агата знала, что она родилась в семь минут четвертого.

Тут вдруг разговор сбился с обычной колеи. Бекки с бледным лицом глядела на именинный пирог.

— Зачем ты это сделала? — прошептала она. — Зачем, Агата? Ты никогда не делала этого раньше.

Пирог был украшен по кругу выдавленным из трубочки кремом, а в центре красовалась надпись: «Агата и Бекки. 65 лет».

— Да, правда, — сказала Агата. — Мы прожили хорошую, счастливую жизнь, а теперь...

— Но почему именно в этом году?.. Ты же знаешь, как мне неприятны мысли о старости.

— Бекки, надо смотреть фактам в лицо, — совершенно невыразительно сказала Агата, помолчала немного, потом добавила: — Извини, я сейчас, встала из-за стола и вышла из комнаты.

Бекки услышала, как она поднимается по лестнице, и почувствовала растущую тревогу. «Что такое вступило вдруг Агате в голову? Куда она пошла?» Пирог, казалось, притягивал ее взгляд, в мозгу, не переставая, бились слова: «Агата и Бекки, 65 лет. Агата и Бекки, 65 лет...»

— Где пилюли? Что ты сделала с пилюлями? — вернулась и почти кричала Агата. Она остановилась рядом с креслом Бекки, возвышаясь над ней, и ее лицо стало сухим и строгим.

— Пилюли? — нервно переспросила Бекки.

— Пилюли, которые нам оставил меднаблюдатель. Куда ты их дела? В ванной их нет.

— Они... — Бекки замолчала. Несколько дней подряд она не могла выбросить из головы мысль об этих пилюлях. Меднаблюдатель сделал ей укол от артрита и Агате тоже. Но у Агаты не было артрита! Зачем он это сделал? Бекки перестала ему верить. В глубине души она чувствовала, что эти пилюли имеют какое-то ужасное значение. Но для чего они? Господи, для чего они?

«Агата и Бекки, 65 лет...»

— Я не знаю, где они, — сказала она твердо. — Садись, Агата. Ты портишь наш праздник.

Но тут маленький голосок у нее внутри начал нашептывать: «Всегда есть другой путь. Смерть рядом со всех сторон, стоит лишь протянуть руку...»

Агата села, но ее глаза были пусты, словно у человека, слушающего наушники. Агата тоже услышала голос...

— Я порежу пирог, — неожиданно произнесла она и взяла в руки нож, сверкающий кухонный нож.

Было семь минут четвертого. Бекки беспомощно вскрикнула.

Агата резко провела ножом по горлу, кровь хлынула фонтаном, и она упала вперед, уткнувшись головой в пирог, и белый крем тут же превратился в красный.

Бекки вскочила и невольно глянула на старые настенные часы. Их тиканье сливалось со звуком капель, падающих со стола, где, словно уснув, лежала Агата, прожившая ровно шестьдесят пять лет.

В соответствии с Государственным Законом.

И тогда Бекки вспомнила. Шок от смерти Агаты помог ее сознанию устранить подсознательные запреты, и она вспомнила Акт о смерти, который десять лет назад ей приказали забыть. Вспомнила все, что говорил ей меднаблюдатель на прошлой неделе. «Ты бесполезная старуха, — сказал он, сделав гипнопрививку, — и скоро тебе будет шестьдесят пять, когда от тебя потребуется умереть. Я оставлю пилюли...»

Не сработало, не получилось, потому что какой-то след остался у нее в памяти, и она спрятала пилюли. Нож пугал ее все эти дни, и теперь, когда Агата умерла, она все вспомнила, и это испугало ее еще больше.

Она снова взглянула на часы. Было десять минут четвертого, а она на двадцать шесть минут моложе Агаты... Что будет через двадцать три минуты?

Двадцать три минуты...

Настенные часы шли, отсчитывая секунды.

Бекки торопливо поднялась в свою спальню, выдернула ящик шкафа и высыпала его содержимое на пол: одежда, две коробочки с украшениями, старые письма от Тома и пачка пилюль. Она схватила ее и бросилась вниз по лестнице. Мысли кричали ей: «Торопись!», сердце нашептывало: «Медленнее!» Она прошла в гостиную и, стараясь не глядеть на Агату, взяла со стола нож. Она его вытерла — прямо о скатерть.

Выйдя во двор, где, как всегда, квохтали куры, она подошла к колодцу и бросила вниз нож и коробку с пилюлями. Потом подбежала к сараю, где хранилось зерно, отперла дверь и вошла. Часы на руке показывали три пятнадцать. Еще восемнадцать минут. Бекки заперла дверь изнутри и выбросила ключ через маленькое забранное решеткой окошко. Затем села на мешок с зерном и стала ждать приказ умереть.

Сидя на мешке, она сжала руки и опустила их на колени. Глаза все время возвращались к часам, с этим она уже ничего не могла поделать.

Шепот меднаблюдателя послышался в мозгу в три тридцать.

«Ты прожила шестьдесят пять лет, и это была хорошая, счастливая жизнь, но теперь ты устала. Теперь тебе нужно прощаться с этой жизнью, потому что продолжать жить слишком трудно. С каждым днем становится все труднее вставать, одеваться, делать то, что необходимо. Все мы люди, и в старости нет позора, разумеется, если мы признаем ее, смотрим фактам в лицо. Государство благодарно тебе за замечательную пожизненную службу, и теперь, когда жизнь стала слишком трудна, оно милостиво предоставляет тебе выход из этого положения».

В горле Бекки возник комок, когда она осознала, как заботливо Государство. При воспоминании о ее собственном упрямстве слезы потекли по ее щекам. Она предала Государство...

«Не бойся. Не бойся умереть. Мы сделали смерть легкой для тебя. Тебе не будет больно. Ты словно уснешь. Ты же хочешь уснуть, потому что так устала. Ты устала после долгой хорошей жизни служения Государству. Помни также о том, что это не конец. Это только начало, как ты знаешь из учений Государственной Церкви. Ты помнишь это учение? Конечно же помнишь. Все детство тебя хорошо учили, и в сердце своем ты знаешь, что уход из этой жизни означает прибытие в новую, лучшую жизнь в ином мире. Перед тобой лежит прекрасное будущее, и ключом к этому будущему служит пилюля, которую Государство в щедрости своей тебе предоставило бесплатно. Прими эту пилюлю!»

Бекки встала с мешка, схватилась за прутья решетки и, потеряв контроль над собой, всхлипывая, запричитала:

— Я не могу! Я выбросила их в колодец!! Господи, прости меня, я выбросила их в колодец!!!

Она рвалась и безуспешно пыталась раздвинуть прутья.

«Иногда пилюли случайно теряются, но всегда есть другие способы. Смерть всегда рядом, стоит лишь протянуть руку, и ты обретешь желанный покой. Сделай это! Сделай это сейчас!»

— Я не могу! — затравленным взглядом Бекки обвела маленький сарай. Ничего острого, ничего тяжелого. Только мешки, пустое ведро, какое-то тряпье в углу. — Мне никак! Поверь мне, я хочу, но мне никак.

«Сделай это! Ты же хочешь. Ты хочешь это сделать. Сделай! Сейчас!»

— Я хочу!

Бекки билась всем телом о дверь сарая, и ветхая дверь поддавалась. Она не чувствовала боли в плече. В иное время такие удары надолго свели бы ее в постель, но сейчас не было больно.

Наконец дверь открылась. Бекки выбежала во двор.

Голос исчез.

Дом, черный и высокий, в центре двора старый круглый колодец, с квохканьем к ней подбежали куры. Она машинально вернулась в сарай, набрала горсть зерна и бросила курам. Отталкивая друг друга, они кинулись к пище. Бекки удивленно смотрела на них. Что-то важное выпало из памяти, и она никак не могла вспомнить, что.

Начало сильно болеть плечо, так что трудно было даже дышать.

Она взглянула на часы. Стрелки показывали три тридцать пять.

Что-то она забыла, что-то она забыла, надо это обязательно вспомнить.

Через некоторое время, когда Бекки вошла в дом и увидела Агату, она вспомнила.

Она поднялась наверх и надела старое подвенечное платье. Она вспомнила, как восхищался ею Том в тот яркий день много лет назад...

Бекки попудрилась перед зеркалом и нечаянно просыпала пудру на платье. И не стала отряхивать.

Она никогда не верила тому, чему ее учили на обязательных занятиях в Государственной Церкви. В конце концов откуда они могли знать, что будет там, после?

Агата говорила, что она похожа на барана в шкуре ягненка... Бесполезная птица...

Бекки спустилась вниз и вышла во двор. Море, черное и тягучее. За оградой рычал бронтомех. А впереди по дороге, по которой никто не ездил уже лет десять, двигался большой белый фургон. У дома фургон остановился, из него вышли люди и поставили на землю два больших ящика. Последним вышел меднаблюдатель и удивленно и укоризненно покачал головой, когда увидел Бекки. Позади него, непринужденно привалившись к стенке фургона, ждали его помощники.

Меднаблюдатель вздохнул, вернулся в фургон и вылез с каким-то ящиком. Снова поглядел на Бекки, пожал плечом и повернул на ящичке рычажок.

Бекки мгновение колебалась — идти к к морю или к ограде. Затем спокойно свернула налево и побрела по короткой траве к изгороди Государственных Полей.

Меднаблюдатель молча смотрел, как она неуклюже перелезла через проволоку. Бронтомех остановился, но щиток перед бешено вращающимися ножами не был опущен.

Хрупкая сухая фигурка в старинном подвенечном платье неторопливо подошла к челюстям огромной машины и исчезла, оставив после себя лишь белое облачко пудры, похожее на дым.

Mанья

Легенда — уникальная штука; она индивидуальна, потому что передается от одного индивидуума к другому и так далее, и так далее. Легенда о Властителе Небес, рожденном в 5629 году Энтропии, будет расти и процветать — или росла и процветала с тех самых пор. (Неопределенность этого утверждения порождается неопределенностью самой сути времени. В 2086 году, когда мечта Уэллса о машине времени реализовалась, обнаружилось, что путешествия в прошлое невозможны — временные парадоксы не позволяют. Однако был сделан вывод, что путешествия в будущее возможны на основании того, что путешественники вместе с их машинами не возвращались назад. Вытекающие из этого умозаключения были таковы: они не возвращаются, потому что раз путешественник физически присутствует в будущем, обратный путь невозможен, поскольку временные парадоксы не позволяют путешествий в прошлое. Они, должно быть, так и болтаются там, идиоты среди расы суперменов).

Итак, легенда.

В 5629 году Энтропии над возвышенностью Херда в кантоне Гота, в земле, известной как Финистель, вечернее небо осветилось ярким светом. Сумеречные рыбаки фланировали по небу, четыре изумрудных летучих шара раскинули свои сети в ожидании жирных даннетов — сумеречных птиц, возвращавшихся домой к насесту. Вдруг в небе возник ослепительный огненный четырехугольник. Он взорвался, и множество чудесных даров посыпалось из него прямо в джунгли, обрамляющие реку Скро. Говорят, многие из этих даров так до сих пор и не найдены.

В тот же самый миг бог материализовался в раскинутой небесной сети. Высокий белый бог, чья тяжесть повлекла сеть и поддерживающие ее летучие шары к земле. Жители деревни Поли взвыли в отчаянии: поначалу им показалось, что взорвался один из летучих шаров, что неминуемо привело бы к смерти его наездника. Затем, увидев человека в сети, они завопили уже от страха, потому что кожа бога не была нормального зеленого цвета — он был абсолютно белый, как кракса, — лесной волк-альбинос. Все это случилось давным-давно, йентро, как говорят жители Финистеля, у которых практически отсутствует понятие времени. Прошли дни и месяцы, бог уже больше не пугал жителей деревни, им открылась ценность его качеств; этот их новый бог был хорошим, добрым и бесконечно мудрым.

Это была легенда. А теперь факты.

Ученый Дональд Лаклэнд, отвергнутый любовник, отчаявшись из уязвленной гордости затеряться в дебрях Африки, преобразившейся в 2086 году благодаря атомным станциям, пролившим свет на все ее улицы, нашел новый путь к забвению. Он завербовался волонтером в Тревел-Он Инкорпорейшн и за обычное вознаграждение согласился быть подопытным кроликом. Он вошел в Марк-3, не задаваясь вопросом, что произошло с Марком-1 и Марком-2. И решительно двинул рычаг селектора, не заглядывая далеко вперед. (Его глаза были затуманены слезами).

Он материализовался в будущем. И обнаружил, что все вокруг несколько изменилось. Собственно, прежде всего он обнаружил себя на высоте примерно трехсот метров над землей — ландшафт заметно сгладился за прошедшие годы. Как только сила тяжести включилась в действие, чтобы компенсировать эту аномалию, он запаниковал и выпрыгнул из уже не работавшего Марка-3, который буквально рассыпался за его спиной на части, разлетевшиеся во всех направлениях.

Его падение, которое он сопровождал булькающим аккомпанементом ужаса, внезапно остановила упругая сеть. Его пружинисто подбросило, и он повис в сети. Сеть была белого цвета, слегка липкая, со среднего размера ячейками, подходящими для ловли палтуса. Теперь земля приближалась гораздо медленнее, что обнадеживало, и он решился посмотреть вверх. Сложной конфигурации сеть была растянута между поддерживающими ее с четырех углов массивными зелеными шарами. Под каждым из них покачивался в корзине маленький зеленый человек.

Как только он достиг земли и выбрался из сети, его обступила толпа вопящих зеленокожих существ гуманоидного вида. Полагая, что их вопли свидетельствуют о кровожадности, он потянулся к своему лазерному пистолету и обнаружил, что его там нет. То есть он мог быть где угодно. Он стиснул кулаки и приготовился умереть как мужчина. Но, к счастью для Лаклэнда, толпа была движима не голодом, а благоговением. Лаклэнд был чем-то запредельным их опыту: огромный, белый — наверняка, бог. Легенды гласили, что, если бог когда-нибудь явит себя простым смертным, он, конечно, сойдет с небес. Маловероятно, что он выполз бы из какой-нибудь дыры в земле — богам такое не подобает. Ситвана, как говорят местные.

Словом, Лаклэнд получил первостатейное чествование и триумфально заново родился в деревне Поли. Этой ночью было проведено великое празднование, и новому богу было предложено несколько маленьких зеленых девушек, от которых он, к вящему разочарованию всех, отказался. Не могли же поселяне знать, что он уже жалел о своей эскападе и жаждал чего-то гораздо больше и белее, по имени Марион. Они впихнули в него еще одну порцию супа из птицы и повесили противные гирлянды на шею. Они хотели приветствовать его как следует. Они хотели, чтобы он остался. Он был их талисманом, их амулетом, их манья. Он, вне всякого сомнения, должен был быть более могущественным манья, чем те, которыми владеют их враги, мерзкие Херде. Не говоря уже об этих вонючках Бреда. При некотором везении он может оказаться самым сильным манья во всем кантоне Гота, сеющим страх в потрохах их врагов. Он, несомненно, посеял страх в их собственных потрохах, а разве они не самый храбрый народ во всем Финистеле?

Прошел месяц с тех пор, как Лаклэнд осел здесь и освоил язык до такой степени, что мог убедить жителей Поли в своих добрых намерениях.

— Бог Лаклэнд, когда ты поведешь нас против Хердов? — спросил его деревенский староста Донго одним солнечным весенним утром. И указал ему на большую, высотой метров двести, скалу в отдалении. Лаклэнд вздрогнул, не переставая жевать птичью ножку.

— Я человек мира, — ответил он. К тому же Лаклэнд боялся высоты. — Я пришел, чтобы убедить все деревни жить в гармонии.

— Сейчас весна, наши молодые мужчины неспокойны, — продолжал Донго. — Мы становимся сытыми и мягкотелыми. Легкая добыча для Хердов, которые едят человечину. К тому же, женщины Хердов очень привлекательны.

Ака, капитан летучих шаров, присоединился к дискуссии.

— Прошлым вечером Херды собрались на вершине горы, — сказал он мрачно. — У них луки и стрелы. Они стреляли в мой шар, но промахнулись.

— Женщины Бреда тоже привлекательны, — добавил староста задумчиво.

— Атта, атта! — Согласно закивал капитан.

— А к какой ... э... расе они принадлежат? — спросил Лаклэнд, тоже задумчиво. И посмотрел на маленького зеленого Аку с внезапным интересом.

— Расе?

— Ну, какого они цвета? — раздражение боролось в Лаклэнде со смущением. — Насколько большие?

— Как мы, Ваша Божественность. Красивые.

— А-а-а. — Лаклэнд посмотрел на них строго. — Я уже говорил вам, что все люди братья. Это нехорошо — воевать со своими братьями.

— Женщины нам не братья, — заметил Донго не без логики. — И не сестры даже, если они из другой деревни. В этом ты можешь быть уверен.

Позже Лаклэнд разговаривал с Акасетте, дочерью воздушного капитана.

— Почему ваш народ только и думает, что о войне? — спрашивал он ее.

Маленькая девочка посмотрела на него удивленно:

— Война — это путь, — ответила она просто, словно повторяя аксиому. — Ситва.

Акасетте исполнилось девять — она достигла девичества и в связи с этим носила яркую блузу поверх саронга, выкрашенного в желтый цвет при помощи грязи фланга. Когда она склонилась вперед, чтобы проиллюстрировать свои слова, рисуя палочкой в пыли, ее маленькие зеленые груди показались в низком вырезе. Лаклэнд вздохнул.

— Это не путь, ситвана, — сказал он. Ему нравилась Акасетте, он проводил многие часы, беседуя с ней. Она была не испорчена, но находилась под слишком сильным влиянием своего примитивного окружения. Она повторяла эти идеи касательно войны, словно заучила их наизусть, но не понимала их смысла. У него еще было время, чтобы привить ей другие.

— Страна большая, — продолжил он. — Еды достаточно для всех. Каждый может жить в мире, если захочет. Никому не нужно умирать. В земле, из которой я пришел, йентро, никто не воюет и машины делают всю работу. Жизнь прекрасна, потому что у нас больше нет войн, и теперь мы можем достичь счастья. Когда-то и мы убивали друг друга и даже построили машины, которые могут убивать много людей зараз. Но теперь этих машин больше пет. Нет даже луков и стрел.

— Зачем же ты пришел сюда, бог Лаклэнд?

И он рассказал ей историю о Марион, что было с его стороны довольно неосмотрительно.

— А, так ты ищешь женщину, — сказала Акасетте. — У нас много женщин, и ты будешь очень счастлив.

Она смущенно улыбнулась:

— Я сама буду женщиной, готовой к постели в течение года, и я буду искать мужчину.

Лаклэнд осмотрел ее и погрустнел. Она была маленькой зеленой девочкой, хотя с тех пор, как он оказался здесь, прошло уже много времени, и его привыкающему глазу они теперь казались не такими уж зелеными. Но жизненный цикл этих людей слишком уж короток! Она была маленькой зеленой девочкой, он знал, и останется таковой до тех пор, пока маленький зеленый мужчина не возьмет ее в свою постель. Он будет удивляться тому, как они, столь юные, могут себя так вести — и думать о ней хуже от этого. Но очень скоро она превратится в маленькую старую зеленую женщину, а затем умрет. Он оперировал совершенно другой шкалой времени. Он просто сам был другим...

— Я бог, — сказал он, но в его голосе не было гордости.

— Прости меня, — ответила она, пристыженная собственным безрассудством, — но ты же будешь продолжать меня учить пути своего народа?

В ее голосе была надежда.

— Да, конечно. А когда ты станешь старше и будешь делить постель с мудрым мужчиной, ты научишь его, а он будет учить других.

— И тогда больше не будет войн?

— Никаких войн, — уверил ее Лаклэнд. Впрочем, сам он никакой уверенности не чувствовал.

Весна постепенно перешла в лето, и была заслуга Лаклэнда в том, что копья Поли так и оставались не запятнанными кровью. Вечерами он разговаривал с поселянами и его светлокожее лицо алело в свете костра, когда люди слушали его у дверей своих двелд. После полудня молодые мужчины потрясали своими копьями, поглядывая в сторону Выси, но потом снова наступал вечер, воздушные шары опускались с неба со своей добычей — наступало время для еды и бесед.

— Если вы натянете свой лук вот так, — объяснял Лаклэнд, — и ввернете сюда стрелу, вот так, а потом станете вращать ее туда-сюда по сухой деревяшке, то сможете легко добыть огонь. Лес слишком влажный, трудно разжечь костер, высекая искру при помощи камня, если у вас сырые дрова. Вот для чего вам луки. Это машины мира. Я еще расскажу вам об ужасных белых бомбах и о том, как мои люди приручили их...

Так все и продолжалось, и ежегодная весенняя война была предотвращена. Время от времени Акасетте, послушная ученица, тоже пыталась обращаться к собирающимся вокруг костра, но не пользовалась успехом у своей аудитории. Она была ребенком, и ее краткие выступления в пользу мира во всем мире были восприняты как оскорбление в адрес старших. Только ее близость Лаклэнду удерживала слушателей от грубых слов в ее адрес за неуместную наглость.

— Она позорит нас, — объяснил Донго. — Она ребенок, ей неведома слава битвы.

— К тому же, — добавил Лумбо, сборщик сетей, — она не знает и глубокого леса, где обитает прангл в своей гигантской паутине. Когда я отправляюсь с моими людьми в лес, чтобы собирать эти сети для небесных ловцов, нужно, чтоб мои люди знали, как пользоваться копьями. Оружие предназначено не только для войны.

Пранглом назывался гигантский плотоядный паук, развешивающий среди деревьев свою сеть. Он, конечно, приходит в негодование, когда кто-то пытается забрать его паутину, чтобы использовать ее для других целей.

Залитый кровью разведчик прибыл в деревню и рухнул перед входом в двелду Донго.

— Люди из Бреды готовятся к битве, — выдохнул он, — и у них есть могущественный манья.

— У нас тоже! — ответил Донго уверенно, имея в виду Лаклэнда. Он принес свое копье из избушки и поплевал на его кремниевый наконечник, полируя его. Он осмотрел истекающего кровью вестника, прикидывая, не проще ли попрактиковать на нем удар копьем: раненый был обузой, для выздоровления ему потребуется вода и пища.

— Постой-ка! — Лаклэнд обратился к вестнику. — Что это еще за манья?

— Могущественный манья, — повторил человек. Он говорил быстро, но все не заканчивал фразу, оттягивая, как он справедливо полагал, и свою смерть. — Он разрушил деревню Бурри. Двелды переломаны, люди убиты. Кроме женщин. Женщины исчезли. Там ужасный смрад.

— Какой именно манья? — допытывался Лаклэнд терпеливо, словно перед ним была целая жизнь.

— Кракса-кракса, — прохрипел вестник, сделав рукою жест, словно пришпиливая что-то к земле.

Кракса, гигантский белый волк, был ужасом тропического леса, его боялись даже больше, чем прангла. Он был, как рассказали Лаклэнду, вдвое выше человека, с непроницаемой для копья шкурой. Он убивал быстро и беззвучно, выпрыгивая из темноты, как белая вспышка, и мгновенно пожирая жертву. У него были огромные клыки цвета слоновой кости и красные, как угли, глаза. Лаклэнд никогда не видел никаких следов его существования — хоть бы и циклопических экскрементов. Он не был особо скептичным по своей натуре, однако, в существование кракса не очень верил.

— Они его приручили?

— Он слушается команд воинов Бреды, — подтвердил посланник. — И есть еще кое-что.

Он добавил это поспешно, заметив, как дернулось копье Донго.

— Ну так говори, — бросил вождь.

— Когда я лежал в засаде, я слышал, как они разговаривали между собой. Теперь, когда у них есть могущественный манья, они хотят захватать Гота. Захватить Поли и даже Краа на побережье. Вот что я услышал.

— Захватить Краа?! — Донго был поистине возмущен. — Это же наша столица. Краа — столица всего кантона, она собирает дань и налоги.

— И вы платите им, надо полагать? — высказал предположение Лаклэнд.

— Конечно, — утвердительно кивнул Донго. — Правда, сборщик налогов на обратном пути заболел и умер. Что поделаешь, таков путь, ситва. Но заявлять о захвате Краа?!

— Но для начала они хотят разделаться с Поли. У них есть план! — добавил разведчик нетерпеливо.

— Что за план?

— Я расскажу, всему свое время. — Вестник выказал предусмотрительность. — А сейчас я слишком слаб и нуждаюсь в отдыхе.

Донго отрядил для него оборудованный по последнему слову двелда и двух цветущих молодых сиделок для его скорейшего выздоровления. Пока вестник был на своем смертном одре, Лаклэнд решил поговорить с Акасетте.

— Если бы ты захотела покорить деревню, что бы ты сделала?

Девочка посмотрела на него с удивлением:

— Но у меня уже есть деревня.

Это была чистая правда: практически все юноши поселения восторгались ее расцветающими формами и считали дни до ее совершеннолетия. (В тех пределах, в каких молодежь Поли вообще умеет считать). Даже сам Донго время от времени покровительственным жестом клал руку на ее голову.

— Я не то имею в виду. Если бы ты была врагом и хотела бы уничтожить нас.

Она нахмурилась в замешательстве от самой этой идеи, но вскоре ее черты разгладились.

— Я бы подожгла поля глобба. Из-за ветра огонь перекинулся бы на деревню.

Глобба росли на юго-западе деревни. Это были гигантские, наполненные водородом шарообразные растения. Покачиваясь на единственном стебле, они парили в нескольких метрах над землей. Поселяне культивировали глобба для собственных нужд: когда те достигали диаметра в десять метром, их использовали в качестве воздушных шаров ловцы даннетов — сумеречных птиц.

— Нам нужно защитить глобба, — сказал Лаклэнд.

План воинов Бреды так никогда и не был раскрыт, поскольку посланец умер от потери крови, выжав всё, что возможно из своих последних ночных часов. Молодые сиделки принесли эту весть Донго.

— Неважно, — легкомысленно произнес он. — У Бога Лаклэнда есть план. Мы в безопасности.

Он заложил руки за пояс:

— Он случайно не упоминал о планах воинов Бреды в отношении нас?

— Он не говорил об этом, — ответила старшая из сиделок. — Он был человеком дела, а не слов.

— До самого конца! — добавила младшая с восхищением.

— Соберите женщин. Есть работа, — приказал Донго экс-сестрам милосердия.

По традиции работа выполнялась женщинами, тогда как мужчины воевали, защищая деревню. Такая система, как было выяснено, вела к уменьшению количества войн. Группка женщин, экипированная деревянными лопатами, была распределена но периметру поля глобба с указанием копать под надзором Лаклэнда.

— Есть среди работниц кто-то на твой вкус, бог Лаклэнд? — спросил Донго, оглядывая обнаженных по пояс, работающих женщин.

Лаклэнд посмотрел на него с подозрением:

— Они хорошо работают. Но где же все мужчины? Нам нужно больше людей, чтобы копать быстрее.

— Это не путь, ситвана, — ответил Донго твердо.

Примерно две дюжины глобба покачивались над полем. Тщательно культивируемые и удобряемые человеческим навозом, они были разного возраста и размера. Когда придет время, их используют взамен старых воздушных шаров. Степень зрелости тщательно оценивал один из старейшин — Убато. Знаком признания его мастерства был тот факт, что он дожил до столь преклонного возраста. Дело в том, что созревающие глобба отрываются от своих корней, поднимаются в небо и, взрываясь, рассеивают споры над обширной местностью. Это представляло явную опасность для ловца даннетов: поднимаясь в небо на перезревшей глобба, он рисковал быть рассеянным вместе со спорами. Предшественник Убато был виновен в подобной ошибке и казнен в соответствии с традицией. А традиция состояла в том, чтобы отправить виновного в небо на шаре глобба, опутанном сетью прангла, которую поджигали снизу. Когда шар поднимался метров на шестьдесят-семьдесят, пламя как раз достигало человека на верхушке шара. И у него был выбор — сгореть или броситься вниз. Конечно, если к тому времени глобба не взорвется. Таков путь, ситва.

Но Убато был способным, везучим и потому уважаемым, несмотря на конвульсии: его правая рука, которой он тестировал корни глобба, время от времени дергалась, словно прикасалась к проводу высокого напряжения.

Акасетте присоединилась к Донго и Лаклэнду.

— Ты не копаешь? — спросил ее Лаклэнд.

— Я еще не женщина, поэтому освобождена от этой работы. А зачем копать?

Лаклэнд принялся объяснять:

— Мы копаем траншею вокруг поля глобба. Потом мы установим на дне траншеи острые пики, после чего закроем их ветками и присыплем почвой так, чтобы было не отличить от окружающей земли. Когда воины Бреды придут, чтобы поджечь поле, они упадут в траншею на пики и умрут.

— Или только ранят себя, — заметил Донго с надеждой. — Тогда мы вынуждены будем проявить милосердие и казнить их. Это прекрасный план, бог Лаклэнд.

— Вы никогда не использовали этот метод для охоты?

— Мы никогда не охотимся. Мы небесные ловцы, — сказал Донго. И добавил презрительно: — Охота для собак. А нам нужны птицы.

Пошел сильный дождь, и женщины теперь совершенно разделись. Маленькие, зеленые, нагие, они выглядели как очень занятые дриады.

Акасетте была в беспокойстве:

— Бог Лаклэнд, ты уверен, что это защитит глобба от манья?

Лаклэнд улыбнулся снисходительно:

— У воинов Бреды нет никакого манья, Акасетте. А если и есть, то лесной волк кракса умрет в траншее, как и человек. И даже если он перепрыгнет через траншею, у него не будет с собой огня, чтобы поджечь глобба.

— У кракса-кракса есть огонь, — возразила Акасетте. И указала вверх, в черное небо и сочащиеся водой облака. — Белый огонь с неба поражает быстро и страшно, как кракса.

Лаклэнд рассмеялся:

— Молния ударяет только в высокие деревья. И воинам Бреды не под силу контролировать такое. Скажи мне, кракса-кракса поражал глобба когда-нибудь раньше?

— Нет, — признала Акасетте.

В течение пары дней траншея была закончена, пики внутри установлены, сверху разбросаны листья и ветки. Ловушка была готова. Донго хотел проверить ее эффективность, устроив пробный пуск — с забегом волонтера. И уже готов был назвать имя, но Лаклэнд отговорил.

Обитатели Поли были в полном восторге от ловушки.

— Все мужчины Бреды — охотники! — завопил один из воинов, пританцовывая перед вечерним костром. — Думается мне, мы сможем расставить такие ловушки на их охотничьих тропах в лесу. И тогда многие умрут от ран.

— Так же, как и мужчины Хердов, — присоединился к нему другой, — Те, что ловят клыкастого окуня в реке Скро. Наша команда может пробраться в Высоты Херда и вырыть ямы у верховьев реки. Я пойду и вырою ямы сам, несмотря на то, что я мужчина, — добавил он, движимый энтузиазмом.

— О, ради бога... — пробормотал Лаклэнд. Он стоял высокий, багровый в отсветах костра.

— Слушайте меня, мой народ! — обратился он к ним, и настала тишина. — Я уже говорил вам, что до тех пор, пока я остаюсь с вами, ваш манья и ваш бог, народ Поли не будет развязывать войну.

— Но ловушки вокруг поля глобба — это и есть война, — сказал кто-то из толпы. — Хорошая война, не опасная для нас...

— Есть разница! — завопил Лаклэнд. — Разница между защитой и нападением. Между хорошим и плохим.

— Что за разница? — раздался голос.

Лаклэнд голову сломал в поисках простых слов:

— Атака идет первой. Если вас атаковали, вы защищаете себя, это ваше право.

— Воины Бреды думают, что у них есть право атаковать, — сказал Донго. — И мы думали так же, до того как Ваша Божественность не появилась. Значит, ты забрал у нас это наше право?

— У Бреды нет прав атаковать, — ответил Лаклэнд с нажимом.

Донго вздохнул:

— Может, Ваша Божественность возьмет на себя труд сообщить им об этом? Нутром чую, это будет гораздо лучше, услышь они это от такого, как ты.

Не видя другого выхода, Лаклэнд согласился.

— Я скажу им, слышите?! — прокричал он. — Завтра мы отправимся в деревню Бреда с миссией мира. Я поговорю как следует с их вождем — и мы придем к соглашению, чтобы они никогда больше не атаковали Поли, и не разрушали двелды, и не крали женщин. В тех землях, откуда я пришел, мы именно так разрешаем все сложные вопросы, ситва. Переговоры, а не битва. И все счастливы.

— Атта, атта! — прокричал Донго.

В рядах женщин послышалось недовольное бормотание.

— А зачем тогда мы копали ямы? — угрюмо спросила одна из них. — На моих ладонях теперь мозоли размером с глобба!

Ропот согласия последовал за этой жалобой.

— Мелкие животные теперь не смогут попасть на поле, — ответил Лаклэнд. — И помните, есть и воины Хердов, с которыми еще предстоит иметь дело.

— Они стреляли из луков по моему оборудованию, — высказался Ака, капитан воздушных шаров, — но промахнулись.

— Если мы заключим мир с Бреда, — размышлял вслух Донго, вдохновленный новой стратегией, — то мы можем вместе напасть на Хердов как союзники.

— Все это дело будущего, — сказал Лаклэнд, избегая дискуссии.

К следующему утру миссия мира была готова к старту.

— К сожалению, я не могу присоединиться, — заявил Донго. — Из-за недомогания алка мне придется остаться в моем двелда. Как бы то ни было, бог Лаклэнд, будь уверен, мысли мои всегда с тобой. Навеки.

С этими словами он исчез в своем домике, поглаживая живот. Лаклэнд окинул взглядом свой миссионерский отряд, который теперь состоял из семи человек.

— Странное дело, эта болезнь алка, кажется, передается от человека к человеку, — заметил один из семи и потер рукой живот.

— Марш! — проорал Лаклэнд и направился в лес.

Деревня Бреда располагалась на дальнем берегу реки Скро, километрах в десяти от Поли. Первый раз Лаклэнд зашел так далеко вглубь леса, и здешняя влажная тишина его нервировала. Здесь было мало птиц.

— Всех пожрал мерзкий прангл, — проинформировал его проводник. Это был Лумбо, собиратель сетей, знающий все о пранглах. Все остальные члены команды дрожали и стучали зубами, как того требовал ритуал. Паутина прангла была повсюду. Серая, липкая, она свисала между ветвей, поддерживаемая более толстой, сочащейся нитью. Огромные пранглы наблюдали за их продвижением, вращая выпученными глазами. Внезапно один из них скользнул из укрытия в надежде на поживу, раскачиваясь на хитиновых ногах, — гигантское округлое тело с маленькой головой было целиком покрыто жесткой рыжей щетиной. Лумбо явно наслаждался эффектом, который произвел прангл своим появлением на его товарищей.

— Сначала они хватают, а потом кусают, — подлил он масла в огонь. — И ваше тело раздувается, как глобба, и синеет. И тогда они высасывают плоть, оставляя пустой мешок кожи — легко нести. Я так потерял трех людей в этом сезоне, мало что осталось от них для кремации.

Лаклэнд почувствовал облегчение, когда деревья поредели и отряд вышел наконец на берег реки Скро.

— Здесь полно клыкастых окуней, — объяснял Лумбо, направляясь вверх по течению. — К счастью, здесь есть мелкий брод. Люди Херда едят их — постыдный способ существования. Когда Бреда станет нашим союзником, вместе мы укажем Хердам лучший путь.

Но, подумав, он добавил с неприязнью:

— Правда, мужчины Бреды охотятся. Это тоже весьма неприятно. Они даже едят грантера-кряхтуна, а он на вкус прямо как человечина, если ее как следует приправить.

Лаклэнд решил воздержаться от вопросов и сконцентрироваться на том, чтобы удержать равновесие: они как раз переходили через бурлящий поток, переступая с камня на камень. Гигантский лобстер жадно щелкал щупальцами в их тени. Уже был полдень, когда проводник поднял руку, делая Лаклэнду и его команде знак остановиться.

— Я чую запах Бреды, — заметил он, хоть в этом и не было никакой нужды.

Лаклэнд начал всматриваться сквозь деревья. Деревня была такая же, как и Поли. Несколько изумрудных детей играли в грязи. Небо прояснилась, и на солнце от лиственных крыш шел пар.

Женщины сидели на порогах своих домиков и болтали. Мирная картина. Лаклэнд двинулся вперед.

— Идем, — сказал он.

— Мы тут останемся, — заявил Лумбо, явно нервничая.

Лаклэнд с неудовольствием оглядел съежившихся вояк и в одиночку направился к стоящим по кругу двелдам, крича приветствия. Его появление в деревне вызвало секундное замешательство: женщины повскакивали на ноги, подхватывая детей, и настороженно смотрели на него.

— Я — бог Лаклэнд из деревни Поли! — промолвил он величественно. — Отведите меня к вашему вождю.

— Наш вождь далеко, — ответила одна из женщин. — И все наши мужчины.

— Мы наслышаны о тебе, большой человек, — сказала другая, — но мы не боимся!

Она осмотрела его с интересом.

— Мы тут одни женщины, без всякой защиты. И ты, конечно, можешь использовать это на свой мужской манер, — сказала она, словно делая приглашение. — Но когда наш вождь вернется со своим могущественным манья, ты будешь уничтожен, будь ты бог или нет. И деревня твоя тоже.

— Что ты имеешь в виду?

Женщина улыбнулась:

— С сегодняшнего дня не будет больше никакой Поли. Наш вождь обещал.

Она подумала немного:

— А раз тебе все равно некуда идти, бог Лаклэнд, оставайся пока с нами. Если ты доставишь нам удовольствие, мы можем порекомендовать нашим мужчинам проявить милосердие, когда они вернутся. Мы наслышаны о твоей мудрости — зачем тебе связывать себя с Поли? Деревни строятся, потом разрушаются. Ситва.

Лаклэнд покинул Бреду бегом.

— Скорее! — крикнул он своим трясущимся последователям. — Назад, в Поли, воины Бреды нападают!

Однако они проявили явное нежелание.

— Так это же значит, они оставили своих женщин в деревне, — рассудил Лумбо. — Одних.

Лаклэнд оскалился и пнул его.

— Пошли!

Они покрыли расстояние до Поли в рекордно короткий срок и оказались на месте еще до темноты. К их удивлению, деревня все еще была цела. Акасетте подбежала, приветствуя Лаклэнда.

— Ты здесь, — сказала она, словно это было чудом.

За ней подошел Донго.

— Принес весть о мире? — спросил он.

— Увы, о войне, — ответил Лаклэнд. И оглядел лес в сгущающихся сумерках вокруг деревни. — Вы не видели никаких признаков воинов Бреды?

Вождь тоже посмотрел во мрак, явно нервничая:

— Нет.

Он помолчал мгновение, а затем спросил:

— А ты почему смотришь в сторону леса, бог Лаклэнд?

— Думаю, он скрывает воинов Бреды.

— Унк! — воскликнул вождь в явном смятении.

— Донго, — терпеливо произнес Лаклэнд, — я никак не могу тебя понять. То ты жаждешь войны, то вдруг ратуешь за мир. Скажи мне прямо сейчас: чего ты хочешь?

Но вождь внезапно был избавлен от необходимости отвечать: издали донесся пронзительный крик.

— Поднимай воинов! — вскричал Лаклэнд. — Бреда атакует!

Вдруг раздался взрыв — бам! — и яркий столб огня поднялся в чернеющее небо.

— Они поджигают поле глобба! — вокликнул Донго. — Вот тебе и польза от канав, бог Лаклэнд!

Он побежал по кругу двелд с воплями, поднимая вялых от сна юношей, размахивая копьем и подталкивая острием тех, кто задерживался у костра. Мгновенно сформированный отряд под предводительством Донго направился в сторону пожара и вскоре исчез из виду.

— Разве ты не идешь с ними бог Лаклэнд? — спросила Акасетте.

Он посмотрел в ее встревоженное лицо:

— Я останусь здесь, защищать женщин. Скажи им, чтобы они приготовили ножи.

— Зачем?

— Чтобы сражаться. Чтобы умереть, если придется.

— Мы не сражаемся, — сказала Акасетте просто. — Мы работаем. Если наши мужчины потерпели поражение, мы уходим с победителями. Ситва. Мужчины все одинаковы — что те, что другие.

Пламя поднималось все выше, и шум битвы нарастал. В просветы между двелд Лаклэнд видел маленькие силуэты, то и дело мелькающие на фоне пламени, разя, рубя. Потом настала пауза, шум битвы стих, не считая глухих звуков взрывающихся глобба. Затем послышался триумфальный хор голосов. Лаклэнд напрягся, хватаясь за копье, — и одновременно кучка вопящих людей ворвалась в деревню. Он с опаской смотрел, как они приближаются. Это были воины Бреды. Они горделиво остановились посреди круга двелд, высоко держа копья. Их вожак с лицом, раскрашенным желтой грязью фланга, издал победительный вопль.

— Поли теперь принадлежит нам! На колени перед вашими повелителями, вы, женщины!

Он поймал взгляд Лаклэнда.

— Ты, бог Лаклэнд! — воззвал он. — Мы слышали о тебе так много. Подойди ко мне и преклони колена, а потом почувствуй мощь нашего манья.

Он взмахнул рукой, в ней что-то блеснуло.

— Господи Иисусе, — пробормотал Лаклэнд, увидев это.

Пока Лаклэнд пребывал в замешательстве, гномья фигура вожака Бреды приблизилась к нему неловкой трусцой. Он воздел правую руку и крикнул:

— Умри, бог!

Ужасное пламя вырвалось из его пальцев. В ту же секунду маленькое легкое тело влетело прямо в Лаклэнда, и тот упал, чувствуя страшное шипение человеческой плоти. Он пытался вскочить, бежать, но вдруг цепкая невесомая сеть опутала его. Яркая вспышка взорвалась в его голове, и за ней последовала долгая чернота.

— Сожалею о твоей ране, — сказал Донго. — Мои молодцы напали, поражая все подряд, чтобы уж наверняка.

Лаклэнд приподнял раскалывающуюся голову и оглядел тусклый интерьер зловонной двелды.

— Что произошло? — спросил он.

— Мы победили воинов Бреды благодаря хитроумному плану Ака, нашего капитана воздушных шаров. Он со своими ловцами как раз спускался с вечерним уловом и сообразил, что происходит внизу. Когда все воины Бреды собрались посреди деревни, он обрезал сеть прангла, и она упала, опутав всех, кто в нее попал. Тогда мои люди, которые предусмотрительно попрятались, ринулись в атаку, — заключил Донго горделиво.

— Мы даже захватили их могущественный манья, — добавил он. — Тот, что может зажечь глобба на расстоянии. И мне кажется, что и людей тоже.

Он показал Лаклэнду кусок сверкающего металла. Лаклэнд молчал.

— Великое оружие, гораздо лучше, чем лук и стрелы, этот кракса-кракса. Достойная, пожалуй, твоей собственной культуры, о которой ты столько рассказывал нам, бог Лаклэнд. Правда, у вас нет оружия, — поправился он. — Вы не сражаетесь. Как бы то ни было, манья теперь наш, и он принесет нам великую пользу.

— Я возьму его, — сказал Лаклэнд твердо, протягивая за ним руку. Хорошо было снова почувствовать лазерный пистолет в своей руке. Он сунул его под грубую подушку.

Лаклэнд огляделся вокруг — его окружали маленькие фигуры: Донго-вождь, Ака, капитан воздушных шаров, Убато, специалист по глобба. Все они смотрели на него, будто ждали, что он скажет что-то про оружие.

— Пусть придет Акасетте, — попросил он, чувствуя потребность в понимающем слушателе.

— Акасетте не может прийти, поскольку умерла, — грустно сказал ее отец Ака.

— Что?

— Она бросилась вперед, закрывая тебя, и приняла на себя магию манья, — объяснил Донго. — Это был могущественный удар, и она сгорела, как куст. Ситва. Как бы то ни было, в ней мало ценности. Женщина. Вернее, даже и не женщина еще — непригодна к тому, чтобы взять ее в постель.

Лаклэнд почувствовал, как слепящая влага затуманила его глаза.

Кнут, Ушко И Крюк

1

Весной, по вечерам, я частенько спускаюсь к малому причалу в Доллар-Бэй и наблюдаю, как работают Прикрепленные на лодках своих хозяев. Я болтаю с ними, пока они скребут, красят и наводят глянец, и пытаюсь понять их помыслы и настроение. Большей частью они веселы и бодры. Редко встретишь человека, который откровенно сожалеет о том, что выбрал Прикрепление. Да Прикрепленного не всегда и узнаешь среди Государственных Заключенных — на грязных работах в эллингах все носят одинаковую спецодежду с буквами «ГЗ» на груди и спине.

Пожалуй, самым интересным из них был Чарлз, Прикрепленный Дуга Маршалла. Он частенько работал даже по выходным. Что-то чистил и полировал, готовил катер к предстоящему сезону, в то время как Свободные фланировали по набережной, и за их словоохотливыми женушками семенили причудливые морские зверушки. Каждый стремился перещеголять других достоинствами своей изящной лодки, а жены судачили о новинках камбузного оборудования. Они стояли возле катеров, нежно пошлепывая и поглаживая их, словно любимую скаковую лошадь, и отдавали распоряжения Прикрепленным.

Иногда приходила даже Кариока Джонс. Однажды она явилась в платье из шкурок слизнекожика, которое я сшил для нее прошлой осенью. Платье из этих шкурок меняло окраску в зависимости от эмоционального состояния человека, и сейчас оно порозовело, лишь только Кариока увидела меня. Морщинки вокруг ее жестких черных глаз засвидетельствовали спрятанную улыбку.

— Признаться, зная ваши убеждения, удивлена вашему появлению, — сказала она вместо приветствия.

— Люблю смотреть на лодки.

— Да, но эти... люди, мой милый... Они просто ужасны!

— Не хуже, чем все остальные, полагаю, — коротко ответил я, желая поскорее закончить разговор.

После одного случая в прошлом году большинство жителей Полуострова относилось к ней с подозрением. Это явилось тяжелым ударом для бывшей звезды экрана. С тех пор Кариока Джонс, по общему мнению, стала совсем другим человеком и развернула бурную общественную деятельность, что неудивительно для женщины ее характера и энергии. Все предсказывали, что ее скоро изберут председателем «Общества врагов Прикрепления», которое в последнее время заметно активизировалось на Полуострове.

Как-то в пятницу, в разгар майского дня, я оставил ферму слизнекожиков на попечение Дэйва Фройлиха, моего Прикрепленного, и, прогуливаясь, направился к гавани. Лодки ужи были и основном покрашены, и ГЗ работали на палубах и внутри — полировали медь, перебирали двигатели. Два десятка глиссеров стояли в ряд на изящных подпорках.

Чарлз работал на палубе — смазывал массивные ролики Ушка. Я подошел к нему и поздоровался. Он оторвался от своего занятия.

— Привет, Джо.

Вот именно за это он мне и нравился. Он относился ко мне, как к равному, без обычной для Прикрепленных искательности или холодной вежливости. В отличие от моего помощника Дэйва, который неизменно обращался ко мне «мистер Сагар», сколько я ни просил называть меня по имени. Дэйв — хороший человек, но будет ненавидеть меня до конца своего срока. Эта ненависть не носит личного характера, просто я — Свободный...

— Когда собираетесь спускать на воду? — спросил я Чарлза.

— Недели через три, полагаю.

Он встал, вытер руки о спецовку и потащил Ушко за огромную стальную петлю, пока оно не вышло по обильно смазанным направляющим футов на восемь из корпуса. Чарлз подмигнул мне и постучал маленьким молоточком — металл загудел, словно колокол.

Ходили слухи, будто бы прошлым летом где-то на юге треснуло Ушко. Воднопланерист должен быть абсолютно уверен в своем снаряжении...

Чарлз легко толкнул Ушко, и четыреста двадцать футов титанового сплава мягко, без зазора ушли в корпус.

Чарлз занялся Кнутом, который тянулся до маленького швартовочного бакена — расстояние около восьмидесяти ярдов. В этот год все покупали новые ультрафибровые; они неподвижно растянулись параллельными зелеными стеблями.

— О чем ты думаешь, Чарлз, — спросил я с любопытством, — когда Дуг летит и Ушко захлестывает Крюк?

Он усмехнулся, вводя смазку в узел крепления Кнута к упряжи пилота.

— На размышления просто нет времени. Я слишком занят: слежу за Кнутом, вывожу Ушко, управляю лодкой и одновременно успокаиваю наблюдателя на корме.

Я тоже улыбнулся. Ну да, я был однажды наблюдателем у Дуга Маршалла и не на шутку перепугался, когда решил, что планер вышел из-под контроля.

— Но об одном я не думаю никогда, — продолжал Чарлз. — Полагаешь, я боюсь, что Дуг разобьется? Так?

— Мне казалось...

— Нет! Надо самому быть планеристом, чтобы это понять. Я им был. Новый спорт, великий спорт. Джо, ты не представляешь себе: парить на крошечном планере, чуть больше тебя самого, со скоростью 250 миль в час!

Чарлз — высокий, светловолосый, загорелый — похож на типичного воднопланериста. И совершенно не похож на Заключенного. Он был обвинен в изнасиловании, совершенном на борту его яхты. Зная Чарлза и обстоятельства дела, я в эту историю не верю. Кажется, судья придерживался того же мнения: Чарлз получил всего четыре года.

Отбыв обязательные шесть месяцев, Чарлз подал на Прикрепление, что на треть укорачивало срок. Дуг Маршалл немного знал его по старым временам и согласился закрепить за собой. Теперь, согласно договору, Чарлз был обязан верой и правдой служить своему хозяину до смерти одной из сторон или до окончания срока — что произойдет раньше.

Жизнь воднопланериста находится в руках рулевого.

Я посмотрел на Чарлза. Все-таки, о чем он думает, когда Дуг летит в хрупком планере...

Например, о смерти Дуга. Ведь в таком случае, по условиям договора, Чарлз становится Свободным.

Или, например, он может думать о том, что Дуг покалечится. И тогда Чарлзу придется пожертвовать своей рукой, ногой, почкой — словом, тем органом, который понадобится для пересадки. Это тоже входит в условия договора...

Чарлз болтал о пустяках и работал, смазывая и проверяя снаряжение Дуга Маршалла.

Сдерживаемое волнение проще всего, очевидно, заметить по тому, с какой легкостью люди обращаются к незнакомым, касаясь темы, которая будоражит сейчас каждого. Именно такая атмосфера царит в порту перед началом спортивного сезона. Мужчины говорили о состязаниях, женщины обсуждали наряды, которые они наденут в день соревнований на приз губернатора, а у их ног сварливо выясняли отношения сухопутные акулы, немецкие овчарки, домашние осьминоги и китайские мопсы. На покатом слипе работа кипела ежедневно, а уж по выходным, когда приезжали владельцы катеров (чтобы помогать или мешать своим ГЗ), на берегу собирались целые толпы.

По воскресеньям я частенько помогал Маршаллу. А потом, вечером, в тускло освещенной каюте мы пили пиво. Втроем. Иногда к нам заглядывали владельцы других лодок, и вечеринки затягивались далеко за полночь.

В последнее воскресенье перед открытием сезона на набережной вновь появилась импозантно одетая Кариока Джонс в сопровождении сухопутной акулы, которая сновала у ее ног. Зверюга здорово вымахала — теперь в ней было около шести футов в длину. Любимица Кариоки Джонс разлеглась рядом с Дутом Маршаллом, который, согнувшись в три погибели, вставлял какой-то шплинт. От акулы несло, как от тухлой рыбы. Вживленный кислородный обогатитель заставлял жабры неприятно пульсировать. Дуг неожиданно увидел зверюгу, резко выпрямился и ударился головой о киль.

Он давно недолюбливал Кариоку Джонс, а теперь взорвался.

— Уберите от меня эту тварь, пока я не проломил ей череп! — Он размахнулся электродрелью, словно дубинкой.

Кариока бросилась вперед и схватила любимицу за ошейник. Дама была в перчатках из слизнекожика (производства моей крошечной мастерской), и я заметил, что они полиловели.

— Вильберфорс совершенно безобиден, — спокойно сказала Кариока. — Право, мистер Маршалл, не стоит так нервничать. Он ни в чем не виноват.

Дуг тяжело сглотнул и постарался взять себя в руки.

— Мисс Джонс, ваш Вильберфорс опасен. Вы, видимо, кормите его свежим мясом. Отправьте его в зоопарк.

— Куда?! — Перчатки на руках Кариоки побагровели, но Дуг невозмутимо выдержал ее взгляд. Она оглянулась в поисках козла отпущения, и тут по трапу сошел Чарлз в тюремном комбинезоне, с любопытством наблюдая за происходящим. Взгляд Кариоки остановился на буквах «ГЗ», и ее глаза вспыхнули. — А вы... вы пользуетесь трудом раба!..

Неожиданная смена темы обескуражила Дуга.

— При чем тут это, черт побери?! — недоуменно проговорил он. — Чарлз мой помощник.

— Прикрепленный! Неудивительно, что вы любите воднопланеризм! У вас же есть человек, предназначенный на запасные части!..

Глаза Дуга расширились. Он беспомощно посмотрел на Чарлза, но тот не произнес ни слова. Даже я не мог сообразить, что сказать. К счастью, помощь была под рукой — в облике секретаря клуба. Он как раз проходил мимо и поспешил вступиться.

— Мисс Джонс, верно ли я понял?..

— А вы кто такой, коротышка?

Лицо Брайса Альчестера, секретаря клуба воднопланеристов, пошло пунцовыми пятнами.

— Кажется, вы употребили выражение, которое мы здесь не любим, мисс Джонс. Я не ошибаюсь? — отважно сказал Брайс. — Я вынужден просить вас покинуть нашу территорию, мадам, вы не являетесь членом клуба.

— Ах вот так! Я пришла сделать официальное заявление: «Враги Прикрепления» будут пикетировать состязания!

Альчестер настойчиво взял ее под локоть. Неохотно удаляясь, она перехватила мой взгляд.

— В самом деле, Джо, не могу понять, что вас связывает с этими рабовладельцами!

Вскоре Альчестер вернулся: штанина была разодрана — след, оставленный обиженным за хозяйку Вильберфорсом.

— Прошу прощения, джентльмены. — Он посмотрел на Чарлза, сглотнул и смущенно продолжил: — И я бы хотел... эээ... извиниться перед вами, Чарлз, от имени клуба.

Чарлз вежливо улыбнулся.

— Мне приходилось выслушивать и не такое.

Вечером, когда мы пили в каюте пиво, я спросил у него:

— А что ты чувствовал, когда Кариока назвала тебя... ну, в общем, ты слышал...

К тому времени я уже немало выпил.

— Все выпытываешь, Джо?.. — усмехнулся он. — Кариока Джонс, по существу, права. Я действительно предназначен на запасные части. Я поставил на кон свое тело, чтобы сократить срок. Но я не возражаю против увлечения Дуга, потому что сам занимался воднопланеризмом. Вот здесь эта дама ошибается... Я знаю, что мы летали бы даже без... запасных частей. Мисс Джонс никогда не поймет этого.

Черт меня дернул обратиться к Маршаллу:

— Предположим, ты разобьешься, и тебе понадобится нога. Ты возьмешь ее у Чарлза? Или проведешь остаток жизни калекой?

— Если честно, — тихо произнес Дуг, — не знаю. И надеюсь, не узнаю никогда.

2

Перед первыми гонками я заразился спортивной горячкой. До сих пор у меня не было ни малейшего желания принимать участие в состязаниях, хотя Дуг намекал, как трудно, мол, найти опытного контролера. Почти все время и уж, безусловно, все вечера — я проводил в порту, помогая в последних лихорадочных приготовлениях.

Кариока Джонс не появлялась, хотя время от времени доносились слухи о пикетировании. Поговаривали, что «Враги Прикрепления» наняли катер и намереваются помешать гонкам, курсируя во время соревнований по заливу под лозунгом «Море принадлежит всем!»

В четверг под влиянием Дуга, Чарлза и нескольких кружек пива я согласился войти в состав экипажа Маршалла в качестве контролера. В тот вечер я засиделся допоздна. Позже в памяти всплыла бурная вечеринка в чьей-то переполненной каюте. Я проснулся в совершенно незнакомом месте с сильной головной болью. Меня мутило. Я поднялся, доплелся до двери и высунул голову на прохладный ночной воздух.

Сделав пару глубоких вздохов, я почувствовал себя лучше и оглядел каюту. На одной из коек лежала полуодетая девица с открытым ртом. Волосы ее были растрепаны, по лицу размазана помада. На шее висел платок из шкурки слизнекожика, и его бледно-коричневый оттенок свидетельствовал, до какой степени она выпала из пространства и времени. Я вспомнил Чарлза, его «статью» и подумал, как легко в наши дни манипулировать законом.

Я тихо прикрыл за собой дверь и застыл на палубе вытащенного на берег суденышка, обдуваемый студеным ветром. Затем я спустился по трапу и почти тут же споткнулся о Кнут и упал. Кнуты делают невероятно легкими и жесткими, особенно улучшенные модели этого сезона. Кончик злополучного Кнута, вероятно, лежал на каком-то ящике, потому что возник гул, от которого, казалось, могли ожить реликты под осадочными породами Полуострова.

Пока я, кряхтя, вставал на ноги, раздался некий шуршащий звук, от которого зашевелились волосы. Эти звуки мог издавать кто угодно сухопутная акула Кариоки Джонс казалась безобидной зверушкой по сравнению с некоторыми одомашненными тварями, которых я видел той весной. По ночам становилось опасно выходить из дома, потому что многие чудища, удрав на волю, бродили по окрестностям.

Я ждал, застыв на месте... Чьи-то легкие шаги, громыхание попавшейся под ноги пустой банки, сдавленное восклицание — по крайней мере, я попытался убедить себя, что это человеческий голос. К моему великому облегчению, звуки удалялись и вскоре затихли. Потом послышалось завывание автомобиля на воздушной подушке — и наступила тишина.

Наутро мы с Дэйвом сделали обход фермы. Кожа наших питомцев была красноватого оттенка, что свидетельствовало о добром здоровье. Когда мы задали корм, зверьки жадно бросились вперед, порозовев от удовольствия. Дэйв даже улыбнулся, что случается с ним нечасто. Потом, заметив, что я проверяю прочность ограды, он сразу принял свой обычный серьезный вид.

— Говорят, вчера на Длинной Косе видели садовую барракуду. Один парень шел вдоль лагуны, а зверюга — вот с такой пастью! — выскочила на него прямо из кустов. Нешуточное дело. По округе разгуливают дикие твари!

— Пожалуй, надо поставить еще один ряд проволоки, — заметил я.

Подъехавшая машина избавила меня от дальнейших размышлений на эту тему.

— Джо, дорогой друг...

Кариока Джонс...

Я давно хотел задать ей один вопрос и сейчас, видя ее, энергичную, взволнованную, не удержался:

— Мужчинам разрешается вступать в вашу организацию?

— Разумеется, — тут же ответила она. — Почему же нет?

— Просто любопытно. По-моему, у вас одни женщины.

— Уж так получается, дорогой друг. Именно мужчины помешаны на этих опасных видах спорта, именно мужчины подвержены нижайшим эмоциям, поэтому...

— Простите, Кариока, но это не так. Далеко не все мужчины увлекаются воднопланеризмом.

— Но вы все заодно! Взгляните на себя, Джо. На словах вы против узаконенного рабства, и все же у вас есть Прикрепленный, и вы на дружеской ноге с такими типами, как Маршалл, которые рискуют чужим здоровьем ради своей забавы. Вы бы не присоединились к «Врагам Прикрепления», даже если бы я вас умоляла, так что я и не пытаюсь.

И вот тут я высказал Кариоке все:

— Дэйв Фройлих — хороший человек, которого я вытащил из тюрьмы, — не получил ни слова благодарности. Я дружу с Маршаллом, потому что он мне по душе, и плевать на его взгляды. Но я никогда не вступлю в ваше общество, даже если Маршалл не прав, в чем лично я сомневаюсь. Не вступлю, потому что окажусь там единственным мужчиной, и люди будут считать меня чокнутым. Кроме того, я не согласен с вашими методами. Независимо от того, что члены вашего общества — женщины, все они принадлежат к типу людей, который мне глубоко противен. Они испытывают садистское удовольствие, причиняя другим беспокойство.

У нее даже рот открылся. Потом Кариока Джонс опомнилась, подумала немного и сказала:

— Вы чересчур серьезно к этому относитесь, Джо. «Враги Прикрепления» всего лишь клуб. Женский клуб, если угодно. Не думаю, что все члены «Общества» принимают его задачи так близко к сердцу, как, похоже, принимаете вы...

Я сменил тему.

— Вы, кажется, пришли по делу...

— Мне надо купить четыре дюжины браслетов из слизнекожиков, — сказала она.

— Четыре дюжины?

— Для членов «Общества». Мы наденем их на завтрашнюю манифестацию, и они продемонстрируют единство наших чувств.

Я представил четыре дюжины «Врагов Прикрепления»; руки взметнулись вверх, браслеты переливаются всеми цветами радуги.

— Вы уверены, что это нужно? — осмелился заметить я.

— Послушайте, Джо Сагар, вы заинтересованы в работе или нет?

Я покорно отвел ее в демонстрационную комнату. Выбирая браслеты, она настойчиво расспрашивала о Чарлзе, о его преступлении, о приговоре. Судя по всему, она пыталась вызвать у себя чувство жалости к этому человеку.

3

Хотя гонки на приз губернатора — первое событие сезона перед основными состязаниями лета, они многое определяют. Победители будут иметь фору и психологически окажутся в выигрышной ситуации. А воднопланеризм, как ни один другой вид спорта, зависит от уверенности. Уверенности в планере, в Кнуте, глиссере, в контролере и рулевом. Это приходит с опытом, но подтверждается и совершенствуется победами.

Основная масса зрителей по традиции собирается вдоль старой каменной дамбы. Сюда стекаются профессионалы, поклонники, любопытствующие, случайные прохожие — и «Враги Прикрепления». В полумиле от спокойных вод залива поднимется черная башня Оси.

«Враги» уже пикетировали, осыпая нелестными эпитетами прибывающие машины с экипажами. Ко мне бросилась женщина, которую я едва знал, и обозвала мою ферму слизнекожиков «плантацией». Это слово, выкопанное «Врагами», очевидно, относилось к ранней фазе человеческого развития. Когда я ответил — довольно слабо, — что ничего не сажаю, она лишь презрительно фыркнула и назвала меня «надсмотрщиком».

Затем появилась Кариока Джонс.

— Боже мой, Джо! — пронзительно закричала она. — Неужели вы собираетесь принять участие в этом мерзком игрище?!

К счастью, нас разъединила толпа, и я был избавлен от неприятных объяснений.

Соревнования на приз губернатора, строго говоря, не являются гонками, потому что судьи не учитывают фактор времени. Но высокие (Скорости заставляют публику воспринимать подобные состязания как гонки. Планер летит до некоей точки в проливе, сбрасывает маркерный буй и возвращается; задача пилота — приземлиться как можно ближе к контрольному бакену прямо у дамбы. Именно финиш в непосредственной близости от зрителей приносит первому спортивному событию сезона огромную популярность.

Когда катера выехали в пролив испытывать моторы, «Враги Прикрепления» собрались у северной оконечности дамбы. Председатель «Общества» — пожилая женщина, чье место, полагаю, рассчитывала занять Кариока Джонс, периодически подогревала их энтузиазм пылкими призывами. Почти пуританская манера держать себя придавала особый блеск ее ораторскому искусству. Мне не были слышны слова, но, судя по реакции ее сторонников, она хорошо знала свое дело. Время от времени в воздух взметались сжатые в кулак руки, но браслеты сохраняли нейтральный бурый цвет. Может быть, окрасятся позже, когда начнутся гонки.

К Оси мчался катер; за ним в воздух поднялся крошечный планер. Толпа затихла. Катер ушел в вираж. На таком расстоянии Кнут был невидим, но о страшном ускорении можно было судить по тому, как пронесся над водой маленький дротик со скоростью 250 миль в час. На мгновение он потерялся на фоне темного острова, затем появился над проливом. Толпа заколыхалась: зрители с биноклями увидели, как планерист бросил маркерный буй и сделал разворот. Дистанция от Оси до маркерного буя тоже учитывалась при подведении итогов, так что пилотам равно важны были скорость и пройденный путь, а не только точная посадка.

Арчер планировал. Он слишком поздно развернулся и сейчас явно недотягивал до бакена. Летя так низко, что по поверхности пошла рябь, он попытался набрать высоту, на миг застыл в воздухе и упал ярдах в двухстах от финиша. Арчер высвободился из упряжи и барахтался в воде, поджидая катер. Зрители вежливо зааплодировали. «Враги Прикрепления» наблюдали молча; все браслеты сохраняли нейтральную окраску: ни багряного цвета отвращения, ни розового — удовольствия. Полагаю, члены «Общества» прилежно выполнили домашнюю работу и узнали, что у Арчера нет Прикрепленного.

Я заметил Кариоку Джонс в тот миг, когда она на меня посмотрела, и внезапно понял, что «Враги» приберегают силы для нашего экипажа. То есть для Дуга Маршалла.

Маршалл надел лыжи. Чарлз сел за штурвал, а я занял свое место на корме. В мои обязанности входило наблюдение за полетом, потому что все внимание Чарлза приковано к Оси. Я кинул быстрый взгляд через плечо и увидел черный столб, торчащий из спокойных вод залива в полумиле впереди. Я повернулся, и Маршалл махнул мне рукой.

— Пошли! — крикнул я Чарлзу.

Взревел двигатель. Кнут поднялся из воды. Лыжи Маршалла опушились пеной, когда он начал двигаться и встал во весь рост, словно вампир с распростертыми крыльями.

Глиссер вышел на редан, и с резким увеличением скорости ощутимо стала действовать подъемная сила. Маршалл скинул лыжи, схватился руками за перекладину впереди, подтянул ноги и завел их под хрупкий фюзеляж. Кнут крепился за нами со скоростью 50 миль в час, лежа лицом вниз под брюхом крошечного планера. Я с трудом подавил дрожь — на меня так действует каждый взлет, с тех пор как ошибся Паттерсон. Паттерсон неловко взял управление — по крайней мере, мы так думаем. Его планер внезапно дернулся, клюнул носом. Кнут разбил носовую часть, заклинил и повел планер в воду все глубже, глубже... Наверное, самым кошмарным было смотреть, как Кнут укорачивается, несмотря на торможение катера. За восемь секунд Паттерсон погрузился футов на пятьдесят.

Такое нелегко забывается.

Маршалл благополучно поднялся в воздух, сделал вираж, заходя к правому борту, и я увидел его лицо, которое сияло радостным возбуждением.

В такие моменты в сознании возникают самые странные идеи. Я неожиданно вспомнил ночные события на катере и подумал, что Дуг Маршалл служит, по всей видимости, основной мишенью «Врагов Прикрепления».

Чарлз сбросил газ буквально на какую-то долю секунды, которая требовалась, чтобы Дуг вышел вперед. Потом наклонился к узлу крепления и легко вставил в гнездо штифт, запирая Кнут под прямым углом к катеру. Мы снова рванулись вперед, и планер лег на параллельный курс со скоростью примерно девяносто миль в час. Мой облегченный вздох потерялся в реве турбин.

— Подходим! — закричал Чарлз.

Я быстро оглянулся и увидел стремительно приближающуюся башню Оси с выступающим черным Крюком. Однажды, кажется, в июне прошлого года, Беннет неправильно определил расстояние и врезался прямо в Крюк...

Чарлз нажал на кнопку, и из корпуса выскользнуло Ушко. Когда гигантская стальная петля вышла, катер накренился, и я подал Маршаллу условный знак.

— Держись! — выкрикнул Чарлз. Я вжался в сиденье, обхватив голову руками.

Ушко наделось на Крюк.

Должно быть, я вскрикнул, когда навалилась тяжесть (мне говорили, что со мной такое случается). Крюк вошел в Ушко и втащил глиссер, мчащийся теперь со скоростью около ста тридцати миль в час, в круг радиусом тридцать ярдов.

В это время я всегда теряю ориентировку и не знаю, что происходит. Я просто съеживаюсь, жду, пока все кончится. Издали я, конечно, наблюдал за этим множество раз, и со стороны все кажется просто. Планер летит с правого борта; когда Крюк зацепляется с Ушком, глиссер резко уходит в сторону. Несмотря на свою жесткость, Кнут сгибается. Вступает в игру центробежная сила.

Я видел, как катера вместе с вращающимся Крюком кружат вокруг Оси так быстро, что Кнут изгибается спиралью, словно часовая пружина. Сперва планер отстает, но затем начинает ускоряться, ускоряться, пока Кнут, наконец, не распрямляется и швыряет планер вперед со скоростью до трехсот миль в час. Термопластовый планер с размахом крыльев от силы семь футов...

Существует определенный «допуск на ошибку». Если контролер чувствует, что планер занял неверное положение или что планерист не готов, то на расстоянии до сорока ярдов от Оси он может дать рулевому отбой. Тогда глиссер отойдет вправо, замедляя ход, а планерист отцепит Кнут и опустится на воду. Таков порядок — по инструкции. На самом деле некоторые экипажи описывают широкий круг и вновь подходят к Крюку, не опуская планера.

Когда ускорение вжало меня в сиденье, я опять почувствовал что-то неладное. Я разлепил глаза, увидел стремительно уносящуюся воду, мрачную колонну Оси, частично закрывающую мне поле зрения. Затем показался карабкающийся в небо планер. Маршалл одной рукой возился с запорным механизмом.

Кнут сворачивался; планер отстал и скрылся из виду. Замок заело, и Маршалл не мог освободиться от Кнута. Скоро вся эта дикая накопленная энергия разобьет его о поверхность моря. Или швырнет в обломках планера вертикально вверх...

... Однажды, только однажды я видел, как человек совершил идеальную посадку, не отцепив Кнут, но и он погиб, Фаррел. Мы наблюдали с берега. Крюк вошел в Ушко, и катер лег в вираж с высокой скоростью — дело происходило на финальных соревнованиях национального чемпионата. Кнут свернулся в зловещую пружину, которая людям с чересчур живым воображением напоминает смертоносную кобру. Жена Фаррела смотрела в бинокль, и внезапно я услышал, как она судорожно выдохнула, почти что вскрикнула. Помню и выражение лица Прикрепленного, который работал с Фаррелом. Он выхватил бинокль и прижал к глазам. Жена Фаррела повернулась ко мне. Она смогла произнести лишь одно слово:

— Почему?..

Катер, сбросив скорость, тяжело переваливался вокруг Оси, а Кнут изливал чудовищную энергию, разогнав Фаррела до трехсот миль в час. Фаррел потерял надежду справиться с замком и сосредоточил все усилия на сохранении ровного полета.

В это время зрители стали догадываться, что что-то происходит. Иногда безрассудный планерист тянет с отцеплением до конца, выжимая последние крохи ускорения даже с риском потерять управление. Но Фаррел миновал и эту черту. Толпа завороженно затаила дыхание.

Кое-кто из находившихся поблизости ГЗ в предвкушении засмеялся. Прикрепленный Фаррела стоял, как изваяние, прижав к глазам бинокль.

Движение Кнута замедлялось, но Фаррел все еще сохранял контроль над полетом. Кнут тянул его за грудь, и Фаррел быстро терял высоту, однако не давал планеру клюнуть носом и упасть в море. Он демонстрировал блестящее мастерство.

Но все это, разумеется, было бесполезно.

Из толпы раздавались одобрительные возгласы, и, думаю, некоторые зрители всерьез полагали, что Фаррелу удастся спастись. Но они просто не знали по-настоящему воднопланеризм. При заклинившемся замке спастись невозможно.

Фаррел на глазах терял скорость, приближаясь к воде. Он высвободил ноги из-под фюзеляжа и болтал ими теперь, словно лебедь, опускающийся на водную гладь.

Все дружно вздохнули, когда Фаррел коснулся воды, и его скорость упала до нуля. В последнюю секунду он задрал нос планера. Думаю, что даже тогда он надеялся избежать неминуемого, положив планер плашмя, чтобы затормозить всей его поверхностью.

Не вышло. Фаррел находился по пояс в воде, когда Кнут среагировал. Торможение опять свернуло Кнут, уже в обратную сторону, и теперь он резко выпрямился, выхватил Фаррела из воды и потащил кувырком в обломках планера, поднимая бешеные тучи брызг...

Кнут еще пару раз качнулся, постепенно теряя энергию, и замер, подрагивая, на поверхности воды.

Катер освободился от Крюка и подобрал Фаррела. Его шея была сломана, спина и ноги выглядели так, словно тот побывал в мясорубке.

Я помню выражение лица Прикрепленного, когда труп вынесли на берег. Освобожденный от всех обязательств, искупивший былое преступление, избавившийся со смертью хозяина от тяжелой руки Закона — он стал Свободным. Он молча отвернулся от жалкого разбитого тела и побрел прочь, не произнеся ни слова.

4

Тогда Фаррел, теперь Маршалл...

Не в силах шевельнуться, я беспомощно наблюдал. Кнут распрямлялся (перед тем как свернуться в другую сторону!), Маршалл висел в небе, прикованный кончиком Кнута. Я с трудом повернул голову и увидел, что Чарлз пытается встать. Его глаза были широко раскрыты; я понял, что он решился на что-то отчаянное.

Все произошло в один миг. Я ничего не успел сделать. Не успел даже подняться. Катер вдруг сбросил скорость, Ось вновь предстала башней ржавого железа и заклепок. Как и все гоночные лодки, глиссер быстро остановился.

Маршалл планировал к берегу, таща за собой Кнут, обломанный конец которого едва не касался воды. Чарлз барахтался в нескольких футах от левого борта. Я схватил штурвал, завел мотор. Освободившись от Крюка и втянув Ушко, я подошел к Чарлзу и втащил его в лодку.

— Что с Дугом? — слабо проговорил он.

— Приземляется. С ним все в порядке.

Я взглянул на узел крепления Кнута к катеру. Стальные трубы были погнуты — Кнут обломился в том месте, куда ударило тело Чарлза. В ту самую секунду, когда Кнут готов был потянуть Маршалла обратно, Чарлз обрушился на него своим телом.

В таких случаях меньше всего хочется думать о том, что произошло. Я подложил под голову Чарлза спасательный жилет и вывернул штурвал, прикинув место падения Дуга.

Через минуту Маршалл был вытащен из воды и освобожден от упряжи. Я подъехал к дамбе, и Чарлза вынесли на берег. Кто-то побежал вызывать врача.

Вокруг немедленно собрались «Враги Прикрепления». Я невольно содрогнулся — такое хищное удовольствие светилось в их глазах, когда они жадно глядели на разбитое тело Чарлза, на его пропитанный кровью спасательный жилет.

Вперед вышли две женщины — председатель «Врагов» и Кариока Джонс. Кариока заговорила первой. Она гневно указала на Маршалла; тот склонился над Чарлзом, поднося к его губам бутылку.

— Вот человек, о котором я вам рассказывала, Эвадна, — громогласно объявила бывшая звезда экрана. — Этот шутник пытался убрать нас с дороги, чтобы мы не мешали его забаве. Ну, мужественный смельчак, — обратилась она к Дугу, — каково вам сейчас? Вы спасены своим рабом, и нам прекрасно известно, почему. А теперь взгляните на него, бедняжку!

«Враги» одобрительно зашумели. Не давая Кариоке овладеть ситуацией, вперед выступила Эвадна.

— Только в самом кошмарном обществе человек может намеренно рисковать своей жизнью ради спасения другого!

К счастью, в этот момент нас отвлекли. Знакомый механик тронул Дуга за плечо и указал на замок крепления Кнута.

— Смотри, Дуг. Замок кем-то испорчен — погнут запорный штифт. Видимо, поработали плоскогубцами.

Толпа была разделена на два лагеря. Со стороны берега сгруппировались «Враги Прикрепления» — непоколебимый женский монолит, исполненный достоинства и чести, но не скрывающий гнева. Вдоль края дамбы, спинами к морю, стояли планеристы, их экипажи и сторонники. Но они молчали.

Слова механика все изменили. Дуг выпрямился и побагровел. Ряды пилотов яростно заколыхались. «Враги» попятились.

— Заверяю вас... — начала Эвадна, всплеснув руками и пожелтевшим браслетом.

Кариока кинула взгляд на растерявшегося лидера и поняла, что пришел ее час. Она уверенно шагнула вперед.

— Это провокация! Ловко придуманная и осуществленная одним из вас с целью дискредитации нашего «Общества» и, между прочим, избавления от конкурента. Ваш казначей сам рассказал мне, что в четверг ночью слышал какую-то возню возле катеров. — Ее пылающие черные глаза впились в несчастного старенького казначея, и тот нервно кивнул. — Только члены клуба знакомы со снаряжением. И только рабовладелец способен на такую подлость, зная, что Прикрепленный скорее пожертвует собой, чем позволит хозяину подвергаться опасности.

Кариока склонилась над Чарлзом.

— Бедняжка, — скорбно молвила она. — А ведь до конца вашего срока оставался только год... Ну почему вы решили, что этот подонок не разобьется насмерть? Тогда вы были бы свободны!

Она скорбно сделала шаг в сторону, обращая все внимание на Чарлза. Все-все должны были услышать его ответ. Не ответ — приговор... Приговор человека, истекающего кровью на каменной дамбе.

Чарлз слабо улыбнулся.

— Я свободен с четверга, мисс Джонс.

В пылу своей «охоты на ведьм» Кариока Джонс забыла, что срок Прикрепленного сокращается на одну треть. Слова Чарлза вызвали немалый переполох, который давал о себе знать еще многие месяцы. Повсюду кипели бурные споры, приводились самые разнообразные аргументы, но все это было довольно бессмысленно — любители воднопланеризма, как правило, не имели Прикрепленных. Большинство пилотов разделяло страх Дуга Маршалла: что делать, если в результате травмы понадобится трансплантация?

Чарлз вскоре поправился. Хотя сперва опасались, что у него безнадежно отбиты почки. Предварительный диагноз, к счастью, оказался неверным. Мы так никогда и не узнали, кто испортил снаряжение Дуга Маршалла.

Кариока Джонс, разумеется, благополучно пережила неудачу. После отставки Эвадны, последовавшей за неприятным инцидентом с Чарлзом, она выставила свою кандидатуру и вскоре была избрана председателем «Общества врагов Прикрепления». Выждав пристойный срок и дав шумихе затихнуть, она стала рекламировать себя и «Общество» энергично и целеустремленно. Так, как это всегда умела.

А мы продолжаем летать.

Люди не меняются. Во всяком случае, у нас на Полуострове.

Старые добрые дни жидкого топлива

В то сырое декабрьское утро я приехал на север Полуострова, откуда в свое короткое плавание через Пролив уходят паромы. Я нарочно приехал загодя, но, несмотря на ранний час, там уже стояла длинная очередь из машин, и мне пришлось встать на шоссе, за воротами. Я включил «Карманные теленовости», чтобы убить время, и вдруг насторожился.

Брошенные корабли в космопорте Пасифик-Нортвест проданы. Сегодня прибывает бригада утилизаторов, чтобы начать работы, и вскоре это замечательное место (для некоторых, впрочем, бельмо на глазу) исчезнет навсегда.

На миниатюрном экране замелькали другие сообщения, но я не обращал на них внимания. По окнам хлестал косой дождь, а я сидел в машине, дожидаясь своей очереди, и думал о тех кораблях, о детстве и о том, как с годами от нас уходят частицы нашей жизни, а мы этого совсем не замечаем. Спустя какое-то время прибыл паром на воздушной подушке. Длинный ряд наземных машин зашевелился, словно проснувшаяся змея, и пополз в уютное чрево огромного судна, с легкостью пересекавшего Пролив при самом сильном волнении. Пока паром пробирался среди архипелага маленьких островков, я сидел в кофейном баре, разглядывая далекие горы. Мимо нас на высоте около тысячи футов скользнул огромный серебряный антиграв, и мне подумалось, что паром, на котором я переправляюсь, скоро тоже отойдет в прошлое — как те челночные корабли из Пасифик-Нортвест. В баре было тесно. Посетители, как всегда в такой час, выглядели серо и апатично. Интересно бы знать, подумал я, как они оценивают меня.

Впрочем, для человека, только что увидевшего на экране тени прошлого, я выглядел, наверно, не так уж и плохо.

Когда мы пристали к материку, погода стала проясняться. Облака приподнимались с ближних гор, но все еще закрывали мрачный, длиной в тысячу миль откос, навсегда отметивший линию Западного Морского Оползня. Мой груз должен был прибыть в Сентри-Даун не раньше полудня, так что времени оставалось еще много. Я выбрал ранний паром, чтобы уехать наверняка, о чем, как это случалось и раньше, жалел. В этой части страны было немного интересного для человека, располагающего лишним временем.

Ожидая в полутемном трюме парома очереди на выезд, я раздумывал, стоит ли сразу ехать в Сентри-Даун, чтобы провести остаток утра на смотровой площадке, наблюдая за взлетами и посадками. В том направлении небо определенно было чище; на терминале должно быть оживленно и потому интересно — или одиноко, судя по моему теперешнему настроению. Тут я вспомнил, что в Сентри-Даун всегда оживление: антигравитационные челноки могут спускаться с орбитальных кораблей на любой скорости, парить в воздухе и менять направление, если это необходимо, пробираясь сквозь самые тяжелые облака.

Как все это не похоже на старые корабли на жидком топливе в Пасифик-Нортвест — обреченные и теперь отправляющиеся под копер...

Несколько лет назад, когда конкурентоспособные орбитальные антигравы ворвались в космический транспортный бизнес, это было как взрыв сверхновой. «Боинг-Тойота» первым вышел на арену со своим «Стратолифтом», и их машины до сих пор можно увидеть в деле — своего рода доказательство технического превосходства в этой стремительно развивающейся области. Челночный бизнес мгновенно преобразился: новые корабли были совершенно бесшумны и абсолютно надежны, а следовательно, появилась возможность использовать их вблизи больших населенных центров.

И прежний ревущий космопорт, удаленный на многие мили от ближайшего города, устарел, стал не нужен. На смену ему пришли тысячи маленьких площадок вроде Сентри-Даун — тихих, спокойных, безопасных и... бездушных. Пасифик-Нортвест был закрыт, хотя и не совсем покинут, поскольку многие крупные компании, вроде «Организации Хедерингтона», занафталинили там свои челноки, оставив при них штат смотрителей, чтобы отгонять хулиганов — бог знает зачем.

А теперь уже все старые корабли проданы и вскоре падут под лазерами утилизаторов.

От причала парома до холмов у подножья гор в Пасифик-Нортвест — миль двести. Два часа туда, два — обратно... Я проверил время. Можно доехать дотуда, побродить пару часов, вернуться в Сентри-Даун, получить заказанную партию племенных слизов с Копраэдры-4 и успеть на последний паром домой.

Будет неплохо снова увидеть Пасифик-Нортвест.

Наверное, то, что я вспомнил о Чарлсворте, пока ехал мимо волнистых холмов на север, было совершенно естественно. Чарлсворт, мое детство и Пасифик-Нортвест навсегда слились в моей памяти в некий неделимый символ. Чарлсворт, ракеты и эта его девчонка — как ее звали?.. — Аннет. Первая любовь Чарлсворта и, возможно, последняя.

Интересно, думал я, чем сейчас занимается Чарлсворт? В старших классах мы оба изучали галактические языки и географию — предметы, в повседневной жизни практически бесполезные, как я узнал позже. Теперь я развожу слизов и торгую шкурками — убыточная ферма на побережье Полуострова. Припоминаю, я где-то вычитал о Чарлсворте, что он занялся титановым бизнесом — тоже на побережье, но я опять-таки не уверен. Что бы это ни было, можете не сомневаться, к языкам и географии его бизнес не имеет никакого отношения. Странно, как порой расходятся жизненные пути: пятнадцатилетним юношей я бы ни за что не поверил, что наступит день, когда у меня не будет адреса Чарлсворта. Я въехал на подъем, и впереди открылась глубокая, гладкая огромная чаша, окаймленная холмами и закрытая с востока заснеженными горными вершинами. Дорога спускалась прямо в центр этой чаши, где высились огромные кварталы серых зданий из стекла и бетона. Мрачные, сырые, заброшенные. Казалось, даже отсюда я могу разглядеть траву, растущую посреди геометрически строгих лиц. И словно в тон моему настроению, застилая панораму, снова полил дождь — поток горной влаги, выжатой западным ветром.

Я проехал по главной улице — пустые окна взирали на меня в слепом удивлении, — свернул налево, и заброшенные кварталы складов и контор тут же исчезли. Справа от меня был остов колледжа. В далеком прошлом пожар уничтожил окна, оставив на стенах жирные черные полосы, и все равно силуэт здания вызвал у меня ностальгию. Я помню, как беспокоились родители, когда узнали, как близко к космопорту расположен колледж. Директор заверил их, что здание абсолютно звукоизолировано, но еще несколько недель после того я боялся переспрашивать мать, опасаясь, что она решит, будто я глохну.

— Ума не приложу, зачем нам нужно было переезжать сюда и жить прямо здесь, — сказала она как-то вечером отцу, когда мы сидели около трехмерного телевизора, а ракеты слитно гремели вдалеке.

— Что ты говоришь? — Отец приложил ладонь к уху. Привычка, выработанная во время его работы начальником ремонтной службы в Пасифик-Нортвест. — Я ничего не слышу из-за клятого трехмерника!

Знала бы мать, где я провожу свое свободное время, у нее был бы реальный повод для беспокойства.

В колледже я повстречал Чарлсворта; он был моего возраста — четырнадцати лет. Я заприметил его, но до какого-то момента не заговаривал — у мальчишек это бывает. Однажды я был вовлечен в ссору и ударил девочку — не совсем, признаюсь, случайно. Она с плачем упала на землю. Аннет Ларуж была популярной личностью, и я сейчас же оказался среди врагов. Я удрал в дальний туалет и там, у умывальника, познакомился с Чарлсвортом, пытавшимся остановить кровь из носа. С взаимной симпатии и началась наша дружба — на все время учебы.

...Я хотел было остановиться и осмотреть разрушенное здание, но решил этого не делать: воспоминания были не самые приятные. Меня, как большинство людей, в школьные годы преследовал страх. Страх перед наказанием за невыполненное задание, страх перед сильным парнем с маленькими глазками и большими кулаками, боязнь оказаться случайно в классе с абсолютно чужими людьми, слушающими абсолютно непонятную лекцию. То есть боязнь обнаружить, что ты не на своем месте, — или, еще хуже, что именно на своем.

Хорошая жизнь начиналась после занятий, летними вечерами и в долгие выходные дни, когда время шло намного медленнее, чем сейчас... Как раз тогда мы с Чарлсвортом и нашли тайный проход в космопорт и стали с малой дистанции наблюдать, как приходят челноки. Именно об этих временах думал я, проезжая последние мили мимо редких лесных посадок, под огромной аркой, мимо зданий терминала — и прямо на бесконечное бетонное поле, где стояли старые корабли: одни — приземистые, словно крабы, другие — выше самих зданий, но все до одного прекрасные.

Спустя двадцать лет я вернулся в Пасифик-Нортвест.

Чарлсворт был вожаком. Это он нашел проход под высоким проволочным забором в том месте, где было подземное убежище.

— На случай, если корабль взорвется, — пояснил он довольным тоном.

В убежище было два входа: один снаружи проволоки, другой — внутри. Мы просто спускались по ступенькам, проходили через бетонный туннель, чтобы подняться в дальнем его конце. И вот ты на месте — моя грудь всегда вздымалась от торжества в этот миг — прямо на посадочной площади, в полумиле от здания терминала. Вокруг — челночные корабли: большие и малые, грузовые и пассажирские, некоторые с эмблемой Международной космической службы. Этих мы ни во что не ставили. Но большая часть принадлежала корпорациям — яркие униформы экипажей, броские названия вроде «Рандеву», «Орбитри», «Круговые космические пути», «Первый шаг», «Встречи темной полночью» или более прозаично — «Челноки Сида». Последние, правда, всегда выглядели так, словно им нужен ремонт.

Затем здесь бывали катера глубокого космоса со славных судов гигантских галактических корпораций, настолько богатых, что их корабли могли не только иметь, но и возить сквозь космос собственные челноки. Такие корабли — редкие перелетные птицы, и мы выискивали в бюллетенях дату их прибытия и сразу после занятий бежали в космопорт, чтобы вдоволь насмотреться на корабль, преодолевший много световых лет. Некоторые суда даже строились не на Земле. Катера, принадлежавшие таким корпорациям, как «Организация Хедерингтона» или «Космическая предприимчивость», достигали в чреве огромных звездных кораблей дальних пределов пространства, свидетельствуя о могуществе своих владельцев на далеких планетах.

И Чарлсворта, и меня все это околдовало; мы оба стремились провести каждую свободную минуту, наблюдая взлеты и посадки; он и я жалели о каждой минуте, потраченной на школу, — однако наше отношение к кораблям было различно в самой основе.

— Не пойму я, Сагар, с чего ты так заводишься, — сказал он мне однажды, когда к нам обоим вернулся слух после оглушительной посадки «Левиафана», челнока номер одиннадцать компании со странным названием «Вверх и вниз». — Ты следил за этим корытом, будто никогда его не видел.

— Сегодня я в первый раз видел, как «Старые ноги» приземляются, — ответил я осторожно (для регулярных гостей у нас были придуманы свои имена). Я вряд ли смог бы объяснить Чарлсворту, что наблюдать за посадкой «номера одиннадцать» мне было так же интересно, как за самым редким катером с самого отдаленного форпоста.

В этом и заключалась разница между нами.

Чарлсворт был коллекционером. Он всегда носил с собой книжечку, изданную как будто специально для него, — там числился любой корабль, который мог бы приземлиться в каком-нибудь из портов Земли. Книжка была выпущена при содействии всех крупных компаний и большинства мелких и предназначалась только для специалистов. Чарлсворт, однако, добыл контрабандный экземпляр и, когда видел любой корабль, заглядывал в свою книжку. Если корабль раньше не попадался, он отмечал его зеленой галочкой и был безумно счастлив. Смотреть на него в такие минуты было одно удовольствие. Так же, как и я, он с интересом следил за грохочущими дюзами корабля, идущего на посадку, но едва ему удавалось идентифицировать гостя, весь его интерес перемещался на печатную страницу. Его крысиное личико было сосредоточенно, он тщательно проверял свой список. В большинстве случаев разочарованно хмурился, резко захлопывал книжку и начинал задумчиво пинать ногой какой-нибудь камень. Я понимал, что это тупиковая страсть: отметки в книжке размножались, как зеленые водоросли, а счастливые моменты случались все реже. Заглядывая через его плечо, я мог в пределах нескольких месяцев определить, когда ему придется либо бросить свое увлечение, либо застрелиться.

Окрестности убежища тоже обрели свою собственную историю. Мы с Чарлсвортом были не единственными энтузиастами, собиравшимися здесь по выходным, и со временем разговоры в нашей компании стали приобретать ностальгическую окраску, когда мы начинали вспоминать, например, неудачную посадку «Виктории» («Первый шаг») прошлой осенью или похождения Стагга, который уже забросил это увлечение и перестал ходить с нами в космопорт. Восхождение Стагга к славе было недолгим, но памятным, настолько памятным, что высокую стальную конструкцию рядом с убежищем стали называть не иначе как Башней Стагга! Непосвященному могло показаться, что это обычная водонапорная вышка, но для нас она была Башней Стагга и всегда будет.

От основания башни до бака на высоте сорок футов шла стальная лестница. После полудня, когда нам уже немного надоедало следить за кораблями, мы устраивали на лестнице соревнования: кто спрыгнет с большей высоты. Кажется, рекорд принадлежал Чарлсворту, обладавшему «титановыми» нервами, — что-то около пятнадцати футов. Никому не приходило в голову взбираться выше, тем более прыгать. Эти подвиги совершали лишь богоподобные механики из Пасифик-Нортвест.

Но Стаггу не нравился Чарлсворт, и он решил во что бы то ни стало отобрать победу у своего соперника. Чтобы выполнить задуманное, он для храбрости выпил, но немного, иначе бы мы заметили и дисквалифицировали его. Собственно говоря, мы и сами узнали эту подробность лишь на следующий день, когда директор колледжа произнес свою знаменитую речь «Остерегайтесь челноков».

В то воскресенье после полудня Стагг подошел, поздоровался, затем молча повернулся к лестнице и неторопливо полез вверх.

С тех пор я успел узнать, какие шутки с памятью может выкинуть спиртное. Стагг глядел в небо и, я думаю, просто не осознавал, как высоко уже забрался. Он долез до самого трудного участка, где лестница переходит на стенку бака, остановился, обернулся и приготовился прыгать. Когда до него дошло, что до земли тридцать футов, он буквально застыл от страха. Мы подбадривали его криками, и Чарлсворт даже швырнул пару камней, со звоном отскочивших от стенки бака рядом с головой Стагга, но все было бесполезно. У него сдали нервы, и он намертво вцепился в лестницу.

Однако «мгновение славы» еще не пришло. Немного посовещавшись, мы решили послать за помощью и отправили самого младшего из нашей группы, Уилкинса, известить власти. Уилкинс, однако, побежал прямо домой. Когда на следующий день во время своего выступления директор предложил членам группы выйти вперед и назваться, Уилкинс по-предательски остался на месте. Мы, правда, тоже не вышли, но Уилкинс был виноват вдвойне. Удвоенная ложь не становится правдой — как с ужасным постоянством твердит моя матушка.

Мы ждали около часа, а белый как мел Стагг таращился на нас сверху. И земля вокруг, и башня то и дело вздрагивали при взлете челночных кораблей. Неожиданно в нашу сторону свернул красный служебный автомобиль, и мы, мгновенно преодолев туннель, оказались за проволочным забором.

Люди в форменной одежде посмотрели на нас, посовещались, а затем один из них стал подниматься по лестнице, успокаивая и ободряя Стагга. В голосе его звучала невероятная симпатия и рассудительность. Стаггу нечего волноваться. Стаггу незачем смотреть вниз. Стаггу надо продержаться всего секунду, тогда его новый друг будет рядом, и все будет в порядке.

Стагг отреагировал просто и выразительно. Когда человек поднялся и протянул руку к его лодыжке — улыбаясь, успокаивая и уверяя его, что спустя минуту он уже забудет об этой истории, — Стагга стошнило.

Утро было по-декабрьски холодным. По запущенному бетонному полю я шел навстречу своим воспоминаниям. Бетон потрескался, осел, из трещин, словно гной, проступила трава, но водонапорная башня еще стояла. И здесь же стояли корабли. Когда я проходил под приземистым корпусом «Рандеву-3», с ржавого коричневого дна на меня упало несколько колодных капель воды. Чуть дальше, в стороне от других, высился «Вулкан». Окинув в который раз взглядом могучие дюзы, я отошел и обернулся, чтобы еще раз восхититься классической обтекаемой формой корабля, никогда не перестававшей потрясать мое мальчишеское воображение.

Без сомнения, в те дни мы сублимировали таким образом подростковые эмоции, хотя в невинности нашей нам казалось, что мы восхищаемся космическими кораблями.

Впрочем, не всегда наши желания сублимировались полностью. Однажды днем в начале июня мы с Чарлсвортом остались, как это у нас называлось, «на смотровой», одни. Только что в буре огня, грохота и неописуемо сладких запахов выхлопа приземлился паром с торгового корабля «Крестоносец». Чарлсворт на него даже не взглянул. Он видел паром много раз. Он рассказывал мне о катере номер четыре «Организации Хедерингтона», — единственном катере, принадлежащем галактической корпорации, который еще не был отмечен в его книжечке. Хотя я тоже не видел это судно, я не был особенно заинтересован, но Чарлсворт жил ожиданием дня, когда приземлится «Хедерингтон» номер четыре.

Мы были одни, я считал за счастье просто видеть корабли и дышать запахом космопорта, но Чарлсворт был неспокоен. Я думаю, даже он стал понимать, в какой тупик завело его увлечение, а может быть, он просто вошел в иной возраст. Помню, в тот день мне подумалось, что, наверно, парень вырос из увлечения космическими кораблями и неизбежно настанет час, когда вид взлетающего челнока не тронет его душу. Тогда, думал я, он по-настоящему перейдет в ряды взрослых с их чуть теплыми увлечениями и помешательством на работе, успехе, женщинах, со всеми их унылыми оттенками скуки.

Можно, видимо, сказать, что в тот день мне в голову впервые пришла мысль о женщинах.

Чарлсворт исступленно бубнил, во всех деталях предвкушая свой восторг при посадке «номера четыре». Я стоял на пятой ступеньке Башни Стагга. По необъяснимой причине мой взгляд оторвался от безукоризненных контуров «Крестоносца-2» и передвинулся на бугристый выгон за забором. К своему огорчению, я увидел, что в нашу сторону движутся две девчонки. Вокруг них крутился большой черный зверь. Даже с такого расстояния я узнал королеву девятого класса Аннет Ларуж и ее фрейлину Риту Коггинс. Они заметили меня, свернули и пошли через кустарник к туннелю под проволочным ограждением.

— Ларуж идет, — перебил я Чарлсворта. — И Банни.

— Зачем?

— Какого дьявола мне знать?

— Ради Христа, спрячемся, Сагар.

— Они меня видели.

— Ну и что? Наплевать. Нечего здесь девчонкам делать. Это... неправильно. Они будут мешаться.

Я был с ним совершенно согласен. Позже я часто сталкивался с подобной точкой зрения в мужских клубах. Здесь нет ничего личного, нет даже обобщенного мужского шовинизма, все просто: людей определенного склада нельзя допускать до деятельности, которая их не касается и не может интересовать. По чистой случайности к «людям определенного склада» относятся лица противоположного пола.

Пока мы переговаривались, из темноты туннеля выскочил огромный черный псевдокот и прыгнул на Чарлсворта. Я поднялся еще на две перекладины — гораздо выше, чем мог достать даже этот ловкий зверь.

— Ради Христа, заберите его! — взвыл Чарлсворт. Лицо его исказилось от страха. Псевдокот положил лапы ему на плечи и пристально посмотрел в глаза — словно хотел сообщить что-то важное.

Псевдокошки на самом деле телепаты, но только среди себе подобных. На родной планете их тренируют для охоты, но на Земле они домашние животные и, если сказать правду, хорошая тема для светской болтовни. Довольно долго они служили этаким символом общественного положения. Устраивались выставки псевдокошек, уделялось особое внимание экстерьеру, по которому, как говорилось, можно определить, годится ли животное в элитные производители. Но в последнее время их осталось очень мало. В гораздо более интересных домашних питомцев можно с некоторой долей выдумки обратить зверье, уже существующее на Земле. Примером тому — недавно возросшая популярность сухопутных акул.

— Багира! — Аннет Ларуж поднялась из туннеля, неторопливо шагнула на солнечный свет и, едва псевдокот вернулся к ее ногам, притворилась, что не замечает Чарлсворта. Она обосновалась на травянистом пригорке у выхода из туннеля; с одной стороны — подружка Рита с кроличьим личиком, с другой — внимательный, настороженный псевдокот. Аннет что-то шепнула Рите, та захихикала, затем обе девочки надолго принялись рассматривать ближайшую ракету. Мы с Чарлсвортом тем временем неуклюже молчали.

Я спустился с лестницы и встал рядом с ним — его близость придала мне уверенности. На пригорке спокойный голос произнес:

— Некоторые тратят на чепуху массу времени, вместо того чтобы заняться чем-нибудь полезным. Да, Рита?

Ответ Риты был неразборчив и сопровождался хихиканьем.

— Как дети, — продолжала Аннет. — Собирают номера кораблей и записывают их в книжечки. У меня этим младший брат занимается. Ему восемь лет. Детское занятие.

Рита снова что-то сказала, и королева девятого класса мелодично рассмеялась. Я непроизвольно взглянул на Чарлсворта. У него было багровое лицо. Я обернулся к улыбающейся девчонке.

— Слушай, — прошипел я, — вас сюда не звали. Ваши замечания нас не интересуют. Валите обратно в туннель!

Она была того же возраста, что я и Чарлсворт, но имела сноровку — заставить мальчишек чувствовать себя маленькими и незрелыми. Она была замкнутой, словно ей не было нужды в восхищении и дружбе ее товарищей. Она заставляла нас ощущать себя зависимыми и никчемными.

Теперь я лучше понимаю дело. Глядя с высоты своего взрослого опыта, я понимаю, что Аннет Ларуж нуждалась в самоутверждении больше любого из нас, но в то же время казалось, что она уже молодая женщина, а мы с Чарлсвортом еще дети.

Она притворилась, что не заметила моего выпада, и задушевно обратилась к Рите:

— Некоторым людям надо поучиться хорошим манерам. — Она открыла маленькую модную сумочку, обследовала свое лицо в крошечном зеркальце и добавила: — Но нечего ждать хорошего от труса, который бьет девочек.

Я шагнул вперед: безумно хотелось разрушить эту ее непоколебимую самоуверенность. Подражая ее спокойному тону, я попытался привлечь на свою сторону логику:

— То, что я сбил тебя с ног, не делает меня трусом. Вот если бы ты сбила меня с ног, а я после этого побежал жаловаться учителю, я был бы трусом.

— Некоторые всегда придумывают себе оправдания, — проинформировала она Риту. Та с умным видом кивнула. К своему удивлению и негодованию, я услышал, как Чарлсворт одобрительно хмыкнул, словно засчитывая за ней победу в этой перепалке.

Неравный спор был прерван отдаленным гулом садящегося корабля. На наших глазах в небе образовалось белое облако, сносимое ветром в сторону по мере того, как невидимый еще корабль опускался сквозь облако собственного выхлопа. Даже теперь я могу оживить в себе трепет этих мгновений: живое восхищение этой наглядной мощью, сопровождаемое восхищением умозрительным, догадками: откуда он прилетел? Что за корабль и какой корпорации принадлежит? И (это уже касалось Чарлсворта) видел ли я его раньше?

Мятущееся пламя тянулось к нам пальцами, в воздухе творилась дьявольщина: он стал смесью грохота и мусорных вихрей. Это был большой корабль, трехногий и стреловидный — следовательно, довольно старый. Возможно, подумал я, один из местных челноков.

Я взглянул на Аннет, и мое сердце стукнуло от недостойной радости: ее глаза расширились, рот был открыт в захлебнувшемся крике — наверно, ей представилось, что огромная машина падает прямо на нас. Она прижалась к своему зверю, тот прижал уши и поднял верхнюю губу, перепуганно рыча.

Мы с Чарлсвортом нацепили очки и беспечно наблюдали, как пыль, камешки, бумажки крутятся у нас над головами, а девчонки хватаются за юбки. Псевдокот вырвался и, обернув хвост вокруг гениталий, бросился в туннель. Теперь земля тряслась; это была быстрая тяжелая дрожь — пульсирующий выхлоп бил ультразвуком в неподатливый бетон.

Гигантские ноги осторожно шагнули в нашу сторону, вытянулись и оседлали вытяжной колодец, и я, как всегда, вспомнил случай, когда «Орбитер-8» промахнулся, поставив на твердый бетон только две ноги, а третья повисла, застыв в нервном напряжении, над шахтой. Я слушал рев разгоняющихся двигателей и представлял себе неистовый визг гироскопов, пока пилот, поняв свою ошибку, пытался восстановить равновесие и наконец отработал подъем для новой попытки — которая, к разочарованию юных вампиров, закончилась успешно... Такие случаи остаются в фундаменте детских воспоминаний.

Однако на этот раз посадка прошла без неожиданностей. Как только стало ясно, что это старый «Левиафан», Чарлсворт сразу потерял к нему интерес. Грохот смолк, едва струя газов попала в шахту, и по периметру поля неторопливо поднялись столбы дыма, отведенного от ракеты по адской системе вытяжных туннелей.

Повторяющийся ночной кошмар моего детства: я упал в такой туннель и слышу, что корабль приближается.

«Левиафан» спружинил на посадочных ногах и замер. Мы с Чарлсвортом сняли очки и, когда уши стали отходить, услышали вопль Аннет, вконец потерявшей хладнокровие.

— Если Багира потеряется, мама и папа меня убьют!

Я решил, что это ее трудности, но Чарлсворт думал иначе.

— Пошли, Сагар! — крикнул он мне. — Он не мог убежать далеко.

— Какая, к черту, разница? — пробормотал я.

— Ладно, пошли, — повторил он, косясь на Аннет. — Имей совесть! Ничего с тобой не сделается, если ты хоть раз кому-нибудь поможешь.

Воскрешая в памяти тот день, я понимаю, что для нас с Чарлсвортом он оказался поворотным. Оба мы стали после него другими, другими стали и отношения между нами. Мы обрели новое знание и утратили невинность: Чарлсворт познал любовь, я — предательство. Таким образом, мы потеряли простые удовольствия, а отношения между ним, мной и кораблями стали еще более сложными. Похоже, в тот день мы перестали доверять друг другу.

Когда занятия в школе закончились и перед нами раскинулись необъятные летние каникулы, трио, состоявшее из Чарлсворта, Аннет и псевдокота, стало привычным зрелищем на улицах Пасифик-Нортвест. Я знаю, что взрослым они нравились: помню, не раз замечал, как взрослые, подталкивая друг друга локтями, указывали на них и расплывались в сентиментальных улыбках. Им это казалось милым и невинным зрелищем. На деле невинной стороной здесь были взрослые; я один знал — ибо Чарлсворт доверился мне, — что он проводил бессонные ночи, потея от вожделения, когда облик Аннет овладевал его воображением.

Разумеется, все впустую. Он ничего не добился, кроме позволения трусить за ней вместе с псевдокотом и демонстрировать рабскую преданность, — у зверя было слишком много самоуважения, чтобы с ним соперничать. Этим летом Чарлсворт изображал законченного идиота.

Изредка он, неуверенно улыбаясь, показывался на нашем наблюдательном пункте. Наверное, в эти дни Аннет занималась своей прической. Он мог постукивать кулаком по моему бицепсу, называть меня «старик», пытаться вести себя так, будто ничего не случилось, — как делал и я. Но проходили часы, он становился беспокоен, и я ловил его искательный взгляд — поверх кустарников, в сторону города. Он надеялся, что Аннет поспешит сюда, но это случалось редко. Оглушительный грохот посадки оказался слишком болезненным для ее чувствительных нервов.

За это время в Чарлсворте изменилось и еще кое-что. Вначале он был горд тем, что он воображал своей победой, — тогда он еще откровенничал насчет своих похотливых видений. Но спустя недели две даже до него дошло, что настоящий победитель — Аннет, и он стал выглядеть ребенком, загнанным, пристыженным, пойманным на чем-то недозволенном.

Пока Чарлсворт скатывался в пропасть, Аннет Ларуж расцветала, словно вампир. Во время каникул ей позволяли одеваться посвободней, и она пользовалась этим вовсю: тонкие высокие шпильки, подложенный лифчик, намек на юбку. Плюс украшенный камнями ошейник для псевдокота. Даже я должен был признать, что выглядит она очаровательно, но в этом молчаливом признании не было зависти к Чарлсворту. Я был напуган ее властью, напуган тем, что она сделала с Чарлсвортом, и счастлив, что меня это не коснулось.

Кроличье личико Риты Коггинс иногда мелькало в кофейном баре. Она неизменно сидела одна, безутешно глядя в стакан колы. Ее бросили, потому что она была просто прихлебательницей — в отличие от Чарлсворта, подлинной сексуальной добычи, возможно первой у Аннет.

В то лето Пасифик-Нортвест просто бурлил подростковыми эмоциями.

Туннель еще сохранился, хотя он был меньше, чем мне казалось. Я двинулся вниз по ступеням, но сейчас же пришлось вернуться — все затопила темная вода, от третьей ступеньки, под сводчатый потолок. Я надеялся осмотреть стены туннеля — сохранились ли еще наши надписи, но, может быть, оно и к лучшему, что это не удалось. Наверху я окинул взглядом травянистые насыпи, заросшие теперь кустарником. Высокий проволочный забор проржавел, поломался, а местами вообще исчез. Башня Стагга была еще цела, но я бы не рискнул взбираться по ржавым, истончившимся перекладинам лестницы.

Место вызывало какую-то смутную неудовлетворенность. Воспоминания остались, но почему-то не оживали. Они потерялись в запустении и бурьяне, потерялись на тот же странный, непередаваемый манер, что и ландшафты, которые рушатся, если их не навещать регулярно. Любая перемена кажется переменой к худшему. Мне следовало бывать здесь чаще: я мог бы разыскать Чарлсворта и взять его с собой. Вдвоем мы вернули бы это место к жизни.

Я обернулся и снова взглянул на поле, испытывая свои воспоминания на ближайшем корабле. Он был грязен, побит непогодой, но все еще сохранял экономичный, стремительный вид, характерный для катеров времен жидкого топлива — до того как антигравитация вышибла из челноков дух. Надписи выцвели и покрылись пятнами, но были различимы, и эмблема над названием узнавалась мгновенно: по диагонали — стилизованный корабль и рядом знак молнии. Под эмблемой слова — «Организация Хедерингтона».

Еще ниже стоял номер, я едва разобрал его. «Номер четыре».

Вот тут-то мои воспоминания действительно ожили.

Однажды в конце июля я встретил Чарлсворта — одного — на центральной улице. Я взглянул на него и собрался было пройти мимо: он едва замечал меня последнее время, а в космопорт не приходил уже недели. Что-то в его манере заставило меня взглянуть еще раз и пробормотать слова приветствия.

— Сагар! — схватив меня за рукав, закричал он с таким оживлением на лице, какого я не замечал за ним уже давно. — Ты слышал новость?

— Ты наградил ее ребенком, — съязвил я, понимая, что этого-то уж точно не может быть.

Он этим пренебрег.

— Придешь сегодня после обеда на смотровой пятачок?

— Я думал, ты завязал.

— Чепуха, старик. Чепуха. Я был занят, и все.

— Надо понимать, зря терял время?

— Эго ее отец намекнул, — ответил он невпопад. — Он сказал, что Багире пора завести пару. Он сказал, негуманно держать ублюдка совсем одного, но могу тебе сказать, Сагар, старик хочет на этом заработать. Псевдокошки стоят бешеных денег, и он собирается их разводить.

— И сегодня после обеда ему привозят самку? — До меня наконец дошло, в чем дело.

— Схватил, Сагар, схватил. Но готов спорить, ты не знаешь еще кое-чего.

— Что за чертовщину ты несешь?

Его манера говорить меня злила. Заговорив с ним впервые за много дней, я вдруг понял, что его манера всегда меня злила. Было в Чарлстоне что-то неуравновешенное. Например, человек в здравом уме не променяет космические корабли на Аннет Ларуж.

— Псевдокошку привозят на «номере четыре»! Я видел накладную: ее доставляют на хедерингтоновской «Попытке». А для посадки используют катер номер четыре! О господи! — Он ожидал, что я разделю его восторг.

— Тот самый корабль, что ты хотел увидеть, правда? Один из последних в твоем списке?

В его глазах был прежний фанатизм.

— Самый последний, Сагар! Если я увижу «номер четыре», значит, я видел их все. Каждый проклятый корабль! Каждый проклятый корабль, который только навещал планету Земля. Я видел их все. Клянусь Богом! Я всю жизнь ждал этого!

Его юное лицо было обращено ко мне; он выглядел похудевшим, напряженным, он весь покрылся прыщами. Что показывало, до чего аннеты доводят мужчин в этом мире.

— Чарлсворт, — произнес я, пытаясь сохранить серьезность, — теперь тебе незачем будет жить.

Он смерил меня странным взглядом:

— Тебе этого никогда не понять, никогда. Я тебе вот что скажу, Сагар. Я ненавижу эти чертовы корабли и проклинаю все то время, что я потратил, наблюдая за ними и отмечая в этой дурацкой книжке. Аннет говорит, что это детские штучки, и она права, клянусь Богом. Последний раз ты встретишь меня на этом месте, точно — последний и единственный раз...

Его голос упал почти до шепота, и по спине у меня прошли скверные мурашки. Я присутствовал при чем-то, чего не мог понять. Теперь, возможно, понимаю, но в пятнадцать лет я не представлял себе, как можно не любить нечто столь большое, красивое и сильное, как челночные корабли. Я не мог понять, почему Чарлсворт мог хотеть преодолеть это все таким извращенным способом и почему он как будто считает свой полный список какой-то победой.

— Ладно, увидимся на смотровом пятачке, — сказал я несчастным голосом.

Я был очень молод, но Чарлсворт успел стать частью моей жизни, и космопорт был бы другим без него, несмотря на все его глупости. Так много других теряли интерес: Стагг постоянно крутился с девчонками, Симпсон уехал, Уокер болтал о туманнозвездной будущей карьере... Похоже, я остался совсем один. Неважно, что тебе подчас неприятны твои друзья, всегда приходит день, когда хочется, чтобы они были рядом.

На пятачок я явился первым. В тот ясный июльский день в космопорте было тихо, и в моем детском воображении эта тишина представлялась зловещей паузой, затишьем перед бурей — годится любое клише взрослых, описывающее пользу предчувствий. «Просто так случилось, — говорил я себе рассудительно, — что по совпадению расписаний в данный день и данный час в Пасифик-Нортвест пусто. Никакой связи с тем, что скоро явится Чарлсворт, и я не уверен в его реакциях, его побуждениях и на деле не уверен в самом себе». Увидев наконец, как он пробирается через колючий кустарник по высокой, желтеющей, летней траве, я вдруг ощутил в груди толчок страха, потому что с ним была Аннет Ларуж — голова вверх, грудь вперед, псевдокот резвится у колен. Это было окончательное предательство — в этот день из дней Чарлсворт взял с собой невыразимую Аннет.

Когда они вышли из туннеля, она меня проигнорировала, а Чарлсворт тихо и застенчиво поздоровался. Избегая моего взгляда, он по приказу Аннет пристегнул поводок к изукрашенному каменьями ошейнику псевдокота.

— Эти ужасные корабли его пугают, — сообщила она Чарлсворту. — Не представляю, зачем тебе понадобилось приходить.

— Ну, я подумал, раз твоему отцу привозят животное... Нам следует прийти...

— Чепуха, Роджер, — твердо произнесла она. (Чарлсворт всегда орал, что ненавидит свое христианское имя.) — Просто тебя опять потянуло смотреть на твои корабли, вот чего ты хотел! — Ее голос сорвался.

Эта перепалка меня решительно приободрила. Невероятно, но было похоже, что Чарлсворту удалось навязать Аннет свою волю. Я спросил:

— Насчет «номера четыре» все подтверждается?

Он посмотрел на меня пустым взглядом, словно не ожидал увидеть меня здесь:

— О чем ты говоришь, Сагар?

— Ну... ты говорил... сегодня утром, — промямлил я, сбитый с толку его холодным видом.

— Я не помню, чтобы я что-нибудь говорил. — Он отвернулся, повернулся ко мне своей проклятой спиной и заговорил с Аннет Ларуж в этакой псевдовзрослой манере, так что мне захотелось разбить ему физиономию.

Бессмысленно. Я должен был понять раньше. Мы с Чарлсвортом разошлись, мы были врозь уже несколько недель назад. Я отодвинулся от них; самое скверное одиночество — когда стоишь слишком близко к людям, которые тебя игнорируют. Я смотрел на них, а они болтали, словно взрослая парочка. Аннет с ее надменным видом и бесспорно классическим лицом держалась, будто манекенщица перед объективом. Господи, как я ее ненавидел. В пятнадцать лет я считал классические черты непривлекательными, предпочитая пухлые щеки, спелые губы и большие груди.

Повзрослев, я не изменил своих вкусов ни на йоту. Возможно, это доказывает, что в пятнадцать лет я был дьявольски зрелым.

Чарлсворт портил картину; он старательно удерживал беспокойного псевдокота, так что на его маленьких руках проступили вены. Его личико грызуна, внимательное и серьезное, было обращено к Аннет: они обсуждали «1984» Оруэлла, книгу из школьной программы, и изображали полную самозабвенность.

Прервал эту комедию знакомый, чистый, восхитительный гром с неба. Задрав голову, я увидел крошечное облачко и краем глаза заметил, что Чарлсворт тоже наблюдает, и на мгновение могло показаться, что вернулись старые времена. Жизнь в этом возрасте так полна, что человек может испытывать ностальгию по событиям месячной давности.

Но Аннет упорно продолжала говорить. Чарлсворт отвлекся и был наказан суровым взглядом и вопросом о состоянии его слуха.

Теперь я мог разглядеть маленькую черную точку, и даже в такой ясный летний день была заметна искорка пламени.

Аннет все трещала, и Чарлсворт отвечал с отчаянным интересом.

Легкий ветер тянул по небу дым, словно хвост кометы. Неожиданно псевдокот дернул поводок, и Чарлсворт покачнулся.

— ...но конечно же, все эти преувеличенные проблемы, с которыми столкнулся Уинстон Смит, отражали страхи того времени, когда жил сам Оруэлл.

Она была права, может быть, но что с того? Что с того, когда в летний полдень рядом с тобой садится на алом хвосте корабль?

— Да, разумеется, — пробормотал Чарлсворт, глядя вверх.

Теперь он был виден отчетливо: сияющий серебром сквозь дым и пламя, длинный, отточенный, прекрасный, с сильными когтями, направленными вниз, как у нападающего ястреба. Земля тряслась от его мощного рева.

Я взирал на него с любовью. Похоже, Чарлсворт тоже.

— Роджер! Я с тобой разговариваю!

Безусловно, она бы сказала еще много чего, но теперь грохот стал неистовым, и даже Аннет, морщась, перевела взгляд вверх. Серебряный гигант замедлял падение — казалось, что по мере спуска к шахте он становится больше и длиннее; стал виден изогнутый борт. На нем была диагональная эмблема и под ней надпись — «Организация Хедерингтона».

А еще ниже — обычная черная цифра 4.

Сквозь сумасшедший шум я услышал триумфальный вопль Чарлсворта и обернулся, чтобы взглянуть на него. Не могу описать выражение его лица, но никогда его не забуду; кажется, меня малость затрясло в этот жаркий июльский день: Чарлсворт словно сошел с ума из-за простой черной цифры. Я заметил, что он выпустил поводок, и думаю, в тот же момент это заметила Аннет, потому что именно тогда она закричала.

Черный зверь рванулся вперед, измеряя бетон гигантскими, плывущими прыжками, задрав голову и сосредоточенно глядя на приближающийся корабль.

— Останови его, Роджер! Останови! Его убьет!

На один бездумный миг Чарлсворт подчинился и бросился вперед, под страшные кормовые дюзы, злорадно опускающиеся на него. Потом остановился и повернулся назад, ошарашенно глядя то на меня, то на Аннет. Псевдокот за его спиной несся дальше.

Сквозь грохот опять прорвался голос Аннет:

— Вперед! Вперед! Что ты стоишь?

Всегда кажется, что корабль опускается прямо на тебя, хотя на деле место посадки далеко, между ним и тобой гладкое бетонное поле. Этот удивительный эффект замечаешь, когда к кораблю подходит грузовик или пассажирский автобус. А псевдокот стал маленьким — резвый котенок, он все бежал, глядя вверх, взволнованно прислушиваясь к тому, что звучало в его мозгу, а нам не дано было слышать: неодолимому для самца телепатическому призыву самки, его подруги, — зову из спускающегося корабля.

Он не видел края вытяжной шахты — он исступленно смотрел вверх, — и так он споткнулся о бортик колодца и исчез.

Гигантские серебряные ноги коснулись земли и слегка согнулись. Струя дыма и пламени ударила в дно шахты и, отразившись, рванулась вверх густым и словно бы живым облаком. Звук ослабел, и по периметру поля взметнулись фонтаны.

Я решился взглянуть на Аннет и Чарлсворта.

Не знаю, о чем они тогда думали. Не могу сказать, что говорила Аннет, — это было слишком быстро, слишком горько, слишком испуганно, и я к тому же оглох.

Я быстро прошел к туннелю и спустился по лестнице. Я пробрался через темное убежище наверх, за проволочный забор, туда, где шла волнами высокая сухая трава. Это был другой мир. Я не оглядывался, но я знал, что Аннет и Чарлсворт стоят на том самом месте, где я их оставил, впечатывая в память сцену, которую им никогда не забыть.

И только добравшись до центральной улицы города, я вдруг осознал ироническую сторону дела. Момент высочайшего триумфа Чарлсворта обернулся его поражением, возможно столь же значительным.

С темнеющего неба посыпало редким снегом, очертания гор вдали стерлись. Я попинал ногой пучок травы, отважно пробившейся сквозь трещиноватый бетон, и подумал об обратной дороге: здесь не было ничего для меня — теперь, когда я сделал то, для чего приехал. Я отдал последнюю дань уважения кораблям, но теперь пора уезжать, пока это запустение и гниль не отпечатались в сознании слишком сильно и не съели более счастливые воспоминания.

«Номер четыре» стоял, словно надгробный памятник моей юности, и, двинувшись к зданию терминала, я решил, что поступил правильно, когда поехал сюда. Я послушался импульса и — как и предполагал — обнаружил, что все изменилось. А теперь пора обратно.

Я не ожидал увидеть здесь кого-нибудь, но все же...

Я остановился, вернулся ко входу в туннель и заметил машину, быстро движущуюся в мою сторону от здания терминала. Внутри что-то неприятно шевельнулось. Может быть, еще одно воспоминание, но я и в самом деле был на чужой земле, а совсем недавно в «Новостях» передавали, что наказание за вторжение в чужие владения снова увеличено, поскольку заключенных стало меньше. Как они меня углядели, непонятно, — может быть, кто-то осматривал посадочное поле в бинокль...

Затем я заметил в южной части небосклона четыре силуэта и успокоился. Просто передовая машина утилизаторов прибыла пораньше, чтобы осмотреть поле. Вряд ли они сообщат о зрителе в полицию.

На всякий случай я убрался к туннелю. Зачем рисковать? Машина подлетела и опустилась неподалеку. Из нее вышли два человека; они смотрели, как приближаются неуклюжие летающие краны. Люди стояли слишком далеко, и я не слышал, о чем они говорили, но один из них показывал на беспомощные корабли вокруг — очевидно, давал инструкции.

Краны были уже вблизи, черные и зловещие, на мой предубежденный взгляд. Они зависли над космопортом, словно гигантские стервятники. Они выглядели функционально: скелетоподобные руки, торчащие во все стороны, крюки и магниты на длинных тросах. Эффективные антигравитационные установки почти беззвучны; лишь тонкий свист падал с неба вместе со снегом. Они были холодны и бездушны, эти краны, бессердечные и роботоподобные, как все антигравитационные машины. Мне хотелось уйти. Невыносимо было присутствовать при этом, при окончательной их победе над устаревшими собратьями, при разрушении всего, что в моем детстве считалось прекрасным.

Люди обернулись и двинулись в мою сторону, заметили меня, но лишь коротко кивнули. Несомненно, они привыкли к праздным зевакам при демонтажных операциях. Один, поменьше ростом, что-то говорил. Голос, суровый и уверенный, выдавал хозяина. Он взглянул вверх, его острое лицо обрисовалось на фоне серого неба, на губах была едва заметная улыбка — и годы схлынули... отодвинулись.

Ближний кран медленно развернулся над космопортом, и стали видны огромные белые буквы: «ПОДРЯДЧИКИ ЧАРЛСВОРТА».

Я часто думал о том, что кроется за неистовыми усилиями, которые приводят к успеху, казалось бы, наименее перспективных кандидатов. Чарлсворт, похоже, добился многого.

Я едва не шагнул к нему, чтобы заговорить, вспомнить старое, но передумал и пошел к зданию терминала.

Почему-то я чувствовал, что теперь у нас с ним осталось совсем мало общего.

Птицы

Все это затеяла бабуля.

Может, потому что лето выдалось самым что ни на есть жарким на памяти старожилов, но только как-то днем она сбросила с себя все до последней нитки, старательно обвела красной краской глаза, нарумянила щеки, подбородок и шею, размалевала густо-черным тело, если не считать подмышек и внутренней стороны запястий, которые выкрасила белым, нацепила новый антигравитационный пояс, замахала руками и плавно вспорхнула на ближайшее дерево, оказавшееся дубом. Там нашла себе подходящий насест и удобно устроилась. И только тогда соизволила уведомить нас, что отныне является не кем иным, как рыжегрудой Птицей-Носорогом из самой Индии. Больше она ничего не сказала — по той веской причине, что носороги не относятся к разряду говорящих птиц.

— Спускайся вниз, бабуля, — позвала мать, — не то простудишься насмерть.

Вместо ответа бабуля вытянула шею и вперилась в горизонт.

— Она спятила, — постановил отец. — Просто спятила. Я всегда говорил, что она сумасшедшая. Сейчас же позвоню в психушку.

— Попробуй только!

Дело в том, что мама всегда принимала близко к сердцу очередные причуды бабули.

— Она скоро слетит оттуда, тем более что вечер уже на носу. Замерзнет и явится.

— Хотел бы я знать, зачем старой дуре в ее-то возрасте понадобилось антигравитационное устройство, — проворчал отец.

Департамент водоснабжения ограничил подачу воды, а синоптики предсказывали наводнения. Министерство энергетики предупреждало об истощении запасов. Департамент покоя объявил, что к ноябрю население должно сократиться на одну целую восемь десятых процента, иначе он ни за что не отвечает; труба пневмопочты буквально плевалась кучами бланков, заявок, налоговых форм и последних предупреждений. Опрятная Мышка сломалась, и в доме невыносимо воняло…

А теперь еще и это.

Неловко и унизительно. Бабуля на дереве — голая и в краске. Она упорно торчала там весь вечер, а ведь скоро должна заявиться моя подружка Пандора, и уж, разумеется, она не удержится от вопросов.

Глядя на бабулю, скорчившуюся, неуклюже балансирующую на толстой ветке, иногда хватающуюся за ствол, чтобы не упасть, и снова взмахивающую руками, дабы поддержать птичий имидж, каждый из нас ощущал тоскливо-сосущее чувство: уж больно одинокой она казалась. И выглядела неким ужасным мутантом, поскольку сходство с рыжегрудым носорогом было минимальным.

— Уговори ее спуститься, дедуля, — попросил отец.

— Проголодается и живо примчится, — отмахнулся тот.

Но он ошибся. Чуть позже бабуля грациозно взмыла в воздух, затем приземлилась на пустом участке, где росло древнее согнутое дерево, и принялась поедать нестерилизованные яблоки, да так, что сок потек по подбородку. Совершенно нелепое зрелище!

— Она отравится! — ахнула мать.

— Значит, она наконец сделала выбор, — заключил отец.

Он имел в виду брошюру «Ваш выбор», которую бабуля и дедуля ежемесячно получали из Департамента покоя. К брошюре прилагалась шестистраничная форма, на которой престарелые граждане должны были описывать все хорошее, что есть в их жизни, заодно с некоторыми мелкими неприятностями. В конце помещались два квадратика. В них представитель старшего поколения должен был отметить галочкой, что предпочитает: жизнь или покой. Если он выбирал второе или забывал заполнить форму, предполагалось, что ему пора на покой, и за ним присылали фургон.

Ну а пока живописный силуэт на бледной голубизне вечернего неба кружил над крышами, испуская резкие крики. Бабуля летела с распростертыми руками, сомкнув ноги, и всем пришлось невольно признать, что зрелище действительно красивое… вернее, было таким, пока за ней не увязалась стая скворцов.

Бедняга сбилась с пути, камнем полетела к земле, но опомнилась, выровнялась и бросилась к нам, перегнав скворцов. Однако вниз она не спустилась, а вместо этого поспешно плюхнулась на знакомый насест. Там она принялась охорашиваться и чистить перышки, перед тем как устроиться на ночь. Семейный Охранник, щелкавший насекомых крохотным лазером, на мгновение направил на нее свое оружие, но дальнейших действий не последовало.

К тому времени, когда пришла Пандора, мы уже сидели в доме. Девушка вбежала в комнату, нервно озираясь и жалуясь, что заметила на дереве огромного мутанта, который ее обкаркал.

— Это всего лишь рыжегрудая птица-носорог, — поспешно пояснила мать.

— Редкий гость в наших местах, — добавил отец.

— Ну почему она не захотела стать воробышком? — плакала мать.

— Или хотя бы кем-то менее заметным!

Сегодня у нее выдался тяжелый день. Маленький робот Опрятная Мышка все еще куксился за стеной, и матери пришлось самой убирать дом. Аляповато раскрашенная бабуля сверкала, словно факел, в лучах восходящего солнца.

Полный кошмар. И нет никакой возможности скрыть позор семьи. Под деревом собралась небольшая толпа, пытаясь хлебными крошками заманить бабулю вниз. Похоже, проведенная на ветке ночь ничуть на нее не подействовала; мало того, у нее остались силы приветствовать утро пронзительными воплями.

Дедуля схватился за антигравитационный пояс.

— Постараюсь стащить ее вниз. Дело зашло слишком далеко.

— Поосторожнее, — предупредил я. — Она тебя укусит.

— Не мели вздор, — буркнул дедуля, но все же зашел в мастерскую, откуда позже возник в чем мать родила и свежевыкрашенным. Мать в ужасе ахнула, заподозрив, что и дедуля вовлечен в заговор с целью окончательно дискредитировать семью.

— Не волнуйся, — успокоил я. — Он прав. Бабуля с большей вероятностью прислушается к себе подобному.

— Да что здесь творится? — возопила мать. — Неужели в этом доме не осталось ни одного нормального человека?

Дедуля грациозно взмыл вверх, завис над деревом и устроился рядом с бабулей. Несколько минут они о чем-то тихо беседовали. Он говорил, а она слушала, внимательно склонив голову набок. Потом издала тихое кулдыканье и припала к нему.

— Похоже, я тут задержусь, — крикнул нам дедуля. — На это уйдет больше времени, чем я ожидал.

— О, Господи, — вырвалось у матери.

— С меня хватит! — рявкнул отец. — Немедленно звоню в психушку!

Доктор Пратт, высокий представительный мужчина, с единого взгляда понял ситуацию.

— Скажите, а ваша матушка и раньше проявляла подобные симптомы? Я хочу сказать, она когда-нибудь воображала себя птицей?

— Не более, чем кто другой, — ответил отец. — Хотя бывали случаи, когда…

— Бабуля всегда была сама кротость, — поспешно вмешалась мать, принимаясь всхлипывать. — Тихая, покладистая, милая. И если кто из соседей попробует возразить, я немедленно напомню им о законах против клеветников! Нет, наверное, она просто хочет нас наказать.

Всегда твердила, что мы выкрасили дом в какие-то идиотские цвета. Говорила, что в таком виде он смотрится, как надутый павлин.

— Похотливый павлин, — поправил отец. — Похотливый. Это были ее точные слова.

— Павлин, вот как?! — задумчиво протянул доктор Пратт, явно воодушевленный упоминанием еще об одной птице. — Значит, вы считаете, что она решила отомстить. Она убеждена, что вы выставили на посмешище дом, в котором она живет, и теперь собирается сделать посмешищем вас.

— Что же, логично, — признал отец.

— Мадам! — окликнул доктор. Она глядела на нас сверху вниз крохотными пуговичными глазками, окаймленными красным.

— Ваши дочь и зять клятвенно пообещали мне перекрасить дом по вашему выбору, — начал он и следующие несколько минут продолжал разглагольствовать тихим утешительным тоном.

— Ну вот, это должно подействовать, — заявил он наконец, подхватывая с земли свою сумку. — Уложите ее в постель и держите подальше от ягод, семян и всего такого. Да, и не оставляйте без присмотра антигравитационные пояса.

— Но она так и не спустилась, — вмешался отец. — По-моему, старуха вряд ли вас поняла.

— В таком случае советую срубить дерево, — холодно бросил доктор Пратт, потеряв терпение. — Омерзительная старая эксгибиционистка, которую давно пора проучить. Мало ли, что ей взбредет в голову! Если каждый будет осуществлять свои разнузданные фантазии, что станет с обществом? Кстати, а что там делает этот пожилой джентльмен? Тоже протестует против покраски дома?

— Он сам выбирал колер. Просто решил вернуть жену.

Позже мы недоуменно уставились наверх. Парочка льнула друг к другу, занятая взаимным прихорашиванием. Толпа за воротами разбухла до сотни зевак.

Наутро бабуля и дедуля приветствовали рассвет какофонией кулдыканья и визгливых воплей.

Я слышал, как отец распахнул окно спальни и грозился разнести их в клочья, если они немедленно не окажутся внизу. Я слышал металлический щелчок, когда отец взвел свой двенадцатизарядник. Я слышал, как умоляюще взвизгнула мать. За стеной раздались приглушенный топот и шум схватки.

Жаль, что присутствие родителей в доме, или, как в нашем случае, за окном, вносит раздор в семейную жизнь детей.

Толпа собралась с самого рассвета, и вскоре стало ясно, что дедуля оставил все попытки уговорить бабулю, вернее, вообще оставил все попытки говорить. Наоборот, с горделивым видом восседал рядом со своей верной спутницей, дергая головой в разные стороны, выискивая в небе ястребов, щуря глаза и свысока оглядывая народ. Время от времени он внезапно вздрагивал, словно топорща перья.

Доктор Пратт прибыл в полдень, как раз перед появлением прессы.

— Классический случай возврата в младенческое состояние, — объявил он. — Иначе говоря, оба впали в детство. Все симптомы налицо: бесстыжая нагота, яркие цвета, отсутствие связной речи, любимая игрушка — в данном случае антигравитационный пояс. Я принес суррогатную игрушку, которая, по моему мнению, сможет разрешить все проблемы. Попытайтесь заманить их вниз вот этим.

Он вручил матери ярко-красную пластмассовую погремушку. Бабуля, устремив на нее взор пуговичных глазок, размяла плечи и, описав пологую дугу, устремилась к матери. Та испуганно отпрянула, но бабуля успела вцепиться в погремушку скрюченными костлявыми пальцами ноги, развернулась и снова вспорхнула на ветку. Прижавшись друг к другу, она и дедуля стали рассматривать игрушку. Мы, затаив дыхание, выжидали.

И тут бабуля саданула погремушкой о ветку, и бесформенные обломки посыпались на землю. Толпа зааплодировала. А мы только сейчас заметили микроавтобус «Ньюспокит» и репортеров с камерами. Доктор Пратт молниеносно преобразился: выпрямился, приосанился и, шагнув к представителям прессы, представился рыжей особе с микрофоном.

— Скажите, доктор Пратт, как вы рассматриваете этот феномен?

— Проявление птичьих повадок у престарелых людей до настоящего времени считалось предметом весьма малоизученным. До сих пор подобные вещи попросту игнорировались. Если не считать моей статьи, пока еще существующей в рукописной форме, вы напрасно будете искать в психиатрических архивах упоминание о синдроме Пратта.

— Но в чем же дело, доктор Пратт?

— Основная причина — страх, глубоко сидящий в каждом из нас. Боязнь признать, что в наших генах кроется нечто примитивное и атавистическое. Ибо что может быть примитивнее, чем птица — единственное убедительное напоминание об эпохе динозавров!

— Пожалуй, в ваших словах есть логика, доктор Пратт.

— Вы видите на этом дереве два жалких человеческих существа, которые вернулись в состояние, существовавшее задолго до того, как Человек сделал первые шаги по Земле, состояние, которое могло передаваться в виде крохотного закодированного послания сквозь миллионы и миллионы лет.

— Как по-вашему, доктор Пратт, сколько они будут пребывать в таком состоянии?

— До осени. Зимы в этих местах суровые, и если в них осталась хоть капля здравого смысла, при первых же заморозках они живо окажутся внизу.

— Что ж, спасибо, доктор…

Хриплые крики заглушили последние слова репортерши. В восточном небе, почти над самыми крышами, появились странные силуэты, слишком большие для птиц и слишком маленькие для спортивных самолетов. Собравшиеся в недоумении застыли, прежде чем поняли, кто это. Неизвестные развернулись над микроавтобусом прессы и с беспорядочными воплями ринулись к дереву, оказавшись подростками обоих полов, без одежды, выкрашенными черным полупрозрачным латексом. Всего девять человек.

В следующие дни выяснилось, что они считают себя воронами. Вороны то и дело взлетали, кружили над домом и садились на дуб и крышу нашего дома. При этом они не делали никаких попыток обидеть бабулю или дедулю. Наоборот, как мне показалось, вели себя со стариками весьма почтительно.

Похоже, бабуля отворила нечто вроде шлюза в человеческом подсознании, и все больше людей воспаряло в воздух. Изготовители антигравитационных поясов становились миллионерами буквально за одну ночь, а небеса превратились в расцвеченные причудливыми красками ковры с узором из крутящихся, делающих мертвую петлю, орущих фигур, размалеванных всеми цветами радуги. Пресса именовала их Птицами.

— Я рассматриваю это явление как протест против современного кодекса морали, — заявил доктор Пратт, который либо целыми днями торчал перед домом, либо направо-налево раздавал интервью. — Сколько лет общество подавляло людей, сколько лет их откровенные желания облекались в конформизм так же плотно, как их тела — в стесняющую одежду. И теперь люди почувствовали, что с них довольно, и не постеснялись это продемонстрировать. Не следует этому удивляться. Вполне понятные тенденции.

Просто любопытно, как быстро доктор из противника Птиц превратился в самого горячего их защитника. Теперь он выступал в роли пресс-агента бабули, которая сама стала культовой фигурой. Кроме того, доктор работал над своей ученой статьей «Происхождение и развитие птичьих повадок у людей».

Мы с Пандорой считали, что он состоит на жаловании у производителей антигравитационных поясов.

— Зато ужасно забавно находиться в центре событий, — заметила как-то она, когда Вороны устраивались на ночлег, а дуб потрескивал под тяжестью стаи Сизых Чаек, прилетевших, чтобы засвидетельствовать свое почтение бабуле.

— Теперь все узнают про наш город, и про твою семью тоже, — добавила Пандора, с гордой улыбкой беря меня за руку.

Кроме Чаек и Ворон были еще и Пеликаны, специализирующиеся на прыжках в море. Они ухитрялись отключать пояса в воздухе, а потом снова включать под водой, чтобы взмыть, подобно ракете «Поларис», из самой бездны. Правда, рыбу они ловили редко, зато часто подхватывали болезнь, названную «пеликаний мешок», и все из-за того, что имели привычку разрезать воду с большой скоростью и с открытым ртом.

Появились также и Вьюрки Дарвинова Древа, тайная секта, о существовании которой несколько недель никто не подозревал, поскольку они часами сидели в чаще леса с зажатыми в зубах кактусовыми иглами, которыми пытались извлечь насекомых из засохших деревьев. Мрачная, склонная к самоанализу компания. Да что говорить, тут были представлены почти все виды птиц. И поскольку в каждом культе есть свой вывих, на этот случай имелись Голуби. Они слетали на городские улицы и смешивались с пешеходами, спешившими по своим делам. В плечах и выше они выглядели как обычные люди, разве что чуть бледнее и с дурацкой привычкой дергать на ходу головами. А вот ниже… ничем не отличались от других Птиц, гордых своей наготой.

Первую открытую стычку между людьми и Птицами спровоцировали привычки последних устраиваться на ночлег. В администрацию посыпались жалобы на то, что Птицы не дают никому спать и гадят на крышах. Люди стали натягивать над домами и водосточными трубами электропровода, по которым пускали ток.

Месть Голубей свершилась одним ранним вечером, когда улицы заполнила гомонящая толпа. План был простым, наглядным и хорошо скоординированным. Потом люди уклончиво именовали его Великим Потопом, потому что событие было не из тех, которые можно открыто обсуждать в приличном обществе.

Количество сект все увеличивалось, и возможно, самой странной была группа, которая наотрез отказывалась пользоваться антигравитационными поясами. Время от времени мы мельком видели понурые фигуры, сидевшие на бетонных парапетах заброшенных шоссе. Обычно они проводили время, выискивая друг у друга паразитов. Они красили коричневой краской все тело, за исключением интимных частей — эти светились ослепительно-красным. Секта называла себя Гамадрилами. Наверное, эти типы чего-то недопоняли в грандиозном замысле.

И разумеется, как везде, где имеются большие скопления народа, неизбежно случались трагедии. Иногда престарелую Птицу хватал инфаркт прямо в воздухе, и тело уносило по ветру в голубые просторы. Отказавший во время полета пояс нередко становился причиной гибели владельца. Когда в округе начались первые заморозки, многие птицы из тех, что постарше, падали от холода со своих насестов. Бедняги мужественно играли свои роли до самого конца, и рассвет частенько заставал их в ритуальной позе «мертвой птицы»: на спине и с задранными к небу ногами.

— Все хорошее когда-нибудь кончается, — изрек доктор Пратт как-то вечером, когда с деревьев падали ржавые листья. День выдался довольно хлопотным, поскольку в наш двор одна за другой прибывали десятки стай, чтобы изъявить почтение бабуле. В воздухе было разлито чувство неизбежного финала, словно все события подходили к своему апогею, за которым следует спад.

— Нас ждет грандиозный спектакль, — заметил доктор репортеру.

— Ожидается такой слет Птиц, какого еще не знала страна. Бабуля обратится к собравшимся на Большой Слет.

— Скорее бы все это кончилось, — озабоченно вставила мать. — Не думаю, что бабуля сможет долго выдерживать такие морозы.

Я пошел пригласить Пандору на Большой Слет, но ее не было дома. Я уже хотел было вернуться, но заметил чудовищное существо, примостившееся на заборе позади дома. Ярко-зеленое, если не считать серых кругов вокруг глаз и ослепительно-желтых волос, оно, не мигая, уставилось на меня на манер рептилии.

Но это оказалась не рептилия, а Пандора.

— Кто этот хорошенький мальчик? — произнесла она.

На следующий день бабуля слетела с дуба, вцепилась в мамин шарф пальцами ног и дернула что было сил, объявив тем самым открытую войну отцов и детей.

— Отпусти, спятившая старая идиотка! — завопила мать. Но бабуля установила пояс на максимальную скорость и быстрым поворотом обмотал шарф вокруг щиколоток. Другой конец был обернут вокруг шеи матери и заправлен за воротник пальто. Мать, беспомощно болтая ногами, оторвалась от земли. Вопли немедленно перешли в сдавленные хрипы. Отец едва успел обхватить ее колени, и бабуля с разочарованным визгом обнаружила, что вновь снижается. Но тут дедуля, наблюдавший за происходящим с неподдельным интересом, взвился в небо и схватил бабулю за руки, объединив тем самым энергию двух поясов.

Ноги отца оторвались от земли. К этому времени мама трепыхалась между ними в позе повешенного: руки бессильно болтаются, голова свесилась набок, язык вывалился изо рта, лицо — багрово-фиолетовое. Уразумев, что дело плохо, я подпрыгнул и поймал щиколотки отца. Послышался короткий резкий треск рвущейся ткани, и мы беспомощной грудой рухнули на землю: мать сверху, я внизу, отец посредине. Бабуля и дедуля взлетели вместе с добычей на дуб и принялись рвать зубами свою половину шарфа. Отец размотал с шеи матери вторую половину. Мать еще дышала.

— Удивительно! — заметил доктор Пратт.

— Кровожадные монстры едва не задушили мою жену, а он называет это удивительным! — возмутился отец.

— Нет… взгляните на носорогов.

— Ну? Эти психи жрут шарф. Что тут удивительного?!

— Они его не едят! Если присмотреться, то можно заметить, что они его рвут. И подумать только: самка вплетает лохмотья между ветками! Классический пример витья гнезд.

Действие его слов было мгновенным и смертоубийственным. Отец подскочил, схватил доктора Пратта за горло и, принявшись трясти, как тряпичную куклу, возопил:

— Любой дурак знает, что птицы вьют гнезда только весной!

Разумеется, у отца просто расшатались нервы. На следующий день он извинился. Но к тому времени Птицы вили гнезда по всему городу. При этом использовалось такое разнообразие материалов, что во многих случаях на результаты их стараний было приятно посмотреть. Местная редакция «Ньюспокит» объявила конкурс на «Гнездо, где бы я был наиболее счастлив ворковать со своей подругой», но при этом относилась ко всему происходящему как к забавной шутке, хотя некоторые жители, которых насильно раздели прямо на улице, придерживались иного мнения. У Птиц ничего не пропадало даром. Их гнезда представляли собой поистине изощренные творения, созданные из всего, что можно было украсть: пальто, рубашек, брюк, бельевых веревок, галстуков, слуховых устройств и даже париков.

— Феномен гнездования имеет двойное значение, — вещал доктор Пратт собравшимся репортерам. — С одной стороны, мы наблюдаем желание имитировать инстинктивные модели поведения своих крылатых собратьев. С другой — имеются несомненные признаки… как бы это сказать… агрессии по отношению к земным созданиям. Птицы, на свой лад, конечно, пытаются сказать: присоединяйтесь к нам. Будьте естественными. Сбрасывайте одежды сами. Иначе мы сделаем это за вас.

— Не считаете ли вы, что они сексуально ущербны? — спросил репортер.

— Наоборот, сексуально раскрепощены.

Птицы доказали его правоту на следующий день, когда начали совокупляться по всему небу.

Это стало величайшей сенсацией со времени Великого Потопа. Извивающиеся фигуры заполнили небеса, и родителям пришлось запирать детей дома и задергивать шторы. Да и для любви выдался чудесный денек: солнце пригревало увлажненную потом плоть, жаркий не по сезону воздух звенел криками восторга.

Птицы реяли, взмывали в вышину, делали «свечки», гонялись друг за другом и, встречаясь, немедленно совокуплялись. Искусственно созданные барьеры видов были отброшены, и Орел сливался в экстазе с Зябликом, Малиновка — с Альбатросом.

— Совершенно очевидная визуальная притча, — заключил доктор Пратт. — То есть…

— Заткнись! — прошипела мать. — Заткнись, заткнись, заткнись!

— И все это затеяла одна полоумная старуха! — взревел отец. — Она совсем спятила. Совершенно полоумная, и давно пора это признать.

— Правда, чистая правда, — зарыдала мать. — Она помешанная, совершенно безумная, вот уже сколько лет! От старости совсем из ума выжила, и все же продолжает заполнять эту штуку из Департамента покоя, вместо того чтобы, как всякая порядочная старуха, спокойно дожидаться фургона!

— Зима наступает, — вмешался доктор Пратт, — и мы стали свидетелями символического сохранения видов. Только взгляните на эту милую молодую Крачку, ту, что над моей головой! Завтра Птицы, возможно, вернутся на землю, но в чревах самок надолго сохранятся воспоминания об этом великолепном сентябре!

— Она грязная старая идиотка! Сумасшедшая! Я сама видела, как она ела корни прямо из земли. А что, по-вашему, она сотворила со Сверхвежливым Официантом? Запрограммировала его на самые грубые ругательства и наполнила кухню самоклеющимися печеньями!

— Неужели?

И тут первая тень сомнения легла на лицо доктора Пратта. Лидер Птиц не в себе?

— А когда по визиофону позвонили из игрового шоу и задали чепуховый вопрос насчет того, какими искусствами владеет знаменитая старушенция, так вместо того, чтобы обеспечить семью на всю жизнь, она сделала такую мерзость, что и сказать неприлично, и все это пошло в эфир. Весь город смеялся над нами!

— Уверен, что у нее имеются веские психологические причины подобного поведения, — в отчаянии возразил доктор Пратт.

— Никаких! Просто тронулась! Ходит в город пешком, вместо того чтобы заполнить бланки автобусной компании! Мало того, она незаконно пробирается на поля министерства сельского хозяйства! Хотите знать, почему весь дом провонял? Она запрограммировала Охранника на уничтожение Опрятной Мыши!

— Но я думал… почему же вы мне раньше не сказали? Боже, как вспомню обо всем, что наговорил прессе! Если это выйдет наружу, моя репутация, все, ради чего я трудился, все…

От волнения у бедняги начал заплетаться язык.

— Почему вы мне не сказали? — обреченно повторил он.

— Черт побери, разве и без того неясно? — огрызнулся отец. — Стоит только взглянуть на нее!

— Но существует Движение… свободное, полное жизни и такое естественное. Такое…

— Просто очередной выверт, — перебил отец. — Очередной культ, основанный идиоткой и поощряемый шарлатаном. Не более и не менее… А прогноз на завтра — пять градусов ниже нуля, так что всей этой шайке не поздоровится. Лучше сманите их вниз, Пратт, иначе к утру на вашей совести будет несколько тысяч смертей.

Однако к вечеру Птицы спустились на землю по собственной воле. Словно почуяв конец бабьего лета и ожидавшие впереди морозные ночи, они покидали небо целыми стаями, направляясь к земле. К нам. Бабуля, лихорадочно взмахивая руками, уселась на дуб. За ней последовал дедуля. Они устроились рядышком на любимой ветке и тихо кулдыкали друг с другом. Появились Вороны, за ними Пеликаны. На дереве яблоку негде было упасть. Остальные разместились на крыше и корячились на водосточных трубах. Тем, кому не хватило места, достались заборы и столбы. Самым неудачливым пришлось плюхнуться прямо на землю. Сколько же их тут было! Они тучей покрыли соседние крыши и деревья, это было великое финальное собрание людей, которые пусть всего на несколько недель, но вышли из привычного круга событий. Все выглядели счастливыми, хотя и немного усталыми. И конечно, с наступлением сумерек они дрожали от холода. Сначала в округе стоял невыносимый шум — шелест, вопли, свист, писк, — но постепенно все утихомирились. Среди них была и Пандора, раскрашенная, но очень хорошенькая, только вот взгляд ее скользил мимо меня.

И все они по-прежнему оставались Птицами, играя свои роли до конца. Каждый смотрел на бабулю, ожидая чего-то, но бабуля продолжала молчать, смакуя каждое последнее мгновение.

Ощущение было такое, словно стоишь в центре гигантского амфитеатра, когда все головы повернуты к тебе, а пуговичные глазки так тебя и сверлят. Репортеры куда-то подевались: должно быть, не смогли пробиться сквозь толпу.

Наконец вперед выступил доктор Пратт. Несчастный пребывал в тисках уныния. И намеревался очиститься и возродиться духом.

— Глупцы! — возопил он. Стаи немедленно откликнулись щебетом, чириканьем и карканьем, но скоро все смолкло.

— История человечества знала немало вам подобных, — продолжал он, — ставших причинами бесчисленных несчастий, войн и трагедий! Идиоты ни на секунду не задумываются о том, знает ли их вождь, что делает. Они твердо уверены, что их бог безупречен во всем. Поэтому в мире и нашлось место лидерам вроде Чингисхана и Гитлера, которые манипулируют своими последователями, как марионетками, для достижения безумных целей. Вожди-параноики упиваются собственной властью. Совсем как эта бабуля. Да, именно бабуля! Она сумасшедшая. И это не просто утверждение, а диагноз. Ей давно пора на покой. Выжившая из ума и не отвечающая за себя и свои поступки, она давно превратилась в бремя для себя и государства. Но сумела на первых порах одурачить даже меня.

Он издал короткий горький смешок, чем-то напоминавший брачный призыв крачки.

— Мне казалось, что я вижу некую логику во всех ее поступках: такова иезуитски-хитрая природа ее безумия. Но недавно, просмотрев медицинскую карту бабули, я разоблачил ее и понял, кто она такая: умственно отсталая старуха с неуравновешенной психикой и отчетливо выраженными асоциальными тенденциями. Я мог бы привести длинный список ее проступков и мелких преступлений, но воздержусь от дальнейшего перечисления из сострадания к ее семье, которая и без того достаточно натерпелась… Я рекомендовал отправить ее на покой, и фургон уже на пути сюда. Нам лучше забыть всю эту гнусную историю. А теперь спускайтесь с деревьев, отмойтесь как следует и возвращайтесь в лоно своих семейств, под крыши родных домов.

Поникнув плечами, он отвернулся. Что-то во всем этом было приниженное, вернее, пристыженное, покаянное признание собственной глупости…

Но Птицы продолжали молча сидеть, ожидая приказа бабули. На протяжении всей речи доктора Пратта она тоже молчала, пристально уставясь в небо. Но наконец огляделась. Глаза сверкали, почти как у человека. Совсем непохоже на тупые пуговичные гляделки последних нескольких недель. И она вроде как улыбнулась сквозь краску, но не произнесла ни слова. Потом привела в действие пояс, взмахнула руками и взмыла в темнеющее небо.

И все Птицы последовали ее примеру.

Они наполнили небо, бесконечная процессия взлетающих силуэтов, и с ними была Пандора! Вела стаю бабуля. Дедуля тоже не отставал, а за ним летели Лысухи, Поморники и Ястребы, и вся многотысячная орава. Птицы сделали круг над городом, перекликаясь в сумерках. Потом вытянулись клином и свободные, как ветер, помчались прочь — постепенно уменьшающиеся темные пятнышки на бледно-голубом, словно яйцо лазоревки, вечернем небе.

— Куда, черт возьми, их несет? — завопил доктор Пратт, когда я выбрался из сарая, обнаженный и раскрашенный. Было немного холодно, но ничего, я скоро привыкну!

— На юг, — пояснил я.

— Какого дьявола?! Что им тут не нравится, пропади все пропадом?

— На юге тепло. Мы мигрируем.

С этими словами я включил пояс, поднялся в воздух и увидел, как дом отдаляется со страшной скоростью, так что постепенно остались только крохотные вспышки лазера Охранника, охотившегося за насекомыми. Небо опустело, на западе розовела тонкая полоска заката. Торопясь на юг, я заметил что-то вроде подмигивающей красной звезды и вскоре едва не врезался в блестящую филейную часть Гамадрила.

Умри, Лорелей

Мартовский полдень на западном побережье: ясно, пронизывающий ветер, рваные облака. В разрывы ослепительно бьют лучи солнца, и море блистает вспышками света. У подножья скалы, далеко внизу бьются с грохотом волны, разлетаясь в холодные брызги. Вдали, за проливом бесшумно скользит над волнами планер; исчезнув за громадой Луизы, он мгновенье спустя выныривает и разворачивается к заливу Робертс-Бэй, где находится клуб. Я поежился. Сейчас чокнутый пилот приводнится в ледяные волны. И зачем только так рано открывать сезон?

Дальше тропа спускалась к лощине, извиваясь меж земляничных деревьев и развалин немыслимо древних строений. Навстречу мне поднималась по тропе девушка, ее каштановые волосы развевались на ветру. Диана Уэстэвэй. За ней, резвясь, следовал адаптированный дельфин, животное нырнуло в заросли, и послышался оклик Дианы:

– Милашка! Ко мне, Милашка!

Под нами, у самой лагуны, стоял дом ее отца. Не дом, а груда хлама! Точно его вынесло на берег случайным штормом. Что ж, нет смысла труда спускаться, если Диана поднимается сюда. У ее отца водится неплохой ликер, но мне достаточно и Дианы – она красавица.

Она увидела меня и, помахав рукой, ускорила шаг.

– Привет, Джо, – сказала она, переводя дыхание. Улыбается она просто восхитительно. А когда грустит – от такого зрелища дрогнет всякое мужское сердце.

– Куда ты направляешься? – спросил я.

– В «Тихоокеанский Питомник». – Она погладила дельфина по голове. – Надо проверить Милашку. Отец… отец говорит, что это его последний шанс. – Уголки ее губ грустно опустились.

Никакой жалости у этого нелюдима!

– Господи, дельфином больше, дельфином меньше – какая разница?

– Он говорит, что Милашка плохо влияет на остальных. Ты же сам видел, он все время ошибается, а отец считает, что другие дельфины перенимают его замашки. В последние дни они все будто с ума посходили.

Бриз шуршал листьями солянок, гнул и раскачивал зеленеющие ветви кустов. Прилив был невысок. Вокруг узкого перешейка, где галечный пляж отделял лагуну от океана, появилась рябь. Прямоугольники рыбных загонов угадывались по выступающим над мелководьем лагуны шестам изгородей.

За загонами, где топкий берег переходил в поросшее водорослями морское дно, высился серый холм размерами с опрокинутый сухогруз. Ползучий Риф.

Два года назад Дэн Уэстэвэй заманил Риф в лагуну рыбой и планктоном. Затем осушил часть лагуны и стал ждать, когда Риф погибнет.

А Риф все еще жил. Дэн говорил мне, что это чудовище представляет собой сообщество кишечнополостных организмов с необычайно высоким метаболизмом – они живут, гибнут, размножаются, питаются и становятся пищей. В отличие от прочих коралловых образований, Риф не просто надстраивался на останках погибших организмов – казалось, он способен расти самопроизвольно в избранном направлении.

Впервые о появлении Рифа сообщили в новостях – помнится мне, лет десять назад, и тогда он был в середине Пролива. За это время он продвинулся почти на двадцать миль. Для обычного рифа скорость приличная – только вряд ли это явление можно назвать обычным рифом.

Говорили, что Риф образовался в результате глобального потепления и изменения океанских течений. Кто его знает! Ходят легенды, что такие рифы не просто так бродят по океанскому дну. Пожирая все на своем пути, постоянно меняясь в объеме, они приманивают добычу необычным, одиноким зовом, который не слышим мы, но хорошо слышат другие существа…

Из своего дома вышел Дэн Уэстэвэй. За ним вприпрыжку следовала дюжина дельфино-амфибий. Время лова. Дэн пересек двор, распахнул ворота и, пройдя по гальке, остановился у воды. Мы услышали, как он свистнул. Дельфины разом кинулись вперед и исчезли под водой.

Я обернулся к Диане.

– Пойду с тобой.

– О… – удивилась она. – Разве ты не к отцу шел?

– Да это не к спеху.

Как я мог сказать ей правду? Она-то полагала, что я – единственный друг ее отца. Скорее всего, так оно и было, но как объяснить ей, что именно ради нее приходил я в гости темными мартовскими вечерами, когда мы с Дэном тянули вдвоем спиртное, а ветер бешено грохотал в окна?

Диана только что завершила двухлетнее обучение в колледже Управления Колоний и через пару недель покидала Землю, чтобы занять важный пост на какой-то там планете. Не влюбился же я в нее, в конце концов? Черт побери, ведь мы ровесники с ее отцом!.. Может быть, я любил в ней то, что она собой воплощает – живую, здоровую, юную женственность.

Всю дорогу до «Тихоокеанского Питомника» Диана болтала без умолку. Из своего псевдо-тюдоровского жилища навстречу нам вышла владелица «Питомника», сама Миранда Марджори-бэнкс. Шарф ручной вышивки, развевающееся платье – этакая расфуфыренная штучка с выговором, заученным по старинным записям. Мода теперь на редкость причудлива – а впрочем, не причудливее существ, которых Миранда выращивала в своем питомнике.

– Ах, это мистер Сагар! – Она говорила так, словно рот у нее был полон недозревших вишен. – И Диана Уэстэвэй! Прелестно. Какое милое животное, – механически добавила она, взглянув на Милашку.

Диана поведала о недостатках Милашки.

– Отец говорит, что он просто глуп, но я в этом сомневаюсь. Он просто не желает… сотрудничать.

– Причина такого нежелания – зачастую обыкновенная скука. Дельфины очень смышленые существа, и перемена общества творит с ними чудеса. – Миранда открыла дверцу загона, втолкнула туда Милашку и легким толчком захлопнула дверцу. Ловко проделано. Сухопутная акула в бессильной ярости кинулась на проволочную стену. Щеколда задребезжала. Бедный Милашка жалобно защелкал, сквозь проволоку высматривая Диану.

– Вы же не оставите его со всеми этим тварями! – воскликнула Диана. Акулы, скаты, луна-рыбы, марлины и осминоги бродили за оградой, валялись в траве, их жабры мерно пульсировали – имплантированные оксигенаторы насыщали кислородом их кровь и поддерживали существование. Отвратительное зрелище! Молодая женщина в униформе Гражданского Заключенного ходила между ними, поливая из шланга и натирая увлажнителем марлинов и луна-рыб. Сухопутная рыба сбрасывала чешую. Вонь стояла непереносимая.

– Заверяю вас, Милашка в полной безопасности, – сказала Миранда. – Я весьма тщательно отбираю рыб, которых принимаю под свое попечительство. Многие мои близкие друзья сейчас в отъезде – на Полуострове такие ужасные зимы – и Милашка несомненно будет счастлив пообщаться с их питомцами.

– Глядите, он уже нашел приятеля, – сказал я в утешение Диане.

Милашка столкнулся носом к носу с молот-рыбой весьма злобного вида. В конце концов рыбина попятилась и с растерянным видом уползла. Диана облегченно засмеялась.

– Когда мне вернуться? – спросила она.

– О… я приеду к вашему отцу завтра, во время прилива. – Миранда уже шагала к дому, развевая по ветру свои вычурные одежды.

Диана посмотрела на меня, я – на нее. Она была довольна – с Милашкой будет все в порядке. Я глядел ей в глаза на полсекунды больше, чем следовало.

– Тебе ведь необязательно сразу возвращаться домой. Пообедаем в Луизе?

Играешь с огнем, Сагар. Приготовься к отказу.

– Прекрасная идея, Джо, – сказала она.

Утро следующего дня, прилив. Далеко от берега, над гладью пролива вынырнул дельфин, высоко подпрыгнул и шумно плюхнулся вниз. Дэниэл Уэстэвэй опустил бинокль.

– Идут, – сказал он. – Они куда лучше справляются без этого твоего чертова Милашки.

Диана искоса глянула на меня, но ничего не сказала, неподалеку стоял грузовик на воздушной подушке Миранды Мардэжорибэнкс. Погода была неважная, моросил дождь, и ветер все усиливался. Может быть, за эти столетия климат на планете и изменился, но март на Полуострове оставался мартом. Мы ждали.

Началась работа. Тут и там рябили воду прыжки рыб, выныривали горбатые спины дельфинов, гнавших стадо. Дэн что-то проворчал, прыгнул в старенькую резиновую шлюпку и быстро греб от берега, между загонов. Порыв ветра с дождем хлестнул по пляжу. Какого черта я здесь делаю? У меня полно хлопот на слитовой ферме, а я вот заявился в забытую Богом дыру ради хорошенькой дочки океанолога, заделавшегося рыбаком! Всегда у меня ума было мало, до и того лишился.

Миранда Марджорибэнкс выбралась из своего грузовика и подошла к нам, полы длинного дождевика хлопали ее по лодыжкам.

– Ужасная погода, мистер Сагар! – прокричала она, точно я глухой.

– Как Милашка? – прокричала в ответ Диана.

– В хорошем состоянии.

Мы следили, как Дэн сражается с загонами, открывает ворота, свешиваясь за борт своей вертлявой лодчонки. Рискованное занятие! Скоро весь узкий канал кишел рыбой – дельфины загоняли добычу в лагуну. Огромный лосось отчаянным прыжком вымахнул неподалеку от нас и шлепнулся у самых ног Миранды. Она брезгливо отпихнула рыбину ногой. Из воды вынырнул дельфин, выбрался на причал и подобрался к Диане. Наклонясь, она ласково погладила его по голове. Дельфин нежно терся о нее носом, щелкая и посвистывая.

Диана защелкала, засвистела в ответ. Надо же!

– Я и не знал, что ты умеешь говорить с дельфинами, – сказал я.

– Совсем немножко, – улыбнулась она. – Но им, похоже, нравятся мои старания. Диана бросила на меня странный взгляд. – А теперь ты его слышишь?

– Нет. Теперь – нет.

– Он все еще говорит, только на слишком высокой для людей частоте.

– Но ведь ты его слышишь.

Диана вытянула губы трубочкой. Я ничего не расслышал, но дельфин внимательно глянул на нее.

– Ну да, – сказал она, – слышу. Нас в колледже Управления очень многому учили. И кое в чем даже изменили… Тем или иным способом улучшили восприятие всех наших чувств. Просто для того, чтобы мы были лучше готовы ко всему, что может с нами случиться. В общем, мы немножко супермены… – Уголки ее губ грустно опустились. Очень скоро ей предстояло покинуть все это.

Дэн, неистово работая веслами, метался меж загонов, запирал одни ворота, распахивая другие, чтобы впустить новые косяки рыбы.

– Отличный улов! – прокричала Миранда.

– Вот на этом вчера и подвел нас Милашка, – сказала Диана. – Мы и оглянуться не успели, как половина рыбы плыла уже себе вдоль берега, а он с дурацким видом восседал на пляже. И хуже всего, что это уже не в первый раз.

Время шло. Появился Дэн, у него ручьями стекала вода.

– Пойдем в дом, – сказал он и сделал вид, что только сейчас заметил Миранду. – А, это вы! У меня этим утром еще не было времени отобрать для вас рыбу. Может, как-нибудь в другой раз?

– Дорогой мой, я не стану ездить впустую туда и назад по такой мерзкой погоде.

Дэн фыркнул.

– Ну, папочка! – поспешно вмешалась Диана. – Это же займет считанные минуты.

– Ну ладно, ладно. Так что же вам нужно?

– Гм, – протянула Миранда, – сейчас большой спрос на хвостоколов…

– Господи, вот уже чего нет, того нет. Лэн глянул на нее с нескрываемым отвращением. – Пару лососей, может быть. Или треска.

– О, не думаю, чтобы кого-нибудь заинтересовала ручная треска. Неужели у вас не найдется чего-нибудь более… экзотического?

– Кажется, я приметил в улове парочку гренландских акул. Повторяю – кажется.

– Прекрасно. А также – все интересное, что ни найдете.

Диана издала несколько звуков и нагнулась с причала. Я заметил, как в воде мелькнули хвостовые плавники, потом дельфины исчезли. Дэн, снова что-то ворча, уселся в резиновую лодку и погреб к загонам. Скоро он вернулся, и мы собрались вокруг узкого слипа. Неподалеку кружили две крупные рыбины, то и дело пытаясь прорваться к открытой воде, но бдительные дельфины всякий раз их отгоняли. Умницы эти дельфины! Только будут ли они так умелы, когда Диана уедет и некому будет говорить с ними на их языке? Дэн взял острогу и вошел в воду, тыкая вокруг себя острогой.

Вода вскипела. Черный силуэт метнулся у самых ног Дэна. Он нанес удар острогой и с трудом поволок добычу к слипу. Диана спрыгнула в воду с шестом, оканчивающимся большой проволочной петлей, и погрузила шест под воду. Небольшое замешательство – и вдруг Дэн завопил и с ужасающим плеском опрокинулся на спину. Едва сдерживая смех, Диана втащила на слип хвост черного чудовища. Дэн, с трудом поднявшись на ноги, ухватился за голову рыбины. Скоро она целиком лежала на причале, хватая ртом воздух и злобно выкатывая на нас глаза. Омерзительная тварь, достаточно уродливая, чтобы удовлетворить самого пылкого любителя рыб. Из ее жаберных щелей сочилась кровь.

Дэн и Диана уже выволакивали на сушу вторую акулу; на сей раз выпало окунуться Диане. Она выбралась на причал, смеясь, но у ее отца настроение портилось на глазах. Он яростно бил по воде острогой, подцепляя диковинную губастую рыбину с глазами навыкате, длиной в метр. Я всегда удивлялся, как это у людей достает хладнокровия плавать в здешних водах.

– Забирайте вы их поскорее в свой бак, – проворчал Дэн. – Они, между прочим, родились на свет без этих ваших чертовых оксигенаторов, и вы это отлично знаете.

– Да, но этих я не возьму.

Время словно остановилось. Дэн побледнел. Острога со стуком упала на причал.

– Что вы сказали? – почти ласково переспросил он.

– Эти экземпляры повреждены. Поглядите только на их жабры! Я не смогу продать их. Мои клиенты привыкли получать все самое лучшее.

– Их можно вылечить, – процедил Дэн с видом убийцы.

– Вне всякого сомнения. Однако это слабое утешение, потому что покалеченная рыба годится только на корм. Бросьте их назад в воду. Я их не возьму.

– Вы их заказали, и вы их купите.

– Ошибаетесь, – надменно сказала Миранда. – Я только хотела взглянуть на них. Я на них посмотрела и теперь возвращаю назад. Это привилегия каждого покупателя. Всего доброго, мистер Уэстэвэй. Всего доброго, мистер Сагар. И вам, Диана. – Она повернулась и, хлопая полами плаща, пошла к грузовику.

– Стой, где стоишь! – гаркнул Дэн и, в три шага настигнув Миранду, схватил ее за руку.

– Пусти, животное! – взвизгнула она.

– Папа! – предостерегающе крикнула Диана.

– Всем известно, что ты величайший сноб на всем Полуострове, – сдержанно продолжал Дэн, крепко держа за руку свою невольную слушательницу. – И друзей у тебя нет с тех пор, как ты разругалась со снобом номер два, Кариокой Джонс. К тому же, ты бессовестная торгашка и живешь за счет самого большого сумасбродства, если не считать полетов на планерах. Ты богатеешь, уговаривая легковерное дурачье, что нет ничего лучше ручных рыб. Поскольку твои так называемые питомцы плохо приспособлены к жизни на суше – а не надо быть океанологом, чтобы это знать – ты удваиваешь доходы, продавая их обеспокоенным владельцам сменные оксигенаторы, увлажнители, зуболечебные приборы, присыпку, соляные и железные пилюли, витамины и прочую дребедень. А если рыбы все еще продолжают подыхать, ты берешь их в питомник под свое наблюдение и получаешь за это жирный куш. Ты – скряга, шарлатанка, позор профессии ветеринара!

Великолепная речь – никакой лжи, ничего, что давало бы основание для судебного преследования.

– Я привлеку тебя за оскорбление, свинья!

– Провались ты к чертовой матери! – буркнул Дэн, выпуская ее руку.

Миранда лихорадочно озиралась в поисках достойного, с ее точки зрения, ответа – и нашла. Серая туша Ползучего Рифа высилась над загонами, точно семья слонов, задравших хоботы.

– Я знаю, ты хочешь уничтожить этот риф – а еще называешь себя океанологом! В этом рифе миллионы живых существ, и у каждого из них такое же право на жизнь, как у тебя, Дэниел Уэстэвэй! Будь уверен – если только ты посмеешь хотя бы кулаком погрозить этому рифу, я подниму против тебя и полицию, и журналистов – ты и пикнуть не успеешь. Понял?

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь, – устало отозвался Уэстэвэй.

Он терпеть не мог Миранду. Уж не потому ли, что Диана уговорила его доверить Миранде перевоспитание Милашки? Не боялся ли он, что Миранда добьется успеха, так где он оказался бессилен? Наверняка. И все же, в этой неприязни должно было скрываться что-то еще.

В следующие дни дождь перестал, зато ветер вдруг словно обрел второе дыхание и играючи сорвал кровлю с моей небольшой фабрики. Я там изготавливаю украшения из кожи слитое – вернее, изготавливал, пока мои рабочие не забастовали. Им не нравится, когда ледяная водя льется ручьями за шиворот и портит станки. Признаться, я их понимаю.

Сами слиты, ящерицы синего цвета, забились поглубже в свои хижины – ветер разбрызгивал в загончиках соленую водяную пыль. Никогда еще я не видел своих слитов такими несчастными – с того дня, как Кариока Джонс привезла на ферму свою сухопутную пилу-рыбу Челмондели. Слиты, подобно хамелеонам, меняют цвет в зависимости от настроения. Желтый – страх, синий – несчастье, розовый – любовь, не говоря уже о множестве промежуточных оттенков. Столетие было затрачено на то, чтобы закрепить у них это свойство. Они ежегодно меняют кожу, и если ее немедленно обработать, из нее уже можно сделать что угодно – шарфы, платья и тому подобное. При этом кожа сохраняет свойство менять цвет – в зависимости уже от своего нового владельца…

Я заменил кровлю, утихомирил забастовщиков и к четвергу уже был сыт этим по горло, так что с утра сел в свой автомобиль на воздушной подушке, сделал вид, что не заметил мастера, который спешил сообщить мне об очередной неполадке, и во всю прыть умчался прочь.

Я остановился на распутье, где основное шоссе сворачивало к Луизе. Куда бы податься? Кариока Джонс вышла из тюрьмы и снова поселилась в «Звездах» – своем воздушном доме. Ужасная женщина, хотя посплетничать с ней после обеда совсем неплохо. Но нужно ли мне сейчас общество стареющей кинозвезды, которая способна говорить только о своих активистских подвигах.

Боже упаси! Я повернул на юг и уже скоро, припарковав машину, спускался к лагуне. Ветер стих, и малянистая гладь моря была неподвижна. На пляже, у дома Дэна Уэстэвэя толпились люди. Сегодня утром я не был здесь единственным гостем.

Меня опередила полиция.

Господи… Случилось что-то страшное. Диана!.. Я бросился бежать. Диана, истерзанная, лежит на песке без движения. На нее напала шайка бродячих сухопутных акул – эти твари в последнее время наводнили Полуостров… Стоп – возле дома только один вертолет, полицейский, в синюю полоску. Скорую помощь никто не вызывал, а это значит, что пострадавших нет.

Дэн Уэстэвэй с красным от гнева лицом орал на Уоррена Ранни, шефа полиции города Луиза.

– Эта чертова баба грозила, что она мне еще покажет, и показала! – Он приблизил лицо к лицу Ренни. – Какого дьявола, Ренни, что за волокита? Пошлешь ты людей обыскать ее проклятый питомник или нет?

– Дэн, – спокойно отозвался Ренни, – какие у тебя доказательства?

– Доказательства? – Доказательства! Дюжины мертвых дельфинов тебе недостаточно? Пошли! – Он зашагал вдоль края лагуны, а за ним последовали фараоны и ваш покорный слуга. Дианы нигде не было видно. – Эта баба пробралась сюда прошлой ночью и разбросала отраву. Ее дом совсем близко – вон, видишь, за деревьями торчит труба? Я надеюсь, ты все это записываешь?

– Всему свое время, – терпеливо отвечал Ренни. – Дэн, я не хотел бы записывать то, о чем ты потом пожалеешь.

– Джо ее слышал! – рявкнул вдруг Дэн, разворачиваясь ко мне. – Скажи ему, Джо! Расскажи, как мне угрожала эта чертова баба, Марджорибэнкс!

Я заколебался, и Ренни одарил меня пронзительным взглядом, на которые он великий мастер.

– Произошло недоразумение, – выдавил я.

– Недоразумение! – Дэн издевательски хохотнул. – Ты это так называешь? Какого дьявола ты защищаешь ее, Сагар?

Что еще я мог сказать? Мы поспешно шагали по грязному пляжу, огибая примитивную дамбу, построенную Дэном в те дни, когда он заманил в ловушку Ползучий Риф. Теперь эта часть лагуны была осушена, и Риф потерял способность передвигаться… может быть. Он маячил перед нами – серый полумесяц – пять метров в высоту, шесть или семь в ширину, а длиной, так все сорок метров. Тускло-серого цвета, он был зернисто-рыхлым, как пемза. Первые два метра в основании Рифа были плотными, но выше вещество Рифа разветвлялось, свиваясь диковинными спиралями, завитками, колоннами – точь-в-точь церковный орган, чудовищное творение безумца. В расселинах коралла шныряли иглокожие – морские звезды и морские ежи.

– А ведь эта проклятая штука все еще жива, – пробормотал Ренни, разглядывая трепещущие реснички анемоны. – Каким дьяволом она кормится?

Анемона схватила алую бабочку. Щупальца с силой свились, запихивая пойманное насекомое в желудок.

– Чтоб мне провалиться, – изумленно проговорил кто-то.

– Весь Риф все еще живет, – заметил Дэн. – Сюда. Повернем вот сюда.

Мы вошли во впадину серого полумесяца. Там была Диана, окруженная с трех сторон причудливыми стенами Рифа. Она улыбнулась мне и обратилась к отцу:

– Послушай, папа, я думаю, ты…

– Ладно, – оборвал ее Дэн. – Вот, Ренни, погляди на это.

Над коралловой стеной свисал хвостовой плавник дельфина. Голова и почти все тело скрывались в глубокой расселине.

– Это мой ученый дельфин. Самка. Вот так мы ее и нашли. Другие тоже были здесь, вокруг Рифа – в агонии. Мы отнесли их домой, но что проку? Они все умерли. Отравление. Чтобы я да не узнал симптомы! Ну, что ты на это скажешь?

– Папа, – твердо сказала Диана, – по-моему, тебе стоит взглянуть вот на это.

– Что? – Дэн шагнул вперед, не отрывая глаз от трупа. – Иисусе…

Он поднял какую-то щепку, потыкал ею тело и приподнял хвост. Мы столпились вокруг.

Там, где тело дельфина соприкасалось с Рифом, плоть исчезла. По спине у меня поползли мурашки. Миллионы тончайших щупалец отпрянули в раковины. Глубже в расселине, ни на что не обращая внимания, трудились ненасытные анемоны. На голове дельфинки, насыщаясь, возлежала морская звезда. Омерзительное зрелище!

– Вот странно, правда? – сказал полицейский. – У дельфинов ведь такие прочные шкуры. Да и вряд ли труп успел разложиться. Так какого дьявола…

– Ее растворили… – тихо сказал Дэн. – Коралл выделяет сильный растворитель… и другие существа, вероятно, тоже. – Он выпрямился. – Нужно изучить это явление. Однако сути дела это не меняет. Вначале что-то должно было убить дельфина. Я исследовал других погибших животных и нашел в их крови сильнейший яд. Вернемся в дом.

И мы, слава Богу, вышли из этой впадины. Нас окружали бесчисленные миллионы живых существ, вырванных из родной стихии и борющихся за существование…

– Черт подери! – воскликнул кто-то.

– Удивительно, что Риф вообще живет, – сказал я Диане. – Все эти морские звезды, ежи, сами кораллы – как они ухитряются существовать без воды?

– У отца есть теория… – она осеклась и обернулась. – Что случилось, Джим?

Один из полицейских, Джим Андерс, согнулся, разглядывая тыльную сторону ладони.

– Чертовски жжется, – пробормотал он.

– Дай – ка я гляну, – сказала Диана. – Эй, не шевелись! Ты дотронулся до морского ежа. – Сильно сдавив мякоть ладони, она извлекла наружу стерженек тонкого шипа, вонзившегося в кожу. – Не вздумай тереть. У этой иглы кончик зазубрен, ты ее только глубже загонишь в кожу. Я вытащу ее в доме.

– А я ничего не касался, – сказал Андерс.

– Морского ежа можно задеть даже не заметив, – показала головой Диана. – Со мной это не раз случалось, когда ныряла.

У Андреса от боли слезы навернулись на глаза. Пальцы левой руки с силой сомкнулись на запястье правой. Кожа вокруг иглы горела нездоровой краснотой. Плохо дело.

– Я же ничего не касался, – упрямо повторил он.

Я поднял обломок дерева, выбеленного морем, замахнулся им на морского ежа, забившегося в коралловую щель, и внимательно осмотрел обломок.

Из дерева торчало с полдюжины черных иголок…

Господи! Я схватил Диану за руку и выволок из опасной зоны, на бегу предостерегающе крича остальным. Дэн побежал за нами. Полицейские обступили нас, и я показал им обломок дерева.

– Ты хочешь сказать, что еж метнул иглы? – недоверчиво осведомился Дэн.

– Проверь сам, – посоветовал я.

– Папа, не надо, – поспешно сказала Диана. – Я все сама видела. Именно так погибли наши дельфины. Помнишь, в каждом из них мы нашли вот такие иглы? Мы-то решили, что подцепили их, когда оттаскивали тела подальше от Рифа.

– Пришлите вертолет скорой помощи к дому Уэстэвэя, срочно! – распорядился Рекнни в свой наручный визифон. – Как ты себя чувствуешь? – обратился он к Андресу, который скорчился над своей рукой с посеревшим от боли лицом.

– Это не обычный морской еж и не обычная игла, – проговорил Дэн. – И весь этот проклятый Риф – не обычный.

Чайка уселась на коралловый пик, не сводя глаз с дельфиньих останков. Алчная пожирательница падали ждала, когда мы скроемся из виду.

– Присядь-ка лучше. – Ренни извлек нож, наклонился над Андерсом и занялся малоприятным делом. Я увидел, как брызнула кровь. – Сиди и не шевелись, ладно? Сейчас прибудет помощь. – Он резко повернулся к Дэну. – И ты зовешь себя океанологом? Какого черта ты не знал об этом? Пудришь мне мозги болтовней о Миранде Марджорибэнкс! Твое счастье, Уэстэвэй, что я не включал диктофон. И вот что я тебе скажу: если Андрес… – Ренни не договорил.

– С ним все будет в порядке, – сказал Дэн. – Ему досталась только одна игла, а дельфинам – по нескольку дюжин. Чего я не понимаю… – Он впился взглядом в Риф. – Дельфины ведь обычно хорошо чувствуют опасность. Как же это им пришло в голову шнырять вокруг Рифа?

– Да уж верно не с подачи Миранды Марджорибэнкс! – огрызнулся Ренни.

Дэн, однако, был не из тех, кто легко признает свои ошибки, и начал громко рассуждать о природе и развитии Ползучего Рифа. Андрес тихо постанывал, а Ренни нетерпеливо глядел на небо.

Почему только Дэн оставил свою профессию и выбрал такую примитивную жизнь? И только ли научное воодушевление горело в его глазах, когда он смотрел на Риф и рассуждал о полипах, медузах, кишечнополостных и иглокожих?

Прилетел вертолет скорой помощи, взметнув в воздух вихрь песка и гальки. Погрузили Андерса. Скоро взлетел и полицейский вертолет, и мы трое – я, Дэн, Диана – остались одни посреди внезапной тишины.

– А чайка-то так и не двинулась, – сказал Дэн.

Риф побил хищницу ее же оружием.

Мелкие распри – главное занятие многих жителей Полуострова, но я к их числу не отношусь. Всю следующую неделю до меня доходили слухи, что вражда между Дэном и Мирандой Марджорибэнкс все усиливается, так что я держался подальше от их лагуны, и от «Тихоокеанского Питомника». Очень уж неохота ввязываться в чужие дрязги.

В воскресенье я заехал к Кариоке Джонс. Почему? Да потому что она – один из лучших моих клиентов. Вот и все. Мы сидели в обзорном зале ее воздушного дома и смотрели, как в сотне метров внизу волны медленно лижут берег.

На бурном мартовском ветру в таком доме не слишком уютно. Хмелея от качки, мы взлетали в небо, Кариока взвизгивала от восторга и цеплялась за мою руку, расплескивая ликер на обивку кресла.

– Джо, дорогой мой, ну разве это не прелесть? – проворковала она.

– А кабель проверяют часто?

– Вчера здесь была Миранда, так она порядком испугалась. Она, бедняжечка, не переносит высоты.

– Миранда – здесь? Я думал, ты ее и на дух не переносишь.

Черные глаза Кариоки блеснули.

– Джо, да с чего ты это взял, скажи на милость? Из – за досадного недоразумения, случившегося в ее питомнике… ну знаешь, серьезные женщины вроде нас с Мирандой не позволяют таким глупостям становиться помехой дружбе. Джо, все кончено и забыто. Я вызвала ее осмотреть Челмондели – он в последнее время был немного не в себе.

Отвратительная рыба-пила лежала перед нами на коврике. Услышав свое имя, она дернула головой. Метровой длины пила чиркнула по воздуху, едва не задев мою лодыжку. Господи Иисусе!..

– Спокойно, малыш, – пробормотал я. Уродина пристально следила за мной, акулоподобное тело напряглось, в жаберных щелях пульсировал оксигенатор. У меня по спине пробежали мурашки.

– Но дело кончилось тем, что Миранда почувствовала себя хуже, чем рыба! – захохотала Кариока и своей прелестной ручкой ухватилась за мое плечо – дом снова качнуло. Лучше не думать о том, откуда у стареющей женщины такие молодые руки. – Пришлось мне опускаться на землю, чтобы она могла закончить осмотр. Впрочем, я согласилась всецело бросить силы «Врагов Рабства» на поддержку ее великого дела. Она, дорогуша, была так довольна!

– Я думал, что «Врагов» распустили.

– Послушай, Джо, только потому, что было отложено принятие этого отвратительного закона об уголовной реформе, нельзя пускать на ветер великолепный боевой дух моей организации. «Враги рабства» живы, едины и только ищут дела, в котором можно было бы заявить о себе. И теперь мы нашли такое дело – благодаря Миранде Млрджорибэнкс!

– Гм, – забеспокоился я, – и какое же это дело?

Активисты Кариоки меня раздражают. Когда-то я и сам был с ними, но их методы показались мне слишком грубыми. Должно быть, я прирожденный законопослушный гражданин. Не то что Кариока – только из тюрьмы, и снова рвется в бой.

Она посерьезнела:

– Ты слыхал, что этот неотесанный рыбак Уэстэвэй замышляет взорвать Ползучий Риф? Он решил уничтожить этот уникальный экземпляр земноводной жизни только потому, что тот стоит на пути его непомерной страсти к наживе!

– Насколько мне известно, Риф убил его дельфинов.

Кариока только фыркнула.

– Не сомневаюсь, что у Рифа были на то свои причины. Так или иначе, а «Враги» намерены помешать этому замыслу, даже если им придется пикетировать возле самого Рифа. Мы скорее сами погибнем от подлого взрыва, чем позволим уничтожить такую красоту!

– Гм… на твоем месте, Кариока, я не подходил бы слишком близко к этому рифу.

– О, я вполне признаю, что у бедного создания есть свои, хоть и слабые способы защиты! – заверила она.

Должен ли я предостеречь Дэна? Черт побери, да! Я нашел его во дворе дома – он бросал палку ручному дельфину. Тот подскочил к воротам, носом откинул щеколду и распахнул ворота. Затем умница-дельфин прополз по гальке туда, где лежала палка, и с ней вернулся к Дэну, сияя ухмылкой и отдуваясь. Дэн заметил меня и проворчал что-то приветственное.

– Марджорибэнкс напустила на тебя «Врагов Рабства», – сообщил я ему.

– Знаю, Джо, и буду наготове, он искоса глянул на Риф. – Пускай только прибудет взрывчатка, и этот малыш взлетит на воздух, как миленький, а «Враги» пусть себе хоть лопнут. Пойдем в дом, выпьем. Я тебя недели две не видел, Джо.

Диана была дома – готовила ужин на старомодной плите, которая топилась дровами. Дэн порой чересчур буквально понимал девиз «назад, к природе». На скамье, в углу стоял электронный микроскоп, рядом лежали куски коралла.

– Дэн, а почему бы тебе просто не построить ограду вокруг Рифа? – спросил я.

Он налил всем, передал мне стакан и сел.

– Ограда нужна высокая, а это будет стоить слишком дорого. Дельфинов точно притягивает этот проклятый Риф, а прыгают они на добрых десять футов в высоту. И потом, я просто не желаю, чтобы Риф торчал у меня под боком. Есть в нем что-то жуткое. Понять не могу, что именно.

Может быть, и так. А может, Риф был просто поводом для стычки с Мирандой?

– Но не можешь же ты так просто взять и взорвать Риф, – сказал я. – Господи, ты же все-таки океанолог!

Диана предостерегающе нахмурилась, но Уэстэвэй продолжал довольно мирно:

– Верно, но я ведь еще и рыбак, и мое процветание зависит от ученых дельфинов. Само присутствие Рифа отвлекает их от работы. У меня случались недоразумения еще до того, как дельфины погибли. Все предельно просто. Я изучил Риф, записал все свои наблюдения и нашел в Рифе не больше особенностей, чем в любой сухопутной акуле – вот только он приспособился к жизни на суше без помощи человека. Забавное явление, и ничего более. Может быть, в океане сотни ему подобных. Так что долг океанолога я исполнил, а теперь мне надо зарабатывать на жизнь.

– У тебя же есть по меньшей мере один дельфин, и чувствует он себя совсем неплохо.

– Да, это Милашка. Он просто глуп, и больше ничего. – Дэн помолчал, колеблясь. – Он появился пару дней назад – удрал из «Тихоокеанского Питомника». Верно, соскучился по Диане, – он поднялся. – Иди-ка сюда, если хочешь узнать кое-что любопытное о Ползучем Рифе.

Он рассказал удивительную историю, иллюстрируя ее видеозаписями и образцами коралла, и странно звучал его хриплый невыразительный голос в полуразвалившемся доме на краю лагуны, где за окнами выл мартовский ветер, а волны шуршали и скребли по галечному пляжу.

– Весь секрет в Метаболизме, – рассказывал Дэн, а Диана сидела рядом. Отчего она была так беспокойна? – Коралл мадрепора принадлежит к отряду зоантариев, который включает и морские анемоны. Твердая часть коралла, скелет, состоит из углекислого кальция, извлеченного из морской воды. Обычно колония развивается на окаменевших останках прежних поколений кораллов. Однако в случае Ползучего Рифа коралл развил в себе способность вырабатывать сильную кислоту, которая растворяет останки и перерабатывает з известь для новых полипов. Процесс добывания извести из морской воды здесь попросту минуется.

Дэн смотрел куда-то поверх моей голову, позабыв о своей выпивке.

– И еще два новых свойства – ускоренный обмен веществ и ульевый инстинкт. Это помогает Ползучему Рифу передвигаться в любом избранном им направлении со скоростью примерно четыре километра в год. Словом, Риф получает возможность двигаться против планктонового потока. Если, конечно, его не заинтересует что-нибудь другое – как, например, мои дельфины, которые пару лет назад проложили для него дорожку из мертвой рыбы по океанскому дну.

Так Риф стал угрожать судоходству и рыболовству, и тогда мы заманили его в лагуну и ждали, пока он не погибнет. И никто на это не жаловался.

Он умолк и одним глотком осушил стакан.

– Почему же он не погиб? – спросил я.

– Риф очень быстро развивается. Подумай только, как быстро должны расти новые полипы, чтобы он мог двигаться со скоростью четыре километра в год! Да и он привык к тому, что при отливе оказывается выше уровня воды. Риф без труда приспособился к жизни на суше. Правда, пищи здесь поменьше – но и обмен веществ у него замедлился, как у медведя в спячке. И на помощь Рифу пришли анемоны, морские ежи и звезды, которые живут в симбиозе с полипами.

– Это-то мне ясно, – сказал я. – Только все равно не могу понять – как же он питается? Двигаться-то он не может.

– Так ведь вокруг полно насекомых – воздух над лагуной прямо-таки кишит москитами. Так сказать, воздушный планктон… – Ден помрачнел еще больше. – И потом, – похоже, Риф может приманивать и более крупную добычу. Бродячих сухопутных акул, садовых барракуд – всех этих тварей, которых столько расплодилось на Полуострове. А также птиц… и моих дельфинов.

Дэн умолк. Диана, добрая душа, пригласила меня поужинать. Весь вечер я флиртовал с ней при угрюмом молчании Дэна. Однако и у Дианы вид был какой-то рассеянный.

– В чем дело? – спросил я. Мне казалось, что она думает о том, как сложится ее судьба там, среди звезд. И о том, что ее отец останется здесь совсем один.

– Да так, ничего. – Глаза ее отсутствующе глядели вдаль. – Просто слушаю ветер.

Воскресное утро. Визифон зажужжал около десяти часов. На экране появилось лицо Кариоки – резкость изображения нарочно слегка смазана, чтобы затушевать морщинки.

– Джо! – воскликнула она. – «Враги Рабства» проводят сегодня в полдень митинг возле «Принцессы Луизы». Там будут все, кто хоть что-то значит, и я совершенно уверена, что мы можем рассчитывать на твое присутствие. Я обращусь к людям с речью, милая Миранда тоже, а потом мы все вместе двинемся к лагуне. Кстати, я не говорила тебе, что хочу заказать одну из твоих прелестных слитовых пелерин?

Гм, шантаж? Ну, пускай.

– Я там буду. Только мне не хотелось бы принимать чью-то сторону.

– Ох, Джо, какое имеет значение, на какой ты стороне – в демонстрации важно количество участников. Разведка сообщила мне, что это чудовище Уэстэвэй получил наконец свою взрывчатку, и я намерена позаботиться, чтобы наш милый Риф был окружен друзьями и защитниками, а там уж пускай Уэстэвэй нажимает свою чудовищную кнопку, если, конечно, посмеет!

– Ради Бога, Кариока, не подпускай ты людей к Рифу. Джим Андерс только вчера вышел из больницы. Он с трудом выкарабкался.

– А ты, Джо, разве не защищался бы, если б что-то угрожало твоей жизни? Вот что я тебе скажу: я уверена, что симпатии всего Полуострова, не говоря уже обо всем народе, на все сто процентов с несчастным, запуганным Рифом! Господи, который час? Мне пора лететь. Пока, Джо, дорогой!

Экран погас. Я задумчиво потягивал горячее питье. «Враги Рабства» мастера возбуждать общественный интерес! Если Кариока обеспечила трансляцию по третьему каналу видео – а она не из тех, кто недооценивает средства информации, – вряд ли Дэну удастся так легко избавиться от Рифа.

Я включил карманный видеовизор, и тотчас на экранчике появилось лицо Миранды Марджорибэнкс. Час от часу не легче! Я поспешил отключиться. Битва за Ползучий Риф обещала превратиться в процесс века.

Я отправился на ферму. Ветер снова усилился, и ветхие жилища слитов раскачивались, грозя вот-вот взлететь вместе с их обитателями – наподобие дома Кариоки. Я укрепил стены изнутри камнями, а слиты между тем жались по углам, синея от страха.

В половине двенадцатого я набрал номер лагуны. На экране появилось лицо Дианы.

Я встал вне досягаемости объектива и, нарочито хрипло дыша, сообщил:

– Это анонимный вызов с неизвестного визифона!

Потеха, да и только.

– Как хорошо! Я как раз мечтала, чтобы кто-нибудь меня подбодрил. Какую гадость ты собираешься мне показать, Джо?

– А как ты узнала, что это я?

– По дыханию. Нет серьезно, Джо, ты знаешь, что у нас здесь сегодня ожидается сражение?

– Знаю. Где отец?

Она состроила гримаску.

– Длинной палкой запихивает в Риф «юппиты». Ох, Джо, я никак не могу его образумить. Недавно у нас побывала полиция, и этот мошенник Ренни сообщил, что «Враги» добиваются судебного запрета. Если папа взорвет Риф, у него будут крупные неприятности. А он только смеется, Джо.

Черт побери!

– Радость моя, я как раз собираюсь на этот митинг. Если удастся, я постараюсь утихомирить «Врагов», только вряд ли это удастся. У них руки так и чешутся унизить твоего отца. Это все козни Миранды. Они добьются судебного запрета и будут стоять вокруг, издеваться и подбивать его нажать кнопку. Кстати, что такое «поппиты».

– Последнее слово во взрывном деле, – она поморщилась. – Тепловая вспышка, радиоуправление и так далее. Когда «поппит» взрывается, все, что соприкасалось с ним, расширяется так быстро, что почти испаряется. Вряд ли папа удержится от искушения нажать на кнопку. Пожалуйста, – продолжала она, – только не осуждай его. Когда меня не будет, ему понадобится друг. А он с большим трудом сходится с людьми после смерти мамы.

– Ты никогда мне не рассказывала, как она умерла.

– Зто случилось в исследовательском рейсе, вокруг Гольф-ских островов… – Диана замялась. – Папа никогда не рассказывал мне подробностей, сказал только, что мама ныряла и… Я была тогда совсем ребенком. Он бросил свою работу и стал рыбаком.

Помнится, Дэниел Уэстэвэй как-то сказал мне: «Джо, рыбак не любит моря. Он его только грабит…»

Я отключился и отправился в Луизу. Порывы ветра, то и дело меняя направление, хлестали по равнине, гнули деревья, точно луки. Вести машину было нелегко; несколько раз меня сбивало с дороги, и приходилось продираться через кустарник. Наконец я отключил подъем и перенес тяжесть на колеса. Полегчало. Я прибыл в город вскоре после полудня, припарковался и пешком прошел пару кварталов – туда, где стоял вытащенный на берег прогулочный корабль «Принцесса Луиза».

На тротуаре была установлена трибуна, и уже издалека я услышал пронзительный голос, обращавшийся к толпе. Там собрались по меньшей мере пять сотен людей, и везде мелькали камеры «Видео-Три». Яблоку негде упасть, а толпа все прибывала.

– … Человек-Разрушитель, – вещал пронзительный голос. – Неужели нет предела его самоуправству? Неужели он так и будет попирать все живое на своем пути к владычеству над природой? Исчезли с лица земли гагарка и странствующий голубь, гигантский панда и сибирский тигр, гризли и американский лось…

Говорила Мираида Марджорибэнкс.

– Кое-кто из нас сражается с приливом безразличия, – вещала она. – Немногие из нас все еще вносят свой малый вклад в продолжение существования животного царства – если только можно назвать царством эту жалкую кучку уцелевших.

Я рада, что могу внести свою лепту в это благородное дело. – Она сделала паузу и погладила по голове небольшую пятнистую собаку, которая лежала у ее ног. – В «Тихоокеанском Питомнике» я воссоздаю наземную жизнь. С любовью и самоотверженностью я возрождаю то, что отняли у нас ревность и ненависть человека. Я приглашаю вас в любое время посетить «Тихоокеанский Питомник» и стать свидетелями совершенных мной превращений, познакомиться с живыми существами, которым я дала новую восхитительную жизнь. Вы можете приобрести моих питомцев. – Она подняла морскую собаку на руки, покачала ее, погладила по голове. – Тот не знает бескорыстной любви, кто не познал преданности морской собаки! – провозгласила Миранда, точно участвовала в рекламном ролике; впрочем, кто бы ни поручился, что так оно и было?

Толпа одобрительно забормотала, затем восторженно загудела – это к микрофону подошла Кариока Джонс. Она ослепительно улыбнулась и взмахнула листком бумаги. Над нею развевалось знамя.

– Друзья мои! Вот судебный запрет, который по нашему настоянию принял суд! Здесь говорится, что отвратительный негодяй Уэстэвэй не может уничтожить Ползучий Риф, под угрозой немедленного заключения в тюрьму! Разве это не чудесно? Я уверена, что вы все так же взволнованы, как и я, а потому предлагаю сию минуту отправиться маршем в лагуну и в открытую схватиться с Уэстэвэем! По пути вам будет обеспечено снабжение едой и напитками, а кроме того, назад вас доставят транспортом, об этом уже позаботились. Как вы знаете, ничто так не способствует упадку сил и духа, как необходимость плестись пешком после демонстрации.

Она улыбнулась еще шире, так что накрашенный рот перечеркнул лицо кроваво-алым шрамом, зябкий ветер развевал ее прямые черные волосы. Ужасная женщина, но со своим делом она справилась – лучше некуда. Рядом с ней Миранда Мардэжорибэнкс пыталась что-то сказать, но вдруг обнаружила, что ее задвинули на вторую роль – обычная судьба партнеров Кариоки на шоу.

– Итак, в поход! – весело прокричала бывшая звезда «Видео-Три». – Все, как один, поднимем наши знамена!

Передо мной вырос лес развевающихся на ветру флагов. Я попятился и, чувствуя себя дезертиром, бочком двинулся к машине. На обочине я заметил нескольких людей из планерного клуба; Дуг Маршалл отпустил какую-то шпильку насчет моего позорного отступления. Я двинулся на юг – на небольшой высоте, предусмотрительно выпустив колеса.

Всю дорогу я сражался с рулем. Движение было не слишком оживленное, но дважды я миновал грузовики с припасами для участников марша. Сразу за «Тихоокеанским Питомником» дорога круто изгибалась, затем вливалась в шоссе, ведущее вниз к лагуне. По холму взбиралась раскрасневшаяся и запыхавшаяся Диана, за ней вприпрыжку следовал Милашка.

– Папа велел вернуть его в питомник, – с несчастным видом пояснила она.

– Я думал, он захочет испортить настроение Миранде.

– Оно так, но он сказал, что не желает, чтобы его надували, и что не заберет назад Милашку, пока тот не исправится. – Диана поколебалась. – Я всерьез беспокоюсь, Джо. Папа уже установил все «поппиты» и теперь сидит там, злорадно уставясь на панель дистанционного управления, Я… я боюсь, случится что-нибудь ужасное…

Я спустился в лагуну и припарковал машину. Дэн стоял на пороге дома, уперев руки в бока и посмеиваясь.

– Приехал повеселиться, Джо?

Вид у него был совершенно непринужденный. Панель управления лежала на скамье у подветренной стены дома. Прибой расшвыривал гальку, и воздух был туманным от водяной взвеси. Паршивая погода для общественных мероприятий. Мои брюки пропитались влагой. Дэн, должно быть, тоже промок насквозь, но ему сегодня все было нипочем.

Прилетел полицейский вертолет, сел, опасно раскачиваясь и расшвыривая водоросли. Ренни Уоррен с сердитым видом зашагал к нам.

– Что, Дэн, все еще не отказался от своей затеи? – Он одарил меня пронзительным взглядом. Ренни явно считал меня сообщником, и если Дэн не образумится, как бы мне не оказаться за решеткой. – По холму поднимается почти тысяча демонстрантов, парень, Что прикажешь мне делать, если дела обернутся совсем худо?

– Так значит, в одной Луизе почти тысяча тупоголовых ханжей, – удивленно пробормотал Дан. – Разве не показывает это, что сидит глубоко в нас, дожидаясь смуты, чтобы вылезти наружу? Эти олухи едят мясо, травят крыс и обрызгивают инсектицидами розовые кусты – но вот кто-то говорит им, что чертов Риф, в отличие от крысы, бесценен и чудесен, и вот они уже верят этому, и вот уже без всяких вопросов идут сражаться за Риф!

Говорю тебе, Уоррен: этот Риф – убийца. Остается лишь надеяться, что таких, как он, немного, иначе конец рыболовству.

– Дан, – сказал Ренни, – если кто-нибудь взорвет Риф, я лично сопровожу его в тюрьму.

Наступило тяжелое молчание. Я уже жалел, что не остался дома. Дэн, шестеро полицейских и я, грешный, стояли и смотрели на Риф. Иисусе, хотел бы я знать, что творится в голове у Дэна!

Затем мы услышали крики. С вершины холма к нам текла толпа. Мужчины, женщины, дети, собаки, даже сухопутные рыбы. Над ними развевались флаги. Впереди шагала Кариока Джонс. Бесконечное шествие исчезало за вершиной холма.

Кариока Джонс остановилась перед нами. Вид у нее был ужасный – косметика размазалась по лицу, черные волосы прилипли к черепу. Однако глаза ее победно сверкали. Она дождалась, пока Миранда и другие ее спутники подойдут поближе, затем сунула руку в изукрашенную драгоценностями сумочку и с торжествующим видом извлекла бумаги. Толпа остановилась, вытянувшись вдоль по тропе и вокруг мыса. Точь-в-точь римляне в Колизее, ожидающие смерти гладиатора. Кариока протянула бумаги Дэну.

– И что же ты на это скажешь, мерзавец?

Дэн быстро прочел документ усмехаясь. Уоррен Ренни настороженно шагнул к панели управления.

– Все в порядке, Кариока, – сказал Дэн. – Вполне законная бумага.

Кариока сузила глаза и стремительно обернулась к своей свите.

– Ив! Веди демонстрантов к Рифу, хорошо? – Она снова повернулась к Дэну. – Ты меня не обманешь. Убери взрывчатку, пока не подверглась опасности жизнь сотен невинных людей!

– Нет.

– Господи! Ты соображаешь, что говоришь?

– В судебном запрете сказано, что мне нельзя взрывать Риф. Я и не взрываю. Но вот «поппиты» останутся на местах, и я, Кариока, нипочем не полезу вынимать их оттуда собственными руками. Если хочешь знать, почему, спроси Джима Андерса.

– Эй, Уоррен Рени! Полицейский ты или нет? Почему ты позволяешь этому дьяволу держать нас всех в заложниках?

Для Ренни это было уже чересчур.

– Вы можете уйти, – с задетым видом объявил он.

Кариока огляделась с бессильной яростью.

– Миранда! Это ведь, как я понимаю, твоя затея. Ну так сделай хоть что-нибудь, пока все мы не подохли от скуки! И как только я могла согласиться участвовать в этой нелепице? Они даже еще не стали пикетом вокруг Рифа. Толпятся себе вокруг, точно стадо! В чем дело, черт возьми?

– Кариока, – сказала женщина по имени Ив, – люди боятся подходить близко к Рифу. Говорят, он опасен.

– Еще бы не опасен! Он и должен быть опасным. Только зря ты плачешься мне, голубушка! Весь этот провал организован Мирандой Марджрибэнкс – к ней и обращайся! А я умываю руки.

За толпой, на середине склоне холма я увидел Диану. Вид у нее был потерянный. Мгновение она смотрела на нас, затем медленно двинулась к Рифу; ветер трепал полы ее куртки, играл длинными волосами. Может, она чтот-то задумала? Милашки при ней не было.

– Великие победы требуют жертв, – начала Миранда, поворачиваясь лицом к собравшимся. Прибой заглушал ее слова, и люди большей частью даже не понимали, что она обращается к ним. – Небольшая опасность – разве это не малая плата за возможность увидеть вблизи это чудо природы? В конце концов, о чем же мы говорим? Это извечная война между жизнью и красотой с одной стороны и алчностью и материализмом – с другой. Вы видите перед собой, – она драматическим жестом указала пальцем на Дэна, – грабителя, хищника и… – голос Миранды сорвался. Она смотрела вдаль поверх голов толпы.

– Не делай этого, Дэн, – сказал я. И тут увидел то же, что и Миранда.

К этому времени все демонстранты столпились во дворе и на пляже. Ренни, Дэн, Кариока, Миранда и я стояли у подветренной стены дома, возле скамьи. На скамье лежала панель дистанционного управления с красной кнопкой. Полагаю, все мы инстинктивно держались поближе к кнопке, чтобы помешать каким-нибудь безрассудным действиям. За толпой высился склон холма, поросший травой и кустарником, в котором гулял ветер.

Там, одинокая, шла Диана. Медленно, полусонно, словно не осознавая нашего присутствия.

А через гребень холма, блистая и приплясывая на сырой траве, катилась к нам волна сухопутных рыб.

– Боже мой! – воскликнула Миранда. – Они сбежали из «Питомника»! Как они, черт побери, могли выбраться?

Дэн посмеивался:

– И ведь они идут к Рифу, подружка! А Риф способен метать отравленные иглы. Боюсь, твои питомцы погибнут. Все до единого.

– Какого дьявола их всех несет к Рифу, Дэн? – вмешался Ренни. Он явно подозревал, что это дело рук Дэна.

– Я ведь говорил тебе, что Риф опасен, – рыбак все усмехался. – Он погубил моих дельфинов, и вот уже много месяцев он приманивает к себе все съедобное, будь то птицы или сухопутные рыбы. Ему, видишь ли, надо много есть. У него высокий метаболизм…

Волна сухопутной рыбы скатилась с холма, а между рыбой и Рифом шла Диана. Я крикнул, предостерегая ее, но она была слишком далеко и не расслышала. Пребывала в своем собственном мире. Рыбы накатились на нее грозной серебрящейся волной.

И миновали ее, обтекая Диану, точно она была скалой в море. Я схватился за скамью, чтобы не упасть. Господи, какой ужас… Рыбы двигались дальше, и рядом с Дианой осталось только одно существо. Милашка. Не замедляя шага, Диана рассеянно погладила его по голове.

– Ради Бога, кто-нибудь, остановите их! – взвигнула Миранда. – В этой рыбе целое состояние!

Дэн все еще говорил, но слушал его только я.

– Риф развил в себе способность приманивать пищу звуковыми волнами. Эти кораллы растут спиралями один на другом, и растут довольно быстро. Выжили те колонии, которые сумели преобразовать ветер в наборы звуков, привлекающие живые существа: птиц, рыб, даже насекомых. Звуки на высоких частотах, Миранда. Люди их не слышат. Но твоя рыба…

Бум-м!

Ползучий Риф превратился в фонтан обломков. Земля содрогнулась. Диана упала; над ней сыпались дождем осколки коралла. Сухопутные рыбы на миг закружились, затем поспешно брызнули в разные стороны, прячась в кустарнике. Туча дыма и коралловой пыли зависла в воздухе, затем ветер подхватил ее. Мы пригнулись – на головы сыпались мелкие камушки. Крики толпы затихли, сменившись бормотанием.

Диана поднялась, и я услышал собственный громкий вздох облегчения.

Ползучий Риф? От него осталась только впадина, черневшая в грязи. Вода, сочась из-под земли, быстро заполняла ее.

Дэе все еще говорил. Может быть, он и не умолкал?

– Как видите, больше расти он не в состоянии. Слишком высокий метаболизм. Отдельные кораллы умрут от голода, прежде чем сумеют вырастить акустические завитки…

Кариока Джонс обрела дыхание и рывком развернулась:

– Миранда, ты немыслимая скотина! Сколько я трудилась, сколько сил отдала своим дорогим «Врагам», а ты продала нас с потрохами из-за какой-то вонючей рыбы!

Миранда, само собой, отрицала, что нажала на кнопку, но пользы ей от этого было немного. Никто не видел, как это произошло – все следили, как сухопутные рыбы идут навстречу гибели. Зато каждый знал Миранду.

– Милая Миранда, – говорила мне Кариока Джонс несколькими днями спустя, – конечно, способная женщина с деловой хваткой, но она не принадлежит к типу людей, которых я хотела бы видеть на своем Пасхальном Фестивале. – И единым росчерком пера по списку гостей она отправила ветеринар-шу на самое дно общественной жизни Полуострова.

Уоррен Ренни не спешил с обвинениями.

– Джо, она этого не делала. Я знаю, кто сделал, но у меня нет доказательств. Если хочешь знать правду – Дэн Уэстэвэй перехитрил меня. Он увидел отличную возможность подставить своего врага и, подлец, дотянулся до кнопки своим зудящим пальчиком. Да все равно… – он вздохнул. – Мне совсем не жаль, что этот чертов Риф сметен с лица земли. То есть, я природу обожаю, как никто. Но Риф… было в нем что-то зловещее. Ты знаешь, что он когда-то убил жену Дэна – поймал, когда она ныряла? Может, есть существа, которым просто не дано жить в гармонии с человеком…

Так вот чем объясняется ненависть Дэна к Рифу!

Я виделся с Дианой незадолго до того, как она отправилась в космопорт Сентри Даун, чтобы сесть на борт космического челнока. Неподалеку от берега вынырнул из воды дельфин. Он прыгал по пляжу, приподнялся и носом отворил щеколду на воротах. Диана погладила его, и Милашка защелкал и засвистел, попутно издавая и другие звуки, которых я не мог слышать – зато слышала Диана.

Она свистнула в ответ и сказала мне:

– Я все время пытаюсь говорить с ним – забываю, что он глухой. Мы обнаружили это всего несколько дней назад. Вот почему он не мог загонять рыбу – не слышал, что говорили другие дельфины. А так он очень даже смышленая животинка.

Достаточно смышленая, чтобы научиться открывать ворота… Интересно, знает ли Диана, как отец использовал ее и ее любимца? В то мартовское утро, когда Милашка выпустил рыбу из загонов «Тихоокеанского Питомника». Дэн отлично знал, что это произойдет – и серебристая волна сошла вниз по склону, стремясь на зов Рифа.

Ползучий Риф… Была когда-то на Рейне сирена Лорелей, которая пением заманивала моряков на острые скалы. Было это давным-давно, да и все это – легенда, не более. Но порой, вечерами, когда береговой бриз насвистывает странные мелодии в стенах моей фермы, я думаю о Рейнской Деве и Ползучем Рифе, чья музыка родилась из потребности насыщения. И я гадаю: где и когда начал Ползучий Риф свой путь по миру?

Итак, Милашка был глух и потому не погиб вместе с другими дельфинами. Но Диана-то могла слышать дельфинью речь! И, единственная среди нас, могла слышать непреодолимый зов Рифа. В эти ветреные вечера я порой вспоминаю ее и вижу, как наяву: вот она, зачарованная, бредет навстречу Лорелей и смерти.

Но Диана жива и неувядаема в своем вечном полете среди звезд, потому что, благодарение Господу, я вовремя понял, в чем дело, и нажал на кнопку.

Вл. Гаков. Харизма Майкла Коуни

Известный фантаст и литературовед Джеймс Ганн, автор энциклопедии фантастики, как-то опубликовал список: «Самые недооцененные авторы НФ». Речь шла о тех, чье творчество, по мнению Ганна, не имело большого коммерческого успеха, но оставило заметный след в исгории литературы. Как раз на слово «литература» профессор Ганн особенно и напирал, составляя свой перечень незаслуженно забытых...

В этот список попал и Майкл Коуни, потому что без книг этого автора (из которых лишь одна завоевала высшую премию, да и то британскую) немыслимо представить себе развитие англоязычной фантастики в 1970-е годы.

Майкл Коуни был писателем, а не автором бестселлеров, модных «хитов» сезона, коммерчески беспроигрышных серий иди поделок на темы популярных фильмов иди телесериалов, — вот в чем дело.

Майкл Грейтрекс Коуни родился 28 сентября 1932 года в одном из крупнейших английских городов — Бирмингеме, в семье зубного врача. Окончив местный колледж Короля Эдуарда, он два года отслужил в Королевских ВВС, а потом долгое время работал «по финансовой части» — аудитором, бухгалтером, финансовым аналитиком в различных английских фирмах.

А в 1969 году уже успевший опубликовать первые научно-фантастические рассказы финансовый аудитор, попробовавший также выступить в роли управляющего небольшой гостиницей в графстве Девоншир, неожиданно меняет привычный ему сырой, дождливый британский климат на райское блаженство далеких тропиков. Коуни устраивается управляющим курортным отелем на острове Антигуа — тогда еще британской колонии, входившей в состав Антильских островов. На первый взгляд непереводимое название отеля «Jabberwock» оказалось по-своему символичным для начинающего фантаста, оно прекрасно знакомо всем, кто читал в подлиннике Льюиса Кэрролла. «Jabberwocky» — так в оригинале называлось бессмертное стихотворение, в переводе Маршака известное нам как «Бармаглот»...

Зов дальних странствий оказался непреодолимо сильным: в 1973 году Коуни навсегда покидает и свой солнечный остров в Карибском море, и родную Англию, переселившись на сей раз в Северную Америку. Писатель обрел постоянный дом на канадском острове Ванкувер — сравнительно малообжитом, покрытом нетронутыми заповедными лесами. Именно там, вплоть до выхода на пенсию в 1989 году, писатель Коуни работал управляющим Службы охраны леса провинции Британская Колумбия.

От острова Ванкувер до крупного американского города на северо-западе США, Сиэттла, рукой подать. Поэтому Коуни, оставаясь британским подданным и проживая постоянно в Канаде, считается одновременно как бы и американским писателем (по крайней мере, состоит он по сей день в профессиональной Ассоциации писателей-фантастов США, а не Великобритании). Хотя всякий, кто понимает разницу между «одноязычными» литературами Старого Света и Нового, услышит в творчестве Коуни специфический европейский акцент.

В литературе он дебютировал известным нашему читателю рассказом «Симбионт», опубликованным в 15-м выпуске регулярных английских антологий «Новая научная фантастика». Случилось это в 1969 году. Через несколько месяцев увидел свет еще один рассказ — «Шестое чувство», а к концу следующего десятилетия о Коуни уже говорили, как об одном из ведущих писателей-фантастов Великобритании.

Сам он рассматривал свои занятия литературой, как удовольствие — доставляемое себе и читателям. «Моя цель, — заявлял Коуни, — развлекать не только других, но и себя самого. Все мои романы написаны на разные темы, и я постоянно пытался варьировать свой стиль и манеру, но одному следовал неизменно: каждая книга должна содержать какую-то загадку, почти детективную тайну, распутывать которую доставит удовольствие моим читателям да и мне самому. Я не пренебрегал в своих произведениях и любовной линией, и психологией, и даже малыми дозами науки; но все же главной задачей считал загадывание разных каверзных задачек».

Коуни привлек внимание читателей и критиков первым же опубликованным романом — «Зеркальный образ» (1972), который известен нашим читателям под названием «Воплощенный идеал». Сюжет этой психологически густой, насыщенной книги закручивается вокруг открытия земными колонистами на одной из планет цивилизации разумных существ — «аморфов». Эволюция выработала у них своеобразный защитный механизм: при появлении неизвестных и, возможно, представляющих опасность «чужаков» аморфы немедленно мимикрируют в образы, для пришельцев самые что ни на есть милые, желанные, симпатичные. После чего новый дом превращается для колонистов в сущий рай — а как иначе назвать жизнь, в которой тебя окружают одни только безропотные и исполнительные слуги, преданные супруги да верные до гроба «братья наши меньшие»! Другое дело, что все это — лишь на первый взгляд, и платить за «утопию» рано или поздно, но придется...

В дальнейшем Коуни упоминает мир аморфов в двух других романах: «Бронтомех!» (1976) — как раз и принесшем автору единственный литературный трофей, Британскую премию по научной фантастике, — и «Сизигия» (1973). В последней книге ситуация напоминает классический рассказ Азимова «Приход ночи», только на сей раз землян ждет на далекой планете куда более «камерное», по космическим масштабам, зрелище: все шесть лун данной планета выстраиваются над одним из полушарий. Последний раз подобное расположение светил имело место пятьдесят два года назад, и что тогда произошло с миром, освещаемым сразу шестью лунами, какие вызвало последствия, колонистам неведомо.

Не менее экзотичным выглядит мир далекой планеты в романе «Здравствуй, лето... и прощай» (1975). Планета, на которой развертывается действие романа, входит в систему двойной звезды, причем оба светила регулярно «перетягивают» планету друг у друга. Это сопровождается приливными эффектами, вызывает на планете катаклизм — похолодание, наступление ледника. Впрочем, экзотический мир далекой планеты для Коуни — лишь сцена, на которой он разыгрывает чисто человеческую драму: любви и ненависти, преданности и предательства. По крайней мере, любовная история «инопланетных» (на самом деле, как почти во всех произведениях Коуни, это потомки земных колонистов) Ромео и Джульетты остается одной из самых ярких и самобытных в литературе, где лирика долгие годы вообще считалась чем-то надуманным, откровенно лишним.

По мнению многих — в их числе признанный мэтр британской научно-фантастической литературы и критики Брайан Олдисс, — вершиной творчества Коуни стал роман «Харизма», с которым читатель «Если» только что имел возможность познакомиться под названием «Особый дар». Роман — самое лиричное, пронзительное и психологичное произведение в творчестве Майкла Коуни и, как мне кажется, самое близкое ему по духу. Читатель оценит сюжетную изощренность развернувшейся детективной истории, в которой каждое «ружье стреляет», а каждый узелок не только крепко завязан, но и своевременно автором развязывается.

Из произведений совсем иного плана можно отметить сатирический роман «Друзья являются в ящиках» (1973), в котором весьма оригинально решаются две проблемы: демографическая и личного бессмертия! Каждого гражданина по достижении им сорокалетнего возраста подвергают хирургической операции: его мозг пересаживается в череп шестимесячного новорожденного, а спустя сорок лет все повторяется...

К концу 1970-х годов Коуни уже утвердил себя — вместе с Эдмундом Купером, Ричардом Каупером, Кристофером Пристом, Дэвидом Гаем Комптоном, Бобом Шоу и Иэном Уотсоном — в первых рядах британской фантастики, прямо не ассоциировавшихся с «Новой Волной». Однако влияния последней Коуни избежать не удалось, хотя он попробовал заняться литературным «серфингом», явно припозднившись!

«Мне кажется, — признался Коуни в одном из интервью, — мои ранние романы были слишком консервативны. Под этим я понимаю следующее: я был слишком прикован к известным данным различных наук, к тому, что мы слишком некритически называем „объективной реальностью“. В то время как уважающему себя писателю-фантасту следует как раз все время подвергать эту „объективную реальность“ сомнению, критическому анализу, ставить над ней эксперименты».

В начале 1980-х годов Коуни выпустил серию книг, ни по стилистике, ни по тематике абсолютно не похожих на его ранние романы. Новый цикл писателя «Песня Земли», представлявший странную интригующую смесь научной фантазии и мифологической фэнтези, состоит из дилогии — «Небесный паровоз» (1983) и «Боги великого исхода» (1984), а также самостоятельного романа «Кошка Карина» (1982), связанного с первыми двумя временем и местом действия: мифической Землей далекого будущего. Она населена разными видами разумных существ: «истинные» люди отошли от какой-либо активной созидательной деятельности, утопив себя в наркотическом трансе и лишь немногие пытаются отыскать в «сети альтернативных реальностей» (Ifalong — этот неологизм можно условно перевести как «еслибывки») некие новые основополагающие цели для угасающего в галлюцинаторном дурмане человечества...

Несомненное достоинство Коуни как писателя — его редкая на фоне многих коллег стойкость по отношению к главному соблазну коммерческой литературы: в чем, в чем, но в «сериальном» грехе писатель не замечен. Некоторые его произведения связаны (да и то чрезвычайно слабо) единым пространством-временем, но вот нудно разрабатывать однажды удачно найденную жилу — вплоть до полного ее истощения, — видимо, не в натуре Майкла Коуни.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в своем творчестве он шел всегда своим самобытным путем. За сюжетной коллизией «Зеркального образа» незримо присутствует Филип Дик, за типичным британским романом о глобальной катастрофе «Дети зимы» — Джон Кристофер, а за «Кошкой Кариной» — Кордвайнер Смит. Кроме упомянутых романов «Сизигия» и «Здравствуй, ле то... и прощай», неизбежны ассоциации с Азимовым при чтении рассказа Коуни «Страдания Ракуны Три», а с Хайнлайном и Олдиссом перекликаются романы «Герой холмистых дорог» и «Последние джунгли» (да еще, пожалуй, рассказ «Закованный разум»).

Только Коуни не просто переписывал предшественников, но наполнял их старые мехи новым вином! Собственно, в этом достоинство литературы, а не в новизне. Ведь и Шекспир, если вспомнить, не из головы выдумал историю своего мстящего за смерть отца принца Датского...

Автор статьи о Майкле Коуни во втором издании фундаментального труда «Писатели-фантасты XX века» (1986), Майкл Торли, писал: «Коуни был весьма продуктивным автором научной фантастики в середине 1970-х годов и, кажется, в последующее десятилетие снова активно возвращается в литературу, поразив даже видавших виды читателей новым циклом произведений „Песни Земли“... Писатель благодарен фантастике за то, что она позволяет пролить новый свет на старые проблемы. Кому-то могут понравиться изобретательные выдумки Коуни — вроде его „небесного паровоза“ или необычайных приливных эффектов на планете двух солнц; но мало найдется таких, кто посмеет отказать британскому автору в умении увлечь и развлечь читателя. В этом качестве Майкл Коуни заслуживает того, чтобы мир научной фантастики его заново открыл».

Увы, предсказание критика по поводу возвращения Коуни в научную фантастику, кажется, не сбылось. Однако и того, что он оставил в 1970-х, достаточно, чтобы помнить его книги и перечитывать их. В этом ему могут позавидовать и авторы многих «хитов», гремевших, кажется, еще совсем недавно.

Содержание

Симбионт (Пер. А. Корженевского) ... 5

Шестое чувство (Пер. А. Минаевой) ... 17

Карамба (Пер. А.А. Лотарева) ... 39

Р26/5/ПСИ и я (Пер. Р. Нудельмана) ... 63

Сколько стоит Руфь Вильерс? (Пер. А. Корженевского) ... 79

Что же сталось с этими Мак-Гоуэнами? (Пер. Р. Нудельмана) ... 102

Специалист (Пер. А. Минаевой) ... 122

Закованный разум (Пер. А. Корженевского) ... 139

Держи меня за руку, любовь моя! (Пер. Е. Лисичкиной) ... 168

Погонщики айсбергов (Пер. А. Корженевского) ... 192

Эсмеральда (Пер. А. Корженевского) ... 220

Манья (Пер. Е. Лисичкиной) ... 239

Кнут, Ушко И Крюк (Пер. В. Баканова) ... 259

Старые добрые дни жидкого топлива (Пер. А. Корженевского) ... 278

Птицы (Пер. Т.А. Перцевой) ... 303

Умри, Лорелей (Пер. Т. Кухты) ... 320

Вл. Гаков. Харизма Майкла Коуни ... 352

Майкл Коуни

Р26/5/ПСИ и я

Фантастични истории

Главен редактор: Павел Вежинов

Наборен: Георги Райнов

Поръчам: № 237

Издателство "Сталкер". 1057 София, бул. Драган Цанков 32. Полиграфия офис център. София, Жк. Западем Парк, Адинистративна Страда Бл. 41. 10 броя за целите на рекламата.

1

Festive (англ.) - праздничный, веселый, радостный.

2

Fallout Shelter Five (англ.) - убежище от радиоактивных осадков номер пять.

Content

Коуни Майкл Р26/5/ПСИ и я [сборник]

Майкл Коуни. Р26/5/ПСИ И Я. (Сборник)

Симбионт

Шестое чувство

Карамба

Р26/5/ПСИ и я

Сколько стоит Руфь Вильерс?

Что же сталось с этими Мак-Гоуэнами?

Специалист

Закованный разум

Держи меня за руку, любовь моя!

Погонщики айсбергов

Эсмеральда

Mанья

Кнут, Ушко И Крюк

1

2

3

4

Старые добрые дни жидкого топлива

Птицы

Умри, Лорелей

Вл. Гаков. Харизма Майкла Коуни

1