Эдуард Веркин

Большая книга ужасов 70

© Веркин Э., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Тот, кто стоит за спиной

Глава I

Пугач

Сомёнкова ждала уже полчаса. Уроки закончились в половину второго, и он должен был появиться. Но не появился, то ли тянул, то ли вовсе его в школе не было сегодня. Может, завтра подойти?

Завтра неплохо бы, только вот ждать…

Ага.

Дверь хлопнула, на крыльце показался Круглов, она его как-то сразу узнала. Тощий, в тяжёлых ботинках, всё как рассказывали. И выражение лица тоже как рассказывали. Чересчур самоуверенное.

Он брезгливо огляделся, плюнул за перила, сбежал по лестнице и деловито протопал мимо Сомёнковой, довольно нагло задев её рюкзаком.

Хам, подумала она. И почти сразу вспомнила, что все приличные люди в этом возрасте хамы, защитная реакция такая, если не будешь хамом, то другие, настоящие хамы, прикидывающиеся добрыми людьми, мгновенно тебя сожрут. На полтора зуба.

– Эй! – позвала она.

Парень не остановился.

– Круглов!

Парень обернулся.

– Погоди!

Девушка подбежала к нему, едва за рукав не уцепилась. Парень ухмыльнулся.

– Ты ведь Круглов? – спросила она.

– Ну.

Он зевнул. Точно наглый. Она не стала бы с таким дружить. А с ним и так никто, наверное, не дружит, ещё бы – водиться с таким странным типом…

– Что тебе, Изергиль? – спросил Круглов.

– Разговор есть. Я не Изергиль вообще-то.

– Все так говорят. Так чего надо-то?

Парень зевнул, достал из кармана мятные леденцы.

– Будешь? – спросил.

Она от леденцов отказалась.

– Зря. Освежают дыхание. Если разговор – то тут парк по пути. Можем там поболтать.

– Хорошо, пусть в парк.

Они двинулись в сторону парка.

Круглов, кажется, учился в девятом, на год младше, и Сомёнкова долго думала, как себя с ним вести: на равных или чуть свысока? Решила, что лучше на равных, во всяком случае, на первом этапе, потом поглядим.

Он нарочно шагал слишком быстро, ей приходилось поторапливаться, что очень мешало думать, а замедляться парень явно не собирался, шагал себе, жевал жвачку, надувал зелёные пузыри, придурок.

Они прошли парк почти до середины, до старой скучной карусели, остановились под ней, недалеко от покосившегося тира.

– Ну, чего надо? – недружелюбно спросил Круглов.

– Понимаешь, у меня странная просьба… – начала Сомёнкова. – Она необычная…

– Ого! – Круглов сделал большие глаза. – Ты меня, Изергиль, интригуешь, однако. Знаешь, иногда у… – он быстро окинул её прищуренным взглядом, – спортсменок, видимо… Так вот, у спортсменок иногда такие причуды – мама вздрогнет. Вот был я знаком с одной бобслеисткой, так она машины толкать любила.

– Как?

– Так. В прямом смысле. Идём по улице, мечтаем, о Бальмонте беседуем, а она вдруг и говорит: «Виктуар, видишь вон ту чёрную «восьмёрку»? Так я её сейчас толкну в полтолчка». И раз – подбегает к машине – и толкает, так запросто, без предупреждения. Сигнализация, конечно, срабатывает, мы удираем от хозяина с монтировкой, очень весело. Особенно если каждый день по два раза. Ты как, не бобслеистка, случаем?

– Не, я на коньках…

– На коньках – это уже лучше, с коньками не забалуешь. Хотя я слышал, вы там об лёд часто стукаетесь, и всё головой. Правда?

– Нет, я не стукалась. Два раза рёбра ломала, а головой нет…

– Точно? – сочувственно спросил Круглов.

– Да…

Сомёнкова вдруг почувствовала себя глупо. Она стоит возле старого тира и убеждает парня, который к тому же младше её на год, что она никогда не стукалась головой об лёд. С третьего класса про это мечтала.

– Это хорошо, что ты не стукалась, – он похлопал её по плечу. – Просто здорово. Так чего тебе от меня-то надо?

– Надо кое-кого проучить, – сказала девушка.

– Это не ко мне, – отрезал Круглов. – Это к Лосю, он кого хочешь проучит. И недорого, две штуки – зуб, штука – фонарь, куртку в грязи извалять – почти бесплатно…

– Мне не так нужно.

– А как? – ухмыльнулся Витька.

– Как с Пушкиной.

Круглов не прореагировал. Сомёнкова предположила, что он сделает большие глаза, спросит: «А ты откуда знаешь?» Но он и здесь проявил удивительное равнодушие, леденец в рот закинул.

– Как с Пушкиной, – повторила она с ударением.

– С какой Пушкиной-то? – лениво спросил парень. – Племянницей Александра Сергеевича?

– Из четырнадцатой школы которая.

– И что с ней такого случилось? – улыбнулся Круглов.

– Как – что? В дурдом на неделю загремела.

– Да? – удивился парень. – В дурдом?

– В психушку, – уточнила Сомёнкова.

– В психушку… А я при чём?

– Да ладно! – Она осмелилась схватить его за рукав. – Все знают, что это ты!

– Я её в дурдом отправил?! Ты что, хоккеистка, опомнись…

Девушка помотала головой:

– Нет, ты не так понял. Ты её напугал как следует, а в дурдом её уже родители определили, она на всех дома кидалась… Знаешь, ей дурдом только на пользу пошёл – сейчас отличницей стала, в хоре поёт.

– В церковно-приходском? – осведомился Круглов.

– Не знаю… Мне тоже надо.

– В дурдом? – уточнил Круглов. – Или в хоре петь?

– Хватит прикалываться, – попросила Сомёнкова. – В дурдом мне не надо. И в хор тоже – у меня слуха нет. Мне требуется помощь. Понимаешь, она сделала мне гадость…

Витька вздохнул.

– Она сделала мне гадость, – повторила девушка. – Знаешь… – Она поморщилась.

– И ты как настоящая добрая самаритянка собираешься сделать ей ответную? – закончил он.

Круглов наклонился, поднял кусок асфальта, швырнул в разбитое окно тира, асфальт упал на что-то мягкое, не громыхнул.

– Ну, в общих чертах если, – согласилась Сомёнкова. – Только не гадость сделать, а проучить.

– Чрезвычайно гуманно, – согласился он. – Не гадость, но проучить… – это антично, как ты думаешь?

– Как?

– Антично, – повторил парень. – Ну, «Одиссея», «Илиада», древние греки всякие. Читала?

– Читала…

– Высок уровень образования среди наших хоккеисток, что не может не радовать. Ладно, Изергиль, повеселились и хватит. Ты хочешь отомстить некоей инфернальной…

– Любке.

– О ужас, Любке! А при чём здесь я? Это ваши девчачьи разборки.

– Но это ведь ты… Ты наколдовал Пушкиной…

– Что?! – вот здесь Круглов, кажется, удивился.

С реки поднялся ветер, карусель ожила, пошевеливалась и издавала пронзительные живые звуки. Сомёнкова поглядела на неё с опаской – а вдруг сейчас на голову завалится?

– Ты же на неё порчу навёл, мне рассказывали…

Это она произнесла совсем шёпотом, чтобы никто-никто не услышал.

– Во дуры-то… – Парень помотал головой. – Нет, всегда знал, что девушки в этом возрасте интеллектом не изуродованы, но чтобы до такой степени… Какое колдовство? Какая порча? Ты что, красавица, халвы объелась?!

– Я нет… Но Пушкина ведь почти месяц в школу не ходила. Говорят, её в психлечебницу возили… Ты вроде как это… Пугач?

– Это вас всех в психлечебницу надо! – Круглов постучал себя по голове. – Пугач… У вас крышу сносит, а потом вы чёрт-те что придумываете! И ко мне пристаёте. Тебе хоккея мало, ты иди на греблю, что ли, запишись – энергия дурная сразу снизится…

Сомёнкова разрыдалась. Страстно, отчаянно, безнадёжно, ещё в пятом классе так выучилась, когда отец не купил телефон. Три минуты – и новенькая «Нокия» в кармане. Безотказное оружие, главное, не использовать его слишком часто. А так никто устоять не может.

Но Круглова не пробило.

– Ага, – кивнул он. – Истерика, охотно верю. Всё с тобой понятно. – И отправился дальше.

– Стой!

Он остановился.

– Стой.

Сомёнкова подошла к Круглову и достала из сумочки мобильник. Это была уже не старенькая «Нокия».

– Айфон, – поморщился Круглов. – Интересно…

– Четвёртый, совсем свеженький.

Сомёнкова протянула коммуникатор Витьке. На мобильник она копила почти год, расставаться с ним было жалко, но Любку на самом деле требовалось проучить. Телефоном придётся пожертвовать.

– На.

– У меня такой есть, – опять зевнул Круглов. – И айпод тоже. И Пи-Эс-Пи новую я тоже заказал. Это я тебе так, на всякий случай говорю. Предвосхищаю полёт твоей фантазии, так сказать…

– Ну я не знаю… Помоги, а?

– Она у тебя что, дружка увела, что ли? – ехидно осведомился парень.

– Нет! – Девушка опять покраснела. – Любка… Это без разницы. Я хочу её хорошенько проучить. За что – неважно.

– Кого её-то?

– Ты не знаешь, она в другой вообще школе… Мы вместе на катание ходим.

– А, понятно, вместе коньком ушибленные, так бы сразу и сказала.

Сомёнкова скрипнула зубами.

– У тебя отец где работает? – спросил вдруг Круглов.

– В ГИБДД.

Он задумался примерно на минуту.

– Права сделать может? – спросил он.

– Кому?

– Мне, кому-кому.

– Так тебе ещё шестнадцати нет, а учиться можно…

– Я не тороплю, – ухмыльнулся парень. – Я тебе сейчас помогу, ты мне потом. Как?

Девушка немного подумала. Через год она сама собиралась сдавать на права, отец обещал помочь. Если сказать, что Круглов её друг, то поможет и ему. Наверное. То есть скорее всего.

– Хорошо, – согласилась она.

– Что – хорошо?

– Будут тебе права. Но не сейчас, года через два. Как?

Витька ухмыльнулся.

– Что? – Сомёнкова на всякий случай обернулась – никого.

– Смотри, если надуешь…

– Вот ещё! – фыркнула Сомёнкова.

– Тогда надо обсудить детали, – сказал он. – Это такое дело, просто так…

– Пойдём в «Театральное», – предложила девушка. – Там недорого…

– Ты что, в самом деле коньком ушибленная? Кто ж такие вещи в кафе обсуждает? Нет, дорогуша, забудь. Тут нужна конспирация. Мы ведь не пирожками торговать собираемся. Пойдём ко мне, обсудим операцию.

– А ты где живёшь?

– В Афанасове. Что, боишься уже? – Круглов зловеще ухмыльнулся.

Сомёнкова подумала, что, может быть, она это всё и зря.

– Не боюсь, – упрямо сказала она. – Поехали.

Глава II

Теория страха

– Ну, и где ты живёшь? – ехидно осведомилась Сомёнкова.

– Тут уже недалеко, – успокоил парень. – Минут пять осталось.

Автобус катил по частному сектору, мимо медленно проползали скучные одноэтажные дома с поленницами и пристроенными гаражами, девушка зевала и поглядывала на спутника с сочувствием. Жить здесь… У них и газа тут, кажется, нет, наверное, дровами топят. И туалет на улице, по принципу «одной палкой опирайся, другой от волков отбивайся». Ещё и кладбище недалеко, вспомнила она. Заброшенное. И Круглов там, наверно, конфеты с могил собирает. А потом их продаёт, на айфон собирает… Нет, это уже слишком, непохоже на него. Не собирает конфеты, просто подрабатывает копателем. За сдельную плату. Ну, или просто гуляет – фотографии на могилах рассматривает…

Автобус остановился.

– Вылезаем, – сказал Витька.

И руки даже не подал, кавалер.

Выбрались на воздух. Дождь, невидимый, но противный, Сомёнкова пожалела, что не взяла зонтик и не надела сапоги, а Круглову, кажется, непогода совсем не мешала – пугач самодостаточно пошлёпал по лужам.

Пришлось догонять.

Они шагали по узенькой улочке имени Генералова. Никакого асфальта улице не полагалось, а полагались грязь, песок, лужи и мокрые собаки. Её спутник был им явно знаком, а вот на неё они поглядывали с подозрением. И улица Генералова тянулась и тянулась, настроение у девушки ухудшалось пропорционально длине – в конце улицы дома совсем испортились, скукожились, краска облупилась, крыши просели, а заборы завалились по сторонам. Заросшие сады, яблони, увешанные никому не нужными красными яблоками, на фоне опавшей листвы они смотрелись зловеще.

– Круглов, ты что, в сарае живёшь? – спросила Сомёнкова, вляпавшись в очередную лужу.

– Почти. Тут уже рядом. Метров пятьсот.

Улица Генералова неожиданно кончилась, вросла в землю, растворилась в зарослях рябины. То есть кончилась одна улица Генералова и началась другая. Совсем другая. С высокими кирпичными заборами. С гладким чистым асфальтом, с чугунными фонарями.

И с особняками. Не скучными загородными коттеджами, а с настоящими маленькими виллами. Настроение у Сомёнковой продолжило ухудшаться.

Они проследовали мимо всех особняков и углубились в лес. Здесь дорога была узкая, на одну машину, виляла между деревьями. Асфальт кончился, и они шагали вдоль обочины грунтовки под низко склонившимися рябинами, которые умудрялись стряхивать воду девушке прямо за шиворот.

Из-за очередного поворота показался дом, большой и красивый, окружённый высоким кирпичным забором, с воротами, похожими на ворота Зимнего дворца.

Сомёнкова хотела осведомиться у Круглова, не устроился ли он истопником на полставки, однако почему-то подумала, что он вовсе не подсобный рабочий. Уж очень уверенно он приблизился к воротам и набрал код на домофоне.

– Проходи, – Витька толкнул ворота, они отворились с мягким звуком.

– Это что…

– Это то. Ты пойдёшь или будешь и дальше восхищаться?

Девушка вошла и открыла рот. Сразу за воротами стоял «БМВ Х6». Новенький, блестящий, похожий на звездолёт. Она не очень хорошо разбиралась в автомобилях, зато её младший брат разбирался. И такой вот автомобиль изображался на плакате, висящем у него над койкой.

Она прищурилась, поглядела на корму машины. Так и есть, Х6. Белоснежный. Да…

– Это папашин, – пояснил Круглов. – Я ему говорил, купи «Ниссан», будь как все… А он мне про голодное детство в Кременчуге. А так ничего машинка, парковаться, правда, трудно.

Сомёнкова вспомнила отцовскую «шестёрку», починяемую раз в месяц. Вспомнила айфон и скандал, предшествующий его покупке. И опять покраснела. Только теперь от досады.

– Ну, домой-то пойдём или так и будем на него пялиться? – раздражённо спросил парень.

– Пойдём, конечно…

Круглов направился к дому. По кирпичной тропинке.

Девушке очень хотелось спросить, кто у него папа. Потому что она никогда не думала… И чего он в такую школу замызганную ходит?

– Слушай, Круглов, а зачем тебе права? – спросила она. – Тебе папа и так, наверное, купит…

– Купит, – кивнул он. – Только так неинтересно. Самому интереснее.

– Так ты пойди поучись.

– Так я и пойду, – сказал Витька. – Поучусь. Это я так, на всякий.

Вблизи особняк ещё больше походил на дворец. Кирпичный, трёхэтажный, с железной крышей, коваными балкончиками, с флюгерами и башенками, только маленький. Возле крыльца торчали из травы уродливые глиняные гномы. Круглов толкнул дверь, она отворилась со старомодным скрипучим звуком.

Они оказались в холле. Сомёнкова про себя вздохнула: в одном этом холле уместились бы две её квартиры. На стенах картины, мебель разная, красивая в основном, странные люстры, похожие на бамбуковые обрезки, и вообще китайский стиль, отметила она. Фэншуй. У неё сестра в своё время тоже увлекалась, кровать ставила ногами на восток, пирамидки везде, шары прозрачные, Анна два раза поскальзывалась.

Из-за кресла выкатился младенец, погружённый в бегунки. Белобрысый, толстый, перемазанный шоколадом. В сером сиротском комбинезончике, в чёрных валенках. Странно одет, подумала девушка, трёхэтажный дом, а одёжка побродяжная, застиранная, древняя какая-то.

– Это Федул, – пояснил Круглов. – Мой брат.

– Здравствуй, Федул. – Она попробовала сделать доброе лицо, Федул испугался.

– Федул губы надул, – сказал Круглов. – Ладно, пойдём ко мне, поболтаем.

Он потащил Сомёнкову к лестнице.

– Здравствуйте! – из кухни показалась молодая женщина, Сомёнкова подумала, что сестра Круглова.

– Здравствуй, ма, – кивнул парень. – А это Сомёнкова, она с вышки прыгает, чемпионка.

– Здравствуйте, – засмущалась девушка. – Я не прыгаю…

– Прыгает-прыгает, – перебил он. – Меня пришла агитировать. У них там мальчиков не хватает.

– Почему? – спросила мама.

– В прошлом году забыли воду в бассейн налить – трое юношей всмятку разбились, – объяснил Круглов. – Теперь соревнования под вопросом.

– Да… – мама сочувственно покивала. – А они разве не видели, что воды нет?

– Конечно, не видели, – сказал Витька. – Это же ночные прыжки. Новый вид, но на сочинской Олимпиаде уже будет представлен. Ладно, Сомёнкова, пойдём, заполню анкету, что ли, отказ от претензий…

Они пересекли холл, стали подниматься по лестнице, Федул корчил вслед рожицы и грозил лопаткой.

Лестница скрипела, Круглов сказал, что это неслучайно – особая финская лестница, которая своим скрипом предупреждает о появлении злоумышленников, очень удобно.

Комната располагалась в конце коридора, парень снял с шеи ключ и открыл дверь. Девушка позавидовала в очередной раз за этот день – у него имелась собственная комната с собственным ключом.

Он толкнул плечом дверь.

– Дамы вперёд, – улыбнулся Круглов.

Сомёнкова вошла первой, её спутник включил свет.

– Ого! – восхитилась она. – Это… Это что?

– Хоррор, пионерская готика, триллер, немного мистики. Отечественные авторы, Стивен Кинг, Лавкрафт. Вся классика, короче.

От пола до потолка, Сомёнкова не видела никогда столько книг в одном отдельно взятом доме. И кассет. У них тоже когда-то хранилось много кассет, отец ещё пять лет назад их выкинул, но, конечно, до этой библиотеки ей было далеко.

– Книги, фильмы, игры – компьютерные и настольные, есть даже второе издание «Дракулы», – похвастался Витька.

– Ты что, читаешь страшилки? – усмехнулась она.

– Читал. От одиннадцати до четырнадцати, как полагается. Теперь изучаю.

– С какой целью?

Круглов снял с полки книжку.

– В них наиболее полно отражается время. Коллективное бессознательное поколение. Все страхи, фобии и так далее. Теория страха, весьма и весьма полезная штука.

– А раньше зачем читал?

– А ты что, не читала? – Он прищурился.

– Нет…

– Запомни мой совет, голубушка, – сказал парень. – Не доверяй людям, которые в детстве не читали страшилок.

– Почему? – не поняла девушка.

– Потому. Вот взять тебя. Ты не читала страшилок – и теперь собираешься сделать своей подруге серьёзную гадость…

– Она первая начала!

– Ну конечно, – кивнул Круглов. – Она первая начала. И теперь ты собираешься ввергнуть её в пасть безумия, всё понятно. А вот если бы ты читала страшилки, то относилась бы к своим жалким личным катастрофам более философски.

– С чего это вдруг? – насупилась Сомёнкова.

– Долго объяснять. Страшилка всегда чётко разделяет добро и зло. И добро в ней, как правило, побеждает. То есть, по сути, каждая страшилка – это урок динамической добродетели. Укрепление души. А ты… – Он посмотрел на девушку пристально. – Ты, наверное, Достоевского любишь?

Она опять покраснела.

– Всё с тобой понятно, госпожа Мармеладова. Сначала своей подруге устроишь фантастическую гадость, потом будешь четыреста страниц каяться, улучшать духовность. Знаем.

– Я не хочу фантастическую гадость, я хочу немного напугать.

– Насколько немного? – спросил Круглов. – До седых волос? До памперсов? Как?

– Немножко… – показала пальцами Сомёнкова. – Чтобы ей тоже плохо было.

– Ну-ну…

Витька вернул книжку на полку, устроился за компьютером.

Девушка чувствовала себя некомфортно. Воробьём, напросившимся в гости к королевской кобре, примерно так. Особняк, машина, компьютер, осьминог с пристальным взором на стене. Аквариум пустой, с каким-то прахом… Нет, вроде не пустой, в мусоре шевельнулось что-то коричневое. Раков он там, что ли, содержит?

– Ты садись в кресло, – пригласил Круглов.

Сомёнкова села. Кресло оказалось удобным, обхватило за плечи, и ей даже показалось, что начало её укачивать.

– Так ты говоришь, эта Любка тебя… С лестницы столкнула?

– Хуже. Какая разница? Я хочу её напугать. Чтобы… Напугать, короче.

– Не всякого человека можно напугать, – рассуждал хозяин комнаты, сидя за компьютером. – Совсем не каждого. Есть такие люди, которые в принципе не пугаются. Очень светлые, очень добрые. Вот моя двоюродная сестра Танька. Она просто помешана на хорроре. Книжки, фильмы, игры – всё то же самое, что и у меня почти. И при этом совершенно светлый человечек – карате занимается, в художку ходит, отличница. Вот её ничто не напугает, она сама кому хочешь в лоб засветит.

– Любка не такая, – сказала Сомёнкова. – Она не отличница. И не светлая. Она, наоборот, вредная. Она сплетница известная.

– Это хорошо. А как насчёт фантазии? Есть люди с такой буйной фантазией, которые от чёрной кошки с утра к вечеру такого навыдумывают, что потом валерьянкой три недели отпаиваются. А есть, наоборот, вообще без фантазии. К таким Годзилла заглянет, а они даже не икнут. Любка твоя как?

– Фантазия у неё есть, – заверила девушка. – Даже о-го-го какая фантазия, такие сплетни гадкие придумывает, прямо тошнит! А уж стишки…

– Какие стишки?

– Никакие. Если фантазия есть, то, значит, получится напугать?

– Для нас нет ничего невозможного, – ухмыльнулся Круглов. И подмигнул. Кому-то за спиной Сомёнковой, так что она аж оглянулась. – Вообще, расскажи о ней подробнее. Для начала внешность…

– Вот, у меня фотография.

Она достала мобильник, сунула Витьке.

Он принялся разглядывать фото, приблизив к экрану нос. Это продолжалось довольно долго, Круглов шевелил бровями, размышлял, хмыкал.

– Ага, – сказал он с удовольствием. – Ну, я думаю, всё.

– Что всё?

– Попала твоя Любка, вот что. Вот смотри, – он ткнул пальцем в экран. – Вот здесь, на левом лацкане пиджака, у неё булавка приколота. Это не просто так…

– То есть?

– Это от сглаза, – пояснил парень. – Все сплетницы ужасно боятся сглаза – давно известный факт. Они чувствуют за собой вину и стараются от неё отгородиться заранее. Вот ещё этому подтверждение. Видишь эту штуку?

– Крест с кольцом? Ну и что?

– Это не крест с кольцом, это анх. Или анкх. Египетский символ жизни. Такую штуку вешают… либо по молодости, либо… Анх отгоняет злые силы. В сочетании с булавкой… Твоя Любка мнительная особа… Теперь припоминай.

– Да… – Сомёнкова оглядывала комнату. – Она точно мнительная…

– Припоминай, говорю! – сказал Круглов уже строго. – Слушай меня или проваливай, это не я к тебе в гости напросился!

– Ладно-ладно! – Она сложила руки.

– Рассказывай. Всё рассказывай про Любку. Что она любит, какие книги читает, ходит ли в кино. Через левое плечо плюёт? Цвет одежды. Любимый киноактёр… Хотя и так понятно, Джонни Депп.

– Да, Джонни Депп… А ты откуда знаешь?

– Рассказывай про Любку, не отвлекай мозг.

Гостья стала рассказывать.

– Любка – она такая… Она музыку любит. Всё трепется, какая у неё интересная школа раньше была, как она учиться там любила…

– Поменьше лирики, – посоветовал Витька. – Не надо заходить на цель, как пикирующий бомбардировщик, детский сад, соседи по горшкам, сладостный Солигалич… Рассказывай кратко. Но ясно.

– Хорошо. Она ничего не читает, иногда детективы только. Через левое плечо плюёт, помню. Чёрных кошек боится…

– Чёрных кошек боится? – переспросил он.

– Да, я два раза видела. Одевается плохо… То есть неопрятно совсем.

– Не про это, – перебил Круглов. – Опрятно-неопрятно – меня не интересует. Цвет. Что выбирает больше. Тёмную одежду или светлую?

– Тёмную, – сразу же ответила Сомёнкова.

– Фиолетовые предметы есть?

– Есть… Куртка у неё фиолетовая.

Парень зловеще ухмыльнулся.

– А что? – насторожилась девушка. – Фиолетовый цвет – он что, неправильный какой-то?

– Кино какое любит? – не стал отвечать на вопрос Круглов.

– Да какое-какое, как все кино любит. Про вампиров саги… А у меня штаны фиолетовые…

– Можешь дальше не продолжать, – остановил хозяин комнаты. – Всё понятно.

– Ты уже придумал, как её испугать?

– Ага, – кивнул он. – Придумал. Это легко.

– Легко?

– Ага. Вот.

Витька подошёл к книжной полке, снял книжку, сунул Сомёнковой. Та стала листать. Круглов уселся в кресло и ждал.

– «Бука»? – спросила девушка. – Ты что, серьёзно? Это же для детей, это же сказки…

– Как раз то что надо. Любая сказка построена на архетипе…

– Чего? – не поняла она.

– Ну да, это я сгоряча, пожалуй, буду по-простому. Самые примитивные страхи – самые действенные. Темнота, ночные звуки, шорохи в стенах – они не на разум воздействуют, сразу на чувства. А в страшилках собраны как раз самые примитивные страхи. Вот для чего нужны сказки? – Круглов уставился на Сомёнкову. – Ну, отвечай! Зачем нужны сказки?

– Сказки нужны… – Она почесала затылок. – Не знаю…

– Сказки учат детей бояться, – объяснил Витька. – Не открывайте дверь чужаку – это волк, он вас съест. Не ходи одна в лес – там Баба-яга. Не ходи к реке – там водяной. Дети читают – и трясутся от страха. И не открывают, не гуляют, не лезут, не тонут. Вполне утилитарные функции. У страшилки, в принципе, то же. Только на современный лад. Буку, бабая, Бабу-ягу человек начинает бояться раньше всего. И именно это глубже всего в мозги и въедается. – Круглов постучал себя по голове. – На этом и сыграем. Нужна только точка кристаллизации…

– Что?

Сомёнкова чувствовала себя законченной дурой, это было весьма неприятное чувство.

– Зацепка, – пояснил парень. – Кино про вампиров видела? Вампир не может войти в дом без приглашения, так и тут. Она должна впустить нас. То есть она должна, сама того не ведая, вовлечься в нашу игру. Для этого и понадобится «Бука». Это как раз то, что надо. Ты будешь это читать при каждой вашей встрече и делать вид, что тебе очень-очень интересно. Она попросит…

– Она не попросит, – сказала гостья.

– Она должна попросить. И она попросит. Сначала поинтересуется, что это, а ты не ответишь. И ей станет гораздо интереснее, и в конце концов она возьмёт эту книжку почитать. А потом… – Круглов почесал нос. – У меня есть некоторые интересные идеи, потом тебе расскажу. А пока книжка. Скажешь, что эта книжка неизвестная, от неизвестного автора.

– Так в Интернете же легко всё проверить, – попыталась возразить девушка.

– Ничего она не найдёт в Интернете. – Он помотал головой. – Во-первых, я слегка доработаю текст. Упрощу, поменяю имена и прочее, опознать его будет нелегко. Во-вторых, мы его распечатаем на принтере без начала и конца – для загадочности. В-третьих, ты скажешь, что нашла книжку на кладбище.

– Как?

– Нашла на кладбище. Не на могиле, конечно. В портфеле. Чёрный такой портфель, новенький, лакированный, ты как увидела, так он тебя к себе как бы поманил.

– Я что, дура, по кладбищам гулять? – спросила гостья.

Круглов потёр лоб.

– Трудно нам с тобой будет, Сомёнкова, – сказал он. – Дремучий ты человек, точно Изергиль.

Она в восьмой раз пожалела, что связалась с этим Кругловым. Всё шло не так, как она предполагала, как-то совсем уж по-дурацки, по-глупому. Она хотела даже встать и уйти, но потом вспомнила Любку. Её торжествующее лицо, и как все смеялись, а она стояла дура дурой…

– Понимаю, – покачал головой Круглов. – Этот человек должен быть строго наказан. Мести резоны перевешивают разума бозоны. Хвалю, ты просто вылитая Хель в профиль.

– Какая ещё Хмель…

– Хель, – поправил он. – Богиня смерти и мести у древних скандинавов. В твоей родне нет викингов?

– Я…

– Тсс! – Витька приложил к губам палец. – Тише, голубушка, тише. Не надо слов, надо дел. Вернёмся к нашему кладбищу. Это неважно, гуляла ты или не гуляла. Скажешь, что ходила навестить прадедушку. Возложить цветы, омыть обелиск. А потом возвращалась – и увидела портфель. А вокруг никого совсем, то есть кладбище словно вымерло. Ты походила туда, походила сюда, а потом решила поглядеть, что там. А там рукопись в бутылке… То есть в папке. В папке ещё записка лежала, от руки написана. А в записке предупреждение – что эту книгу нельзя читать и всё такое прочее, что все восемнадцать человек, которые эту книгу прочитали, все они померли. Ясно?

– Да.

– Всё, это твоё первое задание.

– И всё? – удивилась Сомёнкова.

– Пока да.

– И как скоро? Ну, как быстро всё это случится? Когда Любка перепугается?

– Месяца полтора-два, не меньше.

– Не пойдёт, – помотала головой гостья. – Полтора месяца – слишком долго, у нас соревнования через месяц…

– Ах вот как оно! – рассмеялся Круглов. – Так, значит, всё гораздо прозаичнее. Я думал, ты пышешь праведным гневом, а ты всего-навсего вульгарно завидуешь. Это всё осложняет.

– Почему осложняет? – не поняла девушка.

– По банально-энергетическим причинам, – ответил он. – Месть – очень сильное чувство, его разыграть легко. Энергетический потенциал зависти почти нулевой, если не отрицательный…

– Нет, я ей именно отомстить хочу! – возразила Сомёнкова. – Она меня… меня… А если она ещё в соревнованиях проиграет, то это ей очень не понравится! Очень! Я всё равно в тройку не войду, а Любка может и первое место занять. А соревнования через месяц как раз…

Витька задумался. Достал свечу, зажёг, по комнате поплыл запах воска.

– Месяц… Это, конечно, сложнее. Придётся проводить обряд.

– Ка-акой ещё обряд? – насторожилась девушка.

– Самый простой. Ты кровь сдавала?

– Да, все сдавали…

– Тогда не испугаешься. – Круглов подмигнул. – Надо немного, граммов пятьсот.

– Для чего? – Сомёнкова погладила предплечье.

– Я же тебе говорю – для обряда. Чтобы пугнуть твою Любку по полной, до ногтей чтобы пробрало. Разбудим властителя четырёх стихий…

– Какого ещё властителя?

– Того самого.

Она открыла рот.

Парень расхохотался.

– Тебя как зовут, кстати, Сомёнкова?

– Аня.

– Анна с Магадана, очень приятно. Так вот, Анна, в твоём возрасте пора понимать юмор. Никому не нужна твоя драгоценная кровь, это я так, в порядке нагнетания. Не переживай, ввергнем твою Любку, займёт пятое почётное место. Но твоя помощь всё равно понадобится.

Гостья кивнула.

Круглов вернулся к компьютеру.

– А ты кем хочешь быть? – спросила Аня. – Потом, после школы?

– Монстрологом, – ответил он.

– Это кто?

– Тот, кто ловит монстров. Видит – монстр – и ловит, видит и ловит, а потом им раз – и… Разбираюсь подручными средствами. Понятно?

– Понятно. А это? – Сомёнкова указала на стену. – Что за осьминог?

– Это не осьминог, дура, это Ктулху.

– Кто?

– Ктулху, демон вод. Ладно, тебе лучше не знать.

– Ничего картина, поганая…

Картина ей не то чтобы понравилась, скорее произвела впечатление. Напугала. Нарисовано было очень и очень. В мрачно-болотных, чрезвычайно депрессивных тонах. Вообще, сначала она не очень поняла, что на картине изображалось, какие-то горы, камни, огромные черви, кишащие в смрадных ямах, жирные глаза, похожие на озёра гноя, и перепончатые крылья, похожие на сгнившие паруса затонувших кораблей, в один момент зрение Сомёнковой расфокусировалось, и все эти детали сложились в картину ужасного существа, спящего на стенах чудовищного города, едва просматривавшегося сквозь толщу моря.

– А кто нарисовал?

– А, был один художник… Сейчас в твоей любимой психушке.

– Почему?

– Такие картины даром не рисуют.

– Ясно. А написано там что? Ктулху Р’льех вгах, нагл фхтагн… Что за бред?

– Перевожу для несведущих. Ктулху видит тебя, жалкая креветка. И в урочный час он наколет всех грешников на пронзительный шип и утащит в сумрачный город Р‘льех, где они будут мучиться вечно. Примерно так. Но ты не об этом думай, ты пока книжку читай, а я распечатку приготовлю.

– Ясно…

Дурак, подумала Аня. Ну и пусть. Зато Любка перепугается.

– Ясно, – повторила она. – А вообще… Бука – это кто?

Глава III

Bloop

– Так кто такой бука? – спросила Сомёнкова. – Нет, я понимаю, он под кроватью сидит…

– Под кроватью бабай, – поправил Круглов. – Бука – он везде. Но обычно он стоит у тебя за спиной. Поэтому, кстати, в Древнем мире не принято было резко оглядываться – чтобы не увидеть буку. Потому что если ты его увидишь – всё, смерть.

Они шагали по лесу. К дому Круглова, только дальней тропинкой, кружной, через лес.

– Ты книжку-то читала?

– Читала. Только там непонятно всё. Какие-то друиды, баньши, бука этот…

– Бука… – Витька покачал головой. – Вообще, это из кельтской мифологии происходит. Пёс, предвещающий смерть. Конечно, пёс в широком понимании.

– Как это?

– Так. Вот взять Цербера – вроде как пёс, но на самом деле скорее дракон. Так и бука. Он может совсем на собаку не походить, но так уж называют – пёс. Если, допустим, убивали кого-то из клана, а убийцу найти не удавалось, то клан шёл к ведьме. Ведьма требовала душу, а взамен отправляла по следу убийцы мстителя. Буку то есть. И он не останавливался, пока убийца не сходил с ума или не накладывал на себя руки.

– А что он делал? Ну, бука?

– Ну, в основном он просто выл под окном по ночам. Иногда громко, иногда тихо. А ещё он бродил.

– Бродил? – не поняла Сомёнкова.

– Ну да. Он преследовал… То есть иногда показывался, изводил, оставлял следы. И так до самого конца.

– А тот, кто хотел отомстить? – спросила Аня.

– Я же говорю, он отдавал душу. Всё просто.

Девушка поёжилась. Было холодно, на тропинке никого, кроме них, не было, сосны шумели неприветливо и по-зимнему. Вроде и жильё рядом, а местечко глухое.

– Когда там у вас соревнования, говоришь?

– Через месяц.

– Через месяц… Надо спешить, если через месяц.

Остановились на мостике. Круглов покачал перила, Сомёнкова испугалась, схватилась за кругловскую куртку.

– Спокойно, графиня! Берегите нервы, они вам ещё понадобятся. Принимайте женьшень с лимонником.

Справа хрустнули ветки. Аня вцепилась в руку своего спутника.

– Отпусти-ка, – шёпотом попросил он. – Ты мне прямо ногтями впилась, всю кожу ободрала…

– Там собака! – испуганно прошептала Сомёнкова.

– И что? Тут полно собак, здесь кладбище недалеко.

– Что они на кладбище делают?

– Как – что? – Круглов осторожно убрал её руку. – Понятно что, могилы раскапывают. Сейчас копатели ленивые пошли, лодыри страшные, работать не любят. Могилы неглубокие роют, особенно за муниципальный счёт. Опять же за муниципальный счёт гробов не полагается, закапывают в пластиковых мешках…

Аня побледнела.

– Ты хочешь сказать, что эти собаки питаются… мертвецами? – почти всхлипнула она.

– Можно сказать и так, – задумчиво кивнул парень. – Впрочем, все так или иначе питаются мертвецами. Человеческий вид за всю свою историю насчитывал примерно сто миллиардов особей. То есть мертвецы, собственно, везде. Прах к праху, как говорится.

Сомёнкова боязливо огляделась.

– Шучу, – сказал Круглов. – Шучу. Нет на кладбище никаких собак…

– Но я же только что видела!

Он помотал головой.

– Это енот, – сказал он. – Тут енотов полно. Ты книжку читаешь?

– Читаю.

– Объект проявляет интерес?

– Вроде да…

– Что значит – вроде? – спросил Витька.

– Ну, я как бы случайно оставила в раздевалке, а она разглядывала. А я у неё отобрала, сказала, что лучше это не читать…

– Молодец! – похвалил Круглов. – Ты не безнадёжна. Первый шаг сделан, поздравляю. Теперь ты должна книжку забыть… Кстати, ты восклицательные знаки красной ручкой делала? На полях?

– Делала…

– Отлично. Теперь это.

Круглов достал булавку, зажигалку, красную пластиковую ручку. Чиркнул зажигалкой, поднёс огонь к ручке. Пластик вспучился, почернел и стал лопаться неопрятными бордовыми пузырями. Парень выключил зажигалку, взял булавку, погрузил круглый конец в пластик, повращал. Извлёк булавку из расплавленной пластмассы, подул на неё. Пластик застыл, получилось похоже на косматую чёрно-красную голову. Довольно неприятную. Круглов уронил булавку под ноги, в песок и мусор, немного потоптал её носком ботинка. К чёрно-красному цвету добавился песок, грязь и непонятные ворсины, то ли чья-то шерсть, то ли перепревшая трава.

– И что это? – спросила Сомёнкова.

– А фиг его знает… Выглядит погано, а?

– Погано… Омерзительно просто.

– Вот и Любка так подумает. Решит, что это сглаз… Похоже ведь, а?

– Я не знаю…

– А она знает. Держи. Потом, когда она прочитает книгу, ты воткнёшь булавку в дверцу её шкафчика.

– Зачем?

– Да просто всё. Я же тебе говорил – все сплетницы верят в сглаз. Она увидит эту булавку и начнёт думать, что её кто-то смалевать хочет… Ну, заколдовать то есть.

Круглов поместил булавку в спичечный коробок, сунул его Ане.

– Не потеряй.

– Ладно… Что дальше-то?

– Наше приключение вступает во вторую стадию, – пояснил её спутник. – Эксперимент один надо произвести…

– Какой? – Сомёнкова на всякий случай нащупала в кармане перцовый баллончик.

Витька ухмыльнулся.

– Баллончиком надо уметь пользоваться, – сказал он. – А ты его с предохранителя снять забыла.

Аня вынула своё оружие из кармана.

Круглов незаметным движением выхватил баллончик и направил его на неё. Девушка отступила, зажмурилась.

– Глупо покупать оружие, если не умеешь его применять, – изрёк он. – Завела пистолет – учись стрелять. Купила слезогон – учись брызгать. Иначе тебе же будет хуже. Тебя твоим баллончиком и обезвредят. Лови.

Сомёнкова открыла глаза. Круглов вернул ей баллончик.

– Послушай, Анна с Магадана, ты что такая перепуганная, а?

– Не знаю…

– Не бойся – я с тобой. А эксперимент сугубо безвредный – мы музыку немного послушаем. Ты любишь музыку?

– Да… То есть нет…

– Вот и отлично!

Он подхватил девушку под руку и пошагал прочь с мостика.

Шагал он быстро и целеустремлённо, Сомёнкова за ним не успевала – мешали каблуки и слишком узкое пальто, получалось, что Круглов её почти волок. Где-то через полкилометра он вдруг резко свернул в лес и пошёл напрямик, Аня завязла и стала злобно пых– теть.

– Застряла? – спросил Витька.

Она злобно фыркнула.

– Понятно, – сказал он. – Стой, не шевелись.

– Я думала, мы как тогда пойдём…

Круглов приблизился, посмотрел на её туфельки и неожиданно подхватил её на плечо.

– Ты чего?!

– Килограммов сто, – крякнул он. – Сразу чувствуется спортсменка. Не дёргайся, а то рухнем в канаву.

Сомёнкова замерла. Круглов тащил её через лес и читал лекцию о мести с примерами из мировой истории и мировой же литературы. Она слушала. В принципе она была с ним согласна: месть – это нехорошо. Даже очень плохо. Месть разлагает душу, и прочее и прочее. И она готова была простить Любку…

Если бы не одно но.

– Вот и пришли уже, – сказал парень и поставил Аню на землю.

То есть на асфальт.

Они стояли возле двери в сплошном кирпичном заборе.

– Задняя дверь, – пояснил Круглов. – Калитка, ведущая на торфяные болота, стучать три раза.

Но сам он стучать не стал, воспользовался ключом.

От задней калитки к дому вела галерея, крытая пластиком и увитая высохшим коричневым плющом.

– Здорово, – сказала девушка. – Тоннель настоящий…

– Тут ещё подземный ход вроде как имеется, – сообщил её спутник. – Заброшенный. Раньше тут была барская усадьба, от неё ещё остался. Но туда мы не полезем.

– И на том спасибо, – вздохнула Сомёнкова.

Они вошли в дом и сразу поднялись наверх, в комнату Круглова.

– Надо кое-что послушать…

Витька устроился за компьютером, покопался в папках и запустил проигрыватель. По углам комнаты зашуршало, помещение словно наполнилось неожиданным объёмом, Аня вдруг почувствовала себя как в концертном зале.

– Это хай-энд-система, – пояснил парень. – Полный эффект присутствия. Пока послушай, а я схожу за чаем. Ты чай будешь?

– Буду.

– Вот и отлично. Я скоро.

Круглов запустил воспроизведение и удалился, Сомёнкова осталась одна.

Она устроилась поудобнее в кресле, стала слушать. Ничего. Потрескивание и похрустывание. Девушка начала подозревать, что это очередная шутка Круглова, оставил её послушать скрип, а сам стоит за дверью и ржёт. Анна попробовала подняться из кресла, но тут она услышала, то есть скорее почувствовала – по коже побежали мурашки. Сомёнкова решила, что это сквозняк, и попробовала поплотнее закутаться в плащ, не помогло – мурашки становились всё крупнее и крупнее, размером с пшено. Холодно… С чего это вдруг холодно?..

И никакого звука. Но в комнате что-то появилось, девушка чувствовала это вполне определённо. Нечто постороннее.

– Круглов… – негромко позвала Аня, – выходи. Ладно уже…

Звук.

Он появился где-то под диваном. Низкая неприятная вибрация, она поползла по полу, собралась в плотные сгустки и прорезалась протяжным дребезжащим гулом, который почти сразу же перешёл в рёв.

Сомёнкова почувствовала, как зашевелились волосы на голове. Потому что это…

Не рёв всё-таки, вой. Мычание… Или ворчание… Волки, соскучившиеся по свежей крови, по тёплому мясу, стая. Целая стая, небольшая такая, в полтора миллиона. И все эти волки выли в один голос и в одну сторону. В сторону Ани.

И с каждой секундой вой становился всё громче, и громче, и громче, и…

Девушка вскочила и кинулась к двери. Она не могла находиться с этим звуком в одном объёме, надо было бежать. Прочь, выскочить, пробиться… Сомёнкова ухватилась за ручку и стала дёргать. Изо всех сил. Сломала ноготь, почти не заметила, дёргала…

Дверь отворилась. С другой стороны на пороге стоял Круглов. С подносом, на котором дымились чайные кружки.

– Что с тобой? – спросил он. – Испугалась?

– Тут душно… – Она попыталась расстегнуть пальто. – Жарко… Я дверь хотела открыть.

– Тут открыто, – сказал он. – Надо не тянуть, а толкать… Ты что, испугалась?

Аня успокоилась. То есть попыталась. Звук исчез. Оборвался, растворился, может, его и не было совсем…

– Подействовало? – спросил Витька.

– Кажется… Что это? Что это было? – прошептала она.

– Bloop.

– Блуп?

– Блуп. В две тысячи восьмом американская атомная подлодка зафиксировала в южных районах Тихого океана этот звук. Предположили, что это большое стадо китов, решили подойти поближе. Однако чем больше сокращалось расстояние, тем более странные вещи начинали происходить. Капитан успел передать сам звук, а также сообщение о том, что на борту лодки вспыхнул мятеж, что матросы убивают друг друга. А потом связь с лодкой была потеряна, и лодку эту никогда не нашли.

– Совсем? – спросила Аня.

– Совсем. Звук проанализировали на суперкомпьютерах НАТО.

– И что?

– Выяснилось, что это не стадо китов. Уже первичный анализ показал, что звук испускало одно существо.

– Какое?

Круглов промолчал.

– Вообще, страшно… – вздохнула Сомёнкова. – А где ты его раздобыл? В Интер– нете?

– В Интернете полно подделок. То есть там все эти звуки, только они ненастоящие… Этот настоящий. Понравилось?

– Не-ет…

– И Любке тоже не понравится. Где она живёт?

– В Бухарове…

– В двухэтажках? – воодушевился парень.

– Ну да, там… А что?

– Знаешь, Сомёнкова, это даже неинтересно. Всё просто само в руки идёт, без всяких усилий. В двухэтажках? Это в тех, что жёлтого цвета, на отшибе ещё стоят?

– Ага.

– Прекрасно. И на первом этаже, конеч– но же?

– На первом, да…

– Чудеса случаются. Радуйся, зловещая девушка, к нужному сроку твоя Любка будет лечит нервы гомеопатическими средствами. А пока начинаем действовать. Завтра я собираюсь как раз… Завтра.

– Может, расскажешь? – спросила Аня. – Ну, про свой план? Там ничего противозаконного нет?

– Нет, конечно. Мой план… Мой план, знаешь ли, гениален.

Глава IV

Бухарово

В три позвонила Сомёнкова.

– Роман дочитан, – сказала она и отключилась.

Круглов начал действовать. Зарядил плеер Блупом, подготовил систему. Два динамика и сабвуфер. Резиновые перчатки, бутылку чёрных чернил для принтера. Погрузил всё это на скутеретту, пылившуюся в гараже. Достал из подвала кресло-палатку. В прошлом году они собирались на рафтинг. Полярный Урал, чёрная смородина, москитос… Но у отца случился новый объект, и снаряжение не пригодилось. А сейчас пригодилось. Круглов сложил кресло, на шею привесил бинокль. На бок – термос, в термос – какао. Рюкзак ещё, не очень большой, средней вместимости, в него уложил пугальное оборудование.

Собравшись, он закрылся у себя в комнате, лёг спать и проспал около трёх часов. Ровно в семь, когда на улице уже почти полностью стемнело, отправился в путь. Долго вилял по городу, а потом и по пригородам, пробирался вдоль гаражей, расположенных возле железной дороги, затем по лесным тропинкам. Остановился в километре от Бухарова, спрятал скутеретту – предварительно сняв аккумулятор, уложил машину на бок, накрыл маскировочной сеткой, затем засыпал листьями. Уложил батарею в рюкзак и отправился к Бухарову.

К Бухарову оказалось пробраться не так уж и просто, Круглов два раза натыкался на ручей и пруд, но к жёлтым домам всё-таки выбрался – благодаря навигатору в телефоне.

Посёлок просматривался хорошо, в двухэтажках горели жёлтые фонари и синие экраны телевизоров, он отыскал дом № 24, вторую квартиру, и стал наблюдать. Ничего интересного, шторы. На кухне дородная женщина жарила картошку, вряд ли это Любка, наверное, её мать. Самой Любки не видно, однако в крайней комнате горел свет и по шторам бродили тени.

Витька достал из рюкзака игрушечный пневматический винчестер, бьющий пластиковыми чёрными шариками. Начал стрелять. Было далеко, почти двести метров, приходилось стрелять по дуге.

Попал с восемнадцатого раза. Шарик дзинькнул по стеклу. Ничего, к окну никто не подошёл. Круглов был терпелив, он зарядил в винчестер ещё сорок шариков и продолжил обстрел. В этот раз он стрелял более метко, следующая пулька щёлкнула по стеклу уже через пару минут.

Шторы откинулись, и на фоне окна показалась девушка. С косой. Любка – Круглов опознал её по фотографии. Она прилипла к стеклу, сделала ладонями домик, стала вглядываться во мрак. Смотрела долго, но так ничего и не высмотрела, задёрнула шторы, парень убедился, что Любка живёт в этой самой крайней комнате.

Оставалось ждать. Круглов был терпелив, он накрылся палаткой, устроился поудобнее в раскладном кресле, вытянул ноги. У него имелся вполне сложившийся план, простой, но, как он предполагал, эффективный, рассчитанный примерно на две-три недели. В конце третьей недели он собирался поставить жирную точку, для чего требовалось организовать некое драматическое представление, впрочем, об этом он собирался подумать позже.

Час, два, три, примерно в одиннадцать Любка выключила свет – спортивный режим. Ещё через полчаса свет погас уже во всей квартире. Круглов размял затёкшие ноги, сложил кресло, убрал всё в рюкзак и направился к рыжему дому. Перед домом оказались грядки, и парень немного завяз в ботве и упал, воткнувшись в гнилую тыкву. Ничего.

Дальше он действовал просто. Достал аккумулятор, подсоединил к нему крокодилы трансформатора и через него плеер. Динамики прикрепил струбциной к жестяному подоконнику, сабфувер приставил к стеклу, зафиксировал двумя присосками. Нажал на воспроизведение. Теперь следовало действовать быстро и аккуратно. Натянул на руку резиновую хозяйственную перчатку, капнул на неё краски для принтера, размазал её по резине и приложил к стене под окном, отведя в сторону большой палец. На жёлтой штукатурке остался четырёхпалый отпечаток, вниз потекли угрожающие чёрные капли.

Круглов с хлюпаньем стянул перчатку, спрятал в пакет. Добавил громкости на плеере. Завыли собаки в соседнем доме, сразу несколько.

В квартире что-то упало, тяжёлое и стеклянное, похоже, аквариум. Закричали. И ещё что-то опрокинулось, теперь уже глухо, как полка с книгами. Круглов выключил плеер, быстро покидал в рюкзак батарею и динамики и рванул через огороды к лесу. Добежал до кустов и обернулся. Свет горел во всём доме. Перед окнами мелькали тени, кто-то кричал, кто-то ругался, возле окна своей комнаты стояла Любка и опять вглядывалась в ночь, он ясно разглядел её почему-то чуть желтоватое круглое лицо.

Витька довольно ухмыльнулся, вытянул из кармана телефон, запустил навигатор и отправился к скутеретте. Он с изрядным трудом преодолел пятьсот метров по ночному лесу, не спеша, стараясь не запнуться и не сломать ногу, перебрался через ручьи и низины и вышел к точке, где оставил мопед…

Машины не было. Круглов огляделся. Ночной лес был удручающе однообразен, навигатор указывал точку с разбросом в три метра, парень облазил эти три метра и ничего не нашёл. Сверился с навигатором ещё раз. Ошибки не было. И скутеретты не было тоже. Светила луна, лес достаточно свободный, не густой, видно метров на двадцать.

Круглов почувствовал раздражение, выходить из лесу пешим не очень хотелось, да и вообще… Чертовщина какая-то. Он поглядел в небо. Небо как небо, тёмное, звёзд немного, скорее всего из-за луны, которая светила слишком ярко, спутников не видно, но они где-то там есть, висят над закисшей атмосферой. Сбой навигатора. Круглов решил перезагрузить смартфон, нажал на кнопку сбоку, аппарат выключился, а обратно уже не включился.

Батарея села. Сразу и вдруг. Хотя Витька предупредительно зарядил её ещё с утра. Он потряс аппарат, осторожно постучал его о ногу. Бесполезно, экран оставался тёмным.

Круглов хмыкнул. Получалось весело – он оказался один в ночном лесу. С аккумулятором, плеером и динамиками, с пластиковым ружьём в качестве самозащиты. Смешно.

– Я очень разочарован, – сказал Круглов. – Я очень разочарован продукцией яблочной компании. И если сейчас эта продукция не придёт в себя, я хлопну её о ближайший дуб! Или о сосну!

Когда отказывал очередной технический гаджет, он не спешил тащить его в ремонт. Он доставал аппарат и начинал его ругать. Надо было делать это максимально искренне и зло, и очень часто это имело эффект – техника просыпалась.

Сейчас приём не сработал, смартфон не запустился.

– Вышвырну к чёртовой матери! – пообещал парень. – Прямо сейчас!

Коммуникатор оказался упорнее, Круглов вздохнул, спрятал прибор в карман. Из леса придётся выбираться вслепую.

– Ладно, – сказал парень. – Тогда пойдём сами.

Он поправил рюкзак и двинулся налево. Хотя вполне мог пойти и направо.

Попробовал ориентироваться по луне, но очень быстро пришёл к выводу, что на луну надеяться нельзя – она то и дело пропадала за верхушками деревьев и за облаками, а то и вовсе исчезала, вдруг, без предупреждения. Боялся он не очень, особо теряться здесь было негде, куда ни иди, выбредешь к железной дороге, или к обычной дороге, или к посёлку, просто не очень хотелось бродить до утра по лесу. И ночевать не хотелось…

Хрустнула ветка.

Круглов остановился.

Он прекрасно знал, что ночной лес наполнен разными звуками, что бояться этого особо не стоит – ветки могут хрустеть и сами по себе, шишки могут падать…

Ещё.

И этот хруст Круглову уже не понравился. Потому что он походил на шаг.

Шагать может кто угодно, тут же подумал Круглов. Особенно в ночном лесу. Ёж. Лиса. Енот, еноты тут вполне могут бродить. Или собака одичавшая, динго какое…

Ещё шаг.

Круглов остановился. Сердце билось громко, мешало прислушаться по-хорошему, почти минуту он утихомиривал его, а потом… Потом он услышал тишину. Лес не звучал. То есть никак вообще, точно его сверху накрыли ватой.

– Эй! – позвал Круглов.

Никто не ответил.

– Ладно… – сказал Круглов и двинулся дальше.

Шаг. Другой. Третий. За ним явно кто-то следил.

Круглов резко обернулся.

Глаза. Красные. Кто-то стоял в нескольких метрах от него, в тени широкой разлапистой ели.

Вздох. Печальный и протяжный, совсем рядом, только руку протянуть.

Глаза медленно растворились. Показалось… Точно, показалось. Темнота, воображение разыгралось, Круглов сдержал желание сорваться и дёрнуть через лес…

«Он этого только и хочет. Чтобы я побежал. Я сорвусь, а он за мной. Будет скользить рядом до тех пор, пока я не запнусь и не поломаю ноги. Тогда он со мной разберётся без всяких проблем. Он – кто?

Волк. Лето было не очень сытное, волки показались…

Если волк, почему тогда красные? Медведь тогда? Нельзя стоять, надо уходить…»

Круглов попробовал шагнуть. Ноги вросли, Круглову даже показалось, что он провалился в густую вязкую глину, он попробовал пошевелить пальцами – они шевелились, а ноги вот не двигались.

Ещё вздох. Это страх. Страх, от страха люди сходят с ума, от него они и гибнут. Круглов попытался взять себя в руки. Никого. Он оторвал правую ногу и сделал шаг.

Вздох. Рядом, за деревьями.

Круглов сдвинул левую ногу. Под коленками задёргался нерв. Круглов собрался и пошагал вперёд. Куда-то, может быть, кстати, и назад. Надо было идти, не останавливаться, ни в коем случае не останавливаться, идти хоть куда-то. Преследователь не отставал. Шаги были странные, очень и очень. Неравномерные. Несколько шагов – тихо, ещё несколько шагов – и снова тихо. То справа, то слева, то шаг, то два…

Вздохнули почти над самым ухом.

Витька не выдержал. Он на ходу достал из рюкзака аккумулятор, сам рюкзак отбросил в сторону и побежал. Быстро, как только мог, захлёбываясь холодным ночным воздухом, вляпываясь лицом в липкие паутины, проваливаясь в ямы, натыкаясь на ветки. Шагов он не слышал, но почему-то ему казалось, что они не отстали.

Конечно же, он упал. Запнулся за твёрдое, полетел, выронив аккумулятор, запутался в сетке, в лицо ударило что-то твёрдое и мягкое одновременно, левый глаз мгновенно заплыл. Круглов замер. Он ждал, что будет делать преследователь.

Слушал. Прикинуться мёртвым вряд ли получится, закричать, что ли… Говорят, крик иногда этих отпугивает. Надо было перечный баллончик у Сомёнковой забрать, зачем ей баллончик, она-то по лесу не бродит…

Ничего. Никаких шагов. Ничего, ничего, ничего. Круглов пролежал почти пять минут и только потом обнаружил, что лежит на чём-то железном. Он принялся ощупывать это железо и почти сразу узнал свою скутеретту. И сеть, которой он её накрыл. Вот как. Он понёсся через лес наугад и наткнулся на свой собственный мопед.

Повезло, чёрт побери…

Круглов попытался открыть левый глаз. Мог бы и не стараться, глаз не открывался, на лице налилась гуля размером с кулак, парень пошевелил глазом внутри этой гули и пришёл к выводу, что тот вроде бы цел. На небе опять прорезалась луна, она стала как-то ближе, висела прямо над головой, освещала лес бледно-поганочным светом.

Круглов стал выпутываться из сетки. Оказалось, что сделать это не так уж и просто – он извалялся в сыром мхе и едва не отрезал ухо леской, из которой сеть была сплетена. В конце концов всё-таки выбрался, мокрый, усталый и злой. Отыскал аккумулятор, установил его в скутеретту, включил зажигание, загорелась фара. Прямо перед ним метрах в десяти темнела корявая тень, левая рука длиннее правой, и когти почти до земли, длинные, похожие на сабли…

Чёрт!

Эффект одежды на стуле, сразу же вспомнил Круглов. Чаще всего людей пугает собственная одежда, брошенная на стул или на кресло, в полумраке она принимает образы самых пугающих существ. Это не фигура, это просто… ёлка. Именно ёлка и ничего больше.

Круглов пригляделся.

На самом деле ёлка. Стало немного стыдно. Герой, ничего не скажешь. Скорее всего, испугался звука собственных шагов, испугался эха, стука собственного сердца, куска смолы, отразившего лунный свет и преломившего его в красный. Да, случай клинический, из серии «не рой другому яму, сам в ней обязательно увязнешь». Смешно.

Круглов засмеялся. Смех в ночном лесу прозвучал странно и страшно, так могли смеяться зубастые клоуны…

Всё!

Он притопнул ногой, постарался собрать разбегающиеся мысли. Надо перестать себя накручивать, надо успокоиться, завести скутеретту и домой…

Круглов устроился в седле, развернулся в сторону тропинки, воткнул первую передачу, прибавил газу. Поехали.

Он вернулся домой уже за полночь, поставил скутеретту в гараж, забрался к себе в комнату. Болела голова, болел глаз, парень поглядел в зеркало и пришёл к выводу, что с такой штукой в школу он завтра не ходок, на пару дней из стройных учебных рядов точно выпал. Может, и дольше. Ладно… Рассудив, что утро вечера мудренее, он прыгнул в диван, закутался пледом и попытался уснуть.

Сначала Круглов пытался уснуть, просто закрыв глаза и подумав о звездолётах. Это действовало почти всегда, с гарантией, он представлял себя внутри капсулы, путешествующей от звезды к звезде. Вокруг вакуум, жёсткие излучения, а ему хорошо, и тепло, и подушки есть, и… Обычно в этом месте он засыпал.

Если не помогали звездолёты, Витька прибегал к способу, проверенному столетиями, – считал овец. Сегодня звездолётная тема почему-то не сыграла, и он решил считать овец.

Но овцы тоже поспособствовали мало, Круглов задействовал другое средство – стал ругать Сомёнкову. Можно, в принципе, ругать любого знакомого, главное, делать это лениво и без особой страсти – не так, как технику, и тогда почти наверняка скоро тебе станет так смертельно скучно, что ты уснёшь.

Сомёнкову ругать оказалось приятно. Он придумывал для Ани необидные прозвища, как правило, связанные с её увлечением коньками. Чучундра на льду, Коньковая змея и всё в том же духе. Этот способ оказался самым эффективным. Помогло. Круглов начал проваливаться в дрёму, чувствовать, как расслабляются ноги…

И вдруг увидел кровь. Она медленно стекала по стене, по мере впитывания в обои разворачивалась широким, похожим на ладонь веером. Пятернёй. И эта пятерня тянулась к Круглову.

Глава V

Попал под лошадь

Пятерня тянулась к нему. Из пальцев вырывались нетерпеливые кровавые отростки, они торопливо сбегали по обоям, между цветков, корабликов и медвежат, они…

Круглов заорал, свалился с дивана, перекатился в центр комнаты. На голову капнуло тёплое. Он заорал снова, стёр, на ладони остались красные разводы. Откуда-то брызнули искры. Витька огляделся. Кровь стекала по всем стенам.

Голова отяжелела, пальцы затряслись, ужас залил мысли густой чернотой. Круглов выскочил из кровати и с разбегу ударил в дверь. Она оказалась незапертой, он вылетел на лестницу, поскользнулся и с размаху съехал по ступеням. Бум, темно.

Круглов очнулся. Он лежал в холле на диване, ноги были задраны на спинку, к голове приложен пакет с мороженой фасолью. Рядом стоял отец и курил. С потолка капало красное. Было светло, то есть лампы горели. На противоположном диване сидела мать с Федулом на руках. Федул грыз яблоко и выглядел довольным. Стены гостиной были покрыты мутными бордовыми потёками.

– Очнулся вроде, – сказал отец. – Молодец. Так головой приложиться. И фингал… Болит?

– Кровь… – прошептал Круглов.

Отец поглядел на потолок.

– Какая ещё кровь. Как маленький, честное слово… Надо меньше всякой лабуды читать, тогда и мерещиться не будет. На чердаке труба лопнула. А там у меня мешок мареновой краски с ремонта оставался, вот тебе и кровь. Весь дом теперь в разводах. Ремонт можно заново начинать.

– Только не сейчас, – помотала головой мать. – Я от предыдущего ещё не отошла, а ты опять хочешь. Давай просто просушим.

– А это? – отец указал на стены.

– Пусть. До лета потерпим…

Круглов пощупал голову.

– Приложился, – кивнул отец. – Ну-ка, следи за моим пальцем!

Отец принялся двигать пальцем, справа налево, слева направо, парень ворочал глазами.

– Тошнит? – спросил отец.

– Нет.

– Значит, всё в порядке, сотрясения нет. У тебя такая же крепкая, как у меня, голова. А у нас тут, как видишь, море.

Отец обвёл взглядом холл. Круглов оглядел гостиную вслед за ним. С потолка крупными каплями капала вода. В тазы, в вёдра, в стаканы, в вазы, в банки. Неприятного красного цвета. Она растекалась и по стенам, сочилась по обоям тоненькими бордовыми ручейками, и на полу тоже, поверх японского паркета бродили волны, плавал мусор, тарелки и другие мелкие предметы.

– На чердаке вообще чуть ли не полметра, – сказал отец. – Надо насос покупать, откачивать. Или само стечёт, а?

– Знаешь, у нас дети, – напомнила мать. – А здесь такая влажность, что волосы уже сушить надо. Так что поедешь покупать.

Круглов сел.

– Весь дом залило, что ли? – спросил он, потрогал глаз: вроде чуть лучше.

– Весь, – сказал с каким-то удовольствием отец. – У нас раньше такое часто случалось, когда мы в коммуналке жили. Здорово так – затопит, а ты сидишь на диване весь день и в школу не идёшь, потому что зима, а обувь вся промокла и замёрзла. В туалет на бабушке ездил, на закорках…

Отец развспоминался о детстве, когда мороженое было сладким, пепси-кола настоящей, а Новый год праздником.

– Этот потоп нам ещё аукнется, – сказала мать. – У Феди в комнате все игрушки отсырели, придётся выкидывать.

– Да, много придётся выкидывать, хорошо хоть мебель удалось спасти…

Они стали обсуждать грядущий ремонт, и Круглов отметил, что мать тоже довольна – теперь у неё есть занятие на год вперёд: четыре месяца планировать ремонт в деталях, обсуждать дизайн с тётей Розой и с бабушкой из Новосибирска, четыре месяца на закупку, четыре – на сам ремонт, вот оно, счастье.

Федул свесился из коляски и принялся гонять половником по воде миску.

– Я пойду спать, пожалуй, – сказал Круглов. – Что-то я… Голова у меня… Болит.

Мать быстро сбегала на кухню, принесла пакет замороженного горошка на смену фасоли, положила ему на голову.

– Спасибо, ма.

Он поднялся к себе.

Сыро и холодно. Система отопления отключилась плюс влажность. Хорошо, есть буржуйка. На буржуйке настоял сам Круглов, хотя отец и мать были очень против и сдались лишь после того, как он собственноручно выложил угол комнаты силикатным кирпичом.

Витька подтащил кресло поближе к буржуйке, закинул внутрь пару поленьев и полил жидким парафином, кинул охотничью спичку. Загорелось почти сразу. Он устроился в кресле, зевнул.

От печки распространялось тепло, Круглов вытянул ноги и расположил их на кирпичах. Немного болела голова, ныли ноги. Протянул руку, снял с печки жестяную банку с солёными орешками. Стал грызть.

Потоп не очень ко времени, он сегодня собирался как раз перейти ко второй фазе и уже наметил действия… А теперь сидел возле печки и чувствовал, что ему совсем ничего не хочется. Да, болела голова, и Круглов вдруг подумал, что зря он связался с этой Сомёнковой. Толку от неё никакого, а ему возни вагон, по лесам бегать с аккумулятором, удовольствие не из первых. Хотя он слово дал, теперь отказываться неудобно, всё, последний раз с бабами связывается, они друг друга ненавидят, а он мучайся…

Тепло постепенно растекалось от ног выше, Круглов кутался в плед, шевелил пальцами, ощупывал ими кирпичи. Размокшие стены парили клеем, от которого першило в горле и хотелось пить.

Вообще, эта Любка должна была уже испугаться, во всяком случае, задуматься точно. Теперь оставалось подтолкнуть, и на коньках в ближайший месяц Любка станет неровно стоять…

Отклеился канделябр, грохнулся на середину комнаты, Круглов не стал оглядываться, ну канделябр, ну ладно. Одним разрушением больше, одним меньше, вон, картину с Ктулху залило красным, а это произведение искусства, между прочим… Хотя она стала, пожалуй, лучше. Зловещей. А вообще, комната пострадала, конечно. Все эти пятна по стенам…

«Не буду чинить, – решил парень. – Пусть всё так и останется, в разрухе. Надо только обои ободрать, стану жить в первобытности. Печка, дрова, примус заведу. Хорошая, кстати, идея с печкой была…»

Проснулся Круглов от плача. Орал Федул. Вообще-то за год Круглов уже успел привыкнуть к Федулу, к его крикам и капризам, однако так брат не орал уже давно. Собственно, он даже не орал, а рявкал. Так было один раз – когда Федул умудрился опрокинуть на себя кружку чая, а сейчас-то что?

Парень выбрался из кресла и направился в детскую.

По коридору прошлёпал отец с бутылкой молока.

– Что случилось? – спросил Круглов.

Отец не ответил, пробежал до конца коридора и нырнул в детскую.

Круглов подошёл к двери с зайчиком, заглянул. Мама бродила по комнате с Федулом на руках, покачивала его, потряхивала, что-то напевала. А Федул орал.

Громко так, у Круглова зазвенело в ушах, звук проскочил из правого в левое, отдался в зубах. Брат извивался, как большая рыба, мать его с трудом удерживала, отдала отцу, сама выскочила из комнаты. Выглядела она страшно, видимо, тоже не спала целую ночь.

– Что? – спросил Круглов во второй раз.

– Не знаю… Как с цепи сорвался… Мы решили вызвать «Скорую». Ты как себя чувствуешь? Как голова? Как глаз?

– Нормально… Шумит только, кажется, в ухе…

– В школу не ходи, – разрешила мать. – Я потом позвоню.

Хоть что-то хорошее.

Он вернулся к себе. Из-за леса вытягивался рассвет, комната приобретала апельсиновый цвет, Федул продолжал орать. Круглов надел наушники. И вдруг понял, что музыки никакой не хочется. Тишины бы.

Он попробовал лечь в кровать, но оказалось, что лечь туда невозможно: и матрас, и бельё, и подушки с одеялами – всё пропиталось водой. Парень попробовал снова устроиться у печки, но не получилось, сиделось как-то не так, неудобно. И он принялся бродить по комнате, скрипя ламинатом и выдавливая из-под пластин красные пузыри. Хотелось, чтобы как-то начала работать голова, но она не работала, только гудела и свистела, и удивительным образом горели уши.

В восемь утра приехала «Скорая». Круглов увидел из окна, как отец несёт к машине завёрнутого в одеяла брата. Тот продолжал кричать, горло только у него село, и крик больше походил на хрип. В больницу они поехали вместе – отец, мать и Федька.

Круглов остался один. Захотелось есть, он спустился на первый этаж, заглянул на кухню, решил сделать яичницу. Поставил на газ сковородку, расплавил масло, открыл ячейку. Мама учила яйца мыть во избежание сальмонеллёза, но Круглов инфекции не боялся, достал три штуки, стал рубить ножом. Первые два расплылись и зашипели на сковороде оранжевыми солнышками, третье выпало между ними кровавой кляксой.

Парень поморщился.

Красный сгусток вспучился на сковородке, лопнул, забрызгав всё вокруг густыми бордовыми каплями. Круглов ругнулся и выкинул яичницу в мусор. Вместе со сковородкой. Аппетит испортился. Он достал из холодильника банку газировки, выпил залпом. Воняло почему-то тухлятиной, Круглов бродил по дому и пытался понять, что и где. Но вонь распространялась равномерно, источник не обнаруживался.

В конце концов парень начал подозревать, что воняет он сам. Ночью вляпался в лесу в какую-то пакость, не заметил, пакость замёрзла, а теперь вот оттаяла и завоняла. Круглов отправился в ванную и с разочарованием обнаружил, что помыться нельзя – горячая вода отключена во всём доме, а холодная была настолько холодна, что даже руки помыть не получалось. Можно, конечно, нагреть на газу кастрюлю, но это было как-то дико, да и лень. Тогда он плюнул и решил, что ничего, пусть он будет вонять. Все люди, в сущности, вонючи, одни больше, другие меньше. Он будет чуть больше, ничего страшного.

Плохо только, что уехали все, как-то слишком пусто сделалось.

Круглов вздохнул и позвонил Сомёнковой, назначил встречу там же, в парке. В пять часов, как раз после тренировки. Она сказала, что постарается. До пяти оставалось много времени, находиться в затопленном доме было невыносимо, и Витька решил погулять по городу. Поехал в центр, к архитектуре – он уже давно заметил, что архитектура успокаивает, особенно в монументальных её проявлениях. К сожалению, ничего категорически монументального в городе не было, немного отвечал требованиям оперный театр, построенный после войны, и Дом культуры железнодорожников, построенный ещё до. Круглов вышел возле ДКЖ, прогулялся вокруг и двинулся в сторону театра. По пути заглянул в старую «Лакомку» и пообедал пирожными «шу», запил двумя стаканами кофе.

Настроение немного улучшилось, подбодрённый, он двинулся дальше. На другой стороне улицы желтело областное училище культуры. Это заведение Круглов любил особо, здание было построено давно и успело изрядно врасти в землю, так что окна первого этажа находились почти вровень с тротуаром. Он обожал подходить к окну, прилипать к стеклу, так чтобы лицо расплющивалось о стекло погаже, и пялиться.

Очень скоро музыканты сбивались и начинали смотреть на него. Музыка ломалась.

Если настроение было совсем уж плохое и если композиторы не реагировали, парень прибегал к проверенному способу – извлекал из кармана кусочек пенопласта и медленно водил им по стеклу. Звук получался восхитительный, тонкий слух музыкантов расстраивался, они начинали фальшивить и нервничать, педагоги приходили в ужас и начинали орать. Настроение расцветало.

Впрочем, можно было и не вредничать, смотреть на воспитанников и без того забавно – все выглядели слишком уж одухотворённо и играли слишком уж плохо.

Сегодня музыкантов почему-то не наблюдалось, Круглов шагал вдоль окон, но ни за роялями, ни за арфами, ни за баянами никто не сидел. Зато со второго этажа доносилось что-то странное, оркестр заунывно играл не менее заунывную музыку. И тревожную ещё, от которой хотелось бежать.

Круглов проследовал мимо училища к небольшому скверу, остановился возле фонтана. Музыка не давала покоя, почему-то хотелось послушать её ещё. Что-то в ней…

Он не вытерпел и вернулся к обители муз. Оркестр продолжал играть, и вдруг Круглов узнал, что это за музыка.

Реквием.

Ну да, тот самый, Моцарта, Круглов прекрасно помнил «Амадея» и чем всё там закончилось.

Играли, правда, не очень хорошо, спотыкачно, но всё равно.

Настроение расстроилось окончательно, парень шагал к месту встречи с Сомёнковой, а в башке у него гремела заупокойная месса, и скверное исполнение каким-то образом усиливало её воздействие. От этого любоваться театром оперы расхотелось, да и не получилось бы – он оказался погружён в состояние реставрации. Круглов купил мороженое и направился к парку.

Пломбир попался хороший, даже неожиданно хороший, Витька увлёкся, обгрызая по краям шоколад и выуживая изюм, и подумывал – не купить ли у следующего ларька вторую порцию? А ещё он обдумывал следующий шаг. Блуп сработал, кажется, неплохо, теперь необходимо было укоренить страхи и чуть-чуть подпустить паники. Например, с помощью…

Тут Круглов запнулся о возмутительный штырь, торчащий из асфальта. Палочка от мороженого вонзилась в нёбо.

А показалось, что прямо в мозг, в самую серединку, пробила его насквозь и выскочила из макушки.

Круглов завыл. Рот почти сразу наполнился кровью, палочка оказалась расщеплённой, с двумя острыми концами. Мороженое упало, парень выдернул изо рта маленькую пику, сплюнул.

Кровь продолжала заполнять рот, Круглов отошёл к дереву и стал её сплёвывать. Кровь не останавливалась, ранка была небольшая, но, похоже, глубокая. Он пытался заткнуть её языком, не получилось. Зато его посетила забавная мысль – он достал жвачку, быстренько разжевал, отделил зубами небольшой кусочек и запломбировал им дырку.

Получилось.

Круглов выдохнул, послал проклятие производителям палочек и поспешил в парк.

Сомёнкова поджидала его возле карусели. С зонтиком – маленький аккуратный зонтик Сомёнковой напротив большого драного зонтика карусели. Круглов пощупал жвачку, затыкающую дырку в его нёбе, и подумал, что Сомёнкова очень хорошо совпадает с общим осенним видом парка. Если бы он умел рисовать, он бы ее, пожалуй, нарисовал. Осенняя карусель, красиво…

Аня заметила его и помахала. Парень помахал ей в ответ.

Они встретились, она протянула руку, и он её пожал.

– Что с глазом?

Круглов пощупал щёку. Надо было очки надеть, забыл.

– Попал под лошадь, – ответил он. – А у тебя как?

– Что – как? – спросила в ответ девушка.

– Ну, Любка как?

– Не пришла сегодня. Действует, что ли?

Витька пожал плечами.

– Она раньше пропускала?

– Никогда.

– Значит, действует. Будем продолжать?

Сомёнкова задумалась буквально на мгновение, сомнения, отметил Круглов, сомнения, а через секунду она ответила:

– А как же.

– Тогда…

Он вдруг понял, что совершенно забыл про свой план. Он его придумал быстро, за несколько секунд, и так же быстро забыл при уколе.

– Что мне ещё сделать? – спросила Аня. – Слепить чучелко из воска, приклеить к его башке Любкин волос и нашпиговать раскалёнными иглами? Так?

– Лучше по-простому – волчью яму. Чего с вуду возиться, это далеко не всегда эффективно…

– Волчью яму я уже пробовала, – ответила Сомёнкова. – Не получилось, у Любки волчье же чутьё, не попалась.

– В тебе проснулось чувство юмора, – усмехнулся Круглов. – Это хорошо. Может, не надо дальше-то?

– Надо, – твёрдо сказала девушка. – Надо.

– Как знаешь. Твой следующий шаг… Начинай ей звонить.

– Звонить?

– Угу, – подтвердил Витька. – Только так. И не иначе.

– Почему звонок?

– Тут всё просто. Во-первых, звонок – это всегда неожиданность, что само по себе чертовски пугает. Во-вторых, звонок – это как крик козодоя. Ты знаешь, кто такой козодой?

– Он кричит… – с неуверенностью ответила Сомёнкова.

– Верное замечание.

Круглов почувствовал, что ему нравится в компании с Аней. Она… С ней как-то спокойнее. И чувствует он себя увереннее.

– А почему он так называется, знаешь?

– Коз доит? – спросила Сомёнкова.

– Наверное… А знаешь, когда под окном завывает козодой, что это значит?

– Смерть, наверное, – предположила она.

– И смерть, конечно, тоже. Смерть, болезни, неудачи… Сейчас в городе козодоя трудно встретить, поэтому его место занимает звонок. Звенит звонок – и человек внутренне вздрагивает.

– Значит, звонок… – Она достала телефон. – И что мне говорить?

– Ничего. Больше всего пугает неизвестность. Если ты скажешь хоть слово – весь эффект пропадёт. Ну, и звонить надо, разумеется, не с мобильника и не с домашнего телефона, а с уличного. По карточке. Или ещё лучше из кафе – заходишь в кафе и звонишь.

– Точно ничего говорить не надо? – ухмыльнулась Аня. – Типа – «семь дней» и тому подобное?

– Такие шутки были в ходу десять лет назад, – зевнул Круглов. – Сейчас никто уже так не пугает. Звонишь – молчишь. Звонишь два раза, не больше и не меньше. Всё понятно?

– Да.

– Ладно, я пошёл, – улыбнулся он.

– И всё? – удивилась Сомёнкова.

– А что?

– Нет, ничего. Ты про звонки мог и по телефону сказать, между прочим, я с тренировки отпросилась.

– Да… Мне просто как-то…

– Понятно, – остановила она. – Всё с тобой понятно. Ты как-то…

Аня понюхала воздух.

– Что случилось-то?

– Потоп, – объяснил парень. – Обычный банальный потоп. Воняю, да?

Сомёнкова пожала плечами.

– Не знаю даже с чего… Знаешь, так всё-то приключилось… У тебя младшие братья есть?

– У меня племянница, – ответила Аня.

– Федул что-то орёт, – сказал Круглов. – Как начал с вечера, так и остановиться не может, орёт и орёт как резаный.

– Может, зубки режутся?

– Может. Не знаю… Слушай, Анна, давай сходим куда-нибудь, а?

– Сходим?

– Ну да. В то же «Театральное».

– Лучше в кино, – предложила она.

– Какой фильм?

– Не знаю. Я в кино люблю просто так ходить, наугад. Придём, купим на семь часов… Поздно хотя…

– Я провожу.

– Тогда пойдём. В «Искру», тут как раз рядом.

Они пошли. Правда, попасть в «Искру» не удалось, по пути Аню вызвонили из дома. Круглов попытался её проводить, но Сомёнкова разрешила только до остановки, запрыгнула в трамвай и укатила, он остался один.

Было уже темно, Витька отправился к себе, добирался долго. Автобусы в сторону Афанасова шли забитые, а ездить, стоя в толпе, он не любил, лучше уж пешком. Он прождал на остановке почти сорок минут, плюнул и взял такси.

Но в такси тоже оказалось не очень скоро – город стоял в вечерних пробках, машины еле ползли, таксист курил и нервно молчал. И Круглов молчал, хотя ему, если честно, нравилось, когда таксисты разговаривали, рассказывали про семью, ругали правительство. А этот вот попался неразговорчивый.

Они так и молчали.

На переезде заработала рация, таксист ответил:

– Семь-шестнадцать, Афанасово. Что? Ничего не слышу! Оператор! Оператор!

Таксист нервно выключил рацию, буркнул что-то недовольное.

– Что-то случилось?

– Ага, – неожиданно ответил таксист. – Случилось… В ваше Афанасово ездить…

– А что с Афанасовом? Дорога вроде хорошая, недавно проложили.

– Дорога да, дорога хорошая. Только не любит братва сюда работать.

– Почему? – заинтересовался Круглов.

– А…

Таксист опустил стекло, плюнул на улицу.

– Рация у вас плохо ловит почему-то. Магнитная аномалия вроде как. Но не всегда, а как-то временами. Вот сегодня не работает, к примеру. То есть туда я пассажира везу, а обратно взять не могу, бензин жгу, в убыток езжу, бензин не отбиваю. Или вот вчера тоже, вёз одну сюда к вам. Красавицу, блин. Страху натерпелся…

Таксист опустил левую руку к ноге, туда, где у него, видимо, береглась на всякий случай монтировка.

– Кого вёз? – переспросил Витька.

– Девушку, – таксист поморщился. – Вроде нормальная сначала села, говорит, едем в Афанасово. Ну, мне-то что, я поехал, как всегда. Еду, еду, на дорогу смотрю, потом вдруг раз – смотрю – мама дорогая, чуть в штаны не наделал…

Водитель плюнул ещё.

– Что такое? – осторожно спросил Круглов.

– А, ладно, – водитель засмущался. – Глупо…

– Нет, расскажите, – попросил парень. – Я просто тоже разное слышал про наш район, интересно. Я через год на этнографический факультет поступаю, собираю городские легенды…

– Тогда тебе к нам надо устраиваться, – улыбнулся таксист. – Тут таких легенд понасмотришься за год, на всю жизнь хватит.

– Интересная идея, – признал Круглов. – А с той девушкой-то, я не понял. Ну, вчера…

– Вчера? А, да, вчера… У неё лица не было. Когда садилась, я не обратил внимания, а потом посмотрел… – Таксист вздохнул. – Вместо лица что-то такое белое… Пятьсот рублей дала, сдачи не потребовала. Так я отъехал и пятьсот рублей эти выкинул. Вот такие легенды с вашим Афанасовом. Не, к чёрту такую работу, к чёрту. У меня дядька таксовал, потом спился за три года. Нет, надоело. Приехали.

Таксист остановился напротив улицы Генералова.

– Туда не поеду, – сразу предупредил он. – Там грязища у вас, «фокус» встанет, ты уж извини.

– Ничего. Сколько с меня?

– Сейчас… Ну вот, опять, – водитель постучал по прибору. – Счётчик сдулся, по нулям снова. Вчера, кстати, тоже такое было, таксометр кривлялся.

– Я могу и не по счётчику, – сказал Круглов. – Мне всё равно чека не надо.

– А, мне тоже, – махнул рукой таксист. – Ухожу. Надоело. Пашешь-пашешь, а денег всё равно нет. С тебя триста.

Витька расплатился, выбрался из машины и побрёл по улице Генералова к дому. Луна висела непривычно низко, он видел лунные горы и лунные ущелья и известного лунного зайца с теннисной ракеткой, только сейчас этот заяц почему-то выглядел совсем не зайцем, а облезлым котом каким-то.

Дома было темно, оказалось, что отец ещё не вернулся. Без света дом выглядел мрачно, покинуто и забыто, заходить в него не хотелось, но возвращаться по кривой и промёрзшей улице Генералова хотелось ещё меньше.

Круглов набрал номер отца. Отец сообщил, что Федула получилось успокоить уколом, зато занервничала мать, сказал, что он сам останется в больнице на ночёвку, что пусть сын закроется и сделает себе бутерброды, он приедет утром. Стало совсем грустно. Бутерброды делать было лень, парень поднялся в свою комнату и стал растапливать печь. Сейчас это получилось плохо, дрова успели отсыреть, и огонь не хотел принимать их даже с помощью парафина, так что пришлось использовать для растопки бумагу для принтера. Круглов прекрасно умел растапливать печи, камины и разжигать костры, однако в этот раз ему не хотелось применять своё умение. Он достал свежую пачку, комкал бумагу, совал её в топку и поджигал. Бумага прогорала, огонь не перекидывался на поленья, так продолжалось довольно долго, наконец поленья занялись, и парень снова устроился в кресле. Печку он обложил дровами, чтобы сушились, и попробовал уснуть.

Не получилось – к ночи дом наполнился звуками, которые пугали. Из-за леса выполз заморозок, вода, просочившаяся в трещины стен, застывала и пела, размокшее дерево изгибалось, казалось, что дом ожил, наполнился вздохами и невидимым движением.

Круглов терпел достаточно долго, убеждал себя в том, что это всего-навсего погода, климат, к полуночи звуки сделались нестерпимыми, он спустился в гараж, открыл «БМВ». Достал меч. Отец занимался кэндо, мечей в доме было полно. Деревянные, дюралюминиевые, бамбуковые, надувные, всякие. Имелся и настоящий, выкованный вполне себе японским кузнецом, стоивший немало денег и, как полагается, разрубавший на лету шёлковый платок, он хранился в родительской спальне в оружейном шкафу. В машине же отец возил безопасную с виду, но грозную в руках мастера пластиковую катану. Её Круглов и достал. Он не очень хорошо обращался с мечом, но это было самое грозное оружие из доступных.

Витька вернулся к печке, забросил побольше дров и стал смотреть на луну. Она почему-то стала ещё ближе к земле, и тени тянулись к дому и заглядывали в окно, сплетаясь в затейливые узоры.

Он всё-таки уснул. Не заметил как, с открытыми глазами, глядел на игру света и теней на размокших обоях и поблёскивание целлулоида на корешках книг и выключился.

И увидел тень.

На противоположной стене.

Дерево, точно дерево, Круглов попытался себя успокоить. Вчера отец включил освещение по периметру, деревья спилить не успели, теперь они отбрасывают тени. Причудливые, деревья могут отбросить самые диковинные тени…

Например, чудовищ. Похожих на огромного богомола, составленного из лапок, суставчатых щупалец, челюстей, рогов и острых углов. Как в «Чужом». Только это не в кино, это по-настоящему на стене, в трёх метрах, театр теней…

Чудовище шевельнулось. Задвигало лапами и рогами на спине, повернуло ужасную голову, жвалы сошлись, Круглову показалось, что он услышал чавкающий звук. Он попытался проснуться, но не получилось, отчего понял, что он находится в самом тяжёлом из снов – в полудрёме. Парень прекрасно знал методы выхода из такого сна – надо перестать стараться проснуться и расслабиться, успокоиться, только вот успокоиться как раз не получалось, потому что тень, поселившаяся на обоях, приближалась.

Тогда Круглов стал кричать.

Это тоже было неплохим способом – кричать как можно громче: имелся неплохой шанс услышать самого себя и тоже проснуться.

Тень смещалась в его сторону. Близко, совсем близко…

Парень заорал так, что наконец услышал себя изнутри своего сна. И проснулся.

Он тут же опустил руку и нащупал меч. И вдруг почувствовал, как свело правую ногу, от колена до ступни, причём совсем, так что даже пальцы не шевелились. Чудище плотоядно шевельнулось и двинулось к нему…

– А-а-а! – заорал Круглов и слетел с кровати.

Он выставил меч перед собой.

Чудища не было. На подоконнике сидел сверчок Боря. Боря умывался, двигал передними лапками, отчего двигалось сразу всё туловище, мощный уличный фонарь светил прямо на сверчка и отбрасывал тень на стену, увеличивая размер насекомого в десятки раз.

– Опа… – Витька опустил пластиковое оружие.

Аквариум сдвинут. Крышка то есть, на самую малость. Но хватило, чтобы сверчок выбрался. Наверное, во время потопа сместилась.

Круглов положил меч на плечо. Надо поймать Борьку…

Подоконник был пуст, сверчок спрятался.

Спать больше не хотелось. Парень вытер пот, положил голову на подушку. Что-то нервы распустились, на самом деле. Хотя, с другой стороны, осень, осенью нервная система переживает самые нагрузки – день сокращается, света всё меньше и меньше, организм воспринимает это как медленную смерть и выдаёт депрессивные реакции. Надо заказать финскую лампу, имитирующую солнечный свет, при продолжительном смотрении на такую лампу улучшается настроение…

Можно свечей зажечь, они тоже успокаивают. Круглов уже потянулся за коробкой, но вспомнил, что свечи имеют весьма забавный эффект – света они прибавляют, но мало, в основном сгущают тьму вокруг. Да и гаснут часто, а это неприятно – начинаешь думать, что свеча не просто так погасла, а что её потушили. Задули или задул. Тот, кто стоит за спиной.

Луна продолжала висеть над лесом, должна была сдвинуться, а висела. Город был в другой стороне, его зарево не сбивало лунный свет, сегодня Луна была особенно близка и хороша, видны все кратеры, все горы, каждый след американского астронавта виден.

В голову начала лезть привычная дрянь – про космонавтов-смертников, долетевших до Луны и оставшихся на ней погибать. Про пришельцев, обосновавшихся в лунных пещерах, про Древних, спящих на тёмной стороне, про байки о том, что обратная сторона на самом деле красного цвета, и когда Луна всё-таки обернётся к нам ею, тут всем и наступит большой трындец.

На крышу что-то упало. В этом месте дом имел два этажа, и сразу над комнатой Круглова была крыша, железная и очень гремучая – когда начинался дождь, он слышал каждую каплю, и это ему нравилось. Сейчас небо было безоблачным, и никакой дождь не намечался. Но на крышу что-то упало. Причём достаточно тяжёлое, не шишка с соседней сосны, скорее камень.

Откуда камень на крыше? Град? На град похоже. Как-то раз было – град, по весне, – так долбало по крыше…

Но это не град.

Птица. Точно, птица, то есть мышь летучая, шлёпнулась на крышу, охотится на насекомых.

Витька выдохнул с облегчением. Летучая мышь. Отец установил фонари, и летучие мыши теперь вокруг них кружатся, всё понятно. А на крышу они приземляются, чтобы отдохнуть, тут тоже всё понятно. Правда, звук какой-то металлический… может, у летучей мыши протез? Летучая мышь с железной ногой.

Бряк. Ещё. На крышу упало тяжёлое, но на этот раз оно не остановилось, а скатилось по железному покрытию. Камень. Какой-то шутник кидается камнями.

Почему-то Круглов подумал про Сомёнкову. Она перепугалась и решила приехать к нему в гости… В два часа ночи, ага.

Надо проверить. Если какой-то дурак… Дураков Круглов не любил. Он вооружился мечом, натянул куртку и вышел из своей комнаты. В доме стояла тишина, похрустывали заболевшие часы, скрипели ступеньки на лестнице, под отставшими обоями перекатывались засохшие шарики клея. Дом спал.

Парень спустился на первый этаж, открыл дверь, выглянул во двор. Тихо и светло.

Никого.

Газон с вечнозелёной канадской травой до самого забора. И всё. Круглов сжал меч покрепче и двинулся к центру газона, чтобы посмотреть на крышу. Видимо, ночью город накрыл лёгкий заморозок – трава ломалась под ногами со стеклянным звуком, Витька шагал по хрустальной поляне.

В середине газона блестел разбрызгиватель, Круглов остановился возле него и посмотрел на крышу.

Ничего, ни камней, ни шишек, обычное зелёное железо. В принципе, железо могло нагреться за день, а теперь, при заморозке, начать щёлкать, такое вполне могло быть, летом так и бывало. Но сейчас не лето…

Шаг.

Он услышал шаг. Точно такой же, какой слышал недавно в лесу. Хотя немного и другой. Более тяжёлый, словно существо, шагавшее за ним в окрестностях Бухарова, подросло.

– Ну ладно, сволочь, – сказал парень и двинулся к краю участка.

Глава VI

Деревяшка

– Анна!

Сомёнкова открыла глаза, посмотрела на часы. Семь. Самое утро, можно спать и спать, до одиннадцати, ладно, не до одиннадцати, до девяти хотя бы…

– Круглов, ты дурак? – спросила она. – Ты знаешь, сколько времени? Воскресенье, между прочим, все приличные люди спят!

– Приезжай, – попросил он.

– Куда? – не поняла Аня.

– Ко мне, куда ещё-то? И поскорее.

– Что-то случилось? – Девушка насторожилась.

– Случилось. Потом объясню, давай по– скорее.

И он отключился.

– Дурак, – повторила она. – Дурак, хам… Ещё раз дурак.

Ехать на окраину города воскресным утром, в единственный день, когда можно отдохнуть и отоспаться… Ненормально. И вся эта история ненормальна, как и сам Круглов. Не ездить, что ли? Сказать ему, что у неё болит голова, что она вчера вывихнула лопатку, эпидемия на носу…

Не отстанет. Почему-то ей казалось, что он не отстанет. И что если она сейчас не отправится к нему, то скоро заявится сам Круглов. Он, значит, заявится, и тут из своей берлоги появится папаня, не до конца отдохнувший после вчерашнего отдыха, ухмыльнётся и скажет: «Здравствуй, зятёк…»

Нет уж, лучше съездить к Круглову самой.

Через полчаса Аня собралась и вышла к остановке. Повезло, автобус стоял на конечной, дожидался пассажиров, девушка забралась на заднее сиденье, достала термос и стала пить кофе. Она пила его до самого Афанасова и выпила почти целый литр, и съела четыре бутерброда из низкокалорийных хлебцев с обезжиренным сыром, отчего как следует разозлилась.

Круглов предупредительно ждал её на остановке. Он как-то осунулся и похудел, Сомёнковой вдруг стало его жалко, и она предложила ему последний, пятый бутерброд. Он не отказался.

До дома шагали молча. Она опасалась что-то спрашивать, а сам парень молчал, хмурился, собирал камни и прятал их в карман, ей это не нравилось. Но заговорить она решилась только возле дома.

– Ладно, – сказала Аня, – зачем звал? В молчанку играть?

– Здесь рядом уже, десять метров.

Круглов двинулся вдоль забора, остановился, стал вглядываться в землю под фундаментом.

– Что ищешь-то?

– Тут были шаги… – растерянно сказал он.

– Шаги?

– То есть следы, – поправился Витька. – Вдоль всей стены. Как раз напротив моей комнаты. Вот прямо здесь!

Он указал пальцем в землю.

Сомёнкова поглядела на грязь с сомнением. Никаких следов. Обычная глина, размытая дождём, возле заборов всегда такая грязь, пластиковых бутылок здесь только вот не хватало.

– Здесь всё истоптано было! – сообщил Круглов. – Всё-всё!

Он поглядел на неё безумными глазами, под одним синяк.

– Ты сегодня спал вообще? – спросила Сомёнкова.

– Немного… Возле рассвета… Слушай, как я мог уснуть, если у меня всю ночь шаги возле забора, а?

– Ну, мало ли кто возле заборов шляется? – пожала плечами девушка. – Пьянь какая-нибудь.

– Пойдём, я тебе покажу.

Парень направился к дому. Анна потащилась за ним, хотя на самом деле ей хотелось к себе. Не в этот трёхэтажный особняк, а в свою двухкомнатную хрущёвку.

Дверь в дом оказалась закрыта, Круглов долго брякал ключом, отпирая замок. А потом ещё один замок. Сомёнкова переминалась рядом. Наконец дверь отворилась.

В холле остро пахло химией. По стенам извивались красные узоры, и кое-где уже зацветал грибок, в углах отклеивались обои, паркет под ногами встопорщился и немилосердно скрипел. На полу валялись скомканные газеты, очень много. Мебель отодвинута от стен и стоит кое-как, некоторая на деревянных чурбаках – чтобы не размокала. В потолок смотрят красные, похожие на бочки тепловые пушки.

– Что это здесь…

– Потоп, – ответил Круглов. – Труба лопнула, горячей водой всё залило. Разгром, короче. Надо ремонт делать.

– Да… – сочувственно кивнула Аня. – Нас в этом году тоже заливали. И в прошлом. Нас вообще часто заливают, мы и обои уже не клеим. А тихо что так? Где Федул, где все?

– Отец мать в больницу отвез. Федька спать перестал. Не спит и всё орёт как ненормальный.

– Почему?

Он не ответил.

Они поднялись наверх по поющей лестнице, на ступенях которой по краям уже начала заводиться зеленоватая плесень. В комнате Круглова разрушений оказалось даже больше. И сами они были масштабнее как-то, наверное, на фоне небольшого размера помещения. Стены покрывала неприятного вида бурая короста, возникшая от смешивания обойного клея с водой, короста поблёскивала влажностью и походила на живую. Кирпичи, покрывавшие железную печь, были расковыряны и валялись на полу в беспорядке, сама печь покрылась ржавчиной и походила на пузатую цистерну, забытую на железнодорожных путях. Потолок странным образом деформировался, выгнулся вниз, надулся полуметровым, весьма угрожающим пузырём.

– А это что? – кивнула Сомёнкова.

– Вода, – пояснил Круглов. – Натекла в натяжной потолок. Надо техников вызывать, а сейчас руки не доходят… Так оригинально?

– Пугающе. На психику давит… А если проткнуть?

– Ещё один потоп. Да ладно, не обращай внимания. Смотри сюда.

Он включил компьютер, сдвинул стулья.

– Понимаешь, эти шаги – они довольно долго продолжались, только под утро стихли. Я подождал немного, а потом вышел посмотреть. И сфотографировал. Всё сфоткал, смотри здесь.

Витька открыл папку.

– Смотри.

На экране возникла блестящая грязь. Сомёнкова принялась в неё вглядываться, однако ничего необычного не обнаружила – та же самая грязь, что они разглядывали десять минут под забором. Только сейчас она сияла. Причём довольно ярко.

– Странно… – Круглов принялся листать фото. – Странно, тут всё это…

На фото одна грязь сменялась другой, и все эти грязи сверкали. Никаких следов.

– Ну и что? – спросила Анна.

– Да, действительно… – Он потёр лоб. – На самом деле… Видимо, это из-за заморозка. Надо было без вспышки фоткать, она выхватила лёд… Ничего не видно. Какая дурацкая ситуация…

Аня поглядела на потолок. А что, если он лопнет сейчас вот, немедленно, то их всех зальёт холодной и грязной водой.

– Но следы были! – сказал Круглов. – Я не вру.

– Я верю, верю, – кивнула она. – Всё так и было, следы, шаги, потолок вот-вот лопнет. Это всё чрезвычайно интересно…

– Это ещё не всё. Шаги – это ещё не всё… Мне ещё на крышу что-то кидали.

– Что?

– Похоже на камни.

– И где эти камни? – осведомилась девушка.

– Не знаю.

– А что ты не посмотрел?

– Я посмотрел, только не нашёл ничего. Может, это не камни были, а куски льда. Я сразу не вышел посмотреть…

– Почему?

– Потому, – развёл руками Круглов. – Понимаешь, эти шаги… – Он поёжился. – Это были не очень обычные шаги.

– То есть?

– То есть они… Странные.

Сомёнкова увидела пластиковый меч, вздохнула. Поглядела на парня. Ей очень хотелось понять – это что? Он мог вполне над ней издеваться, судя по всему, человек он вполне себе фантазёрский, мог запросто придумать изощрённый розыгрыш… Вот она, дура, к нему ездит, а он всё на камеру снимает, а потом кино сделает и в Интернете выложит.

– Какие странные? – спросила Аня.

– Понимаешь… Это… Не человеческие, короче.

– В каком смысле?

– В прямом. Они похожи на козьи.

– Круглов, – поморщилась девушка. – Ты меня вызвал рассказать, что ты увидел козьи следы у себя под забором и от этого впал в панику? Я бы ещё вполне себе преспокойненько отдыхала…

– Я не впал в панику, я просто тебе рассказываю. И это не козьи следы, они только похожи на козьи. Но на самом деле гораздо больше. Как кабаньи.

– Тут же лес вокруг, тут вполне может быть полно этих кабанов. Лето жаркое, еды мало, вот они и выходят…

Парень покачал головой.

– Они и ещё по-другому странные были. Они неравномерные, что ли… То есть один шаг – и тишина. А потом ещё два… Понимаешь, так люди не ходят.

– А кто так ходит? Бука? – ухмыльнулась Аня.

Круглов промолчал.

– Я тут передачу смотрел, – сказал он через минуту. – Про то, как камни на крышу кидали.

– И что?

– И то. Люди заблудились в лесу, вышли к заброшенной сторожке, решили в ней переночевать. И вот ночью на крышу тоже стали кидать камни. Сначала один, потом другой… И шаги ещё, сначала они в отдалении как бы слышались, потом всё ближе и ближе… А наутро их никого не нашли, они все исчезли.

– А кто же тогда рассказал всё это? – спросила Сомёнкова.

– Кто-кто, сами они и рассказали. Они всё на видео записывали, всю ночь. Как камни падали, как ходили рядом…

– Послушай-ка, Круглов, – вздохнула Аня. – Ты, конечно, меня дурой полной считаешь, но «Ведьму из Блэр» я смотрела.

– Правильно, – кивнул он. – Всё правильно, «Ведьму…» как раз по этому случаю снимали. Там пять человек исчезли, и на записях отчётливо слышно, как на крышу падают камни и ветки. А потом такой жуткий крик – и всё, запись обрывается.

– Ага, – кивнула девушка. – Так оно и есть. Ты меня-то зачем вызвонил? Пересказать пару замшелых сказок?

– Нет. Я тебя спросить хотел… – Круглов замялся и поглядел на книжную полку.

– О чём же?

– Ты мне точно всё рассказала? – спросил он негромко.

– Про что? – не поняла Аня.

– Про Любку свою. Всё?

– Всё, что ещё?

– А с чего вы поссорились?

– Из-за ерунды, – тут же ответила Сомёнкова. – Действительно из-за ерунды. Так, слово за слово. Я хотела извиниться потом, а Любка на меня рассердилась, видимо, очень, стишок про меня сочинила…

– Какой?

– Гадкий.

– Расскажи?

– Зачем? – упёрлась девушка.

– Стишок – это очень важно, – сказал Круглов. – Просто чрезвычайно важно.

– Чем же это важно?

– А вдруг это не просто стишок? – спросил он. – Вдруг это не стишок, а заклинание?

Аня растерялась.

– А что, запросто, – рассуждал Витька. – Ты думаешь, что это обычная дразнилка, а на самом деле она вовсю программирует!

– На что программирует?

– Откуда я знаю? Прочитай, тогда скажу.

– Ладно.

Сомёнкова уставилась на стену и прочитала:

Анна Сомёнкова похожа на булку,

Забытую в сумке на остановке.

Сомнительной свежести булку,

Да и движенья неловки,

Да и мысли несвежи,

Точно рубашки невежи.

Анна Сомёнкова похожа…

Нет, всё-таки булка.

– Неплохо, если честно, – признал Круглов. – В литературном, разумеется, плане.

– Может быть, – согласилась девушка. – Только с тех пор меня все стали звать Булкой. Как?

– Ты совсем на булку не похожа…

– Я не о том. Ты говорил, что тут заклятие.

Парень помотал головой:

– Нет, заклятия, кажется, нет. Просто обидные стишата.

– Да уж… А вообще, я её не очень хорошо знаю, – сказала Аня. – Она к нам в прошлом году переехала, мы как-то сразу подружились.

– Откуда переехала?

– С Севера откуда-то. То ли с Камчатского полуострова, то ли с Кольского… Точно, с Кольского. Кола Пенинсула, я у неё открытку видела.

– Ясно. Ясно, что ничего не ясно. Булавку ты точно воткнула?

– Точно, – устало ответила она. – В чехол для коньков, всё как ты велел. А что?

– Я вот что думаю… А если мы на самом деле наткнулись на… – Круглов огляделся, помотал головой. – Как в том рассказе, про охотников на призраков…

– В каком рассказе?

– Это классика, – кивнул он на книжную полку. – Рассказ про двух студентов, которые ловили призраков. Призраки, конечно, не туманные тени с кандалами, а вполне себе объяснимые явления. Кирпич в трубе вывалился – и в ветреную погоду вой страшный раздавался. Или кровавое пятно на полу периодически возникало… – Круглов кивнул на залитые красным обои. – Или излучения разные, тени всякие, ну и прочая дребедень. Они весьма успешно таких вот физических призраков отлавливали, пока не наткнулись на настоящего… Может, и мы так? Решили пугануть псевдоколдовскими способами и напоролись на… ведьму? – Последнее слово он произнёс еле слышно.

– Любка – ведьма? – рассмеялась Сомёнкова. – Нет, Круглов, ты и в самом деле… Книжек перечитал.

Анна постучала кулаком об стену. Звук получился пустой и неприятный, она аж руку отдёрнула.

– Гипсокартон, – пояснил хозяин. – Распухнет скоро. Ведьма, а?

– Маловероятно, – помотала головой девушка. – Она непохожа…

– Ведьмы – вовсе не крючконосые старухи с пролежнями, они такие же… Ну, вот как ты. Обычные.

Сомёнкова фыркнула.

– Я не то имел в виду, я хотел сказать, что ведьму, особенно настоящую, в толпе не отличить, она похожа на тётку из газетного киоска. Я вот что думаю…

Круглов расхаживал по комнате.

– Вот что… Мы решили её напугать, а она подумала, что всё это по-настоящему. И нанесла ответный удар. Всё сходится. У меня дома полопались трубы. А до этого меня кто-то преследовал в лесу…

– Любка, что ли? – спросила Аня. – Гналась за тобой в ёлках?

Парень промолчал.

– Забавно… – усмехнулась девушка. – Вот уж не думала… Слушай, Круглов, а фонарь не она тебе, по случаю, приставила?

– Нет, это я сам себе… Ну, упал то есть. А глазом наткнулся на ручку от скутеретты… Короче, это сложно объяснять.

– А кто под окнами у тебя тогда ходит? – прищурилась Сомёнкова. – Любка, что ли? Откуда у неё копыта? Коньки у неё, коньки, а не копыта.

Витька промолчал.

– Надо мне с ней повстречаться, – сказал он. – Посмотреть, так сказать, вживую. Как-нибудь это можно организовать?

– Как?

– Не знаю как… У вас тренировки ведь каждый день проходят?

– Каждый.

– А после тренировки?

– После? Ну, это часов семь-восемь. Стоим на остановке, ждём автобуса. Только там не очень удобно – там только мы.

– А ещё где она бывает? – спросил Круглов. – Кроме коньков, её ещё что-то интересует?

– Да нет вроде… Она на курсы ходит, – вспомнила Аня.

– На какие курсы? – не понял он. – Кройки и шитья? Программистов?

– Нет, она в институт хочет поступать. На факультет лесной промышленности.

– В «деревяшку», что ли? – усмехнулся Круглов.

– Ага.

– А я думал, вы все чемпионками стать собираетесь.

Сомёнкова пожала плечами.

– Понятно. Когда курсы в «деревяшке»?

– В воскресенье…

– Сегодня то есть? – Витька посмотрел на часы. – Прекрасно. Собираемся, ещё успеем, наверное…

– Куда?

– Туда.

Круглов схватил девушку за руку, потащил в гараж. Энергично, так что она не успела даже возразить.

– Ты чего… – Сомёнкова вырвалась только внизу, возле машин. – Чего придумал-то?

– Немного прокатимся. Держи.

Круглов сунул ей шлем.

– Ты меня всю грязью забрызгаешь.

– Не боись.

И он выдал Ане макинтош.

Правда, в саму «деревяшку» она ехать отказалась наотрез, так что парню пришлось высадить её за квартал, возле автобусной остановки. Сам он приковал скутеретту к чугунной изгороди напротив лесного института, придал себе вид серьёзного молодого человека и направился ко входу.

На крыльце переминались студенты, курили и хохотали, Круглов окинул быстрым взглядом толпу, Любки среди них не было. Ладно. На вахте сидел угрюмый чоповец, он поглядел на Витьку неодобрительно, тот сунул ему под нос читательский билет, охранник равнодушно кивнул.

Круглов прошёл в вестибюль, сверился с расписанием курсов, поднялся на второй этаж, отыскал нужную аудиторию. Стал ждать. Справа у подоконника скучала девушка, Круглов узнал её по фотографии и едва не кивнул. Любка, чемпионка по конькобежному спорту.

Любка неожиданно улыбнулась и направилась к нему. Именно к нему, парень на всякий случай огляделся – нет ли кого рядом? Нет, у подоконника скучал он один.

Девушка приблизилась, улыбнулась ещё, приятная улыбка.

– А вы тоже на курсы? – спросила она.

– Я? Да. Только я с сегодняшнего дня записался. Знаете, решил вдруг стать… лесотехником.

– Да? Как интересно. Я предыдущую лекцию пропустила, хотела как раз спросить…

– Так я тоже первый раз сегодня пришел.

– Ясно.

Девушка снова улыбнулась. На ведьму она совсем не походила, ну, если только на совсем хорошо замаскированную.

– Пора уже, – сказала девушка. – В двенадцатой аудитории?

– Ага, – кивнул Круглов наугад.

Девушка поцокала к двенадцатой аудитории. С лестницы вывалилась стая студентов во главе с плешивым целеустремлённым дядькой, видимо, преподавателем. Студенты галдели, препод смеялся. Круглов вздохнул и поплёлся за ними. Он хотел понаблюдать за Любкой, так, на всякий случай, для успокоения.

Двенадцатая аудитория оказалась довольно большой и замусоренной, Круглов выбрал парту в последнем ряду, ветхую, исписанную печальными стихами и признаниями, устроился по возможности удобно и стал слушать.

Лысый дядька рассказывал про введение в теорию относительности, рисовал на доске иксы, игреки и другие математические закорюки, Круглов наблюдал за Любкой.

Любка как Любка, блондинка, красивая шея, прямая спина, осанка, выражающая усердие. Не ведьма. Нет, он не встречал настоящих ведьм в жизни, но почему-то был уверен в том, что опознает их обязательно. А тут девчонка как девчонка, сидит, конспектирует. А этот лысый на доске пишет свои закорюки и бубнит-бубнит-бубнит, и жарко так…

Витька почувствовал усталость. Она села на плечи тяжёлым мешком, так что он на всякий случай оглянулся: разумеется, никого. Витамины надо бы попить. Или, может быть, в солярий записаться. Он представил себя в солярии. В нём было ещё жарче, а справа по трубе ползла жирная мышь…

Круглов открыл глаза в темноте. Аудитория была пуста, свет выключен. Он вскочил, запнулся, упал, опрокинув на себя несколько стульев. Ещё скатился по лестнице, так, чуть-чуть, на восемь ступенек всего, ушиб копчика, вывих пальца, и весьма неприятно вляпался в жвачку, в изобилии прилепленную повсюду. Жвачка оказалась липкой, вонючей и неуступчивой, парень попытался размазать её по подвернувшемуся стулу, однако не получилось.

Круглов сел на ступеньку.

В аудитории пахло сеном. Почему? С чего бы тут пахло сеном…

Он достал телефон, проверил время. Ого и о-го– го, почти десять. Прекрасно… Он пнул стол и направился к выходу. Дверь, конечно же, оказалась закрытой, впрочем, его это не особо смутило, он достал универсальный ножик и через пять минут отщёлкнул язычок замка. Вышел в коридор.

В здании уже никого не было. В пальцах продолжало оставаться омерзительное ощущение липкости и сахара, а ещё Круглов думал о том, что на этой жвачке сохранилась чья-то слюна, переполненная многочисленными микробами и бациллами. Смириться с этим было совсем нельзя, Витька огляделся и направился прямиком к туалету.

Он был в «деревяшке» впервые, но туалет разыскал без особого труда – в конце коридора. Включил свет. Неплохо. В туалете то есть неплохо, ремонт недавно сделан, можно сказать, евроремонт. Блеск, хром, фаянс, плитка хорошая, электрополотенца. Восемь кабинок.

Круглов приблизился к раковине и принялся мыть руки. Жвачка расплавилась и прилипла к пальцам крепко, отмывалась с трудом, он выдернул из держателя бумажное полотенце и принялся оттирать жвачку от рук. Вода из крана текла холодная, пальцы ныли.

Наконец резинка отстала. Парень сполоснул руки, поднёс их к электросушителю. Прибор загудел, в ладони потекло тепло. Это оказалось весьма приятным ощущением – отогреть пальцы после ледяной воды, он зажмурил глаза, поднёс пальцы ближе к сушилке…

Прибор отключился, и Круглов услышал – по коридору шагали. На каблуках. То есть на каблучках даже – цок-цок.

Странный звук в ночных коридорах. На каблучках, цок-цок, и прямо сюда…

Копыта!

Парень почувствовал холод. По спине, от пояса вдоль позвоночника… Он стоял возле стены, приложившись к трубе, отсюда и холод. Шаги приближались. Цок-цок-цок. Вахтёрша! Увидела, что включился свет, решила погасить, выполняет свои прямые обязанности. Вахтёрша на каблуках, ага…

Круглов испугался. Очень сильно. Он вдруг подумал, что остался один в этом большом здании, нет никакой вахтёрши, ушла она, там у них пост электронной охраны, а чоповец сканворд разгадывает, мозг отключил. И теперь здесь только он и ещё… Вот эти шаги.

Перехватило дыхание. Перекрыло, точно рукой сжало горло. Круглов рванул в ближайшую кабинку, закрыл дверь, задержал дыхание. Огляделся, заметил, что бумаги нет, а на правой стенке написаны обидные стихи, посвящённые преподавательскому составу. Он выдохнул, уселся на унитаз и на всякий случай схватился за ручку. Конечно, замок здесь хлипенький, не выдержит, да и дверь не очень, и вообще…

Триллер. В голливудских молодёжных ужастиках герои регулярно прятались в туалетах, и их там регулярно убивали.

Круглов забрался на унитаз. Так всегда делали люди в кино. Стало вдруг смешно. То есть совсем смешно…

Дверь в туалет открылась. Петли не скрипнули, но Витька почувствовал, как колыхнулся воздух. В туалет кто-то вошёл. Цокающими шагами.

Тихо. Этот кто-то вошёл и…

И всё.

Он замер, не было слышно ни дыхания, ни движения, казалось, что в туалете замер сам воздух. Это продолжалось долго, Круглов стоял на крышке унитаза, держась руками за стенки, не очень удобно. Он начал думать уже, что всё это ему примерещилось…

Заработала сушилка. Круглов вдруг вспомнил, как она правильно называется – электрополотенце. Электрополотенце жужжало. Кажется, оно жужжит по тридцать секунд на каждого.

Выключилось. Опять зажужжало. Выключилось. Вздох. Не вздох даже, полурычание. Стало уже очень страшно.

Снова шаги. Они изменились. Цоканье исчезло, шаги звучали глухо, они направились к крайней кабинке. Вошедший начал проверять двери. Пинками.

Дико страшно. Так страшно, что начали дрожать ноги, от пяток до колен. И хотелось взвыть.

Гость выбивал кабинки. И приближался. Четыре, три, две…

Удара не последовало.

Круглов чувствовал, как гость стоит совсем рядом. В полуметре от него, за тонкой пластиковой перегородкой. Парню почудилось, что он слышит запах мокрых валенок. Или мокрых тряпок, что-то такое…

За ручку двери дёрнули. Так дёрнули, что содрогнулась вся кабинка. Круглов решил, что сейчас дёрнут ещё и защёлка не выдержит, но этого не произошло.

В дверь постучали.

Несильно так, можно сказать, вежливо, одним пальчиком. А потом по двери пополз скрип. Круглов очень хорошо знал, как получается такой скрип. Пенопласт по стеклу. Гвоздь по железу, он сам так частенько делал.

Терпеливо так, скрип, скрип, ты здесь, я знаю, ты здесь, я чую, свежее, свежее мяско.

В коридоре брякнуло.

– Кто тут шарится? – спросил раздражительный голос. – Я в полицию уже позвонила! Они уже едут!

Витька оттолкнулся от стен и от унитаза одновременно, вышиб дверь и выскочил из кабинки.

Вахтёрша оказалась отнюдь не старушкой, а тётенькой лет шестидесяти, вполне себе, кстати, гренадёрских размеров. Со шваброй и с тряпкой, значит, не вахтёрша, а вполне себе уборщица.

– Так и знала! – зловеще ухмыльнулась уборщица. – Наркоман! Как вы мне надоели, каждый день выгребаю! Каждый день вёдрами…

Круглов улыбнулся. Счастливо так, он был готов эту уборщицу расцеловать, шагнул к ней.

– Так! Ты с какого курса, гадёныш?! Я на тебя сейчас напишу докладную…

Витька шмыгнул в прореху между корпусом уборщицы и стеной, успел с удовольствием получить по спине мокрой тряпкой. Он успел ещё оглянуться, успел заметить – по голубоватому пластику шли глубокие царапины. А соседняя кабинка была закрыта, и из-под дверцы торчало что-то тёмное, Круглов не успел разглядеть, наткнулся на ведро с водой, опрокинул.

Побежал по коридору и почти сразу поскользнулся и врезался в батарею.

– А ну стой! – кричала вслед уборщица. – Стой, гадёныш! Наркоман поганый! Я говорила, что надо замки ставить!

Парень попробовал подняться, растянулся ещё раз. Поглядел назад. Уборщица приближалась со шваброй наперевес. Он рванул на четвереньках.

Примерно в середине коридора всё-таки смог подняться на ноги. Уборщица его почти настигла, метнула швабру и угодила ему в шею. Вообще он успел заметить, что техническая работница находилась в неплохой физической форме.

Круглов скатился по лестнице на первый этаж, перескочил турникет, толкнул тяжёлую входную дверь, вырвался на улицу. Надо было оторваться – как можно быстрее, чтобы между ним и «деревяшкой» легли километры…

Скутеретты не было. Он прекрасно помнил, как приковал её здесь к решётке, ограждающей клумбу, а теперь…

Или не здесь?

Круглов огляделся получше. Клумба есть, решётка на месте, скутеретту точно слизнуло. Кому…

Хлопнула дверь на институтском крыльце. Парень перепрыгнул через низенькую чугунную ограду, пересёк клумбу и побежал. Быстро, как только мог. Не стоило думать, в такие мгновения лучше не занимать мозг ненужными размышлениями. Нужно бежать. Бежать, только вперёд, со всех ног, потом думать, для начала километры…

Он остановился на мосту. По реке тянулась длинная баржа с песком, город сиял огнями, на берегу разворачивал праздник передвижной городок аттракционов. Мирный вечер, октябрьская страна. Круглов достал телефон и набрал номер Сомёнковой.

Набрал только для того, чтобы выяснить – номер недоступен.

Глава VII

Следы

Возле подоконника стоял Вовка Колесников, играл в ПСП, зевал, Круглов направился к нему.

– Здорово, Круглый, – кивнул Вовка. – Как дела? Что-то зелёный какой-то, с бланшем… Слушай, Круглый, ты себе новую пиэспишку прикупил уже?

– Нет, она к Новому году только будет.

– Мне братан из Японии через месяц привезёт, – сообщил Вовка. – Перепрошить сможешь? Там такие игры, мама дорогая…

– Попробую, – перебил Круглов. – Сделаю, не дрыгайся. Позови, пожалуйста, Сомён– кову.

– Кого?

– Сомёнкову.

– Ты что, Круглый, улиток объелся? – Вован постучал себя по лбу. – Никакой Сомёнковой в нашем классе нет.

– Как нет?

– Так, – Вован сплюнул. – Никакой Сомёнковой.

– И не было?!

Вован помотал головой.

– Как не было?

– Так. В нашей параллели вообще никакой Сомёнковой нет, я всех девчонок знаю. Есть Суслопарова, тебе Суслопарова не нужна? Хотя я, если честно, не рекомендую…

Но Круглов уже не слушал. Забарабанил звонок, и Круглов побежал на историю. Он не слушал про коллективизацию и индустриализацию, он думал. Про Сомёнкову.

С чего он, собственно, решил, что Сомёнкова учится в их школе? Она ведь ни о чём таком не говорила. Она сказала про Пушкину. Что он проучил Пушкину. Пушкину просила проучить Дегтярёва, Дегтярёва…

Дегтярёва уехала. У неё родители военные, их куда-то на Камчатку перекинули, с ней теперь не связаться никак.

Не найти. Только если на Камчатку слетать.

Сомёнкова… А если всё это сама Сомёнкова? Если никакой Любки нет? Аня сфотографировала девчонку с курсов и предъявила её ему. А он повёлся. А всё это она сама…

Зачем ей это надо? Если она…

Круглов начал грызть ручку. Почему она выбрала его? Кто она? Зачем всё это? И ещё десяток вопросов, один страшнее и неприятнее другого. Сомёнкова, что такое Сомёнкова?

Тут его посетила идея ещё более пугающая. А что, если Сомёнковой вообще нет?

Ну да, то есть вообще?

А что, если это игра сознания? Он, Круглов, взял и потихонечку спрыгнул с катушек, а потом не смог запрыгнуть обратно. Придумал Сомёнкову – что за стрёмная фамилия? Потом стал эту Сомёнкову видеть… А все эти безобразия – это он сам…

Чушь, подумал Витька. Всё-таки это полная чушь, настоящий роман, в жизни такого не бывает. Жаль, что проверить никак нельзя. Кажется, в «Солярисе» Кельвин нашёл хитроумный способ выяснить, свихнулся он или не свихнулся, или всё это по-настоящему происходит. Как-то с помощью спутника и математики. В математике Круглов был не силён, спутника никакого под рукой тоже не нашлось, так что, хорошенько поразмыслив, он решил считать себя условно вменяемым. До наступления особых обстоятельств.

Он с трудом досидел до последнего урока, на химический факультатив оставаться уже не стал, поспешил домой.

Отец должен был уже приехать. Находиться одному в пустом доме, залитом красной краской, обшарпанном и ставшем вдруг совершенно чужим, не хотелось. Круглов побродил немного по комнатам и отправился к себе. Затопил печку.

Всё-таки печка – хорошая штука, не зря он её сюда поставил, хотя отец и был против. Ладно…

Витька попробовал позвонить матери, которую отец после больницы отправил к бабушке. Не получилось. Попробовал по стационарному телефону. Мать добралась до места и теперь укладывала спать Федула, всё в порядке.

Звонок. На мобильный. Круглов подпрыгнул от неожиданности, подумал, что надо отказываться от телефона. А что? Раньше же как-то жили – и ничего, Гагарина в космос запустили. А сейчас…

Это был отец.

– Ты дома? – спросил он.

Голос у отца был напряжённый, возможно, испуганный, во всяком случае, чем-то явно озабоченный, Круглову показалось, что отец оглядывается. А в руке у него меч…

– Ты дома?! – повторил он уже раздражённо.

– Дома.

– Я здесь тоже… Тут, недалеко, возле поворота, у камня, ты знаешь. Я тут… Врезался.

– Куда? – перепугался Круглов.

– Так… В дерево. Тут мне помощь нужна. Ты спустись в гараж, возьми фонарь и приходи.

– Хорошо.

– Возьми ещё монтировку, – посоветовал отец. – Там она… В инструментах.

– Хорошо…

Монтировку парень брать не стал, пластиковый меч всяко лучше. По весу почти то же самое, зато длиннее и орудовать им сподручнее, раз… Отец учил. Четыре простых движения, чтобы вывести противника из равновесия… Отец учил, Круглов не учился, думал, что глупость несусветная. Кажется, надо бить в колено и в предплечье, не по корпусу, не по голове…

Разберёмся. Он спустился в гараж.

Отец, как и любой человек, мало разбирающийся в автомобилях, имел в гараже богатый ассортимент инструментов, приспособлений и аксессуаров, к ремонту автомобиля не имеющих никакого отношения. В том числе и фонарей.

Витька выбрал два фонаря поярче, повесил на плечи, на всякий случай прихватил ещё универсальную аптечку. Вышел на улицу.

Стояла ночь, холодная и сухая. В посёлке лаяли собаки, мороз искажал расстояние, отчего казалось, что собаки лают где-то совсем далеко, на луне, и уже оттуда лай падает на землю, приобретая по пути тоскливые зимние нотки.

Круглов натянул поглубже шапку, подул в кулаки. Перчатки надевать не стал – чтобы руки были свободными. До белого камня метров двести, не больше, совсем рядом, за поворотом. Дорога в общем-то нормальная, а сейчас, по заморозкам, и вообще отличная, на лужах, правда, скользко. И звучит громко, словно по барабану идёшь. Луна, опять же, светит, видно хорошо. Кусты только не нравятся, боярышник разросся вдоль по канавам, слишком уж близко…

Решил не думать лишнего, просто пройти эти двести метров, и всё. Он пройдёт двести метров и не услышит никаких шагов.

Показалась машина. Она белела поперёк дороги, развёрнутая, с распахнутыми дверями, с открытым багажником. Фары погашены, только лунный свет отражается.

Капот поднялся горбом, несильно, правда. Бампер справа раскрошен, фара выбита, на дороге искрится пыль. Хороший удар. В кого он тут врезался, на пустой дороге?..

Отца не видно. Ни в машине, ни около.

Круглов приблизился. Стараясь не шуметь шагами, озираясь.

По белому бамперу тянулась длинная смазанная клякса тёмного цвета. Кровь… Так.

Парень опустил фонари на землю. Откуда кровь? Чья то есть… Отец кого-то сбил, этого ещё не хватало. Как, интересно, сбил, он никогда скорости-то нормальной не набирает, а по этой дороге вообще выше двадцати не разгоняется.

– Па! – позвал Круглов. – Па, ты где?

Никто не ответил. Отец мог удариться головой, он мог пребывать в сумрачном состоянии, если сотрясение мозга, то он вполне мог куда-нибудь убрести. А чья кровь на бампере?

– Па! – крикнул Витька уже громче. – Ты где?!!

Голос поднялся к луне, рассыпался в серебряную пыль.

– Па! Ты где?!

– Здесь, – послышалось из леса. – Я здесь.

С правой стороны.

– Я здесь.

Круглов почувствовал, как по загривку прошла ледяная волна. Голос… Это был не голос отца. Другой. То есть совершенно. Равнодушный, тихий, механический. Чужой.

– Я иду, – повторили из леса. – Подожди меня. Я уже сейчас. Никуда не уходи, я скоро.

Голос приближался. Но только голос – шагов Круглов не слышал. А он должен был их слышать – нельзя пробираться через ночной лес совершенно бесшумно, нельзя не зацепить ни один куст, нельзя не наступить на ветку. Нельзя, только если ты не…

– Я уже совсем близко. Подожди меня. Подожди, сынок.

Парень не мог шевельнуться. Существо приближалось. Он знал – надо что-то делать! Но это знание было где-то далеко, душу вновь залил страх, отчаяние…

– Ты что? – спросил отец.

Он вдруг оказался совсем рядом, за спиной. Круглов с воплем обернулся и поднял меч.

– Ты что? – повторил отец. – Это же я…

Это был на самом деле отец. В длинной кожаной куртке, перемазанный маслом, недовольный.

– Ты же там вроде… – Витька кивнул в правую сторону.

– Я здесь, – заверил отец. – Фонари принёс?

Круглов указал на фонари.

– Отлично. Молодец, что два захватил.

– Я ещё аптечку…

– Аптечка? Может быть… Не знаю.

Отец достал сигареты. Пальцы у него тряслись, закурить не сразу получилось.

– Что случилось-то? – спросил сын.

– Что случилось, что случилось… Еду потихоньку, сам знаешь, как я… И вдруг как прыгнет…

– Кто? – Круглов на всякий случай устроил поудобнее меч.

– Не знаю! Так быстро произошло, ничего подумать не успел. То ли лось, то ли… Оно высокое было, выше машины. – Отец затянулся и добавил: – Как человек почти.

Он стал курить сильнее и вытянул сигарету мгновенно. И тут же закурил следующую.

– Поэтому я и испугался – думал, сшиб кого. Удар получился неслабый – сам видел. Капот поднялся… Я выскочил – думал «Скорую» вызывать. А никого!

– Там кровь есть, – указал парень на бампер.

– Видел, кровь есть. А раненого нет! Он должен тут где-то валяться, а его… – Отец уронил сигарету. – Может, он в шоке? – предположил он. – Такое бывает. Я его сбил, а он убежал… Что делать?

– Надо поглядеть, – Круглов кивнул в сторону леса. – Вдруг он тут где-то валяется…

– Да, правильно. Я с этой стороны уже смотрел…

Отец кивнул налево.

– Пойдём туда. – Он поднял фонарь и посветил на правую сторону.

Туда идти совсем не хотелось. Витька поморщился и подумал, как бы от этого отвертеться. Но никаких причин не сыскалось. Не рассказывать же отцу про все эти безобразия…

Про голос. Голос ведь точно был… А отец его не слышал. Получается, что этот голос слышал только он, Круглов… Вспомнился дядя Антон по линии матери, он тоже слышал голоса, и ничем хорошим для дяди Антона это не закончилось.

А если рассказать – про преследователя? Сказать, что за ним кто-то ходит. А ходит ли?

– Не бойся, – сказал отец. – Просто поглядим.

– А я и не боюсь. – Круглов включил фонарь.

– Я первый, ты за мной, – сказал отец.

Он погрузился в пожухшую октябрьскую листву, с веток колокольчиками осыпались сосульки. Парень шагнул за отцом. Он почти сразу почувствовал себя в холодильнике – воздух в кустах остыл гораздо сильнее, кусал за шею, забирался в рукава. Шагали медленно. Отец водил фонарём по сторонам, свет ломался, разбивался и как-то скрадывался, темнота его точно глотала. Круглов светил в основном под ноги. Грязь комками, корни, ветки, много мусора – местное население активно использовало придорожные пространства в качестве свалки, – он то и дело наступал на пластиковые бутылки.

Никого.

Придорожные кусты кончились, начался лес, высокие сосны без подлеска. Простора стало больше, но фонари светили не очень хорошо, лучи тонули в мелкой мороси, висящей в воздухе, отчего Круглову казалось, что они передвигаются внутри рождественского стеклянного пузыря, не хватало только Эйфелевой башни, или Кремля, или статуи Свободы.

– Эй?! – звал отец. – Кто-нибудь?! Тут есть кто?! Отзовитесь!

Никого.

– Отзовитесь! Эй! Мы здесь! Эй!!!

Отец крикнул громче.

– Эй, – отозвались из темноты.

– Слышал?! – Отец тут же принялся светить в сторону голоса.

– Это эхо, – сказал Круглов. – В мороз всегда эхо…

– Вы здесь?!! – снова крикнул отец.

– Здесь.

Отец двинулся на голос.

– Это эхо! – сказал Витька уже громче. – Нет там никого!

Отец не слышал. Он быстро шагал между деревьями, сын едва за ним поспевал.

– Оставайтесь на месте!

Вдруг стало гораздо темнее. Круглов поглядел вверх и обнаружил, что луну затянуло облаком. Остались только фонари. Причём его собственный фонарь начал моргать, батарея садилась. Что же она так быстро спеклась-то?..

Спереди опять показались кусты. Парень оглянулся. За спиной были сосны. Толстые. Почти корабельные. Он подумал, что они заблудились. Сбились то есть, где находится дорога, он не смог бы определить при всём желании. А она ведь вполне себе рядом…

– Эй, – позвали из зарослей. – Эй.

– Мы сейчас! – Отец ускорил шаг. – Мы идём!

– Пап, погоди… – попробовал его задержать Круглов.

Но отец не послушал, рванул вперёд, запинаясь за коряги. Неожиданно фонарь его погас. Исчез то есть. И отец исчез вместе с ним.

– Па… – позвал Круглов. – Ты где?

Нет ответа.

Захотелось плакать. Зачем он вообще связался со всем этим, куда всё катится?

– Па, ты где?! – спросил он уже почти шёпотом.

– Здесь.

Парень резко обернулся. Принялся вертеть по сторонам фонарём. Никого. Сосны. Толстые сосны, за каждой мог вполне спрятаться человек.

– Здесь.

Справа.

– Здесь.

Теперь слева. Слева, вон за тем деревом.

– Да.

Совсем уже рядом.

– Папа! – завизжал Круглов. – Папа!

Он шарахнулся назад, ударился о дерево, расцарапал щёку, сберёг фонарь.

– Папа! – Он почти зарыдал.

– Вить, я здесь! – крикнул отец.

Настоящим отцовским голосом.

Парень кинулся на голос, продрался через ломкие ветки смородины, нога поехала, он ухватился за ветку, удержался.

– Осторожно, тут яма, – сказал отец. – Посвети.

Витька переключил фонарь на дальний свет.

Отец стоял в овраге, неожиданно глубоком, Круглов и не знал, что в окрестностях дома есть такой. Надо обследовать тут всё получше потом…

Отец курил. Парень начал осторожно, оглядываясь, спускаться вниз.

– Осторожно! – предупредил отец. – Тут скользко, чуть шею себе не свернул. Фонарь кокнул…

Всплыла луна, Витька погасил свет, батарею стоило экономить.

Отец тыкал палкой в землю, Круглов спустился к нему.

– Поскользнулся, – объяснил отец. – Внутри что-то сорвалось…

Он потрогал бок.

– В дрянь какую-то вляпался…

Отец показал сыну руки.

– Слизь какая-то… – Он вытер руки о куртку. – Там наверху… Скользкая.

– Что за слизь?

– А кто его знает… Тут никого совсем, я посмотрел. Только следы.

– Какие?

– Кабаны, кажется, – сказал отец. – Чёртовы кабаны, всё изрыли… Следы везде…

Отец посветил под ноги. Круглов тоже посветил. Кабаньи следы.

– Необычные… – отец присел на корточки. – Я в детстве в Весьегоне жил, там этого добра полно было.

– Кабанов? – спросил Круглов.

– Да разного всякого…

Отец принялся измерять след пальцами.

– Это вроде кабаний… и на лосиный похож одновременно, я забыл совсем, как оно всё выглядит. – Отец почесал голову. – Не знаю, не знаю… А где передние-то, где?..

Он поднялся и принялся светить на землю, вглядываться. Круглов стоял рядом. И тоже смотрел. Он совсем не разбирался в следах, но понял, что в этих что-то ненормальное.

– Передних нет, – сказал отец неуверенно.

Он побледнел, Витька заметил это сквозь мертвецкий лунный свет. И ещё кое-что заметил. Кость. Мосол, свежий, с обгрызенным мясом.

– Кость, – указал он лучом. – Кости…

– Кабаны всеядны, – ответил отец. – Всё жрут, мясо тоже. Это коровья, кажется, кость.

– Кабаны?

Отец снова стал изучать следы. Что-то ему в этих следах не нравилось, морщился он, кривился, ломал сигареты.

– А может, это какие-то другие кабаны? Не наши?

– Пойдём к машине. – Отец схватил сына за руку и поволок к дороге.

– А что такого-то? – спросил Круглов. – Что со следами?

Но отец не ответил.

– Телефон потерял, – сказал он. – Представляешь… Наверное, когда в овраг скатился. Что за день такой, с утра началось…

– Уже ночь, – поправил парень.

– Да, точно. Знаешь, как одно прицепится, так и не отвяжется… Слушай, набери-ка, сейчас найдём.

– Точно.

Витя достал телефон, набрал номер отца. Пошёл вызов. Телефон зазвенел. Наверху, не в овраге.

– Там, значит, выронил, – сказал отец. – Ладно, пойдём поищем.

Он плюнул под ноги, пнул кость и начал карабкаться по склону. Круглов поспешил за ним, хватаясь за корни, торчащие из земли, и за ветки. Почти на самом верху склона он оступился и съехал вниз.

– Пап, подожди, – попросил Витька.

– Да я сейчас, телефон только…

– Подожди! – крикнул Витька.

– Ладно.

Отец остался стоять на краю оврага, он протянул руку, она оказалась неприятно липкой, Круглов снова едва не сорвался, отец поймал его за рукав и подтянул к себе.

– Сбрось пока звонок, – велел отец.

Витька сунул руку в карман, сбросил вызов. Телефон замолк. Парень оглянулся.

Овраг был освещён. На дне белели кости. Много.

– Смотри, пап, – указал Круглов.

Отец оглянулся.

– Опа… Наверное, скотомогильник тут. – Отец снова вытер руки о куртку.

– Наверное.

– Ладно, потом разберёмся. Завтра в санэпидстанцию заеду. Давай, Вить, звони ещё.

Круглов набрал номер отца ещё раз.

Телефон заработал. Далеко.

– В какой стороне? – прислушивался отец.

– Там, – указал сын. – Кажется, там…

– Не отключайся.

Он двинулся на звонок. Витька за ним.

– Жалко трубку, – рассказывал отец. – Я с ней бизнес начинал, глупо в лесу потерять…

Круглов хотел сказать, что, наверное, в данном случае лучше пожертвовать телефоном. Да, трубка, да, старинная. Но, в конце концов, есть вещи и подороже.

– Она тут недалеко, – бормотал отец. – Мне эту трубку твоя мать подарила. Она в девяносто пятом ездила в Испанию собирать клубнику, три тысячи долларов заработала и купила мне…

Историю про эту семейную трубку Круглов слышал уже полтора миллиона раз и не очень хотел слушать её сейчас. Но он также знал, что отца остановить уже нельзя.

Телефон замолчал.

– Что такое? – спросил отец.

– Вызов сбросился. Сейчас позвоню.

Парень набрал номер ещё.

Звонок.

– В другом месте… – растерянно произнёс отец.

Он повернул и двинулся на звонок.

– Стой, папа, – сказал Витька.

– Эту трубку подарила мне твоя мама, и я не хочу, чтобы она оставалась здесь!

– Не надо туда ходить…

Звонок сместился. В сторону, метров на пять.

Отец остановился.

Звонок сбросился.

– Ещё звонить? – спросил Круглов.

– Не надо, наверное.

Отец попытался закурить, не получилось, сигареты просыпались на землю.

– Ладно… – Он снова вытер руки. – Ладно. Чёрт-те что тут происходит… Пойдём.

– Почему он бродит? – спросил Витька. – Телефон?

– Не знаю. Набери ещё раз.

– Ты же говорил…

– Набери! – сказал отец настоятельно. – Может, рядом…

Круглов нажал кнопку на трубке.

– Ну? – спросил отец.

– Вне зоны, – ответил сын.

– Как – вне зоны? – Отец отобрал телефон, набрал сам.

Он долго держал трубку у уха, потом нажал на отбой.

– Действительно вне зоны… Наверное, кабан.

Это отец произнёс совсем неуверенно.

– Как – кабан? – спросил Круглов. – Он что, с телефоном убежал?

– У меня в кожаном чехле был, может, он… Не знаю… Пойдём отсюда.

– Куда… Я потерялся.

– Туда, – указал отец. – Я следил за луной, дорога там.

Они продрались сквозь колючие замороженные кусты и оказались на дороге, метрах в пятидесяти от машины.

– Вот так из леса и не выходят, – покачал головой отец. – Чуть не заблудились.

– Да уж…

Отец посветил на дорогу ещё раз, плюнул, пошёл к «БМВ». Сына он не отпустил, так и держал за руку.

– А что не так со следами? – спросил Витька.

– Со следами? Да так, ничего, показалось просто… Знаешь, в природе столько всякого случается, не поверишь. Ты матери не говори, что тут с нами случилось, хорошо?

– Ладно. Просто я…

– Она и так в последнее время, Федька ещё… Хотел же я эти кусты повырубать, руки не дошли. Знаешь, мне кажется, нам надо попутешествовать. Дней на пять куда-нибудь к морю – поваляться, пиццы поесть. У тебя когда кани– кулы?

– Через десять дней.

– Вот и отлично. Съезжу за мамой в Воронеж, потом и рванём. Куда хочешь? Хочешь на Кубу? Там отличные места, море как слеза… Может, квартиру в городе снять? Дом всё равно разгромлен…

Отец резко обернулся.

– Что?

Отец прислушивался к лесу.

– Показалось… – сказал он. – Или… Ты слышишь?

Круглов задержал дыхание.

– Что?

– Ты слышишь звонок?

Звонок. На самом деле, теперь и Витька слышал – как метрах в двадцати, там, куда не добивал свет фонаря и куда не пробивалась луна, там, в темноте за деревьями, пел телефон.

– Это ты? – спросил отец.

– Нет… Он… Он сам…

– Ладно, не будем. – Отец умудрился подобрать-таки сигарету. – Лучше нам… Пойти. Знаешь, всякая дурь в голову лезет. Я такое с копытами однажды видел… Ещё в детстве.

– То есть?

– У меня брат был родной, Ваня… Ах ты!

Отец замер.

– Что?

Отец поднял фонарь, осветил машину.

– Ты видишь?! – прошептал он. – Видишь?!

Круглов видел. Все четыре колеса были спущены. «БМВ» просел и стоял теперь на дисках.

– Колёса пропороли… – выдохнул отец. – Что тут происходит?..

Руки у него тряслись, просто-напросто дрожали, сигарета не держалась в руках.

– Чертовщина… Надо полицию вызывать.

– А что скажешь?

– Что-что, просто всё. Авария. Сбили кабана. Пусть приезжают, ДТП фиксируют. Пусть хулиганов ловят. Адвокату ещё позвоню на всякий случай… Дай телефон.

Отец принялся тыкать в кнопки замерзшими непослушными пальцами.

Витька почувствовал, что замёрз. Так сильно, что даже бояться перестал через это замерзание.

– Я, наверное, домой пойду, – сказал он. – Что-то…

– Давай дождёмся гаишников, – возразил отец. – Нечего тут одному… Или я тебя провожу.

Круглов представил, как отец будет ждать полицию, как он сам пойдёт к дому по лунной узкой дороге меж кустов… И остался.

Они забрались внутрь машины. Отец запустил двигатель и включил на полную мощность печку, закрыл все двери и достал монтировку. Витька вспомнил про меч. Кажется, он потерял его в овраге, вот тебе и меч.

Луна взошла над самой дорогой, светила ярко и неприятно. Отец молчал. Он держался за руль, руки у него дрожали. Круглов тоже молчал. Молчание было ещё хуже.

И тишина. Такая, что парень слышал, как с дикой скоростью бежит по венам кровь.

А потом на крышу упал камень.

Глава VIII

Чупакабра и прочие

В два часа ночи приехали гаишники.

Отец объяснял. Показывал на капот, на колёса, кивал на кусты, дул в трубочку. Гаишники устало записывали, фотографировали, чесали затылки. Лазить по кустам им явно не хотелось, но Круглов-старший заставил, и два полисмена всё-таки отправились в лес. Витька выбрался из машины.

Ноги и спина болели, он стал медленно бродить вокруг машины. «БМВ» выглядел плохо. Смятый капот, шины, на крыше вмятины и царапины – от комьев заледеневшей грязи, которые сыпались на неё почти два часа.

Кажется, «БМВ» застрахован. Хотя, интересно, под какую страховочную статью это подходит? Нападение… Кого нападение? Буки? Бука. Тот, кто воет под окном… Да его вообще на самом деле нет, никакого буки. Тогда кто? Кто там?

Круглов подошёл к бамперу, достал из кармана платок и тщательно собрал с пластика успевшую загустеть и замёрзнуть кровь.

Отец тем временем горячился. Кричал, стучал ладонью по крыше машины и требовал вызова подмоги. Полицейские равнодушно кивали.

Домой вернулись к четырём – отец настоял, чтобы их проводили до дому, подвезли на патрульной машине. Полицейские посмотрели на него как на дурака, но подвезли.

До шести часов отец варил и пил кофе. Витька сидел рядом. Ему очень хотелось рассказать. Ну, что это, наверное, он во всём виноват с этой самой Сомёнковой, с этим букой…

– Пап, – протянул он. – Я тебе сказать хочу. Я, наверное… Это всё, ну, что происходит…

– Иди спать, – мягко оборвал отец. – Завтра поговорим. То есть уже сегодня утром.

Но поговорить утром не получилось, едва рассвело, отец собрал вещи и отправил сына в город. К тёте Розе. Сам он взял три дня отпуска и собрался в Воронеж – привезти мать и младшего.

Домой отец Витьке велел не возвращаться.

– Почему? – спросил тот.

– Потому. Там хулиганы. Я уже написал заявление, пусть проверят. И в службу безопасности позвонил, Полевому. Помнишь Полевого?

– У него «беретта», – сказал парень.

– Точно, у него «беретта». Он охотник заядлый. Обещал посмотреть.

– На что?

– На кабанов, – ответил отец. – Знаешь, эти кабаны как привяжутся, так потом от них покоя нет. Некоторые на людей, кстати, нападают. Вепри, ты слышал?

Витька кивнул.

– Ладно, нечего… Потом со всем разберёмся. Из Воронежа позвоню.

Отец вручил ему деньги на жизнь, велел ехать к тёте Розе и отправился на вокзал. Круглову не хотелось к тёте Розе, в школу было рано, и он поехал кататься на трамвае. Он иногда любил покататься, на трамвае лучше, чем на троллейбусе, в трамвае легче думалось. И спалось.

Ранний вагон тащился по кольцу, народу было немного, Витька устроился на сиденье поудобнее. Трамвай тащился по городским пригородам, переваливался с боку на бок, скрипел разболтанным нутром. Круглов подумал: а можно ли кататься на трамвае весь день? Вот так сесть, заплатить за сорок поездок и болтаться туда-сюда, трястись, вытянув ноги…

– Эй! – Его потрясли за плечо.

Он открыл глаза.

Над ним возвышалась тяжёлая высокая кондукторша, с усталым уже спозаранку лицом, обвешанная сумками, картридерами, билетными лентами и прочим оборудованием.

– Ты что, спишь? – спросила она. – Третий круг пошёл.

– Ага.

Витька заплатил ещё за два. Ехал и смотрел в окно и почти совсем не думал. Народу прибавлялось, и это тоже помогало не думать. На четвёртом круге он решил не ходить сегодня в школу, немного пропустить, поболтаться. В столовую сходить.

Он проехал ещё несколько остановок. Пытался дозвониться Сомёнковой, бесполезно. Хотя найти её, наверное, будет несложно, она, кажется, фигуристка. Где у нас фигуристки скачут, в новом спортивном ледовом комплексе вроде бы…

Он дозвонился до справочной, узнал, что фигуристы на самом деле тренируются там, узнал телефон секции, позвонил, вежливая девушка ответила, что она не имеет права сообщать личную информацию, и предложила Круглову записаться на секцию кёрлинга. Он пообещал записаться в кёрлинг, но попросил всё-таки уточнить…

Телефонная девушка была непреклонна и про Сомёнкову ничего не рассказала. Парень спросил, можно ли приехать, девушка ответила, что приехать, конечно же, можно, однако смысла в этом особого нет – все секции закрыты из-за эпидемии гриппа. Ауфидерзейн, карантин.

Грипп, значит. Вполне может быть, в школах тоже предпороговое состояние.

За окном потянулся малознакомый пейзаж, одноэтажные дома, зелёные заборы, гаражи. Это неожиданно понравилось Круглову, он вышел на остановке рядом с заборами и двинулся в сторону прудов, обошёл вокруг двух прудов, по два раза. Витька знал, что по пригороду он может бродить часами, забыв про всё, поэтому побродил ещё немного, поразглядывал наличники, подышал свежими дровами и подразнил собак, после чего направился в центр. Надо было кое-что сделать, если Сомёнкову всё равно не найти.

Спустя час Круглов вышел на улицу Ленина, к медицинскому центру «Здравица-М». «Здравица» обещала широкий спектр медицинских услуг, в том числе экспресс-анализы всех видов. Витька помялся в светлом вестибюле, поразглядывал плакаты на стенах – на одном возились в траве малыши, на другом упитанная девушка становилась фотомоделью в шесть приёмов, затем направился к регистратуре.

– Что угодно? – осведомилась регистратор, совсем ещё молодых лет девчонка.

«Почти мне, наверное, ровесница», – подумал Круглов.

– Мне анализы… – парень смутился. – То есть не мне… Вот, попросили…

Он достал банку, вытащил из неё платок.

– Вам не к нам, – девушка обворожительно усмехнулась. – Вам к судмедэкспертам. Они определят… то, что вам надо. Бюро судмедэкспертизы.

– А где это? – спросил Витька.

– На Кирова. Только туда бесполезно, они с частными лицами не работают.

– Ясно.

Круглов убрал платок.

– А что вы хотели узнать? – спросила девушка.

– Хотел узнать… Ну, чья это кровь.

– Зачем?

– Интересно. У меня бабушка в Лебяжьем живёт, у неё гуси. Так вот кто-то повадился их давить. Придёт ночью, выберет гуся потолще – и шею перегрызает. Дед поставил капкан, оно и попалось. Правда, выбраться смогло, а кровь осталась. Восемь гусей убило, каждый по полторы тысячи. Дед говорит – лиса, а я считаю…

– Что? – девчонка улыбнулась.

– Чупакабра – что-что, – вздохнул Круглов.

– Кто? – не расслышала регистратор.

– Чупакабра, – повторил Круглов. – А что, очень похоже – шея у гусей перекушена, крови нет. Точно чупакабра. Вот с дедом решили проверить… – Он шмыгнул носом.

– Не, у нас нельзя, – помотала головой девушка. – У нас только человеческую кровь изучают.

– Жаль.

– Так ты просто в микроскоп глянь в школе, – посоветовала регистратор. – Чупакабра – он кто?

– Волк такой вроде бы…

– Так человеческую кровь от волчьей легче лёгкого отличить. Можно в обычный микроскоп.

– В микроскоп?

– Ага. В любой школе микроскоп есть.

– Спасибо! Спасибо!

Витька выскочил на улицу. Он вспомнил про Ботана. Костю Костина. Они учились вместе до седьмого класса и даже немного дружили. Костин увлекался биологией, участвовал в олимпиадах и собирался учиться на биологическом факультете.

Круглов нашёл телефон, позвонил. Ботан находился дома и был совершенно свободен до грядущего четверга, Витька сказал, что он заедет через полчаса, и побежал ловить такси.

Ботан жил в новенькой многоэтажке, на последнем этаже, и лифт, разумеется, не работал, к двенадцатому этажу у Круглова заболели ноги, к шестнадцатому он потерял дыхание.

Дверь Ботан не открывал долго, Витька не удивлялся – у Костина всегда обитало какое-то огромное количество животных, насекомых, рыб и всякой другой самоходной твари, и перед тем как впустить гостя, Ботан распихивал по клеткам и комнатам живность. Так что открыл он минуты через три.

На Круглова пахнуло зверинцем, из полумрака шагнул Ботан с удавом на шее.

– Привет, – Ботан протянул руку. – Что там у тебя?

– Привет. Я хотел…

Рука у Ботана была, как всегда, прохладная и костистая.

– Так что там у тебя? – зевнул он. – Чего пришёл?

У Костина имелась одна весьма здравая черта. Он был деловым человеком и никогда не разводил пены. И никогда не обижался.

– Вот, – Витька достал банку с носовым платком.

– Кровь… И что? Надо определить группу?

– Надо определить чья.

– Проходи.

Ботан двинулся первым, Круглов за ним, по длинному коридору. Сбоку из-за закрытой двери гавкнули, серьёзно так, баскервильно, явно не пудель.

– Это Дориан, – пояснил Ботан. – Собачка такая…

– Понятно, Дориан.

Дверь дёрнулась. Серьёзно так, Дориан весил не меньше восьмидесяти килограммов.

– Он добрый. Сюда, в эту дверь с чешуёй.

Дверь действительно была с чешуёй, аккуратно так обклеено… интересно, как это родители терпят? Хотя они у Ботана, кажется, тоже ботаны, дружная ботаническая семья.

Комната Костина соответствовала. Аквариумы, террариумы, инсектариумы и другие обиталища. Звериный запах в логове Ботана был ещё сильнее, из-под дивана выскочил хорёк, кинулся в ноги хозяину, взлетел на плечо, уставился на Ботана блестящими глазками.

Рабочий стол Костина походил на маленькую лабораторию: пробирки, реторты, весы, ещё какие-то приборы, микроскоп. Витька сунул банку Костину. Тот осторожно извлёк платок пинцетом, понюхал. Круглову показалось, что сейчас он его даже пожуёт, но Ботан воздержался.

– Садись пока, – указал он на стул. – Сейчас разберёмся. Хотя и так могу сказать, это не человека кровь.

– С чего ты взял-то? – спросил Витька, устраиваясь на стуле, стараясь не задеть аквариум со скорпионами.

– Да видно… Человеческая кровь совсем не так сохнет. Она буреет, а эта… – Костин помахал платком. – Слишком яркая. У животных тоже не часто… Ладно, сейчас поглядим.

Вой. Собачий настоящий вой, рядом совсем, Дориан, наверное.

– Забавно, – пожал плечами Ботан. – Он у меня вроде спокойный, а сейчас как вервольфа почуял… Ты, случайно, в морге не был?

– Зачем мне в морг? А что?

– Собаки чуют… Не любят они, если кто из морга… Ладно, пусть побесится, а то зажирел совсем. Дориан! Заткнись!

Собака замолчала.

– Вот так, вот так. Как живёшь-то?

– Нормально. А ты?

– А я ещё лучше… – Ботан принялся колдовать с платком.

Капнул на кровавое пятно из пипетки, приложил к нему стекло, снял мазок. Микроскоп у него был интересный, какой-то новой формации, подключённый к компьютеру. Ботан поместил стекло под микроскоп, принялся работать мышкой. Микроскоп зажужжал, на экране возникло красное.

– Как интересно… – Ботан хмыкнул.

– Что интересно?

– Кровь эта… Давно снял?

– Кровь? Да, давно. Вчера ночью.

– Вчера ночью? Не ошибаешься?

– Нет.

– И всю ночь она на платке?

– Ага.

– Забавно…

Вой. Нервная собака Дориан опять завыла. На сей раз как-то безнадёжно, страшно. В стену ударили. С полки упала коробка со скрепками, они рассыпались по полу.

– Забавно, – повторил Ботан. – Это всё очень и очень забавно… Да что он там…

– Это, наверное, чупакабра, – сказал Витька.

Ботан рассмеялся.

– Брось, – сказал он. – Какая ещё чупакабра…

– Обычная. В каждой деревне теперь у нас живёт, кур душит, гусей…

– Во-первых, чупакабра – это он, – с видом знатока сказал Ботан. – А во-вторых… Это всё сказки. Кур-гусей душат лисы и хорьки. Людям же просто жить скучно, вот они и придумывают. Чупакабр, вупырей, выхухоль опять же популярная машина смерти. Человеческое сознание склонно заполнять пустоту химерами, знаешь ли…

В стену стукнули ещё раз. И теперь Дориан уже не завыл, а заорал. И завизжал, точно его там вовсю давили.

– Да что он там…

Ботан поднялся из-за стола, вышел из комнаты. Круглов за ним. Дверь в соседнюю комнату дрожала.

– Дориан! Дориан, сидеть!

Собака не унималась. Била, удар следовал за ударом, дверь была крепкая, держала, только прогибалась изнутри.

– Дориан!

Пес остановился. Было слышно, как тяжело он дышит.

– Дорик, тише! Тише, Дорик, тише!

Дверь вылетела, и вместе с нею пёс.

Круглов не знал этой породы. Крупная такая собака, высокая, но и кряжистая, с тяжёлой квадратной мордой, с толстыми лапами. Эта морда была разбита в кровь, точно кто-то взял киянку и долго и упорно бил по ней.

– Дориан… – выдохнул Витька. – Дориан, успокойся… Дориан…

По морде текли слюни, они свисали рваным одеялом, волочились по полу, собака тряслась, вся, от лап до самого хвоста, до ушей. Пёс улыбнулся, и Круглов увидел, что зубы у него разбиты.

Ботан протянул к собаке руку. Щёлкнули зубы, Дориан кинулся на хозяина, рука повисла, Костин ойкнул, запахло кровью. Дориан повернулся и уставился на Витьку. Ощерившись, ощетинившись, нагнув голову.

– Стой, – приказал Ботан. – Стоять, Дориан!

Собака наступала.

– Стоять! – крикнул уже Круглов.

Пёс снова ощерился. Казалось, что вся кожа стянулась с морды, остались только зубы. И вдруг он остановился, задрожал, по полу потекла лужа.

– Дориан… – растерянно прошептал Ботан.

Пёс кинулся на кухню. Ботан за ним, на ходу обматывая руку полотенцем. Витька стоял, привалившись к стене.

Брякнуло.

Костин закричал. Послышался собачий визг, и тут же Ботан закричал как-то страшно. Через секунду он выскочил из кухни в перемазанной кровью футболке, кинулся к себе.

Собачий визг не прекращался, Круглов стоял, не зная, что делать, просто стоял.

Из комнаты выскочил Ботан со шприцем.

– Уходи! – крикнул он. – Потом! Потом!

И нырнул на кухню.

Круглов потихоньку открыл дверь и вышел на лестничную площадку, сбежал вниз, затем выбрался на улицу.

Надо домой. Домой. Он побежал к остановке.

Уже в автобусе Круглов вспомнил, что отец велел пожить пару дней у тёти Розы. Ладно, придётся у тёти Розы, хотя это, если честно, невыносимо. Тётя Роза, она… В общем, тётя Роза. Плюс три мохнатые персидские кошки, любит тётя Роза эту дрянь. Надо забрать компьютер, подумал Витька. С утра забыл впопыхах, без компьютера в гостях у тёти свихнёшься.

Он остановил автобус напротив улицы Генералова и побежал к себе.

Дом выглядел уже заброшенно – когда только успел. Нежило, вот как. Круглов подумал, что отец, конечно, был прав, лучше у тёти с кошками, чем одному в таком доме. Он вошёл внутрь, стал собираться.

И прокопался неожиданно долго. Нет, сам ноутбук стоял на виду, блок питания вот куда-то запропастился. Парень обыскал свою комнату, гостиную, заглянул на кухню, потом по второму разу. Ничего. Часы тем временем подтянулись к пяти, час пик, все с работы едут. Трястись в автобусе не хотелось, и Витька вызвал такси, всё равно приедет не скоро, а пока он как раз блок питания найдёт.

Искомый предмет обнаружился в детской Федула, в коробке с плюшевыми игрушками зачем-то, Круглов ругнул любознательность брата, спустился в холл и стал ждать.

Время было пиковое, машину обещали через сорок минут. Он ждал. Сходил на кухню, вскипятил чайник. Заварка, пять ложек сахара, сахар прочищает мозги.

Звонок. В его комнате зазвонил телефон, он кинулся наверх. Телефон приплясывал на столе и вот-вот собирался спрыгнуть вниз и хлопнуться на пол, Витька прыгнул через всю комнату и с трудом поймал аппарат в сантиметре от края. Кинул взгляд на экран.

Отец. Звонил отец, прекрасно…

Парень чуть не выронил аппарат.

Это был вызов с трубки телефона, который они потеряли в лесу ночью. С той самой трубки, которую мать купила отцу в девяносто пятом.

Круглов нажал на отбой.

Положил трубку обратно на стол. Ему было неприятно касаться аппарата.

Снова звонок.

– Да пошёл ты… – Витька схватил телефон, размахнулся, собираясь как следует хлопнуть его об стену.

Передумал. Потому что представил – телефон не разобьётся. Отскочит, как резиновый мячик, и будет продолжать звонить, звонить… Пока у Круглова не взорвётся мозг.

– Да, – ответил он.

Шорох. Похожий на листопад, когда уже октябрь и высохшие листья с печальным звуком падают в забытое во дворе жестяное ведро.

– Да?!

Шорох.

Круглов отключился, поглядел на время. Уже пятьдесят минут прошло, пора бы и приехать. Понятно, час пик и всё такое, однако сколько можно тянуть…

Он не утерпел, набрал номер диспетчерской.

– Я заказывал машину в Афанасово.

– Да.

– А её нету. Сколько ждать-то?

– Афанасово, Тенистая, восемь?

– Да. Ваше такси что, надо по три часа ждать?! – сварливо осведомился он.

– Молодой человек, прекратите баловаться, – строго сказала оператор. – У меня ваш номер высвечивается, хотите, я его в полицию передам?

– Но я вызывал… – возразил Круглов. – Уже скоро час как вызывал…

– Афанасово, Тенистая, восемь? – спросила девушка.

– Да…

– Ваш заказ выполнен двенадцать минут назад.

– Как? Я ведь…

– Не знаю как. По этому адресу взяли пассажира. Всё.

Гудки. Витька тупо поглядел в телефон. Два непринятых вызова с мобильника отца. По этому адресу взяли пассажиров. Но он ведь не слышал машины. Если бы подъезжало такси, то это было бы прекрасно слышно…

Звонок. Чёрт…

Круглов вздрогнул. Поглядел на экран. Мобильник отца. Он нажал на кнопку, осторожно, как гранату, поднёс телефон к уху. Звук… Сначала парень его не очень разобрал. Потом понял – это работающий двигатель. А ещё радио, весёленькая такая песенка, про отдых на пляжных просторах.

И вдруг в ухо заорали.

– Нет! Нет! Не надо! Нет!

Кричал мужчина. Но кричал он с таким страхом в голосе, что Витька выронил аппарат. Мобильник упал на пол.

Крики захлебнулись, и теперь вместо них из трубки доносилось рычание и бульканье. Парень не вытерпел, наступил на телефон. Аппарат брызнул стеклянными искрами, Круглов подпрыгнул и наступил на телефон ещё раз. Звук исчез. Витька не мог пошевелиться. Навалилось оцепенение. И страх, он стал гораздо сильнее предыдущего страха. Воздух с трудом протискивался сквозь горло, пальцы мгновенно онемели, ужас… Круглов почувствовал, что сейчас он сорвётся с места и побежит. Как тогда в лесу, в первый раз, когда он собирался напугать Любку.

Он стал дышать. Быстро и громко, заглатывая холодный воздух мелкими порциями, сжимая кулаки.

Он разбил телефон. Раздавил его. Теперь не позвонить…

Запасной. Где-то в квартире должен быть телефон, отец менял вторые трубки раз в год, мать тоже часто, они их не продавали… Кажется, в вазу складывали. Особая ваза, вывезенная из Турции, в ней хранились электронные приборчики, ещё вполне пригодные для использования, но уже устаревшие морально. Кажется, в спальне.

Витька рванул на второй этаж, вдоль по коридору, в родительскую половину. Дверь в спальню была закрыта, но он не стал на это смотреть – вышиб ногой замок, ворвался внутрь. Тут пахло духами, цветами и индийскими благовониями – мать увлекалась Востоком и постоянно воскуривала индийские масла и травки, натирала пузо ленивым бронзовым китайским болванам.

Включил свет. Ему нравилась спальня, хорошее место. Шторы, шкаф старинный, цвета высохшей летучей мыши, тишина, в углу мольберт с картиной – мать иногда рисовала, правда, всегда одну и ту же картину. Грустную пучеглазую рыбу синего цвета. Когда картина была готова, мать дарила её знакомым и сразу же принималась за другую. Сейчас рыба была в средней стадии готовности, правда, прорыв трубы оставил на ней следы, вода смешалась с синей краской, и рыба получилась не грустная, а, наоборот, нарядная и озорная. Но Круглову всё равно стало грустно. Ему показалось, что рыба из другой, предыдущей жизни, которая закончилась по глупости и не начнётся уже никогда.

Впрочем, чрезмерно грустить было особо некогда, парень огляделся и нашёл вазу – на высоком угловом шкафу. Он не стал церемониться, забрался на бельевой комод и достал вазу уже оттуда.

Она оказалась неожиданно тяжёлой и неудобной, Витька опустил её на комод и обнаружил, что ваза заполнена грязной водой. Телефоны плавали в этой воде, как дохлые разноцветные киты, парень достал относительно новую «Моторолу» и обнаружил, что идея складывать технику в вазу была не лучшей – по аппарату шли ржавые разводы, на экране поселилась гниль, кнопки обросли зелёными купоросными наростами.

Телефоны сдохли.

Круглов чертыхнулся и всхлипнул. Дозвониться куда-либо из дома нельзя. Он уселся на кровать. В голове не было никаких мыслей. Ночь только начиналась и, похоже, собиралась стать самой длинной ночью в его жизни. Хорошо хоть свет не погас. Телефон отключился, свет нет. Может, светом посигналить? Залезть на крышу с фонарём и…

И никто не увидит. Всем плевать, мало ли какой псих на крыше семафорит.

Витька заметил полоску бумаги. Четвертинка обычного тетрадного листа. Пустая, ничего не написано, видно, свалилась со шкафа, когда снимал вазу. Он хотел уже скомкать её и бросить на пол, но вдруг подумал, что бумажка здесь не просто так. Отец был человеком педантичным и строгим, никакой бумажки просто так у него на шкафу валяться не должно было. Особенно тетрадного листа – отец если и пользовался бумагой, то всегда писчей, хорошего качества.

Значит, тетрадный лист – это не просто тетрадный лист.

Круглов поднял кусок бумаги, принялся его рассматривать. Ничего не написано. Зачем тогда?..

Напоминалка. Эта бумага явно была напоминалкой, только вот о чём?

Он оглядел комнату ещё раз. Ничего вроде бы…

Сейф! Витька кинулся к угловому шкафу, распахнул дверцу. Сейф поблёскивал в углу матовым железом. Не сейф даже, скорее оружейный ящик, метра полтора в высоту, узкий, с дисковым замком. Отец никогда не надеялся на память, записные книжки, органайзеры, планшеты и наладонные компьютеры – отец всегда окружал себя напоминалками. И эта бумажка…

Круглов поднял листок, посмотрел через него на лампу. Ничего вроде…

Дырки. Маленькие, сделанные самым кончиком иголки. Сквозь дырки пробивался свет. Если посчитать в какой клеточке в каждом ряду, то получается…

28 319

Круглов набрал комбинацию на диске, дёрнул за ручку. Сейф открылся. В углу стояло помповое ружьё, парень вытащил его, примерил к руке. Теперь патроны. Он быстро обыскал все полочки, рассыпал материны драгоценности, документы, патронов не было. Летом отец ездил стрелять в карьер, все израсходовал, новые купить забыл. Отлично, от ружья никакого толку, зачем ружьё без патронов?

Оставался меч. Настоящая боевая катана, из самой настоящей Японии. Витька вытащил меч из ножен. Клинок плотоядно блеснул. Круглов не любил это оружие, слишком легко было им зарезаться, слишком много оно требовало. Но другого оружия в доме не было, и он достал меч. Решил проверить.

В кино такими мечами рубили… Там всё что угодно ими рубили, от коней до рельсов. Парень повернулся к комоду. Комод ничего плохого ему не сделал, Витька взмахнул мечом, ударил. Несильно, чтобы не отскочило в лоб.

Впрочем, этого хватило – комод неожиданно легко расслоился на две половины, выпустив из себя кишки белья и какие-то бумаги. Достаточно.

Круглов перехватил меч поудобнее и поспешил в свою комнату.

Сначала он хотел поступить просто и трусливо, по-детски – зажать голову подушками и спрятаться под кроватью. Но потом понял, что так будет ещё хуже. Лучше слушать. И знать, кто приближается.

Скрипнули ворота.

Шаги, уже ближе, гораздо ближе.

Выстрел. Совсем рядом, наверное, уже за забором. Ещё выстрел. Парень выскочил из комнаты и ринулся вниз, в гостиную.

Он с трудом отворил примёрзшую к притолоке дверь и вышел на улицу. В лицо кинулся морозный воздух, Витька увидел звёзды, и луну, и самолёт, заходящий на посадку в аэропорт на другом берегу реки, подумал – если бы сейчас была лазерная указка, то он смог бы ослепить пилота, приехала бы полиция и выручила его из лап…

Из чьих-то.

Но указки не было, привлечь внимание нечем… Дом, что ли, поджечь? Идея, в принципе, неплохая, только жалко, всё-таки дом.

За забором выстрелили ещё. Сухой такой выстрел, ружьё по-другому палит.

Всё.

Круглов ждал. Но больше он ничего толком не услышал. Пожалуй, крик… Но это могло и показаться.

Уснул он уже под самое утро. Сидел в углу, сжав меч. Видя в голубой полированной стали своё перепуганное отражение, бормоча:

– …к чёрту, к чёрту, к чёрту…

Глава IX

Что-то на дороге

Дверь не открывалась.

Витька отодвинул засов, толкнул. Бесполезно. Словно кто-то привалился там снаружи и не пускал, держал, упёршись в сталь крепким лбом. Это впечатление оказалось настолько сильным, что парень быстренько поднялся наверх, в свою комнату, выглянул. Ничего не увидел – над крыльцом имелся козырёк, загораживавший обзор.

Пришлось вернуться к двери и осторожно поглядеть в глазок. Это тоже ничего не дало, оказалось, что глазок запотел изнутри. Круглов приложился к нему глазом и тут же примёрз – за ночь стальная дверь наморозилась, так что оторваться получилось небезболезненно.

Отлепившись от глазка, Витька догадался, в чём причина неоткрывания дверей. Во всё том же потопе. Вода, скопившаяся в полостях стен, продолжала вытекать, она просочилась внутрь стальной дверной коробки и, конечно же, замёрзла. Лучше не бывает. Он вспомнил, как поступал в таких случаях отец, когда за ночь примораживало замки в машине или ручник. Кипятил чайник и поливал тёплой водой, всегда помогало. С дверью надо так же.

Круглов поспешил на кухню, поставил на газ чайник, зажёг огонь. Стал ждать. Газ почему-то горел весьма и весьма неохотно, на то, чтобы довести воду до кипения, потребовалось почти полчаса, потом свисток всё-таки засвистел.

Оказалось, что оттаять дверь не такое простое дело, как представлялось на первый взгляд. Лёд схватился прочно и уступать не собирался, на оттаивание потребовалось три чайника кипятка и почти час работы. У порога скопилась лужа, Витька вылил третий чайник, надавил на дверь плечом, она поддалась, и он вывалился на воздух.

Парень весьма неприятно вонзился в колючую траву, оцарапал руки, поднялся на ноги. Доводчик успел прикрыть дверь, и Витька увидел.

След на двери.

Отпечаток грязной пятерни…

Хотя, собственно, это походило на ладонь только на первый взгляд, приглядевшись, Круглов понял, что это скорее отпечаток…

Непонятно чего. Кто-то шлёпнул в дверь комок жидкой грязи, а потом размазал его по железу таким образом, что стало похоже на руку. Только на очень большую, в три человеческих размера. Грязь, смешанная с чем-то бордовым, с клоками шерсти.

Метка, Круглов вспомнил про собак, тех самых, гигантских, выполнявших желания… «Огниво», точно! На дверь человека, предназначенного собаке, ставили крест…

Заныл живот, и сердце заодно. На дверь положили знак…

Парень быстро вернулся домой.

Выбираться отсюда, выбираться поскорее, к тёте Розе, куда угодно, подальше, в зону действия мобильных сетей.

Он вспомнил уже другую историю, про человека, умудрившегося заблудиться в километре от дома, в газете писали. Заблудился. Слышал шум железной дороги, шёл в том направлении, но так никуда и не вышел. Потому что шум каждый раз раздавался с разных сторон. Почти три дня блуждал.

Очень похоже. До ближайшего жилища несколько сот метров, рядом совсем, а никто не услышит, хоть обкричись. И в гости никто не заглянет, так и останешься здесь, в прыжке от цивилизации, пять шагов, только вот не пройти никак.

Наверное, в том, что раньше люди друг с другом селились, был смысл. Не случайно деревни ведь так собраны кучно, никто друг от друга на удалении не селился. Только вместе.

Взял меч. Тут недалеко, рукой подать. Можно, наверное, из рогатки дострелить, хотя чёрт его знает… Меч пригодится.

Витька привесил его сбоку и вернулся на улицу.

«Наверное, я глупо выгляжу, – думал он. – То есть очень глупо. Вся эта ситуация со стороны…»

Утро. Мороз. Лёд блестит в проводах, с осин опадают последние листья, и он, Виктор Круглов, молодой человек несовершенных лет, с воспалёнными глазами, воспалённым мозгом и озверевшим от страха лицом, стоит наперевес с японской саблей.

Странно. Живёшь вроде живёшь, думаешь, что в городе, до остановки пять минут всего-то и ходу, а на деле оказывается, как на другой планете. И чувствуешь себя так же, связь отвалилась – и ты словно на Марсе.

Сюрреализм. Живёшь-живёшь, никого не трогаешь…

На этой мысли Витька остановился. Он тронул. Он вообще много кого тронул. Все эти шутки. Ещё с пятого класса Круглов понял, что людьми манипулировать, в принципе, несложно. Сначала родителями, потом одноклассниками, родителями проще всего, одноклассниками чуть сложнее. Впрочем, после того как он натравил на своих недругов из класса школьную боксёрскую секцию, он утратил интерес к таким мелочам. И взялся за более сложные задачи. Он начал пугать.

Пугать оказалось тоже несложно. Но зато очень интересно, тут всё было по-взрослому: выбрать объект, изучить его привычки и слабости – и вперёд. Витька не торопился, подходил к каждому индивидуально, читал труды психологов и имел успех. И помнил каждого испуганного, каждого доведённого до трясучки, и вот теперь трясся он сам.

Закон сохранения энергии. Не рой другому яму.

Но он ведь и не рыл! Никаких ям, только маленькие, спотыкучие канавки, запинки и затыки. А что, если все эти канавки как-то объединились в одну большую канавину, в волчью яму?

Ерунда. С утра всё кажется ерундой. Светит солнце, когда солнце, всё видится смешным и несущественным, тут ведь недалеко, каких-то триста метров до соседнего особняка, недалеко, если побежать, даже и не очень быстро, то минуты две, запыхаться не успеешь. Только тут нельзя так.

Круглов послушал. Вроде всё спокойно. Город шумит, ничего необычного. Он двинулся по дороге. По шагу, не спеша, точно по минному полю шагал.

В кустах у дороги что-то блеснуло. Витька остановился. Блестело необычно, ярко, он не утерпел и решил посмотреть. Недалеко ведь, метра три от обочины, а блестит так, что чуть ли не слепит…

Парень продрался сквозь кусты, наклонился и вытащил из прошлогодней травы гильзу. Он не очень разбирался в оружии, но, похоже, это была гильза от винтовочного патрона. Во всяком случае, очень похоже. Ночью стреляли, и теперь вокруг валяются гильзы…

По стволу ближайшей сосны от корня до уровня человеческого роста шла глубокая борозда, кора была вырвана до мяса. Под деревом лежала сломанная пополам винтовка, Витька наклонился и поднял приклад. «Беретта». Так…

Он отбросил приклад в сторону – показалось, что на сломанном оружии кровь. Показалось, конечно…

Глупо. Надо вовсю отсюда драпать, а он разгуливает по лесам… он всегда отличался повышенным умом и сообразительностью, да уж. А ещё любопытством.

Что-то ещё. Теперь уже жёлтое, метрах в десяти.

Десять метров, всего ничего. Жёлтое, очень похоже на рацию, именно рации красили в жёлтый, чтобы их можно было найти при случае.

Это оказалась не рация. Просто пустая пластиковая коробочка из-под рыболовных принадлежностей, и всё. Нет, не всё, ещё патроны. Не гильзы, а самые настоящие патроны, пять штук. Круглов собрал все.

Патроны необычные. То есть пули необычные, отлитые из светлого металла, очень похожего на серебро. Ночью тут стреляли серебряными пулями. Но, видимо, неудачно, если бы удачно, то вряд ли бы винтовка, из которой эти самые пули выпустили, находилась в таком состоянии.

«Беретта». Чёрт…

Надо полицию вызвать, тут на самом деле чёрт-те что творится. Стрельба, бродит кто-то, на людей нападает… А что со стрелком стало? Судя по тому, что винтовка сломана, ничего хорошего…

Витька направился к дороге. Всё. Уходить. Подальше отсюда. Позвонить в полицию, пусть приезжают, с «береттой» разбираются, почему он со всем этим должен…

Чёрт, впереди, у обочины дороги, кто-то стоял. Недалеко от поворота. Тёмная фигура в длинном рваном плаще, высотой метра в два, лучше не видно, торчит под деревом. Как пугало. Круглов остановился, фигура ему совсем не понравилась. Хотя вроде бы не видно…

Может, бродяга? Бомж, бродит тут, ходит, остановился покурить, такое вполне может быть. Что он тут с утра делает? Точно поджидает. Витька вспомнил про бинокль, он бы сейчас не помешал…

Нет, не нравится ему эта фигура, к чёрту, к чёрту, он шагнул назад, сжимая меч. Запнулся и упал на спину. Когда-то он ходил на айкидо, там учили падать, и Круглов быстро научился и с тех пор падал весьма и весьма аккуратно и удачно. Но сейчас у него был меч, занимавший руки. И Витька упал как мешок, неудачно дрыгнув ногами. В левом колене что-то натянулось, щёлкнуло и лопнуло, ногу прострелило, он заорал. Сначала ему показалось, что ногу он просто отрубил, настолько острая получилась боль.

Витька сразу сел, попробовал согнуть ногу в колене и немедленно получил острейший укол, настолько сильный, что заорал снова.

Колено стремительно опухало и болело уже не переставая, дёргало и ныло. Круглов попробовал встать, не получилось, тогда он дополз до ближайшего дерева и поднялся по нему. Из леса надо было уходить…

Нога поехала по-скользкому, парень взмахнул мечом, срубил тонкую берёзку и свалился опять. Ещё больнее. Видимо, он оторвал мениск. Причём хорошо так оторвал, по полной, придётся по-настоящему лечить, может, даже с операцией. На одной ноге он пойдёт… никуда он не пойдёт. А там кто-то у дороги…

Кто-то у дороги, похоже на название песни, может, сочинить?.. Гитара есть, четыре аккорда он знает, выложить в Интернете, вот она и слава. Кто там всё-таки у дороги? Пугало. Может, кто-то старое пальто выкинул, это ведь так легко проверить…

Взять и подойти.

Круглов заплакал, скрипнул зубами. Никуда он не подойдёт, ничего не станет проверять, он сейчас попрыгает к дому. Меч только надо взять. Витька дотянулся до меча, опираясь на дерево, поднялся. Попробовал наступить на покалеченную ногу, она не держала совсем, к дороге пришлось прыгать.

Прыгать получалось плохо. После каждого скачка он останавливался и держал равновесие, и старался унять боль в ноге, и оглядывался, поскольку боль была такая сильная, что отдавала в уши. Нога не сгибалась, то есть сгибалась, но с жуткой болью, так что приходилось подпрыгивать выше.

Лес оставался безжизненным, Круглов выскочил на дорогу и тут же поскользнулся и ударился копчиком, это было больно, но в сравнении с ногой эта боль была слабой. Нога же болела уже сказочно, колено горело. Он попытался встать. На дороге опереться было не на что, Круглов попробовал на меч, не получилось, меч проткнул промёрзшую часть дороги и вонзился в грунт, согнулся и выковырял кусок земли.

Подняться с помощью меча не получилось, ладно. Парень решил ползти. Ничего страшного, сейчас не ночь, и он не в лесу, он доползёт, до ворот всего-то пятьдесят метров. Может, семьдесят, немного совсем, полёт стрелы.

Надо ползти к дому.

Тёмная фигура продолжала стоять под деревом. Круглов сощурился. Солнце светило ему в глаза, и он никак не мог разглядеть – что это? Может, просто игра света, как одежда на стуле. Проверять не хотелось, придётся возвратиться домой. Взять в гараже зимнюю покрышку, взобраться на чердак. С такой ногой это будет непросто, но он взберётся. На чердак, а там поджечь. Получится отличный чёрный дым, кто-то должен его заметить, ну, если не пожарные, то хотя бы соседи, хотя с соседями отец, кажется, не дружил особо.

Витька пополз. Он мог бы ползти на пузе, так было бы удобно, однако ползти на пузе значило повернуться спиной к тёмной фигуре. Он быстро придумал способ – сел и начал отталкиваться руками, передвигаясь сидя спиной вперёд, с каждым движением смещаясь примерно на полметра.

Перемещаться так было чрезвычайно неудобно, как-то даже позорно, но по-другому не получалось никак. Круглов полз, не забывая поглядывать в сторону поворота. Фигура, торчавшая у дороги, исчезла. Парень остановился, сжал меч, стал оглядываться. Никто не мог пройти по лесу – каждый шаг сопровождался бы хрустом веток и льда. Да и фигуры не было, это просто свет так падал.

Хруст.

Витька перевернулся на живот и пополз, цепляясь за дорогу ногтями, подтягиваясь на локтях, задевая больным коленом за неровности дороги и каждый раз сжимая зубы так, что смещались пломбы.

Снова захрустело, уже гораздо ближе, метрах в десяти справа и чуть сзади. И свист. Оно свистело. Не равномерно, в ритм с дыханием, а с каким-то смыслом, мелодии в свисте не было, но зато присутствовали интонации. Свистун был доволен – Круглов слышал это совершенно ясно. Почему он тогда не нападает? У Витьки самое удобное для нападения состояние, он почти беспомощен. Тогда почему?

Потому, что ещё не всё, вдруг понял Круглов. Всё должно как-то закончиться. Только вот как? Отец должен скоро вернуться. Он позвонит тёте Розе, чтобы узнать, как дела, тётя Роза скажет, что Витеньки нет, отец поймёт, что дело неладно, и приедет. Через день, максимум через два, только эти два дня надо продержаться.

И снова свист, и снова довольный, как у объевшегося паука, поглядеть, что ли, на этого паука…

Не оглядываться. Не оглядываться. Не оглядываться! Вперёд!

Витька добрался до забора, подтянулся по стене, ввалился в калитку и дальше уже прыгал.

Дома было тепло. Он отворил дверь и запрыгнул в холл. Зацепился за вешалку и уронил её на себя, и его засыпало материными шапками и сигаретами, заначенными отцом. Дверь оставалась открытой. Круглов подполз к двери, с трудом её притворил – прежний хозяин дома поставил тяжёлую бронированную дверь, а отец снабдил её ещё мощным доводчиком – чтобы дверь не закрылась слишком быстро и не прищемила маленькому Федулу руки.

И теперь эта дверь закрывалась медленно. Витька повис на ручке, навалился на полотно, дверь встала на место.

– Идиот! – проскрипел парень.

Это он про предыдущего хозяина дома, который вставил тяжёлую пуленепробиваемую дверь в хилую кирпичную стену.

Круглов напрягся и задвинул засов. Всё.

Впрочем, паранойя предыдущего хозяина имела и положительные моменты – кроме как через эту дверь пробраться в дом было нельзя. Вряд ли он полезет днём, день – не его время, он любит ночь, это точно. Почему он не напал сейчас?

Любит поиграть, ответ прост. Он придёт, как стемнеет.

Витька поглядел на настенные часы. Восемь утра. Прекрасно. Есть три задачи, которые необходимо выполнить в ближайшее время.

Первая – разобраться с ногой.

Вторая – попробовать разжечь огонь.

Третья… Третья, это если не удастся решить вторую.

Нога. Круглов припомнил, что говорили по этому поводу на ОБЖ. Наложить шину. Или приложить холод? Наверное, холод уже поздно прикладывать, колено стало как мяч, надулось и почти не сгибалось. И болело не переставая. Значит, шину.

Он огляделся. В холле привязать к ноге ничего не оказалось. Парень попрыгал на кухню. Включил свет и внезапно почувствовал, что хочет есть. Он не ел уже, наверное, дня три. Витька не помнил когда, давно уже. Он шагнул к холодильнику, достал сыр, кетчуп и пачку сосисок в вакууме. Разогревать не стал, ел сосиски сырыми, закусывал сыром, запивал кетчупом. Через три сосиски, полкуска сыра и пять кусков замороженного хлеба Круглов первый голод утолил, достал из холодильника банки с газировкой, выпил сразу две. Стало легче, пока он жевал сосиски и сыр, боль не чувствовалась. Витька отвалился на пол и стал есть уже спокойнее, изучая кухню на предмет полезных вещей.

Их нашлось много. Кухня была обита ясеневой вагонкой, после потопа доски сверху отстали, парень изловчился и оторвал две штуки. С помощью топора для мяса вырубил из досок две дощечки, из буфета достал кухонную пленку и ею плотно примотал шины к ноге. Получилось неплохо, Витька подумал, что на ОБЖ он не зря заглядывал. Теперь стоило найти обезболивающее. Аптечка находилась на втором этаже, в ванной.

Круглов в очередной раз с трудом встал на ноги и попытался подняться на второй этаж. Ходить с такой деревяшкой оказалось не то чтобы неудобно – почти невозможно, левая нога описывала широкую дугу и цеплялась за мебель. По лестнице же перемещаться оказалось совсем невозможно. Ну, разве что уже опробованным способом – вперёд спиной. Витька уселся на первую ступеньку и пополз наверх.

Оказалось, что зря, в аптечке не нашлось ничего, кроме витаминов, лекарства мать забрала с собой. На всякий случай Круглов принял тройную дозу мультивитаминов и сжевал баночку аскорбинки, совершенно омерзительной на вкус. Кажется, аскорбинка препятствует воспалению. А анальгин обезболивает, только анальгина нет, есть какая-то гомеопатия, что-то от нервов. На всякий случай Круглов наковырял из блистера круглых шариков, полгорсти, забросил в рот, запил лимонадом. Больше ничего медицинского в голову не приходило, и он решил, что пора приступать ко второму пункту плана – лезть на чердак и жечь покрышку.

Подъём занял почти час, выяснилось, что Витька весьма переоценил свои силы, покрышка оказалась неожиданно тяжёлой, а нога разболелась ещё сильнее. Пришлось придумать способ – он поднимался на пять ступеней, упирался покрепче ногой и подтягивал покрышку с помощью буксировочной ленты.

На чердаке пахло мокрыми кирпичами и влагой, парень зажёг свет и обнаружил, что потоп оставил и здесь свои разрушительные следы – всё та же плесень, распухшие доски, размокшие связки газет, похожие на горы серого снега. Костыли.

Совершенно неожиданно Круглов увидел костыли, прислонённые к стенке. Это были старинные допотопные костыли выцветшего коричневого цвета, обмотанные тряпками и бинтами, в неприятных потёках. Он попытался припомнить чьи – и не смог, у них в семье никто в последнее время конечностей не ломал, наверное, остались от предыдущего хозяина. Витька вдруг представил этого хозяина – мрачного человека на деревянной ноге, который построил дом с высоким забором по периметру участка, с мощной стальной дверью…

А с чего он, собственно, заборов-то понаставил? Возле остальных коттеджей заборы тоже имелись, но не очень высокие и не очень серьёзные – витые чугунные, практически декоративные, а у них забор был капитальный. Два с половиной метра, выложен из красного кирпича, поверху битое стекло. В своё время отец именно из-за этого дом и купил – хотел дом-крепость. Вот и получил.

Обращаться с костылями Витька не умел, но оказалось, что это не очень трудно, во всяком случае, передвигаться стало гораздо легче. Он допрыгал до светового окна, с трудом его откинул, выглянул на крышу.

С высоты третьего этажа было видно лес, сосны, ёлки и красно-жёлтые кроны осин, лоскутное осеннее одеяло, через которое не проглядывались крыши соседних домов. Далеко, почти у горизонта в небо поднимались полосатые трубы ТЭЦ-3, справа от них белели кварталы новостроек, слева краснел старый город и башня телестанции, вид, в принципе, красивый.

Круглов спустился с лесенки и направился за покрышкой, по пути он с непривычки запутался в костылях и упал в старые газеты, в бумагу. Она оказалась на удивление мягкой, как перина, Витька закопошился в ней и попробовал подняться, но бумага неожиданно обхватила его, прилипла, Круглов дёрнулся и завяз. Он ещё немного подёргался, пытаясь выбраться из бумажных объятий, но почти сразу сдался и уснул.

Ему пришли удивительно хорошие сны, светлые, летние, пропитанные солнцем и надеждой, вокруг него образовалась пещера, бумага уютно хранила тепло, и ему совсем не хотелось просыпаться, и совсем не хотелось… ничего.

Нога распухла ещё больше и стала похожа на сардельку. Или на сосиску – опухоль равномерно распространилась от колена вниз и вверх, зато пропала боль. Вернее, она трансформировалась в какую-то другую разновидность, вполне терпимую. Круглов пошевелил пальцами, обнаружил, что пальцы тоже распухли.

Выбираться из бумаги не хотелось, он вдруг подумал, что не стоит вылезать из этого укрытия, стоит остаться здесь и пролежать тут пару суток, за пару суток кто-нибудь придёт… К тому же уже темно совсем, тут уже не покрышку надо поджигать, тут дом поджечь потребуется. В кладовке есть фейерверк, отец купил заранее к Новому году. Если попробовать…

Всем наплевать. Подумают, что кто-то решил отпраздновать пораньше. А идея неплохая, запустить фейерверк в темноте…

Темно!

Витька выбрался из бумажной кучи. Уже темно! Он проспал целый день, отлично, лучше не придумать. Нервотрёпка, разрыв в колене, ещё раз нервотрёпка. А потом он хорошенько наелся, в результате чего и уснул. Реакция организма на стресс и переутомление, всё понятно.

Всё понятно, только вот вместо того, чтобы пытаться выбраться отсюда, он дрых. А в темноте отсюда выбираться не стоит и пробовать.

Парень поднялся на ноги и похромал вниз на костылях, отметив, что на них ходить ему стало гораздо легче. Он спустился в гостиную. Видимо, и вторую ночь придётся провести дома, прекрасно… Куда, кстати, смотрит тётя Роза? Хотя зная тётю Розу… Однажды она должна была полететь в Краснодар, а улетела в Красноярск, с неё взять нечего.

Надо ночевать.

Круглов собрался с силами и отправился проверять первый этаж – окна и дверь, оборону, одним словом. Окна забраны решётками, надёжными, в палец толщиной. Дверь толстая. Всё как надо, всё как полагается, не прорваться. Вроде бы. Витька обошёл дом по первому этажу и обнаружил только тишину. Невозможную, пугающую, надо было срочно её разрушить, наполнить дом звуками и голосами, иначе сойдёшь с ума, это точно, для того чтобы начать слушать шаги, стоит погрузиться в безмолвие.

Нужны были звуки. Сразу и много. И чтобы какие-нибудь новости, они обычно его раздражали, и он их никогда не смотрел, но сейчас ему захотелось послушать навязчивых новостных бредней. Парень сел в кресло, вытянул ногу и включил телевизор. Он не смотрел телевизор… Уже несколько месяцев. С прошлого Нового года, точно.

Телевизор оказался настроен на городской канал, Витька сделал погромче. Местные новости отличались редким кретинизмом, в этом состояло их основное достоинство. Рассказывали о женщине, провалившейся в люк, о финансах, об областных радикалах, проводящих акцию «Выпей свою кровь» в поддержку прав доноров, о циклоне, приближающемся с неотвратимостью зимы. А потом начались криминальные новости.

Главной городской новостью было нападение на таксиста. Круглов сделал ещё громче. Симпатичная девушка в красном костюме улыбнулась и начала рассказывать.

– Сегодня ночью в районе Коньково совершено нападение на водителя такси. Водитель выехал по вызову в пригород и взял пассажира. Через полчаса диспетчер попытался выйти на связь, однако ответа не получил. В шесть часов утра машина была обнаружена в районе Октябрьского моста. Салон автомобиля был залит кровью, однако самого пострадавшего обнаружено не было, его нашли позже, в районе мукомольного комбината. Пострадавший получил серьезнейшие ранения и в настоящее время пребывает в реанимации. Источник в полиции сообщил нашему корреспонденту, что ни деньги, ни личное имущество потерпевшего не были похищены. Кроме того, источник сообщает, что сегодняшний инцидент по почерку напоминает случай, имевший место в лесном институте на днях, когда неизвестный напал на уборщицу и попытался выбросить её с третьего этажа. Полиция обращается ко всем, кто имеет какую-либо информацию об этих случаях, и просит позвонить по телефону, указанному внизу экрана.

Значит, и уборщица тоже. А с виду женщина серьёзная была. И почему Коньково?

– Почему Коньково? – спросил Круглов. – Это же не Коньково…

Начался прогноз погоды, на завтра обещали мороз, без осадков, ясно.

Вообще, странно всё это, если покалечен таксист, то полиция уже должна быть здесь. Они уже должны отследить по заказу и должны приехать. Но почему-то не приехали… Почему Коньково? Если вызов зафиксирован оттуда… Но он ведь перезванивал! Он ведь спрашивал!

Витька потёр лоб, пошевелил пальцами левой ноги.

Надо понять, что происходит. В этом весь вопрос. Что случилось? Что за напасть? С чего всё это началось? Неужели с того, что он решил напугать эту Любку? Что он сделал такого? Съездил в Бухарово, запустил Блуп…

Но это ведь чушь. Звук, конечно, пугающий, но никакой это не Ктулху, это он для Сомёнковой наплёл, а звук этот он скачал с сайта «Страшные звуки мира», на самом деле это был всего лишь определённым образом обработанный боевой рык моржа. Немного добавили низких частот, и всё. С чего тогда? Он ведь никому ничего плохого…

А если это Пушкина? Та, у которой нервный срыв, та, которая в психушку на две недели загремела? Если она узнала и решила отомстить? Или кто-нибудь другой, он ведь по многим так прошёлся. И любой из них мог…

Любой из них мог напасть на таксиста? И выкинуть в окно уборщицу?

А что, если это… бука. Кто-то рассердился на него так, что напустил буку…

Книжка. Круглов вспомнил про книжку. «Бука», автор… какой-то Александр. То ли…

Витька постучал по голове. Ничего не припоминалось. Александр… Ладно с Александром, надо вспомнить, что там на обложке.

Он подёргал себя за волосы. Обычно это помогало, мысли словно всплывали из глубины, главное, дёргать покрепче.

Не помогло. Круглов намотал волосы на пальцы, потянул, раз, два, бесполезно. Память не пробуждалась, ладно, станем вспоминать по старинке. Что-то там было такое на обложке. Какое-то существо, тёмное, с тяжёлыми ногами, оно стояло… Круглов вдруг понял, что не помнит книжку. Ни обложку её, ни содержание, читал давно, наверное, ещё в шестом классе. Впечатление запомнилось хорошо. Три дня бессонницы, потом он подарил книжку соседке по парте, и его отпустило. Поэтому он эту книжку и выбрал.

Хорошо бы посмотреть.

Он захромал к себе в комнату. Надо посмотреть, в книжке должен быть ответ. Что это и как с этим справиться.

В этот раз ему удалось подняться на второй этаж быстрее – однако опыт, Витька переставлял костыли по ступеням и думал, что ближайшие два-три месяца ему придётся с ними подружиться, на разорванное колено, без всякого сомнения, наложат гипс – и здравствуй, Сильвер. А может, придётся ещё операцию делать – футболисты часто колени рвут, реабилитация шесть месяцев, не меньше. Шесть месяцев он будет хромать. С другой стороны, хромать – это мужественно. Загадочно. Можно заказать специальный железный корсет на ногу и хромать с пронзительным заржавелым скрипом, а ещё на уроках можно скрипеть – и не придерёшься ведь никак к больному человеку.

Круглов толкнул дверь своей комнаты. Полотно рассохлось и не поддалось с первого раза, пришлось проделывать сложную комбинацию по открыванию – опираться лбом о стену, подвисать на костылях, толкать плечом.

В комнате пахло водой. Витьке показалось даже, что это не запах – это сама вода висит в воздухе тонкой взвесью, врываясь в лёгкие с каждым вдохом…

А вдруг в этой влаге какие-нибудь бактерии вредные? Легионеллы, к примеру, они, кажется, в такой атмосфере как раз любят размножаться, будет он одноногий и с легионеллами, погань, конечно, зато название благородное, не стафилококк какой-нибудь там.

Дурацкие мысли. Круглов осторожно включил свет. Проводка немедленно заискрила, комната наполнилась неприятным электрическим звуком и вонью горелой пластмассы, Витька немедленно свет выключил. Короткого замыкания не хватало – и пожар устраивать не придётся, всё само подпалится. Но подсветиться не мешает… Он достал из-за печки керосиновую лампу.

В своё время он её просто так прикупил, для интерьера, зажигал только по большим праздникам, но вот и пригодилась. Керосиновая лампа «Антон Павлович», сделана в Китае. А керосин американский, в специальной оранжевой жестянке с электронным дозатором, двадцать первый век, однако. Круглов заправил лампу, зажёг. Комната осветилась колышущимся домашним светом, парень поглядел на стеллаж.

Книжки нет – на полке зияла прореха. Витька скрипнул зубами. Он отдал «Буку» Сомёнковой, весьма удачно он это сделал, ни одного экземпляра теперь не осталось. Посмотреть в Интернете!

Круглов включил «Мак», попытался выйти в Сеть, не получилось – телефонная линия не работала, а компьютер был подключён через модем. Он давно говорил отцу, что надо протянуть выделенку, но отец не соглашался. И вот теперь за это расплачивался он, Круглов. Отлично.

Ночь наступает. Надо подготовиться к обороне, что у нас для этой самой обороны есть?..

Витька стряхнул со стеклянного журнального столика дизайнерские изыски матери, освободил пространство. Надо собраться с мыслями. Что в доме есть колюще-режущего? Самое режущее у него уже имеется – меч, теперь колющее.

Есть патроны. Конечно, они винтовочные, не подойдут к отцовскому дробовику, но можно попробовать сделать самострел. Примотать патрон проволокой…

Слишком сложно. Может рвануть, не говоря уж о том, что непонятно, куда пуля полетит. Нет, от патронов с серебряными пулями толку никакого. Круглов достал их из кармана и зло зашвырнул за диван.

Подводное ружьё! Отец собирался съездить на Красное море, подайвить, пострелять разноцветных коралловых рыб, да так и не поехал, заработался, бедолага. Для подводного ружья не нужны патроны.

Пришлось идти в гараж.

Ружьё оказалось на месте. Но без гарпуна. Одно ружьё без патронов, другое – без гарпуна. Какой-то не приспособленный к выживанию дом, заходи кто хочешь, бери что хочешь. Как тут обороняться? Что вообще для обороны делают? Кажется, нападающих ошпаривают кипящим маслом…

Эта идея Витьке понравилась, и он поспешил, как мог, на кухню. Газ на кухне имелся, масло тоже, оливковое, подсолнечное и льняное. Он подумал, что оливковое, наверное, в силу цены, обладает большей убойной силой, достал две кастрюльки с длинными ручками, наполнил, включил газ.

Всё вроде. Теперь не промазать, плеснуть прямо в…

Запел звонок. Прерывистая электронная трель. Круглов радостно подпрыгнул. Наверное, мать, она постоянно забывала мобильник, то за диван его уронит, то на комоде оставит. Она его и сейчас забыла! Отлично, да здравствует женская забывчивость! Осталось только отыскать…

Звонок не прекращался, электронные свирели продолжали заливаться, настойчивые электрические птахи. Только это был не телефон.

Глава X

Визит

Кто-то звонил в дверь.

К ним редко приходили гости, вообще, можно сказать, не приходили, Витька почти не помнил, как звучит звонок. А сейчас вот вспомнил.

Звонок. В дверь. Гость. Или гости. Добро, как говорится, пожаловать.

Парень сжал меч, нажал кнопку домофона, спросил:

– И кто это?

Шорох и электрический треск, марсианские песчаные шёпоты.

– Ладно, посмотрим, кто там к нам пришёл, – пробормотал Круглов, – посмотрим…

Он подошёл к двери и вдруг понял, что не собирается открывать. Просто не в силах. То есть он не может даже нажать на кнопку.

Домофон зазвонил снова. Витька не выдержал, оторвал трубку, расплющил её о стену. Чтобы не звонил. Скрипнули ворота.

– Это от ветра, – тут же сказал Круглов. – Ветер, всего лишь ветер, всего лишь ветер постучал в дверь.

Аккуратно так, ноготком.

Витька отскочил назад, запнулся, упал, загремев костылями, чуть подвернул ногу, завыл.

Постучали уже настойчивей.

– Эй! – голос был знакомый…

Но какой-то другой при этом. Чужой.

– Эй, открывай! – потребовали из динамика. – Открывай, Круглов, тут холодно!

– А кто это? – спросил он, хотя теперь-то узнал кто, с трудом, но узнал.

– Я это, Аня.

Сомёнкова. Сомёнкова, но звучит не как Сомёнкова, что-то у неё там с горлом.

– Открывай, Круглов! Мне надоело тут уже торчать! Впусти меня!

Мгновенно вспомнились они, да, вампиры, которых необходимо обязательно впускать, а если не впустить – ни в жизнь не сунутся, будут висеть в воздухе, гипнотизировать из-за решёток, шептать, искушая…

Витька ухмыльнулся. Ага, как же, сейчас впущу.

– Я к тебе, Круглов, по делу, а ты ведёшь себя как придурок! Открывай! Тут темно уже!

«Вот именно – темно. Как стемнело, так и пожаловала. Или пожаловало. Пожаловал. Чтобы шагать. Вот Круглов его не впустит, а он ведь совсем не уймется, так и будет звонить, упрашивать, кидать на крышу камни…»

– Ладно, Круглов, ты меня разозлил, – вызов оборвался.

«Я её разозлил, – ухмыльнулся Витька. – Ну-ну, подождём, сейчас… Сейчас я тебя порадую». Он направился на кухню. Прибавил газ, поставил на конфорки кастрюли с маслом. Сейчас оно вломится, а он его маслицем кипящим. Судя по мировой культуре, это очень больно, граждане, политые кипящим маслом, становятся совершенно недееспособными.

– Открывай! – сказала Сомёнкова нервно.

– Зачем? – спросил Круглов.

– Ты что, Круглов, дурак?

– Нет. Поэтому и не открываю.

Сомёнкова пнула в дверь, Витька отметил, что несильно, как пинают все девчонки.

– У меня тут коньки, – сказала она. – Я тебе все окна повышибаю.

– Попробуй.

В дверь ударили железом. Бряк. С размаху. Затем ещё раз – бряк, бряк, бряк, с бешенством и со звоном, Круглов закрыл уши.

Брякали долго – парень видел, как подскакивает антибликовая крышечка на глазке. Когда крышечка замерла, он открыл уши.

– Круглов, ты надоел, – сказали из-за двери. – Ты очень мне надоел, Круглов. Я сейчас буду бить стёкла!

Про стёкла заорали, причём голосом уже узнаваемым, сомёнковским, он словно прорезался из-за ширмы, зазвенел в ушах.

– Открывай! – рявкнули за дверью. – Открывай, придурок, а то я сейчас башкой стучать буду!

Витька шагнул к двери. Он взялся за засов, подумал ещё некоторое время, затем сдвинул ручку, открыл замок. Дверь отошла, и показалась Сомёнкова. Злая и взъерошенная, она оттеснила Круглова и протиснулась мимо него в холл.

– Дебил, – сообщила Аня устало.

Она была в блестящем красном плаще с широким чёрным поясом, в резиновых, в цвет плаща, сапогах, через плечо сумка с коньками. Витька отметил, что всё это красно-чёрное ей очень шло. Хорошо Сомёнкова выглядела, никакая не булка, зря про неё стихи такие распространяют. Это, наверное, от коньков она такая, все фигуристки красивые…

– Чего уставился? – недобро спросила девушка. – Псих…

– Ничего. Просто…

– Просто… Я из-за тебя там три часа проторчала, околела вся. Можешь ножик, кстати, опустить, – разрешила она.

Круглов обнаружил, что стоит с поднятым мечом. Он стрельнул глазами в зеркало, убедился, что выглядит очень глупо, меч опустил.

– Теперь лучше, – Сомёнкова сняла плащ. – С тебя, кстати, Круглов, тысяча.

– Ага, – кивнул он и спрятал меч за спину. – А за что?

– За это.

Она продемонстрировала рукав плаща с большой – с кулак – рваной дырой.

– За это, голубчик. Пришлось через ворота перелезать, а они, знаешь ли, со штырями у вас. Теперь ультразвуком придётся зашивать. Гони тысячу!

– Сейчас? – тупо спросил Витька.

– Нет, послезавтра. Конечно сейчас.

– У меня нет сейчас, – сказал Круглов. – Слушай, у меня есть универсальный клей…

– Ласты себе склей, – посоветовала Аня. – А что тут у тебя происходит?

Круглов не ответил. Отступил, не выпуская из рук оружия.

– Ты бы хоть сесть предложил, джентльмен, – сказала она.

– Да, конечно…

Витька кивнул в сторону дивана. Сомёнкова прошлёпала к нему, села, вытянула ноги.

– Дверь закрой, – напомнила она.

Он кинулся к двери, задвинул засов, повернулся к девушке.

– Ты где была? – спросил он.

– Горло болело, – Сомёнкова потрогала себя за шею. – Сильно. Быструю ангину поймала. Мороженым объелась – на день рождения пригласили, жалко было отказываться. Пришлось дома просидеть, и сейчас ещё болит – хриплю, как лошадь. Всё равно секция не работает, у них карантин.

– Горло болит?

– Ага. Лечусь малиной, и вообще, знаешь ли. А ты тут, как я погляжу, развлекаешься? – Она покрутила пальцем у виска.

– Да…

– Что это с тобой? – Аня указала на ногу. – С лестницы свалился?

– Да, почти.

– Плохо выглядишь, – заметила Сомёнкова. – Ты что, не спишь совсем?

Она оглядела комнату.

– Да… Тут такое дело… – А почему я не мог до тебя дозвониться? У твоего телефона что, тоже была ангина?

– Спёрли в автобусе, – махнула рукой Аня. – Папаша чуть не убил. Вот, новый купила.

Она продемонстрировала Круглову дешёвый мобильник.

– Ясно. А почему тебя в школе не было? – спросил Витька.

– Я была.

– Была… Я проверял, ты ни в одном классе не учишься.

– Я учусь, – кивнула Сомёнкова. – Только в своей школе. Видишь ли, Круглов, мы с тобой ходим в разные школы.

Он почесал голову.

– А с чего ты взял, что я в твоей школе учусь? – усмехнулась Аня. – Я в двадцать третьей, на Монтажном.

– На Монтажном? – спросил Круглов.

– Ну да, на Монтажном, приходи в гости, тебе понравится.

– Приду… А ты сама… Ты чего явилась-то?

Сомёнкова прищёлкнула языком, покачала головой.

– Я же тебе говорю – купила новый телефон, восстановила симку. Как только симка заработала, мне пятнадцать эсэмэсок упало – что ты, милый друг, мне звонил. Я тебе дозвониться пытаюсь, а ты тоже растворился. Ну, что-то мне это не понравилось, я к тебе и решила заглянуть…

Круглов продолжал её разглядывать.

Как-то гладко она всё рассказывала, ровно у неё всё получалось. Горло заболело, телефон украли, всё как-то уж очень удачно, в одну копилку. И сейчас заявилась, между прочим, зачем-то на ночь глядя…

– Ты что так уставился? – насторожилась она. – Ты что, не узнаёшь меня, что ли?

– Узнаю…

– Круглов, я лучше пойду.

– Стихи расскажи, – попросил Витька.

– Какие ещё стихи? – Аня сильно потёрла виски. – Какие ещё стихи, Круглов?

– Ну эти, которые тебе не нравятся.

– Мне Маяковский не нравится, тебе его прочитать? Пожалуйста…

– Нет, – покачал головой Круглов. – Маяковского не надо, другие. Про булку.

Сомёнкова поднялась с дивана.

– Я устала, – сказала она. – Ты дурак, и ты мне надоел.

– Сидеть. – Он поднял меч.

– А то что, зарежешь меня? – Она потрогала пальцем меч. – Голову мне отрубишь?

Девушка отодвинула меч и направилась к выходу.

– Не уходи, – попросил Витька и бросил оружие. – Не уходи, Аня! Я тебя прошу!

– Да пошёл ты…

– Туда нельзя!

Круглов с трудом встал перед дверью.

– Почему туда нельзя?

– Потому! – Он почти взвизгнул. – Туда нельзя! Ань, я тебя прошу, не ходи!

Витька шагнул навстречу Сомёнковой.

– Не ходи! – повторил он. – Я прошу, не надо!

– Ладно, – Аня пожала плечами. – Хорошо…

– Стихи прочитай.

– Зачем?

– Пожалуйста, – сделал он умоляющее лицо. – Пожалуйста, Ань!

– Псих, – сказала она. – Ты псих.

– Ладно, я псих, псих, признаю. Прочитай, пожалуйста. Или ты их не помнишь?

– Помню. Помню! Вот!

Анна Сомёнкова похожа на булку,

Забытую в сумке на остановке.

Сомнительной свежести булку,

Да и движенья неловки,

Да и мысли несвежи,

Точно рубашки невежи.

Анна Сомёнкова похожа…

Нет, всё-таки булка.

– Ну что? – Аня покраснела почти как собственный плащ. – Доволен?! Доволен?!

Она опять шагнула к двери.

Круглов её удержал.

– Извини, – сказал он. – Извини-извини! Я просто должен был убедиться…

– В чём?!

– В том… Ну, не сердись, а?

– Болван, – вздохнула Сомёнкова. – Зачем я вообще с тобой связалась?! Толку никакого, Любка катается как ни в чём не бывало, а я туда-сюда…

Бах!

На кухне рвануло.

– Это что там у тебя? – поинтересовалась девушка.

– Масло…

Он совсем забыл про масло! Три литра в кастрюлях на газу.

Витька как мог быстро кинулся на кухню. Масло горело. От газовой плиты к вытяжке поднимался огненный смерч, возле раструба вытяжки смерч разлагался на несколько рукавов, каждый из которых в свою очередь расползался по потолку и стекал по стенам. И стены уже тоже горели. Огонь распространялся по дорогим филиппинским обоям… Или это были дорогие фиджийские обои, он не помнил, горели они очень и очень славно, с ароматным тропическим треском.

Круглов растерялся. Он никогда не имел дела с пожарами, максимум, что ему приходилось тушить, – это мангал на пикнике. Кажется, надо было забрасывать огонь песком…

Пожар развивался. Мама уже три года страдала дизайнерскими грёзами, поэтому кухня изобиловала горючим материалом. Кресло-качалка, плетёное из жёлтой соломы, оно уже пылало. Ширма в восточном стиле, склеенная из рисовой бумаги и разрисованная драконами и розами, полыхала особенно весело. Винтажные шторы, собранные из старых лоскутных одеял, – эти почему-то горели не очень.

Со штор Витька и начал, сорвал их и принялся лупить по стене.

Усилия увенчались результатом, противоположным ожидаемому, – вместо того чтобы сбить огонь, он его, напротив, раздул. Да и шторы тоже разгорелись, парень додумался их скомкать и запихнуть в посудомоечную машину.

Огнетушитель – как он мог забыть!

Круглов нырнул за посудомоечную машину, вытащил огнетушитель…

Как им пользоваться-то?

– Окна горят! – крикнула из-за спины Сомёнкова.

Жалюзи, прикрывающие стёкла, плавились. Вообще-то они должны быть огнестойкие, успел подумать Витька. Но жалюзи не были огнестойкими – в центре образовалась быстро расширяющаяся дыра, пластик горел и стекал на пол огненными ручейками. И натяжной потолок начал плавиться, причём некоторые капли падали не только на пол, но и на самого Круглова. На плечи, на голову. Это было не особенно больно – похоже на воск. Только вот пластик быстро застывал, запутывался в волосах и прилипал к одежде, одежду выкинуть, волосы сбрить…

Огнетушитель не работал. Витька сделал всё так, как изображалось на картинке: выдернул кольцо, дёрнул за рычаг. Потрясти, что ли? Он потряс баллон и на всякий случай треснул его об угол кухонного гарнитура. Столешница раскрошилась в мелкий прах, огнетушитель не сработал. Круглов бросил огнетушитель на пол. Огонь полыхал наверху и сползал вниз по стенам. Сомёнкова ойкнула и выскочила из кухни.

Стало жарко, над мойкой начала с треском стрелять плитка, противопожарная система не сработала – из-за протечки в трубах не осталось воды.

А Витька всё стоял и не знал, что делать. Кухня резко наполнилась дымом, парень закашлялся, закрыл глаза и попытался выбраться в холл, наткнулся на буфет, стукнулся головой об дверцу. И тут же его уронили на пол, накрыли чем-то плотным. Сомёнкова. Сняла чехлы с кресел, они толстые, непрогораемые наверняка. Умная… А вначале дура дурой, успел подумать Круглов.

Аня направилась к стиральной машине.

– Ты что, постирушки затеяла? – поинтересовался Круглов из-под чехла.

Зачем ей стиральная машина?..

Девушка просунула руку за машину.

– Ты что, Анна? – тупо спросил Круглов. – Надышалась, что ли…

Она вытащила из-за машины гибкий шланг подводки. Открыла кран, из шланга ударила струя воды, Сомёнкова направила её на стены.

Мощно, устало подумал Витька. Это она мощно. Свежий взгляд и прочее-прочее. А она ничего вообще-то, на коньках катается. Этот вид спорта требует от человека мужества…

Девушка прижала шланг пальцем, и вода теперь била не сплошной струёй, а разбрызгивалась, пожар стремительно отступал.

– Браво, – сказал Круглов. – Сомёнкова, похоже, ты теперь девушка моей мечты… Избу на скаку остановишь, горящую лошадь убьёшь, как классик завещал. Слушай, Сомёнкова, выходи за меня замуж, я тебе лыжи ещё куплю…

– У меня есть лыжи, – ответила она.

– О! Вон там ещё, в правом углу, ад прям-таки в поднебесье…

Аня направила струю на правый угол, через минуту пожар был потушен. Девушка перекрыла воду.

Кухня выглядела ужасно.

Обои выгорели почти до потолка, плитка, покрывавшая стену над мойкой, потрескалась. Итальянский буфет из ценных, насколько помнил Витька, пород дерева обуглился по углам. Сверху свисали ошмётки выгоревшего натяжного потолка. Капли расплавленного пластика покрыли пол пятнистым узором, на всех предметах блестел жирный налёт. Разгром, однако.

Круглов сбросил с себя чехол, попробовал подняться на ноги. Без костыля и по масляному полу, само собой, не получилось, подоспела на помощь Сомёнкова, парень забыл про гордость и позволил себе помочь.

– Прелестно. – Она достала из холодильника банку с газировкой, покатала её по лбу. – Выглядит… Что надо. У вас тут теперь ремонту… Капитальный надо, короче.

– Отец и так собирается, – махнул рукой Витька. – Заодно и кухню.

– Да… – Аня открыла лимонад, стала пить. – Это всё вдохновляет. У нас однажды на кухне банка сгущёнки взорвалась, всё забрызгало. Мы потом полгода со стен ириски соскребали, очень вкусно было.

– Тут ничего не соскребёшь. Хотя можно попробовать, однако.

– Без меня.

– Без тебя, без тебя… – пропел Круглов.

В голове разливался масляный смрад, тошнило и покачивало, Круглов достал из холодильника лимон и принялся жевать.

– Очень удачно ты зашла, Сомёнкова, – сказал он сквозь брызги. – Весьма. Сейчас оно всё и начнётся.

– Что?

– То. Настоящее паранормальное вторжение. Сейчас оно начнёт вторгаться, я уже знаю. Сначала шаги – топ-топ-топ, идут мертвецы…

– Да ты, как я погляжу, надышался, – нахмурилась девушка. – Бредишь, однако.

– Только тобою, пупсик…

Аня прихватила Витьку под руку и потащила в холл, сгрузила на диван.

– Оно уже идёт, – заверил Круглов. – Чуется поступь.

– Чья?

– Буки. Он за мной почти с самого начала бродит. Знаешь, я пошёл за Любкой последить в древесно-стружечной академии и уснул…

– Может, тебе это всё приснилось? – спросила Сомёнкова. – Такие сны бывают…

– Нет, это не сон! Я точно всё видел! Там уборщицу в окно вышвырнули, – сказал он.

– А, понятно.

– Я тебе точно говорю, всё так и было, – произнёс Витька. – Оно приходило за мной… Оно охотится, едва не убило меня…

Он попытался встать.

– Лучше лежать! – приказала Аня. – Тебе сейчас вставать нельзя, неизвестно, насколько ты надышался. Конечно, лучше бы «Скорую» вызвать в таких случаях.

– Попробуй, пупсик, – ухмыльнулся Круглов.

– Хватит меня пупсиком называть, – сказала Сомёнкова. – Мне не нравится.

– А как тебе нравится? – ухмыльнулся парень. – Крошка? Крошка моя, люблю тебя… Давай, звони в свою пещеру… То есть в «Скорую». Звони, звони.

Она достала телефон, набрала «сто двенадцать».

– Не работает… – сказала Аня. – Странно, обычно «Скорая» всегда доступна…

– А у меня недоступна, – заявил Витька с какой-то особенной гордостью. – Понимаешь, это такая штука… Чёрная дыра, горизонт событий, всё, что туда попадает, – назад никогда не возвращается. Здесь тоже. Я уже четыре… то есть два… несколько дней здесь сижу, сижу и никак не могу никуда выбраться.

– Я вызову такси.

– Нет! – рявкнул Круглов. – Такси не надо! Я вызывал! Такси сюда не приезжает!

– С чего бы это?

– С того. То есть такси приезжает, но не сюда…

– А куда?

– Сюда, только тут оно его уже поджидает!

– Кто кого? – уточнила Сомёнкова.

– Оно. То есть он. Бука.

– Бука, ага. Ладно, если «Скорая» не работает, я вызову такси.

Она стала перебирать номера в записной книжке.

– Ага! Вот! Сейчас…

Аня приложила трубку к уху и стала ждать. Витька ухмылялся и выпускал пузыри из левой ноздри.

Сомёнкова хмыкнула, нажала отбой. Набрала другой номер. С тем же результатом.

– Я же говорил, – парень кивнул на аппарат. – Тут ничего не работает. Мёртвая зона. Магнитная аномалия.

Сомёнкова выразительно постучала себя по голове.

– Дурак ты, Круглов, – сочувственно сказала она. – Мёртвая зона, аномалия… Это у тебя в башке аномалия. На солнце вспышки, вот и вся твоя мёртвая зона. Ещё позавчера объявили, что протуберанцы приближаются.

– Протуберанцы… – усмехнулся Витька.

– Они самые, – девушка указала пальцем в потолок. – Бушуют протуберанцы. Ладно, подождём. Солнечный ветер кончится когда-нибудь, и дозвонимся.

– Солнечный ветер… – Круглов понюхал воздух. – Да, когда-нибудь кончится, наверное.

– А ты, я вижу, подготовился к обороне, – ухмыльнулась Аня. – Собрался лить на врагов кипящее масло и кидать булыжники. Булыжников-то припас?

– Нет… Только тут ничего смешного.

– Да уж, – она зевнула. – Тут ничего смешного. Слушай, а у тебя раньше ничего такого… – Сомёнкова опять покрутила пальцем у виска. – Завихрения там разные, моя мёртвая бабка ко мне с утра пришла, а? Ничего такого не замечал?

– Нет.

– Ну, это ни о чём ещё не говорит, всё это может приключиться совсем внезапно.

– Да я не псих, – заверил Круглов.

– Все так говорят.

– Ясно. А чем всё, кстати, закончилось? – спросил Витька.

– Что закончилось? – не поняла Аня.

– Книжка. Я уже не помню, давно читал. «Бука» чем закончилась?

Девушка посмотрела в потолок, сделала вид, что вспоминает.

– Не помню точно, – сказала она. – Что-то там… Вроде бы главный герой куда-то уезжает. В Новую Зеландию, вот, по хоббитовским местам.

– По хоббитовским местам?

– Ага. Ну, помнишь, как в кино – статуи, озёра, речки с молочной водой. Короче, в глубины руд.

– А мне казалось… – Круглов потёр виски. – Мне казалось, что его…

– Нет, – возразила Сомёнкова. – По хоббитовским местам. Отстань, а?

Она поднялась с дивана и принялась бродить по гостиной.

Глава XI

БЗВ

– Реквием, говоришь? – улыбнулась она.

– Да. Всё один к одному. Меня точно в воронку засасывает. Обязательно что-то происходит нехорошее. Просто на каждом шагу. Вот даже та кровь…

– Какая ещё кровь?

– Я тебе говорил, отец кого-то сбил ночью… Кого-то… Мы думали, что это бродяга, искали его по кустам… А на бампере кровь осталась, так я её собрал платком…

– Зачем? – удивилась Аня.

– Анализ хотел сделать. Вообще, хотел сначала ДНК определить, но в нашем городе это сложно. А у меня приятель, он в биологии хорошо разбирался, я к нему заехал.

– И что?

Витька потыкал пальцем колено, оно было твёрдое и горячее, палец упруго отскакивал, как от резинового шара.

– Может, лёд приложить? – предложила Сомёнкова.

– Поздно, – отмахнулся он. – Лёд сразу прикладывают, теперь бесполезно уже. И лекарств нет… А, ладно.

– А что случилось-то? Ну, с кровью? Ты сделал анализ?

– Не знаю. Понимаешь, я пришёл к этому челу, а у него собака здоровенная, смерть-терьер какой-то. Вот мы стали смотреть на эту кровь в микроскоп, и Ботан…

– Кто?

– Ботан, ну, биолога так звали, он определил, что это не человеческая вроде бы кровь, хотел по Интернету посмотреть чья, а тут этот его пёс взбесился. Вышиб дверь, влетел…

Парень замолчал.

– На тебя набросился? – подсказала Аня.

– Нет… То есть мне сначала показалось, что он сейчас в горло вцепится, а он перепугался.

– Кого? Тебя, что ли?

– Не знаю… – Круглов снова пощупал колено. – Не знаю, Ань, мне показалось, что он это… ну, крови этой испугался.

– Крови?

Он кивнул.

– Она какая-то необычная была, с виду даже, это и Ботан отметил. Такая, чересчур яркая, что ли. И высохла не так, как обычная кровь высыхает. Знаешь, у собак ведь особенное чутьё, пёс, наверное, в этой крови что-то услышал.

– Что он в ней услышал? – не поняла Сомёнкова.

– А чёрт его знает… Что-то. Он, короче, взбесился и попытался в окно выпрыгнуть. А потом…

Витька замолчал.

– Что потом?

– Потом он лапу себе попробовал отгрызть, – негромко сказал он. – Это жутко так… Ботан его усыпил.

– Совсем?!

Парень пощупал другое колено, сравнил его с больным.

– Не, не совсем. Снотворное вколол просто, чтобы успокоился. А я ушёл сразу, сама понимаешь, страшно. Потом Ботану звоню – а он меня подальше послал и велел не приходить больше. Вот так.

– Так значит, ты так про кровь и не узнал?

– Не. Вот такая история. Неспроста всё это.

Аня ничего не ответила, не знала что.

– Собака с ума сошла… – Круглов поёжился. – Я потом поглядел в Интернете про такие случаи, ну, когда лапу себе отгрызть пытаются…

– И что?

– Ничего хорошего, даже рассказывать не хочется. А, ещё всё молоко скисло дома.

– Молоко и так всё время скисает. Это специально задумано – чтобы люди его чаще покупали. Если молоко скисло – это не значит, что у тебя вокруг дома бродит аццкий сотона. Знаешь, чёрная кошка иногда всего лишь чёрная кошка.

– Это всё знаки, – возразил Витька. – Что со мной не всё в порядке…

– Это точно, – кивнула Сомёнкова. – С тобой точно не всё в порядке, дружочек. Тебе надо в отпуск съездить, куда вы там обычно ездите?

– Послушай, Ань, тут другое. Это ведь хуже. Я думал, что это Любка твоя решила со мной разобраться, но она не похожа…

– А раньше? – спросила девушка. – Ты же, насколько я понимаю, не только с Любкой? Пушкина, например?

– Какая Пушкина? Пушкина своей сестре троюродной слабительное в кофе сыпанула, а сказала, что колдовство. А я там просто с мрачным видом постоял. И сестра её не в психушке совсем, а в инфекции лежала три дня с подозрением на сальмонеллёз…

– А до неё?

Он почесал голову.

– Да ерунда полная, я костюмы к Хеллоуину придумывал. Ну, пару розыгрышей там, привидением наряжались, клип дурацкий сняли… Ничего страшного. Честно! Я не знаю… А ты как, Любку пугать-то передумала?

– Да. Я её это… простила.

– Смотри-ка ты…

Круглов оглядел холл. По стене полз лёд – вымораживалась вода. Отец увидит – расстроится. Если стена промёрзла, то и трубы, наверное, скоро полопаются. Зиму тогда здесь не пережить.

– А может, всё это случайности? – предположила Аня. – Ведь каждый факт можно как-то объяснить…

– Не каждый, – сказал Витька. – Далеко не каждый. Кто со мной, по-твоему, в темноте разговаривал? В лесу?

– Тебе послышалось. В лесу что только не послышится.

– А телефон? – спросил он. – Что с телефоном? По телефону мне тоже послышалось?

– Пранкер, допустим. Слыхал про таких? Жлобы, им скучно, они звонят по телефону и издеваются над ответившими. Над тобой могли пошутить.

– Кто? – Круглов уставился на Сомёнкову.

– Что опять на меня уставился? Это не я. Зачем мне так шутить?

– А вдруг ты тоже ненормальная?

Она вздохнула.

– Так можно подозревать кого угодно.

– Но он на самом деле ходит! – почти выкрикнул Витька. – Я видел его у дороги!

– Возле поворота? – уточнила Аня. – Там, где дерево?

– Ага…

– Так там кто-то одежду выкинул! Я сейчас шла, тоже перепугалась – какие-то идиоты взяли и на сучья пальто драное привесили. Так что это всё твои страхи.

– Мои страхи?! Да я вообще никого не боюсь.

– Да-да, как же, никого. Только старого плаща.

Круглов замолчал.

– А что, если над тобой кто-то действительно решил подшутить? – спросила она.

– Подшутить? Зачем?

– Ну, мало ли… Розыгрыш такой.

– Розыгрыш?

– Ага, – кивнула Аня. – Ты вот боишься, а они всё на видео снимают.

– Кто? – тупо спросил парень.

– Откуда я знаю? Может, родители.

Он расхохотался. Представить, что всё это затеяли его родители, он не мог. С какой целью? Сомёнкова тоже это поняла, кажется.

– А вдруг они тебя так вылечить хотят? – предположила она. – Вдруг это такая терапия?

– Терапия… – Витька пощупал лоб. – Терапия. А от чего лечить-то меня?..

Она пожала плечами.

– Кто тебя знает? Я с тобой недавно дружу, а они давно уже. Может, ты псих, а, Круглов?

– Я, конечно, псих, но не до такой степени… – растерянно пробормотал он. – Мне кажется…

– Это тебе так кажется. Тебе кажется, что ты абсолютно нормален, а на самом деле это не так. На самом деле ты, может, глубокий параноик. Может, ты по ночам бродишь? Лунатик ты.

– Я не лунатик, – возразил Круглов.

– Ни один лунатик не знает о том, что он лунатик. Ты думаешь, ты на скрипочке, значит, играешь…

– Я не играю.

– Это к слову, – пояснила Сомёнкова. – К слову. Ты, значит, на скрипочке днём играешь, а ночью по крышам шастаешь. Ты лунатик, а твои предки собираются тебя излечить современными методами – запугать так, чтобы ты по ночам и не думал подниматься. Может, всё это психологи твоим родителям насоветовали? А что, похоже – ни папки, ни мамки дома-то нет. Может быть, они сейчас как раз сидят где-нибудь в кустах…

Витька огляделся, Аня продолжала:

– А что? Знаешь, какие психологи есть? Вот у моей тётки девочка очень боязливая была – ну, ты знаешь, наверное, темноты боялась, Кощея Бессмертного, Огневушки-Поскакушки там. Так вот, психолог велела бороться со страхами другими страхами. Например, страшными сказками. И мама стала читать своей дочке…

– «Сказки про ведьм», – угадал он.

– А ты действительно знаток, – улыбнулась девушка. – Вот именно, «Сказки про ведьм», «Крабат – ученик колдуна», «Гундыр», ну и всё такое разное. Так вот, девчонка пряталась от страха в ванной, а мама садилась под дверь и читала сказки громким голосом. Может, и твои родители так действуют?

– Вряд ли, отец не любит психологов…

– Может, ты сам…

Погас свет. Раз – и темнота. Перед глазами некоторое время покачивались огненные пятна, Сомёнкова потёрла глаза.

– Что это? – спросила она.

Круглов промолчал.

– Что такое? – повторила девушка.

– Свет пропал, – сказал Витька.

– Ты открыл мне глаза.

Свет пропал, но тем не менее было всё прекрасно видно из-за луны. И стены светились неприятно розовым.

– Круглов, это ты подстроил? – спросила Аня. – У тебя счётчик с таймером, так?

– Нет у меня никакого таймера…

– А почему тогда свет погас? – зевнула Сомёнкова.

– Это он, – негромко сказал Витька. – Это он. Он пришёл.

– Кто он? – спросила девушка. – Кто? Опять Бука? Хватит. До Хеллоуина ещё далеко, а костюмы я сама делаю. Это ледяной дождь наверняка, по телевизору говорили. Лёд налип на провода, вот всё и обрушилось.

– У тебя на всё есть объяснения, – усмехнулся Круглов.

– Ладно. А какие объяснения есть у тебя? Бука? Это всё твои выдумки. И книжки такой нет, между прочим, где ты её взял?

– Есть, – возразил он. – Книжка есть, просто упоминание о ней в Интернете стёрли.

– Как в Интернете можно что-то стереть? – спросила она шёпотом.

– Ты не знаешь, есть такие особые программы… – Витька тоже перешёл на шёпот.

– Это программа выключила свет? Или Бука, демон мести?

Про демона Сомёнкова пропела зловещим голосом.

Что-то грохнуло по крыше, скатилось по железной черепице и упало на землю.

– Это… – Она поморщилась.

– Это значит, что началось.

– Я погляжу, тебе совсем не страшно, – сказала Аня.

– Не страшно. Мне совсем не страшно – я ведь не один. Страшно, когда один, а так…

За окном мелькнула тень. Девушка вздрогнула.

– Кто это?

– Наверное, летучая мышь, – сказал Круглов. – Или сова. – Он хихикнул. – Или плащ. Тот самый, с дороги, – он ожил и теперь расхаживает.

– Хватит, ладно?

Витька услышал, что Сомёнкова напугана.

– Хватит дурацких шуток, – попросила она. – Знаешь, мне уже как-то не по себе…

– Ты это расскажи психологу-психопату, – усмехнулся парень. – Психологи, они…

Зазвонил Анин телефон, модная в сезоне испанская песенка про застенчивого крокодила.

– Ну вот! – сказала она. – Вот и всё, протуберанец остыл. Связь появилась. Мне звонят…

Девушка приложила трубку к уху.

– Осторожно! – Круглов хотел перехватить её руку, но не успел.

Она приложила трубку к уху.

– Да? – спросила Аня. – Говорите! Почему вы молчите? Если это глупая шутка, то…

Сомёнкова замолчала. Нос у неё задёргался, затем она отдёрнула трубку. Ухо было красным, точно к нему прикладывали не телефон, а раскалённую сковородку. Глаза у неё скосились к переносице, она поплыла в сторону и шлёпнулась бы, наверняка шлёпнулась бы, но Витька успел подскочить и поймать её.

Аня была без сознания. То есть не без сознания, а в припадке, она колотилась, дрыгала ногами, глаза уползли под лоб, рот перекосило. Кроме того, она прокусила губу и брызгалась теперь кровавой слюной. Круглов осторожно уложил её на пол. Он никогда не имел дела с припадочными, кажется, им надо вставлять ложку в зубы – чтобы язык себе не откусили. Или чтобы он не завалился в гортань, совершенно точно парень не помнил. Попрыгал на кухню, схватил ложку. Представил, как будет вставлять её в зубы Сомёнковой, как они начнут крошиться…

Витька открыл холодильник. Газировка. Отец любил газировку во всех её видах, ещё с детского сада. Лимонад с батоном – самое вкусное, что есть на свете, всегда говорил отец. Однажды Круглов попробовал, и его едва не стошнило. Но газировки было много.

Он схватил банку с вишнёвым крюшоном и вернулся в холл. Аня продолжала трястись на ковре. Это было…

Уже не страшно. Это был настоящий ужас. Левую ногу у неё начало выворачивать в колене, пальцы на руках крючились, зубы кусали язык. Лунный свет приобрёл синюшный оттенок, и от этого было ещё хуже. Витька приблизился, взболтал банку, дёрнул за язычок, в лицо Анны ударила шипящая холодная газировка. Сомёнкова попыталась увернуться, но он не отпускал её, поливал и поливал. Аня изогнулась в последний раз и замерла.

Дышала спокойно. Глаза закрылись. Пальцы выпрямились.

– Что это было? – прошептала она.

– Не знаю, – ответил Круглов. – Ты ответила на звонок. Ты что-то услышала?

Сомёнкова села, поправила кофту.

– В чём это я? – спросила она. – Я мокрая какая-то… Ты чем меня полил? Круглов, ты дурак…

– Вишнёвый крюшон, – объяснил парень. – Понравилось?

– Нет.

Она стала отряхиваться и ругаться – крюшон был сладкий и липкий.

– Что ты там услышала? – повторил Витька.

– Где?

– Анна, не тупи. По телефону.

Девушка потрогала ухо, отдёрнула руку.

– Болит, – сказала она. – Как кислотой помазали…

– Что ты там услышала? – повторил Круглов.

– Ничего, – ответила Сомёнкова. – Там была…

Она поглядела на телефон. Лицо у неё начало скашиваться…

– Ещё лимонада? – спросил Витька.

– Нет. Просто там… Я не знаю!

Аня заплакала.

– Я не знаю! – заорала она вдруг. – Не знаю! Не знаю! Не знаю!

Витька плеснул в неё остатками из банки.

Сомёнкова замолчала.

– Не знаю… – повторила она уже негромко. – Там… Убери его!

Она указала на мобильник.

Телефон продолжал лежать на ковре, погрузившись в мягкий ворс.

– Я его больше не возьму, – сказала Аня. – Не хочу…

Круглов осторожно пнул мобильник за диван. Они сидели на полу в холле, глаза привыкли к темноте, Витька оглядывал холл. Стены за эти дни промёрзли окончательно, по обоям темными прожилками струился лёд, отчего парню казалось, что по стенам поползли вены. Сомёнкова кашляла. У неё болело горло и голова, Круглов схромал на кухню и принёс воды. Попили.

– Что делать будем? – спросила девушка. – Мне уже домой надо давно, родители меня прибьют…

– Лучше не выходить, – сказал Круглов. – Поверь, лучше отсюда не выходить.

– Почему?

– Тебе одного телефона мало?!

– Нет… – Аня потрогала ухо.

– Лучше досидеть до утра. К тому же я… – Он похлопал по ноге. – Я вряд ли далеко уйду.

Витька поднялся.

– А вообще…

Он поглядел часы с фосфорными стрелками.

– Скоро уже… – сказал он.

– Что скоро?

– Двенадцать. – Круглов указал на часы. – А потом всё начнётся по-настоящему.

– По-настоящему?

– Ага.

Он подал Ане руку. Она поднялась с пола.

– Я тупо устал, – сказал парень. – Очень и очень устал. Я ничего не соображаю… то есть плохо соображаю, как на морозе… Он с каждым днём подходил ближе и ближе, сегодня он будет здесь.

– Почему?

– Потому что полнолуние. – Витька указал на окно. – В полнолуние они всегда… активные.

– Так это Бука? – еле слышно произнесла Сомёнкова.

– Нам понадобится свет, – не ответил парень. – Свечи, лампы, факелы. У меня есть лампа, наверху там. Керосиновая.

– Хорошо, – кивнула Аня.

– Надо сходить. Я с такой ногой… Три часа буду туда и обратно.

– Я, что ли, должна?

– Ага.

Она помотала головой:

– Нет. Нет, я не хочу…

– Лампа стоит рядом с печкой, ты помнишь? Там лампа и ещё… Канистра. Канистра с керосином, небольшая, три литра. Зажигалка на печке.

– Я не хочу, – покачала головой Сомёнкова.

– Тогда мы будем сидеть здесь в темноте. Они любят темноту.

– Кто?

– Они, – ответил уклончиво Круглов. – Все эти… Нужен свет. А я схожу в кладовку пока.

Девушка молчала.

– Аня, нужно сходить за лампой, – попросил Витька.

– Ладно.

Он наклонился, поднял меч и вручил Ане.

– Он очень острый, – сказал Круглов. – Если что – кричи.

– Закричу, – пообещала Сомёнкова.

Она направилась к лестнице.

– Давай поскорее.

Девушка кивнула. Лесница немилосердно скрипела.

Витька подтянул к себе костыль и похромал в кладовую.

Фэншуй. Он открыл дверь и возблагодарил идиотское увлечение женщин восточной экзотикой. Он нащупал большую рождественскую свечу, зажёг. Воск был пропитан лёгкими золотистыми блёстками, свеча горела, создавая вокруг себя золотой ореол из танцующих тёплых пылинок, красиво, однако. Круглов стал осматривать полки. В кладовке у матери хранился запас масляных лампадок, свечей и благовоний. Он взял корзинку и стал сгребать в неё всё, что могло гореть и светиться. Свечей набралась почти полная корзинка, на всякий случай парень забросил внутрь ещё бенгальских огней. Фейерверки, те, которые купил отец к праздникам. Драконы, змеи, дикие шары, он их тоже прихватил.

Дверь. На ней висела старая палатка, брезентовая, с ней отец ходил в походы в восемьдесят дремучем, Витька отодвинул палатку в сторону. Запасной выход. На случай пожара. На случай… На всякий случай. Выход был замаскирован под дровяной сарай, пристроенный к задней стороне дома рядом с шашлычной беседкой.

Побрёл в холл, по пути он, как водится, запнулся, рассыпал светильные принадлежности и долго их собирал, а потом решил не подниматься, добираться до гостиной ползком.

Он ожидал встретить Сомёнкову, она должна была уже спуститься из его комнаты с лампой… Её не было. Девчонка, их как за смертью посылать…

Круглов сплюнул через левое плечо и увидел часы. Без двадцати двенадцать. Стрелки не сдвинулись ни на минуту. Часы стояли. Витька понял, что он не знает, сколько времени. Сколько его прошло…

Минут двадцать? Чтобы подняться по лестнице и спуститься обратно, понадобилось бы гораздо меньше.

– Анна! – позвал он.

Парень знал, что ответа не будет, он засунул в карманы несколько свечек, взял поудобнее праздничный горящий светильник и полез наверх.

На втором этаже было совсем темно – в коридор не выходили окна. Круглов остановился на лестнице и зажёг ещё одну свечку. Зелёную, дурацкую, с завитушками и мишками вокруг. Поднялся в коридор.

– Анна…

Голос запрыгал между стенами, потонул в сырой бумаге.

– Анна! – сказал Витька уже громче. – Анна, ты где?!

Пламя свечей колыхнулось от сквозняка.

Дверь в комнату приоткрыта, за дверью темно, темнота как-то выдавливается в коридор. Круглов знал, что это всего лишь оптический эффект, но всё равно неприятно. Стоило прихватить биту, их мать тоже запасла зачем-то, взять хотя бы под мышку… А так…

А вдруг Сомёнкова свихнулась? Сейчас как выпрыгнет, как выскочит, а у неё, между прочим, самурайская сабелька повышенной остроты, посечёт так, что лапши не соберёшь по закоулочкам.

Витька сделал осторожный шаг к двери. Из щели тянуло ощутимым холодом, он подумал, что Аня выпрыгнула в окно. С перепугу.

Он с трудом, через боль, наклонился, поставил свечку на пол. Надо входить… Толкнул дверь.

Комната была пуста, Сомёнковой он не увидел – прямо посреди валялась опрокинутая керосиновая лампа. И светло. Из коридора казалось, что здесь непрогляд, а на самом деле светло, луна сквозь окно так и шпарит, видно почти как в белую ночь. Погасил свечку, чтобы не мешала.

– Ты здесь, Аня? – спросил он.

Куда она могла запропаститься…

– Ты где?

Единственное место, куда могла спрятаться Сомёнкова, – под кровать, она что, под кровать забралась, что ли?..

– Анна! – позвал Круглов – Ты где, Анна?

Тихо. Только шорох за печкой, вряд ли Сомёнкова смогла спрятаться за печку, она ведь совсем не тараканьих размеров…

Неприятный такой шорох, скребучий, возится кто-то там.

Борька. Сверчок, выбрался опять, хитрюга, теперь страха наводит.

Витька поднял лампу и стал её заправлять. Остро запахло керосином.

Весело, думал он. Через край просто, по дому бродит фигуристка с катаной…

– Виктор!

Круглов вздрогнул.

– Виктор, я здесь!

Точно ведь, под кроватью! Он с трудом опустился на пол, осторожно приблизился к койке.

– Ты что? – спросил парень. – Зачем сюда забралась?

– Оно здесь, – прошептала Сомёнкова.

Блеснул меч, она вцепилась в оружие, глаза выпучились от страха, Витька отметил, что вид у неё совсем анимешный – глаза большие и клинок, в другой ситуации бы посмеялся.

– Оно здесь, я его видела! Там стоит, у ворот!

Круглов повернулся на живот и пополз к окну, аккуратно, стараясь не греметь забранной в шины ногой и костылём.

– Ты куда?! – захлебнулась Аня. – Не ходи! Не ходи! Мамочка, зачем я с тобой связалась…

– Тише ты! – Витька пригрозил кулаком. – А то услышит!

Он подполз к подоконнику, взялся за батарею. Та оказалась холодной, ледяной, парень подумал, что трубы придётся, видимо, менять, и стал медленно подтягиваться. Встать на колени он не мог из-за ноги, поэтому пришлось подняться в полный рост.

Двор был виден отлично. Газон до забора, канадская ярко-зелёная трава. То есть она это под снегом зелёная, а в заморозок похожа на серебристый мох, блестит на свету и ломается под ногами. Отец недавно стриг, газонокосилку специально купил, чтобы в порядке поддерживать, а теперь пожухнет, заморозок никакая канадская растительность не перенесёт. Никого вроде.

Ворота. Ажурная ковка, произведение искусства, убрана стальными розами.

Круглов сощурился. Забор создавал зону тени, метра два, не больше, в этой тени…

Тоже никого. Даже кирпичи, из которых забор сложен, видны, и всё.

– Нет никого вроде, – сказал он. – Совсем. Ты говоришь, он стоял за воротами?

– Он стоял с этой стороны! – с ужасом прошептала Аня. – С этой!

Витька шагнул назад.

– Он внутри! – продолжала Сомёнкова. – Мамочка…

– Он в дом не войдёт, – сказал парень. – Нет, не войдёт…

Он совсем не был в этом уверен.

– Мама, мама, мамочка… – причитала Аня под кроватью.

Круглов опустился на пол, подполз к ней.

– Вылезай, – сказал он. – Вылезай, нам надо вниз спуститься.

– Не хочу, – помотала головой девушка. – Я тут хочу…

– Вниз! – сказал настойчиво Круглов. – Вниз давай!

– Нет. – Сомёнкова задвинулась глубже, прижалась к стене. – Нет, я не вылезу!

– Говорю, пойдём отсюда, – он протянул руку. – Внизу лучше…

Топ.

Кто-то во дворе сделал шаг.

Аня прокусила губу, потекла кровь.

– Аня! Вылезай!

Но Сомёнкова растопырила локти и выставила перед собой меч, Витька понял, что просто так её не вытащить.

Топ.

– Мама…

Девушка заплакала.

– Я не хочу… – всхлипывала она. – Зачем я сюда приехала… Зачем всё это…

Круглов дотянулся до канистры с керосином, скрутил крышку.

– Сейчас я вылью его на пол, – пообещал он. – Керосин чёртов. Тут два с половиной литра, между прочим. А потом подожгу, вот здесь у меня зажигалка. Как тебе это?

– Не надо…

Он капнул на пол керосина.

– Тогда вылезай.

– Я не хочу…

Витька чиркнул зажигалкой. Сомёнкова шустро вылезла из-под кровати.

– Я…

– Тсс! – Круглов приложил к губам палец. – Надо выходить и спускаться.

– Зачем нам спускаться? – хлюпая носом, спросила Аня.

– Мы должны контролировать дверь, – ответил парень.

– А с чего ты взял, что он войдёт через дверь?

– Я знаю, он полезет через эту дверь.

Топ.

Уже совсем близко, почти под окном. Сомёнкова побледнела. Умудрилась побледнеть в бледном лунном свете, отметил Круглов.

– Держи. – Он сунул ей канистру и лампу. – Смотри не урони!

Аня прижала канистру к груди.

– Меч отдай.

Витька попытался вывернуть рукоять, но Сомёнкова не отпускала, пальцы не разжимались, Круглов плюнул.

– Осторожнее только, он острый, – напомнил он.

И пополз к выходу из комнаты.

– Он смотрит, – сказала Аня.

– Кто?

– Ктулху.

Витька обернулся на картину. Ктулху как Ктулху, ничего и не смотрит. Хотя сама картина блестит от сырости и по краям чуть-чуть потекла, испортится, жалко… Сейчас, впрочем, не до Ктулху совсем.

– Он смотрел, – сказала Сомёнкова. – Я видела. У него глаза открывались…

– Вниз!

Парень пополз к двери, зацепился костылём за порог. Ане ползти оказалось сложней – и керосиновая лампа и меч мешали, но ни то ни другое она не выпустила.

Выбрались в коридор. Свеча, оставленная Кругловым, прогорела уже до половины.

– Ктулху смотрел, – повторила Сомёнкова. – Прямо на меня.

– Это эффект такой, – объяснил Витька. – Картина трёхмерная как бы, специально так нарисована. Вроде с первого взгляда Ктулху как Ктулху, а если найти особую точку в комнате, так становится видно, как у него открываются глаза. Я целый месяц потратил, пытаясь эту точку найти, – а тебе сразу удалось. Везучая ты, Сомёнкова…

– Врёшь! – Аня потрясла мечом. – Врёшь, никакая она не трехмерная! Она обычная!

Свеча стрельнула воском и неожиданно оплыла до половины.

– Китайское всё, к чёрту… Давай на первый поскорее.

Круглов достал ключ, закрыл свою комнату и стал спускаться вниз по ступеням, выставив вперёд покалеченную ногу и отталкиваясь руками.

Сомёнкова пошла за ним.

Спустились на первый этаж.

Здесь пахло угаром и холодом, очень неприятное сочетание, отметил Витька, горло от него начинало болеть, и глаза слезились. И вообще, он отметил, что ощущение дома исчезло. Это больше не был его дом, какое-то постороннее строение, чужие стены, чужой запах, и за стенами, там тоже чужое. Или чужой. Бродит.

– Что делать будем? – спросила Аня.

– Ждать, – ответил Круглов.

– Чего ждать-то?

– Утра. Утром он уйдёт, и мы выберемся.

– Выберемся… А я дома не сказала, куда пошла. Здесь меня искать вообще не станут…

– Вдвоём мы отсюда выберемся, – заверил Витька. – Вдвоём сможем, вот увидишь.

– А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Все часы стоят. Мобильников не осталось.

Сомёнкова всхлипнула.

– Луна как зависла, не двигается совсем… – сказала она.

– Это так кажется. Просто время замедлилось, так всегда…

Они устроились на диване. Круглов вытянул ногу. Колено болело. Не так, как раньше, по-другому, уже боль стала более глубокой и абсолютной, если вчера он надеялся на то, что поболит и перестанет, то теперь понял, что не перестанет. Что-то неладно с коленом, как бы некроз не начался, гангрена. Слово очень ему не понравилось, он решил об этом больше не думать, достал из кармана пузырёк с аскорбиновой кислотой, сжевал горсть.

– Что это у тебя? – без интереса спросила Аня.

– Аскорбинка. От воспаления.

– Дай мне.

Витька кинул пузырёк, девушка высыпала в рот всё остальное, стала хрустеть пилюлями.

– Теперь аллергия будет, – грустно сказала она. – Вся рожа распухнет.

– От аллергии не умирают, – успокоил Круглов.

– Это смотря на что аллергия. Может отёк Квинке приключиться. Темнее вроде как стало…

– Это только кажется так, – успокоил Витька. – Кажется, что темнее…

– Нет, действительно темнее! Темнеет.

Парень пригляделся к окну. Действительно, темнеет. Причём непонятно из-за чего, туч вроде не видно. Такое впечатление, что луна стала светить слабее. Такого ведь не может быть? Или может?

– Зажигай свечи, – велел он. – Расставляй их вокруг и зажигай!

Сомёнкова наконец-то положила меч на диван и стала расставлять и зажигать.

– Свечки у тебя отсырелые какие-то, – она чиркала зажигалкой. – Совсем у тебя свечи никакие, не горят почти. И чего они не горят…

Действительно, свечи горели плохо, это и Круглов отметил. То есть совсем почти не горели, от каждой получался лишь малюсенький, с полногтя, огонёк. Но ему казалось, что это не из-за отсыревания. Просто…

В окно влетел камень. Стекло треснуло и тут же разлетелось, рассыпалось в мелкие осколки, ударил ветер и погасил свечи все сразу, одним злым выдохом. Гостиная погрузилась во мрак, только лёд блестел по стенам чёрными прожилками, Сомёнкова схватила Витьку за руку, сжала до боли.

– Спокойно, – прошептал он. – Спокойно…

Темно. Почти ничего не видно, надо снова зажигать. А как – ветер ведь?

Разлетелось второе окно. Так же с оттягом – сначала трещины, потом стеклянный взрыв.

Аня затряслась, Круглов услышал, как скрипят от страха её зубы.

И тут же в дверь постучали.

– А-а-а…

– Сидеть! – Витька схватил её за плечи и вдавил в диван.

– Кто это?!! – задыхалась Сомёнкова. – Кто?! Он здесь, я же говорила, он войдёт…

– Зажигай! – велел парень. – Свечи зажигай!

Сомёнкова стала зажигать. Получалось это у неё не очень хорошо, дрожали руки. И зажигалка уже выдохлась, выдавала больше искр, чем пламени.

Круглов дотянулся до лампы. Заправил керосином. Лампа тоже не хотела разгораться, керосин не воспламенялся, словно солнечная энергия, живущая в нём, отчего-то растворилась, и горючее превратилось в пустую, воняющую нефтью воду.

– Не горит… – Витька отшвырнул лампу.

Сверху послышался звон, вылетело стекло на втором этаже, осколки осыпались по стенам.

В дверь постучали снова. Уже требовательно и настойчиво. БЗВ. Большой злой волк.

Аня заскулила и принялась зажигать свечи быстрее. Она щёлкала колёсиком, поджигала свечку, и тут же гасла другая, и девушка кидалась к ней, чиркала…

С большого пальца слезла кожа, Сомёнкова ойкнула и уронила зажигалку.

Сквозь разбитые стёкла опять дохнуло морозом, и свечи вновь погасли.

Аня завыла.

В дверь уже ударили. Сильно, со стены сорвалась египетская тарелка с видом пирамид.

– Оно лезет… – Сомёнкову уже колотило. – Оно сюда…

Ещё удар. Бум, звук пошёл бродить по всему дому. Бум-м-м, и нет этому конца, нет… Неправдоподобно как, двадцать первый век, чёрт-те что…

Бум.

Перерывы между ударами были недолгие, точно тот, кто стучал, каждый раз задумывался – бить ли ещё. И решал для себя, что да, бить.

Удар.

Удар. Равнодушно, как копр, вколачивающий сваи. И это страшнее всего. Если бы он рычал, если бы корябал дверь с яростью, щёлкал зубами… Нет, равнодушно.

Неотвратимо.

Интересно, чем он так?

Копытом. Точно, копытом ведь.

– Мы умрём, – сказала Аня. – Умрём. А у меня соревнования…

– Там есть выход, – прошептал Круглов.

– Мы исчезнем, я слышала, люди исчезают… Я съела лимонки, у меня теперь отёк начнётся…

– Есть выход. – Витька тряхнул Сомёнкову за плечо. – Слышишь, Ань?

– Какой выход?

– На задний двор, запасной, а там по галерее. Можно попробовать…

– Через лес?!!

Парень кивнул.

Удары продолжались. Как метроном. Как маятник.

– Я говорю, можно попробовать.

Круглов опёрся на костыль и поднялся на ноги.

– Пойдём, Ань! Пойдём… Дверь в кладовке. Там выход.

Он сумел зажечь бенгальский огонь, сунул его Сомёнковой. Двинулись в кладовку.

В кладовке Витька приложил бенгальский огонь к набору сувенирных свечей из Суздаля, запалил. Стало светло.

Он прислушался.

В дверь продолжали колотить.

Парень стащил с вешалки старый отцовский макинтош, надел на Сомёнкову. Увидел коробку с охотничьими спичками, ругнулся, что не заметил их раньше, сунул спички в карманы макинтоша.

– Это что?

– Они обо что угодно зажигаются, – сказал он. – Если что, зажигай, они долго горят…

– Что значит «зажигай»? – удивилась Аня. – Как это «зажигай»… А ты?

– Я остаюсь.

– Пойдём! – она схватила его за руку. – Пойдём скорее! Пока тут оно стучится, мы выберемся!

– Куда? – Круглов указал на ногу. – Куда мы выберемся? Ты иди…

Сомёнкова попыталась поспорить, но он показал ей кулак.

– Ты иди, – повторил он. – Ты спортсменка, ты сможешь. А я его отвлеку.

– Как отвлечёшь?

– Отвлеку, не переживай. И вообще, хватит спорить, иди давай. А то он услышит.

– Я боюсь…

– Не бойся.

Витька открыл дверь на задний двор, осторожно выглянул.

– Калитка открывается рычажком, там, сбоку, – напомнил он. – Иди прямо, окажешься на дороге. Всё. Не оглядывайся.

И он вытолкнул Сомёнкову на улицу. И закрыл дверь.

Удары не смолкали, отлично. Круглов набрал охотничьих спичек. Вернулся в холл.

Темно. Только удары в сталь, доносящиеся как будто с того света. И холод, шевелящийся в ритм с ударами, как будто студень в гостиной колыхался.

Витька зажёг спичку, бросил её на диван. Хорошая вещь – охотничья спичка. Не то что в сырости, под водой гореть может, проверено. И ещё одно полезное качество имеет – сама горит и всё, что вокруг себя, зажигает.

Спичка упала на диван, прожгла кожу и потонула в кокосовой стружке, смешанной с сушёными водорослями. Неплохое топливо. На всякий случай Круглов добавил ещё две спички – и из дивана получился вполне себе нормальный факел. Ну если не факел, то хотя бы источник света.

«Отец меня убьёт, – с ухмылкой подумал он. – Как увидит, что с этим диваном случилось, – так сразу…»

Бум. И колыхание воздуха. Только спичкам всё нипочём, горят. И светлее при них, надо было раньше догадаться.

Бум.

Неприятный сюрприз – возле нижней петли двери откололась штукатурка и открылась кирпичная стена. Дверь слишком тяжёлая, не держит её стена.

Удар. Штукатурка откололась ещё, уже большой кусок, показался штырь, крепящий коробку к стене. Штырь раскачивался.

– Придурок… – сказал Витька.

И тут же добавил уже громче.

– Придурок! – заорал он. – Ну, давай, попробуй!

Парень воинственно взмахнул костылём, споткнулся обо что-то, упал.

Фейерверк. Он валялся на полу возле дивана, Круглов совсем про него позабыл. Он чиркнул охотничьей спичкой об пол, ободрал обёртку с ракеты, поджёг фитиль.

Извиваясь, подполз к окну, выставил в него пиротехнического дракона.

Фитиль горел медленно, как-то слишком медленно, а вот удары участились. Теперь в дверь били оживлённее, штырь вращался и с каждым ударом высвобождался из стены.

Бах!

Ракета вспыхнула и стрельнула в небо, и через секунду над домом с грохотом раскинул крылья огненный змей. Горящие петарды посыпались на газон и стали взрываться уже на земле.

Удар! Дрогнул дом, со стен сорвалось всё, что могло сорваться, на кухне оборвался буфет. В гостиной упала люстра. По стене, отделяющей холл от кухни, проползла широкая трещина.

Витька достал коробок, стал зажигать спички и раскидывать их по сторонам, наполняя холл огнём и светом.

Удар!

Этот был в два раза мощнее предыдущего. Стена не выдержала, из неё выскочили кирпичи, дверь качнулась и повисла на верхней петле.

Тишина. А потом он увидел.

Как, медленно переваливаясь через подоконник, в дом вползает тьма.

И как одна за другой гаснут охотничьи спички.

Глава XII

Бука

Сомёнкова вышла из трамвая и стала спускаться к мосту. Через парк Кирова, через старый городок аттракционов, по едва просохшим после весны дорожкам. Парк благоустраивали. Вычёсывали старые листья, собирали их в кучи и жгли, окуривая горьким синим дымом. Красили и смазывали аттракционы, устанавливали новые – карусель и колесо обозрения. Городили клумбы. Парк был охвачен обновлением. Аня почувствовала прилив хорошего настроения, распустила шарф и сняла шапочку. Захотелось сделать что-то весеннее. Крикнуть громко, спасти в разлив десяток зайцев, объесться мороженым. Свет. Его вдруг сделалось очень много, он лился со всех сторон и чувствовался даже сквозь закрытые глаза.

По дорожкам бродили мамашки с колясками, на скамейках сидели радостные пенсионеры, парк был наполнен жизнью. Сомёнкова не спешила. Она любила такое весеннее настроение, весной будущее приближалось на максимальное расстояние, так что его можно было достать рукой…

– Привет, – произнёс знакомый голос.

Аня запнулась. Точно зацепилась за невидимую верёвочку, натянутую поперёк дорожки. Девушка качнулась, удержала равновесие, поглядела направо.

На скамейке сидел Круглов. То есть она сразу его не узнала, лишь как следует приглядевшись. Он изменился. Стал пошире в плечах и потолще. Худое бледное лицо с синяками под глазами исчезло, вместо него появилась довольно круглая физиономия, щёки и совершенно уж неожиданно очки.

– Привет, – повторил Витька.

А голос тот же.

Сомёнкова почувствовала, как пересохло во рту. Как в животе образовалась тянущая пустота, точно перед выходом на лёд, перед соревнованиями.

– Ты чего, Аня? Не здороваешься…

– Привет, – поздоровалась Сомёнкова.

– Не узнала?

– Нет… Богатым будешь. Хотя ты и так…

Круглов поднялся со скамейки, Аня обнаружила, что он подрос. То есть стал ещё длиннее.

– Как дела? – поинтересовался он. – Чем занимаешься?

– Филфак, – ответила Аня. – Факультет невест, второй курс. А ты?

– Я в технологическом.

– Газ и нефть?

– Ага, – кивнул Витька. – И газ, и нефть.

– Ясно. Перспективный эмче.

– Ну, вроде… – засмущался Круглов.

Он шагнул ей навстречу, и Сомёнкова заметила, что парень хромает.

– Нога? – сочувственно спросила Аня.

– Да, так всё. Сначала разрыв мениска, потом туберкулёз ещё прицепился… Короче, футболистом мне не стать.

– И никак не вылечить?

Круглов помотал головой.

– Да ничего, – сказал он. – Я привык уже.

– Привык?

– Ага.

Они помолчали. Сомёнковой хотелось уйти. А что? Вот так по-быстрому, всё равно не догонит. Но она почему-то не могла, вернулось давнее ощущение зависимости, словно она опять вляпалась во что-то неприятное, в жидкую паутину, что ли.

– Давай прогуляемся, может? – предложил он.

– Да, конечно. А тебе можно?

– Ходить я умею, – улыбнулся Витька.

Они не спеша двинулись по дорожкам. Молчали, Аня спросила первой, молчать было страшно:

– Как живёшь? Всё книжки читаешь?

– Меньше, – ответил он. – То есть читаю меньше и не все подряд.

– Отчего же?

– Разные книжки есть. Некоторые…

Круглов помотал головой.

– Некоторые читаешь ты. А другие… Читают тебя.

Сомёнкова пошевелила бровями.

– Некоторые как пиявки, – сказал парень. – Они из тебя кровь пьют, а ты не замечаешь. Поэтому я теперь… Скажем так, избирателен в чтении.

– Интересные у тебя мысли, – кивнула Сомёнкова.

– Филологические, – заметил Витька.

– Да, пожалуй… А раньше ты, я помню, много читал… Ужастики всё?

– Ну да. Только теперь… – Он сделал паузу. – Понимаешь, нельзя всем этим заниматься безнаказанно, – сказал он. – То есть… Заигрывать с тьмой. Ты понимаешь?

Круглов попытался взять Сомёнкову за локоть, но плащ у неё оказался кожаный, пальцы соскользнули. Да и она немного отодвинулась.

– Да, разумеется, понимаю, – кивнула девушка. – Всё понимаю…

– А почему ты не спрашиваешь? Ну, как всё закончилось?

Аня едва не оступилась. Надо спросить. Надо сделать вид…

– И как всё закончилось? – бодро поинтересовалась она. – Знаешь, такой бред, как сон вспоминается… Я потом долго не могла отойти, пока себя в руки не взяла. Теперь-то ты можешь рассказать?

Витька поглядел как-то… не так, Сомёнкова оглянулась на всякий случай.

– Это всё твои штучки, – усмехнулась она. – Да-да, как же, Ктулху жаждет.

Круглов улыбнулся.

– Ты сама лучше расскажи, – предложил он. – Я потом звонил тебе, ты как-то… Нервничала.

Аня пожала плечами.

– Я же говорю, нервный срыв. Неделю кошмары снились, потом отошла как-то… Спорт помог. Я тогда тупо в лесу заблудилась. Рванула через дебри, потом остановилась, смотрю – заблудилась. Ну, я села на пень, успокоилась, отдышалась… А потом на луну пошла. В сторону луны то есть. Выбрела к ручью, развела костёр…

– Костер?

– Ага. У меня же все карманы спичками твоими забиты были. Вот и разожгла. Так до утра и просидела, чуть ноги не отморозила. Потом на дорогу выбрела. А ты? Ты что?

Парень улыбнулся.

– Когда стали стучать в дверь… – Он закрыл глаза. – Ну…

Круглов поморщился.

– Дверь поддалась. Понимаешь, удары становились всё сильнее и сильнее, так что петли начали постепенно выламываться. Темнота… Сложно объяснить. Она как бы в окна вваливалась…

– Бр-р-р! – Сомёнкова энергично потёрла руки. – Привидится же такое!

– Да уж…

– Это из-за дыма, – сказала Аня. – Мы с тобой дыма наглотались – в кухне-то пожар был. Вот и чудили. Видения разные, шаги. А потом в тот день землетрясение было, прикинь?! Весь город тряхануло – вот дверь и вывалилась.

– Ну да, землетрясение… – кивнул Витька. – Я тоже думал…

Он захотел почесать лоб, стянул перчатку с левой руки. Кожа на ладони была гладкой и чуть красноватой, точно не своей.

– Ты что, руку сжёг?

– Ага. Случайно, не нарочно. Так старался, что даже не заметил. Последним Ктулху сжёг. Долго не хотел гореть…

– Тьфу ты со своим Ктулху! – расхохоталась Сомёнкова. – Как вспомню, так вздрогну. Кто-то в дверь стучится, огонь не горит… Просто фильм ужасов какой-то!

– Да уж, – согласился Круглов.

– Бука, – Аня помотала головой. – Привидится же… Сами себя напугали, дураки. Здоровенные лбы, а как дети, честное слово. Монстр, идущий по пятам, ой…

Она иронично вздохнула.

– А кстати, как ты от него отбился-то? Саблей его зарубил, а?

Это она спросила… вроде бы как и со смехом, с ухмылочкой, но… Но был там ещё один смысл – Витька почувствовал. Сомёнкова продолжала бояться.

– Нет. Просто, когда стали гаснуть спички, я понял… Кое-что понял. Я поднялся к себе…

– И что? – спросила Аня с интересом.

– Я сжёг всё, – сказал он. – Плакаты, книги, игры, фильмы – всё. Конечно, оно сначала плохо разгоралось, спички не помогали… Но потом ничего. Так до утра и жёг, сидел и кидал в печку.

– И что?

– Дверь устояла, – ответил Круглов. – На последней петле. А он… – Парень поглядел Сомёнковой в глаза. – Он так и не вошёл.

– Занятно, – кивнула Аня. – Значит, ты спалил всю свою мистическую коллекцию – и он не вошёл?

– Да.

– Да… Ну что, в этом, наверное, есть какой-то смысл. Ты отрёкся от тьмы и всё такое. Ясно. А почему он привязался именно к тебе?

– Я думал про это. – Витька почесал щёку. – Сначала я думал, что это из-за меня. То есть сам виноват – слишком уж увлекался всякой потусторонщиной. Но потом понял, что это не главный фактор. Конечно, кирпич скорее упадёт на того, кто любит гулять по стройке, но если в действительности… Если в действительности, то кирпич может упасть на любого. На тебя, на меня, на автогонщика. Это самое страшное. Тут нет никакой закономерности…

Сомёнкова оглянулась.

– Кирпич может упасть на любого, – повторил Круглов. – Главное, чтобы у тебя на голове всегда была каска.

– Ага, понятно, – Аня постучала себя пальцем по виску. – Каска. Кирпич. Строительные работы. Ты, я гляжу, метафорами стал излагать. Ничего, нормально, мне нравится. И говорить стал спокойнее, раньше всё чертыхался. Чёрт да чёрт…

Витька помотал головой, приложил палец к губам.

– Не надо так говорить, – улыбнулся он. – Их вообще не стоит вспоминать, у них слух хороший.

– У кого?

Парень промолчал.

– Круглов, ты чего? – с сочувствием спросила Сомёнкова. – Ты что, во всё это до сих пор веришь?

– Но ты же сама видела. У ворот, в ту ночь? Видела ведь?

Девушка оглянулась.

– Мне могло и показаться, – сказала она. – Ты так запугал меня своими баснями, что я собственной тени боялась. Потом, я же говорю, землетрясение, угарный газ… Мало ли чего я могла увидеть? А?

– Это да, увидеть разное можно.

– К тому же это мог быть обычный вор, – рассуждала Аня. – Дом на отшибе, собаки нет, свет не горит, машин не видно, вот он и решил забраться. И в дверь ломился. Или бродяга.

– Бродяга? Ну да, в каком-то смысле он, конечно, бродяга. Приходит к тем, кто его зовёт. Или поминает часто. Бредёт от одного к другому, оставляет следы. Зло умножает зло. Человек сам себя подстёгивает, накручивает, загоняет в угол… Знаешь, когда я испугался сильнее всего?

– Когда в дверь начали стучать?

– Не… – Круглов покачал головой. – Нет. Это в самом начале было. Я проснулся и увидел, как ко мне по стене течёт кровь. Я… Я почти в штаны наделал. Знаешь, такой ужас… Просто нечеловеческий какой-то. А оказалось, что это просто трубу на чердаке разорвало. Так что вот.

– Ясно. Всё с тобой ясно, господин Круглов. А куда идёшь?

Сомёнкова поглядела на кругловские кеды.

– Начал бегать? Спортом занялся? Ой, извини…

Она покраснела.

– Не, не спортом. Тут просто интернат рядом, мы там крышу чиним. Ну и вообще, ремонт.

– Работать устроился? – подивилась Аня.

– Да нет, мы там это… волонтёрим.

– Как?

– Бесплатно помогаем. У нас что-то вроде бригады, кто чем может, кто как может, кто когда может…

– Волонтёры?!

– Ага. Ремонтируем в основном. Иногда спектакли делаем, так, по-разному…

Сомёнковой показалось, что Витька застеснялся.

– Ты что, совсем? – Сомёнкова постучала по голове. – Свихнулся? Решил мир спасти? В идеалисты записался?

– Напротив. Видишь ли, это вполне практический шаг…

– Практический? – удивилась она.

– Да, практический. Это… как бы тебе сказать… Мой личный Рагнарёк. В курсе, что это такое?

Аня кивнула.

– Читала, – сказала она. – У нас как раз сейчас спецкурс. Рагнарёк, Беовульф, Старшая Эдда. Кухулин отрубил себе голову, и все такие дела. Хель, кстати, тоже.

Она рассмеялась. А Круглов нет.

– И в чём же твой Рагнарёк?

– Борюсь со злом, – ответил он буднично. – Я же тебе говорил.

– И зачем тебе это?

– Зло можно отогнать только добром, – скучным голосом сказал Витька. – Тьму может рассеять лишь свет. Если пойду…

– Тропой смертной тени, ничего я не убоюсь, – закончила Сомёнкова. – Ну, и так далее. Это всё понятно. А в чём…

– Надо всегда размахивать факелом, – занудливо перебил Круглов. – Чтобы они не приблизились к костру…

– Кто они-то? – не поняла Аня. – Мы же вроде…

– Волки, – ответил парень. – Порождения мрака. Понимаешь, если просто сидеть у костра и ничего не делать, то костёр рано или поздно начинает гаснуть. Если же поддерживать огонь и швырять в ночь факелы, то волки не подойдут.

– Не поняла…

– Тьма будет всегда. И волки будут всегда. И всегда они будут кружить возле, стараясь тебя сожрать, – с этим ничего нельзя поделать. Наше дело – поддерживать костёр. Хорошие дрова туда подбрасывать, не сырые, не гнилые. Ну и так далее. Всё просто.

Сомёнкова не стала спорить. Свихнулся, решила она для себя. Ну, понятно, она на свежий воздух вырвалась, а бедняга Круглов до утра этим газом дышал. Вот и тронулся слегка.

– Всё понятно с тобой, – сказала она. – Давай размахивай факелами, успехов тебе, мистер Колфилд.

– Спасибо. Может, ты тоже заглянешь?

– В вашу богадельню? – усмехнулась она. – Нет, у меня времени совсем нет, «Текстильная Палитра» на носу.

– Ладно… Если надумаешь, звони, у меня телефон не поменялся.

– Ну, ко мне-то волки не приближаются, – отмахнулась Аня.

– Это только так кажется, – улыбнулся Витька. – Их просто не видно в окружающей мгле.

– Ага… Ты стихи, случайно, сочинять не взялся? – осведомилась Сомёнкова.

– Не получается, – признался Круглов. – А так, конечно…

– Всё ясно, – сказала девушка. – Ладно, мне действительно пора. Пока.

Она похлопала Круглова по плечу, поправила сумку.

– Пока… – кивнул парень. – Если что… звони.

– Обязательно. У меня как раз плитка в ванной отклеиваться начала. Может, вы со своей бандой подъедете, приклеите?

– Можно и приклеить, – неожиданно серьёзно ответил Круглов. – Только у нас сейчас работы много…

– О, я не тороплю. Как всех Фенриров расшугаете, так и ко мне добро пожаловать. А я вам хвороста нажарю.

– Да…

Сомёнкова развернулась и пошагала вниз, к мосту. Но не удержалась, конечно же, обернулась, спросила:

– Нет, а зачем всё-таки? Ты же понял, что это только твои страхи, что никакого буки нет, зачем?

– Да… – Витька улыбнулся. – Разумеется, страхи. Шорохи во тьме…

– Буки нет? – голос у Ани дрогнул, по щеке поползла бледность.

– Конечно, нет, – успокоил Круглов. – Это сказки. Городские легенды. Миф. Слушай, а ты вечером что делаешь? Может… Может, в кино сходим? Или мороженого съедим… В «Театральном»?

– Нет! – резко сказала Сомёнкова и сделала шаг назад.

– Аня…

– Не хочу, – произнесла она уже твёрдо. – И даже не пытайся!

Лицо у неё стало жёстким.

– Да ладно, я так просто. А Любка как? Ну, та самая?

– Какая Любка? А, эта… Выиграла универсиаду и растолстела. Ладно, мне пора уже, дела. Пока.

– Пока…

Аня поспешила к мосту, а Витька ещё некоторое время смотрел ей вслед.

Река несла последние грязные льдины, с чёрными кляксами ворон, с печальными снеговиками, доживающими последние часы, с покосившимися стенами взятых снежных крепостей.

Круглов обернулся и отправился в противоположную сторону. Он улыбался. Потому что теперь ему не было страшно. Потому что он знал, как жить дальше.

Утром, шагая через лес к автобусной остановке, он опять встретил следы там, у мостика через ручей, на глиняном склоне, изъеденном весенними водами. Раздвоенные копыта. Это мог быть обычный кабан, пришедший поутру к водопою. Отбившаяся коза. Косуля.

Да мало ли кто бродит ночью по лесу.

Страж водопоя

Глава I

От Знобищева к северу

Светка высунула язык и стала рассматривать его в зеркальце.

– Любуешься жалом? – спросил я.

– Чуть не откусила, – пояснила она. – Пап, а ты мог бы так быстро не ехать?

– И так еле тащимся, – возразил я. – Куда медленнее?

– Тебя не спросила… Пап, куда мы торопимся-то? Кругом тайга, а я запасной язык дома оставила, сам знаешь…

– Без языка – это тебе только преимущества, – сказал я. – Некит не любит болтушек, он сам трепло.

Светка ткнула меня кулаком в шею.

– Трепло, – повторил я. – И хвастун. В прошлый раз встретились, как завёлся про свои подвиги рассказывать…

– Ты просто завидуешь, – перебила Светка. – А зависть – плохое чувство. Не доведёт тебя до добра…

Конечно же, Светка сказала это зловещим голосом.

– Если человек тебя во всём превосходит…

– Это Некит-то во всём меня превосходит? – не удержался я. – Да он просто долдон…

Отец резко снизил скорость.

– Прекратите ругаться, – сказал он. – От этого у меня голова болит.

– Он первый начал. – Светка захлопнула зеркальце и вернулась к планшету.

– Ну да, про великого Некита плохо не выражёвываться…

Отец поглядел на меня выразительно, я замолчал. Поехали дальше. Подумалось – не поругаться ли ещё, так, немного, для развлечения, чтоб скрасить путь. Но решил, что не стоит. А лес за окном мне тоже надоел, так что я, как и Светка, взялся за планшет. Некоторое время ехали молча, в багажнике булькал бензин в канистре и брякал совок в ведре, и громыхали подвески. Светка хмыкала, скрежетала зубами и сосредоточенно тыкала пальцами в планшетный экран.

Дорога была относительно неплохая, заплатанная по поводу лета и пустынная по поводу утра, лишь иногда мы проскакивали мимо приткнувшихся к обочине фур с занавешенными кабинами, мимо лесовозов, мимо ремонтной техники. А вообще пусто.

Так и ехали.

Светка щёлкнула зубами, я обернулся, думал, может, язык прикусила.

Не повезло.

– И всё равно. – Светка бросила планшет на сиденье. – Все равно «Кипящая стена» у меня не работает. Не «Стена», а каша огненная. Почему так?

– Ну и хорошо, что не получается, – сказал я. – «Стена» хороша крыс в амбаре травить, для настоящего дела не годится. Если на тебя кто покрепче кинется, только шерсть ему опалишь. Лучше уж «Разящий смерч» использовать.

– После «Смерча» одни ошмётки остаются, – возразила Светка. – А я хочу трофеев на стену повесить. В прошлый раз я поставила «Смерч», так даже когтей не осталось.

– Зачем тебе когти? – спросил я. – Какой толк от когтей?

– Ожерелье сделать, – объяснила Светка. – Или бусы. Или пуговицы. Не, «Разящий смерч» не дело…

– «Смерч» хорош, – возразил я. – Но лично у меня толком ни разу не получался.

– Хочешь, научу? – лениво спросила Светка.

– Не, – отмахнулся я. – Не надо. Все эти огненные штуки… Это девчачье.

– Девчачье? – Светка аж подпрыгнула.

– Ну да, девчачье, – повторил я. – Все эти фейерверки, огненные шары, молнии – всё это очень девочково. Красиво, конечно, но…

Я иронически усмехнулся.

– Я предпочитаю проверенные способы, – сказал я. – Меч, арбалет, копьё. Чтобы сталь. Чтобы соль. Чтобы по-настоящему!

– Примитивный подход! – Светка пнула меня в спину через сиденье. – Как и ты сам – примитив и варвар…

– Ну конечно, не Некит…

Светка пнула посильнее.

– Хватит спорить, – отец затормозил. – Кажется, приехали.

Дорога расходилась вилкой. Отец остановился у знака, направо через двести сорок километров было Знобищево, налево была просто стрелка, без Знобищева.

– Давайте направо, – тут же сказала Светка. – Туда дорога разъезженнее – шанс найти нормальную гостиницу выше. Я не хочу в мотеле опять ночевать и в сапогах ходить.

– А я не хочу ночевать в Знобищеве, – сказал я.

– А вдруг тебе понравится?

Знобищево. Кто эти названия придумывает? Куда ни приедь – содрогнёшься.

Отец достал путеводитель, полистал.

– В Знобищево завод по производству пластиковой упаковки, – сказал он. – Средняя школа, пекарня, грибоварный цех, углежогные ямы. Всё.

– Я же говорю, в Знобищеве тебе понравится, – хихикала Светка. – Едем в Знобищево! Осмотрим углежогные ямы!

– А налево что? – спросил я.

Не хочу в Знобищево, что я, углежогных ям не видел, что ли?

– Налево у нас… – отец опять полистал путеводитель. – Налево у нас…

– Ну конечно же, Трупылёво! – перебила Светка.

Она не выспалась, и поэтому зла и капризна. В Трупылёве мы были две недели назад, чудесный тихий городок, не имеющий ничего общего со своим названием. Мне там понравилось, я ловил карпов в прудах и осваивал квадрокоптер. Отец писал днём отчёты, а по вечерам книгу, щёлкая по клавишам машинки одним пальцем, а вот Светка страдала с первого дня – в магазине, куда Светка отправилась за апельсиновым соком, её беспричинно стукнула старушка. Это повергло Светку в странное и смятённое состояние – она то собиралась найти старушку и выяснить, что же она ей сделала, то придумывала, как ловчее испепелить Трупылёво вместе с его бессовестными обитателями. Ни на первое, ни на второе Светка так и не решилась, зато Трупылёво стало частью нашего обиходного лексикона.

Почему выбор всегда между Трупылёвом и Знобищевом?

– Направо Холмы, – прочитал отец в путеводителе. – Город основан… ого, еще в девятнадцатом веке. Основан артелью бродячих мастеров, центр лесной и пеньковой промышленности на северо-востоке, приготовляли избы, сплавляли их до Волги… Искусные плотники…

– Большой выбор гробов, – прокомментировала Светка.

– Трехэтажное здание пенькового техникума… – читал отец.

– Пеньковый техникум! – хлопнула в ладоши Светка. – Брат, тебе надо непременно туда поступить. Научишься наконец плести лапти!

– Лучше плести лапти, чем плести чушь, – ответил я.

– Лапти плетут из лыка, – поправил отец. – Из пеньки плетут верёвки. Кстати, до сих пор плетут именно из пеньки, отличные верёвки получаются.

– Могу поспорить – там проводится праздник самой крепкой в мире верёвки. День Висельника. Нет, не так, Висельник Дэй…

– Нет, – возразил отец. – Ежегодный фестиваль плотницкого искусства «В чашу». Помимо этого фестиваля Холмы известны самой толстой в мире сосной.

– Я за Холмы, – сказал я.

Не то что я уж такой поклонник самых неохватных в мире сосен, но явно интересней, чем в Знобищеве. Углежогные ямы.

– Я тоже за Холмы, – сказал отец. – Мне кажется, там будет интересно.

Мы выехали из-под знака и повернули налево. Хотя указателя в сторону непосредственно Холмов не было.

– Но почему мы едем всё-таки в эти Холмы? – спросила Светка уже без ёрничанья. – Что вам там показалось? Пеньковый техникум? Это, конечно, оригинально, кто-то же должен и пенькой заниматься. А нам-то что? Сколько, кстати, до Холмов?

– Триста тридцать, – ответил отец. – К обеду будем.

– Это если повезёт.

Триста тридцать километров меня несколько опечалили, ну да ладно. Кто-то же должен и всё такое прочее.

Хорошая дорога от отворота не продержалась долго, километров через двадцать её раскатали встречные лесовозы, и началась уже обычная трясина – с ямами, колдобинами и неровными заплатами из свежего чёрного асфальта. Отец поворачивал налево и направо, я перестал следить, куда мы ехали, иногда только сверялся с солнцем, убеждался, что едем мы всё-таки на север.

После очередного поворота дорога стала получше, правда, асфальт кончился совсем, вместо него началась бетонка, и теперь мы ехали как по рельсам и медленно. Светка переобувалась – вместо мягких розовых тапочек натягивала на ноги кеды на толстой резиновой подошве. А я и так всегда в кроссовках хожу.

Я опустил стекло и почувствовал реку.

– Река скоро, – сказал я.

– Да нет никакой реки, – возразила Светка.

– Река есть.

Поспорили немного, я выиграл, мимо реки я не проскочу, любую чую – дорога ушла книзу, остановились на берегу.

Отец изучал карту, Светка в планшете проверяла. А я смотрел на воду.

– Нам туда, – отец указал на другой берег.

Через реку был перекинут понтонный мост, уже старый, проржавевший и чуть снесённый течением в сторону.

– Понтон? – Светка посмотрела на отца.

– Бывает, – зевнул отец. – Возможно, почвы заболочены – капитальный мост ставить нельзя, а деревянные каждую весну сносит. Так что понтон – лучший здесь вариант. Не надо искать ужаса там, где его нет.

– А зимой как они ездят? – приставала Светка.

– Зимой по зимнику, – ответил уже я.

– Как у тебя всё легко, – рассердилась Светка. – Зимой – по зимнику, летом – по летнику. Красота. Меня твой примитивный взгляд на мир поражает…

– Соберитесь, – сказал отец.

А я и так собран. Да и Светка тоже, это она просто так.

– Как речка называется? – спросила Светка.

– Белая Коса, – ответил я. – На указателе так написано…

– Бела Коса, – поправил отец. – Интересное название, странно его здесь встретить. Видимо, были какие-то культурные влияния…

– Бела Коса – красиво, – сказала Светка.

– Это по-сербски, – пояснил отец. – Означает…

– Да какая разница, что оно означает, – снова перебила Светка. – Всё равно красиво.

– Красиво, – согласился я.

– Да, – кивнул отец. – Красиво. Но мы слишком долго здесь стоим, нечего застаиваться. Вы готовы?

Я поглядел на другой берег. Лес там. Когда глядишь на карту, видишь в основном города и железные дороги, а когда внутри этой карты находишься, то выясняешь, что вокруг в основном лес. Много леса. Рубят его, рубят, никак не вырубят, новый растёт и растёт.

– Готовы, – сказал я.

– Точно?

– Точно, – подтвердила Светка. – У меня уже руки чешутся даже.

Светка почесалась.

Отец поглядел на меня.

– Знаю-знаю, – сказал я. – Ты собираешь информацию для книги, буду внимателен, всё увижу, всё запомню, у меня фотографическая память. Включаю её с этой же секунды.

– Тогда вперёд.

Отец снял машину с тормоза. «Ровер» начал медленно сползать к понтонам, запуская из-под колёс галечные осыпи.

– Могу поспорить, Интернета там нет, – сказала Светка.

Она убрала планшет в футляр и достала газеты, купленные вчера на заправке.

Глава II

Духовная сосна

– «Ученик седьмого класса двенадцатой школы города… – Светка вздохнула, – районного города Верхнее Трупылёво продал свою душу и на вырученные деньги купил себе смартфон последней модели…» – прочитала Светка из первой попавшейся газеты.

– Бывает, – сказал я.

– Враньё беззаветное, – Светка зевнула. – Как он, интересно, продал-то? Технически? Это, мягко говоря, сложное мероприятие. Если бы это было так легко, эти дураки давно всё бы попродавали. Враньё. Стыдно так неумело врать печатным словом.

Светка потрясла газетами.

– Может, не враньё, может, он вундеркинд, – предположил я.

– Да пусть хоть три раза вундеркинд. Кто ему позволит в седьмом классе душу продавать?! – возмутилась Светка. – Душу может продать только совершеннолетний. Только с восемнадцати можно покупать гладкоствольное оружие, водить машину и продавать душу. Кодекс законов о семье и мраке.

– Тёмные силы соблюдают законодательство?

– Скажу больше – юриспруденцию придумал Сатана, – поддержал Светку отец. – И тебе сестра правильно говорит – до восемнадцати лет никто у тебя ничего покупать не станет, да, сынок, тёмные силы действуют исключительно в правовом поле.

– Во-во, – сказала Светка. – Так что всё это вымыслы. Жалкий пиар.

Светка постучала меня газетами по голове, она всегда такая, не может удержаться, задирает, высмеивает.

– Думаю, сейчас можно через сайт продавать, – предположил я. – «Анима-Трейд» или «Селл Спирит», там много их. Регистрируешься под чужим именем, потом получаешь подтверждение, потом сертификат высылают.

– Какой сертификат? – не понял отец.

Отец старомоден.

– Что ты продал душу и за это можешь совершить покупки в определённых торговых сетях, причём с хорошими скидками.

– Всё равно – несовершеннолетний ничего весомого ни покупать, ни продавать не может, – упрямо сказала Светка. – Такая сделка недействительна.

– Тебе надо на юридический поступать, – заметил я. – Подумай об этом.

– А тебе на журналистику пошло бы, – огрызнулась Светка. – Сидел бы под лестницей, сочинял бы всякие небылицы.

«Ровер» замер на спуске к понтонам. Отец смотрел на реку, морщился с сомнением. Я его понимаю. Любой нормальный человек при виде ржавого понтона сильно бы посомневался.

– А тебе надо…

Я хотел сказать, что привычка огрызаться и затевать бессмысленные споры – это свидетельство многочисленных комплексов, но вмешался отец.

– И много желающих? – печально осведомился он. – Я имею в виду… развивать такую интернет-торговлю?

– Отбоя нет, – сказал я. – Предложение сильно превышает спрос, цены падают, кстати. Мошенники подтянулись. Один ловкач из Нефтеюганска умудрился в пяти разных местах продать. Так что мне кажется, теперь душу на смартфон сложно поменять будет – не те времена. Серьёзный демпинг.

– Да уж, – отец разочарованно вздохнул. – Времена, времена… Где ты, доктор Фауст?

– Доктор Фауст торгует в переходе фаустпатронами, это все знают, – сказала Светка. – А вот, кстати, ещё…

Светка откашлялась:

– «Вышедший в отставку лётчик гражданской авиации построил у себя на даче двадцатиметрового голема», – прочитала Светка.

Это смешнее, чем глупый семиклассник. Я представил, как отставной лётчик страдает тоской по небу и строит из песка, воды и палок голема. Зачем ему голем? Да еще и двадцатиметровый…

– Каждый стремится к великому, – объяснила Светка. – Маленький голем – это и не голем вовсе, так, садовый гном. А вот если двадцать метров! Это да! Это по-нашему! А вот ещё…

«Старушка задушила напавшего на неё крокодила. Аспирантка и учёный-маянист из Воронежа принесли в жертву Кетцкалькоатлю семнадцать морских свинок. Подростки выходили подстреленного охотниками ангела и выпустили его на волю». – Про подростков и ангела мне, кстати, понравилось.

– Спасли ангела – это обнадёживает, – сказал я. – Ещё что есть?

Светка просматривала газеты, шуршала бумагой.

– В основном убивают, – сказала она. – Как всегда. Жрут, убивают, строят големов.

– Но и ангелов спасают, – заметил я.

– Гораздо меньше, чем строят големов.

– С этим миром что-то происходит, – заметил отец. – Что-то происходит…

Любит он старчески побурчать. И поговорки разные любит использовать в разговоре, ну, вроде «не всё скоту масленица», но это только если он в хорошем настроении. А если в плохом, то всё ворчит. Куда катится этот мир. Глаза бы мои этого не видели. Вот в наше время. Искусство по-прежнему в большом долгу. И прочий скрежет зубовный.

– Да ничего с ним не происходит, – тут же стала спорить Светка. – Всегда все одно и то же: жрут, убивают, лепят идолов.

– Но и ангелов выхаживают, – снова напомнил я.

Светка ответила, зачитав из газеты:

– «Водитель трамвая утверждает, что его транспортом регулярно пользуются живые мертвецы…»

Смешно. А почему не посмеяться? Смешно ведь. В прошлом году некий военный пенсионер-подводник создал в клубе автокранового завода дайвинг-секцию, а как стали проверять, так выяснилось, что они там вовсю Ктулху поклонялись. Поколение такое, ничего не поделаешь. Потерянное. Все эти культисты всегда стремятся поклониться какой-то англосаксонской дряни. Не встретишь ты средь них кумиров ни Глота, ни стрыги, ни каких-нибудь завалященьких псоглавцев из Пыелдино, ни каменную девку, ни мальчиков кровавых, всем подавай баньши, да вервольфов, да вендиго колченогого, да голема из соплей и тины. Время победившего фастфуда, тут отец прав. Потерянное поколение. «Не лярва, но ксеноморф» – вот их девиз. Хотя и лярва тоже, кажется, заграничное… Нет, мало, мало еще патриотизма в этих вопросах. И, как всегда, нет, нет пророка в отечестве своём, нет.

– «Студентки Литинститута купили на птичьем рынке аксолотлей и всю ночь вызывали люциферов…»

– Дай сюда! – Отец не вытерпел, отобрал у Светки газеты, вышвырнул их в окно. – Читаете всякую дрянь, потом спать не можете.

Газеты поплыли по воде. Это преувеличение, после такой дряни я спать себе вполне могу.

– Какие печальные лебеди, – сказала Светка. – Плывите, плывите.

Бела Коса была не очень широкой, пожалуй, метров сто пятьдесят, но сразу видно, что река серьёзная: высокие берега, вода не быстрая, но сильная и однородная, движется не как вода, а как расплавленный свинец, или как ртуть, тяжёлая такая вода. И понтоны она обходила как-то жирно, как масло.

– Я искупаться хотела, – сказала печально Светка.

Я тоже, если честно. Не очень жарко, но лето ведь, летом купаться полагается, валяться на песочке, жизни радоваться. Но видно, что покупаться здесь не очень удобно, да и неохота в такой воде купаться, неприятная она.

– Потом покупаетесь, – сказал отец. – Будет ещё время. Держитесь покрепче…

Машина встала на понтон, и он плотно просел под ней, я испытал лёгкое и забавное головокружение, точно мы съехали на батут.

За мостом дорога явно пошла вверх. Хотя это было и не очень заметно, но двигатель загудел чуть натужнее.

Я взял путеводитель и принялся изучать. Действительно сосна, и действительно пеньковый техникум. А вот ещё, краеведческий музей и постоянная выставка пейзажиста Лодыжского. Про художника Лодыжского я не знал, но разве всех этих художников упомнишь? Сейчас все фотографируют, раньше все рисовали. Посмотрим пейзажиста. Отец живопись любит, вполне может быть, что он сюда как раз из-за этого отправился. Заодно прикоснуться к прекрасному.

Но прикоснуться к прекрасному удалось не скоро – мы ехали и ехали по дороге, и по сторонам никакой цивилизации не встречалось, только всякий лес и иногда поля с незнакомой зелёной культурой интенсивного цвета – наверное, пенькой. Отец иногда поглядывал в путеводитель, сверялся и морщил лоб. От Бела Косы мы преодолели уже почти сто пятьдесят километров, и я немного уже устал, хотелось выйти и размяться.

Но отец не останавливался, гнал к городу. Оно и правильно, если успеть до обеда, то можно попробовать найти ночлег. Ночлег – это важно, ночевать в машине не хочется, надоело, потом шея болит и ноги ломит…

Возле дороги стояли девушка в платье в красный горошек и мелкий пацан с корзиной. Вообще у нас правило – попутчиков не брать. Во-первых, у нас в машине места мало, всего два свободных. Во-вторых, это небезопасно, сейчас по дорогам всякой швали шастает немало.

Поэтому отец даже скорости снижать не стал, чуть сдвинулся влево, поближе к центру дороги, чтобы девушку пылью не закидало.

Девушка подняла руку.

Отец тормознул, «Ровер» остановился, вокруг взвилась пыль.

– Чего это?! – удивилась Светка. – Ты зачем остановился?

А я уже увидел зачем – под ситцевым платьем круглился вполне себе тугой животик, похожий на арбуз, – девушка была беременна. Оставлять беременную на дороге нехорошо, тут все понятно, какие тут правила.

– Поехали! – громко сказала Светка.

Но отец уже открыл дверцу и вышел на дорогу.

– Зря он это, – Светка поморщилась. – Договаривались же.

– Да ладно, – возразил я. – На дороге в ту сторону никого, что им, до вечера тут стоять?

Светка вздохнула и сдвинулась влево.

Дверца открылась, и в машину забрался мелкий пацан, а за ним беременная девушка.

Они поздоровались и расположились рядом со Светкой, отец вернулся за руль, и мы поехали дальше.

– Куда едете? – спросила Светка у девушки.

– В Черняево, – тут же ответила девушка. – Мы от бабушки идём, она в Клушине живёт. Тут двадцать километров. Мы у бабушки картошку окучивали.

Исчерпывающая информация.

– Как картошка в этом году? – спросил отец.

– Сухо в этом году, мало картошки будет. Зато вкусная. И мёд в сухие годы полезней.

– Если пчёлы опять не передохнут, – буркнул пацан.

– У вас пчёлы погибли? – обернулся отец.

Пчёлы передохли.

– Ага, – подтвердила девушка. – Пчёлы уже третий год дохнут, все пасечники бегут в соседние области. Папка уезжать хочет, в Черняеве у нас смехота…

– Слизни, – вставил пацан. – Всю клубнику съели слизни. А малину вошь малиновая. Грибы всё время червивые, он с ноготок еще, а уже гнилой…

– Да уж… – сочувственно сказала Светка. – Малиновая вошь шутить не любит.

– А у вас как? – спросила девушка в ответ.

– У нас всё паршиво, – ответил я. – Всю княженику побило молью.

– И репу, – добавила Светка. – И турнепс.

– И вязига не зацвела, – добавил я.

Хотя вязига это что-то другое, кажется, пироговое.

– Вот я и говорю, – согласился пацан. – Всё зашаталось. А вы сами откуда?

Я не успел, а Светка быстрей меня соображала:

– Трупылёвские мы. В Трупылёве живём, то есть прямо там, у бочагов.

Ну конечно.

– Да, я там был, – сказал пацан. – Хороший посёлок. Там черёмуховый кисель варят.

– Обожаю черёмуховый кисель, – поддержал я. – Однажды три литра за обедом выпил.

– Его же нельзя много пить! – удивилась беременная девушка. – Желудок же скрутит!

– У меня здоровье железное, – признался я. – Мне от киселя ничего не было.

– А меня пучило всё время, – в свою очередь признался пацан. – Так вы куда едете-то?

– А мы в Холмы едем, – сказала Светка.

Пацан присвистнул.

– В Холмы? – переспросила девушка. – Зачем в Холмы-то?

– Путешествуем, – ответила Светка. – Внутренний туризм развиваем. В Холмах растёт гигантская сосна и есть пеньковый техникум.

– Не надо туда ездить, – сказал вдруг пацан.

– Не надо? – удивилась Светка. – Почему?

– Потому…

– Потому что там одни дурни живут, – ответила вместо него девушка. – Мы туда с папкой за тёсом поехали, баню хотели переставлять, так они нам тёс продали, а потом ещё и колеса нам прокололи.

– Точно, колёса прокололи, – подтвердил пацан. – А ещё я там пиццу купил – три дня потом есть не мог. Так что вы лучше туда не ездите, обязательно там отравитесь. Они там с вывихом все. Так что мы в Холмы никогда не ездим.

– Как это – с вывихом? – продолжала расспрашивать Светка.

– Я же говорю – они нам все колёса прокололи, – повторил пацан. – Нам пришлось в машине ночевать, а они всю ночь вокруг стояли.

Я хихикнул.

– Как это – стояли?

Я обернулся назад. Пацан сидел между девушкой и Светкой. Лет десять ему, наверное. И всё, никаких больше качеств. На девушку похож, наверное, сестра его.

Девушка ткнула парня в бок.

– А что? – спросил он. – Тебя не было тогда, а я натерпелся. Мы в машине закрылись, а они стояли вокруг и смотрели.

– Зачем? – не понял я.

– А кто их знает? – пацан пожал плечами. – Стояли и смотрели, я уснуть не мог – они под каждым столбом торчали. Стояли и стояли, но так ничего и не сделали. Но всё равно неприятно. А на следующий день ни один шиномонтаж не работал, хорошо у нас камеры были, перебортовались кое-как и убрались.

– Да, они странные там, – подтвердила девушка. – Хотя и вежливые очень.

– И нет там никакой сосны и никакого техникума, – добавил пацан. – Там одни стуканутые!

– А у нас как раз бескамерные шины, – сказал я. – Если что, не заклеить. Па, может, не поедем?

Отец промолчал.

– Правильно, не ездите туда, – посоветовала девушка. – Лучше к нам в Черняево, у нас два родника с живой водой и земляничные поляны. Если дача нужна, то у нас три дома свободных, в любом можно жить.

– А я уже на пеньковый техникум настроилась, – с сожалением сказала Светка.

– Можно на обратном пути заехать, – предложил я. – Я очень люблю земляничные поляны. Но пеньковый техникум тоже безумно интересно проведать.

– Ну, как знаете, – девушка погладила себя по животу. – Но ночевать не оставайтесь, там люди действительно… не знаю. Лучше не ночевать, короче.

Мы пообещали, что будем настороже, а на обратном пути обязательно заедем в Черняево. После этого Светка и пацан полчаса беседовали о преимуществах жизни в Трупылёво, а мне скучно стало, и я смотрел на дорогу.

Мы высадили беременную девушку и её брата возле указателя на Черняево, а сами отправились дальше по грейдеру. Километров через семьдесят дорога снова вырулила к реке и пошла по берегу, вдали показался городок, восходящий от воды на пологий холм. Теперь точно понятно, почему Холмы. Дома издали напоминали насекомых, карабкающихся на круглый камень, настырных чёрно-красных букашек.

– Кажется, приехали, – сказал отец.

Дорога вернулась в лес. Я успел заметить, что Холмы сплошь деревянные, каменных зданий никаких… всё, больше ничего не успел заметить.

– Иногда мне кажется, что я их понимаю, – сказала Светка.

– Кого? – не понял я.

– Местных, – ответила Светка. – Тут очень трудно. Весной слякоть, летом жара и комары с лошадь размером, осенью грязь, зимой стужа и волки. Хочешь не хочешь, а начнёшь…

– Дурить, – закончил я. – Тут всегда дурить хочется.

– Да, дурить, – согласилась Светка.

– Я же просил собраться, – напомнил отец. – Приехали почти, возьмите себя в руки наконец.

Лес слева оборвался, и открылся простор. Огромное жёлтое поле, оно плавно опускалось вниз, в синь, в конце которой серебристо блестела река.

– Ого! – оценила Светка. – Да тут просто Шишкин и Пушишкин запнулись, смотрите, какие виды!

– Рожь, – определил отец. – Что-то рано налилась… А это кто?

По полю шагало несколько фигур, как мне показалось издали, в космических скафандрах, точно склеенных из серебристой фольги. Но почти сразу я догадался, что это не скафандры, а костюмы термической защиты.

– Пожарники, – Светка тоже догадалась. – Только непонятно, что тушить собираются.

– Может, от паразитов опрыскивают? – предположил я.

Но оказалось, что от паразитов пожарные ничего не опрыскивали, – над головой у одного из них вспыхнул воздух, и прочертилась широкая огненная дуга. Она на мгновение зависла в воздухе, затем пролилась в поле огнём. Рожь мгновенно вспыхнула. И другие пожарные ударили, и огонь расплескался по сторонам, на секунды над озером поднялся чёрный масляный дым, но огонь тут же поднялся выше и выжег дым, и остался только огонь. Жаркий и голодный. Я давно за огнём такое замечал – стоит ему лишь чуть вырваться, как он себя уже не помнит, ревёт, гудит и жрёт всё, до чего дотянется. А фигуры в блестящих марсианских комбинезонах добавили ещё огня. И ещё.

– Огнемёты… – поражённо сказал я.

– Огнемёты! – с восхищением проговорила Светка.

Она огонь ещё больше меня любит.

Отец промолчал.

Рожь разгоралась. Пламя поднялось уже стеной. Понятно, что заезжено, но по-другому не сказать – только стеной, неровной, похожей на лес, только из огня.

– Однако… – Светка стала настраивать планшет. – Провинция, как всегда, будоражит. Сюда бы Ван Гога, он бы оценил.

Началось, подумал я. Не успели ещё приехать, а ей уже Ван Гога подавай. А на всех Ван Гогов не хватит.

Мы медленно катились вдоль поля, смотрели на молодой пожар.

На дороге перед нами стояла пожарная машина, рядом с ней машина «Скорой помощи», вокруг ленились несколько человек в униформе спасателей, пили газировку, жевали что-то, поглядывали на разгорающееся поле. Из кабины пожарной машины торчали телескопические удочки с привязанными чёрными лентами, ветер тянул эти ленты в сторону поля. Пикник с огнемётами такой, да, Ван Гог бы смог. Но и Шишкин бы не спасовал, думаю. Если художник Шишкин жил бы в наши предпоследние дни, он наверняка рисовал бы такие вот картины.

Проехать можно было только по обочине, отец взял вправо и стал пробираться мимо пожарной дружины.

– Это кризис перепроизводства злаковых культур, – объяснила Светка. – Выросло слишком много, а хранить негде. Логистику не просчитали, вот и жгут. Невидимая рука рынка. Вообще весь мир состоит из невидимых рук, куда ни сверни – везде кто-то невидимыми руками орудует…

– Не мели ерунды, – оборвал отец. – Никто из-за этого жечь не будет.

Огонь сильнее подхватился ветром, над полем поднялись огненные паруса.

– Да остановись же! – потребовала Светка. – Это красиво, оставь, я хочу поснимать!

Отец остановился. Светка стала снимать горящее поле на планшет. А я смотрел. Страшно и красиво. Хорошо, ветер в сторону реки, а если обратно качнётся? Или в сторону леса?

К нам подошёл пузатый дядька в оранжевой дорожной жилетке, отец опустил стекло.

– Вы в Холмы? – спросил дядька.

– Да. С экскурсионными целями.

Я решил, что сейчас дядька начнёт требовать прекратить съёмку, но на съёмку ему плевать было.

– Прямо езжайте, – указал дядька. – Тут недалеко уже. Вы Лодыжского смотреть?

– Да…

– Ага, понятно. Если с ночёвкой решите, то «Тихая прохлада» свободна сейчас. Это гостевой дом.

– Спасибо. А что это у вас творится? – отец кивнул на поле.

– Дезинфекционные мероприятия, – пояснил дядька. – Контролируемый пал.

– Зачем?

– Спорынья, – вздохнул дядька. – Видимо, рожь заражённую посеяли, теперь утилизировать надо.

– Спорынья? – отец удивился. – Разве она ещё есть?

– Как видите, вылезает ещё. Редкостная дрянь, приходится выжигать, другого-то выхода нет.

– Понятно.

Огнемётчики продолжали расходиться веером. Они плевались огнём, поджигали рожь, и та принимала пламя, а ветер его раздувал.

– Поезжайте, – махнул рукой дядька. – Здесь небезопасно.

– Да-да…

Со стороны города, поднимая пыль, показался джип. Не как наш паркетный вездеход, а вполне себе внедорожная машина, пикап на квадратных колёсах со злыми грунтозацепами, с люстрой на крыше, с гофрированной трубой шнорхеля, выведенной на крышу. Битый, царапанный, с облупившейся по порогам краской, джип замедлил ход и остановился напротив нас. Из машины выбрался высокий и крупный человек в блестящем огнезащитном костюме, вблизи напоминавшем сильно помятую фольгу от шоколадки. Человек достал из кузова пикапа оранжевый баллон с лямками, закинул за плечи, подпрыгнул, поправляясь. Огнемёт.

Огнемёт и огнемётчик.

– Михаил Петрович, мы бы сами управились. – К огнемётчику тут же подбежал мужик в оранжевой жилетке. – Зачем? Тут дел всего-то на полчаса…

Михаил Петрович покачал головой и стал натягивать толстые перчатки.

– У нас всё под контролем, – продолжал докладывать мужик. – Первая группа, как планировалось, движется к востоку…

Михаил Петрович помотал головой.

Мэр, подумал я. Решил лично постоять над пропастью во ржи, в данном случае совершенно в буквальном смысле. В провинции всегда так, каждый, способный держать в руках оружие, выходит на передний край с огнемётом. Тем и жива.

– Но всё-таки, Михаил Петрович…

Михаил Петрович щёлкнул чем-то в своём огнемёте, и перед форсунками вспыхнул острый синий огонёк.

– Понятно. – Мужик в жилете чуть поклонился. – Всё понятно. Остаёмся на связи.

Он слился куда-то в сторону, а Михаил Петрович…

Михаил Петрович стоял напротив нас и смотрел. У него были пустые и совершенно бессонные глаза, блестящие то ли от усталости, то ли от лекарств, пластиковые какие-то. Он смотрел, и ничего в его глазах не шевелилось, только огнемёт шумел, совсем как старый примус.

– Здравствуйте, – сказал отец.

Михаил Петрович вздрогнул, очнулся и пошагал в поле, но потом оглянулся и снова точно прилип к нам.

Отец двинул машину, «Ровер» вырулил с обочины и покатил дальше, только уже не быстро – на дорогу то и дело выскакивала полевая живность, спасавшаяся от пожара: мыши, ежи, суслики, пешеходные птички с длинными носами. Отец не любил давить животину и ехал медленно, оставляя шанс.

Поле кончилось, снова начался лес. Светка выключила планшет.

– Спорынья? – спросила она.

– Это редкая гадость, – сказал я. – Такие чёрненькие дряни прямо в колосе…

– Гадость, – подтвердил отец. – Всё гадость, время такое. Спорынья везде. И они правильно делают, что её выжигают, её и надо выжигать.

– А я сама всегда выступаю за выжигание, – заявила Светка. – Только выжиганием можно навести хоть какой-то порядок в этом мире.

Я не стал спорить, пусть, в выжиганиях Светка всё-таки разбирается гораздо глубже.

– Выжигание – это спорный вопрос, – заметил отец. – Возможно, есть другие, не такие радикальные методы.

Мы не стали перечить.

– Ты заметил? – спросила шёпотом Светка.

– Что опять?

– У этого Михаила Петровича в джипе на сиденье автомат Калашникова лежал.

– Провинция, – объяснил я.

– При чём здесь провинция? Ты считаешь, что у каждого провинциального жителя в машине автомат Калашникова?

– Ну, может, и не у каждого… Но у многих. Трудно жить в деревне без нагана, слыхала про такое? Провинция – это как Техас, там все имеют «кольт» и слушают кантри, а у нас все носят «Сайгу» и слушают «Сектор Газа».

– И всё-таки… – Светка оглянулась на поднимающийся в небо чёрный дым. – «Калашников»… Зачем ему «калашников» на пожаре?

– Это не «калашников», – сказал отец. – Это «Сайга». И вполне понятно, зачем её берут с собой. Пожар может выгнать из леса разных животных, так что карабин под рукой иметь неплохо.

– Вот видишь, – сказал я. – Для самообороны – это раз. И вовсе не «калашников», но «Сайга». Это же совсем другое дело.

Светка доспоривать не стала.

Справа от дороги показалась уродливая бетонная стела «Холмы – столица лесорубов», под ней новенький герб Холмов: на синем поле два топора над полукруглым мостом, перекинутым через белую реку. Светка сфотографировала, она гербами интересуется. Затем рекламные билборды, затем город.

Город действительно оказался деревянным. Дома, магазины, тротуары, не из дерева были только асфальт на главной улице и бетонные столбы, да и те только в центре. Решили сразу начать осмотр достопримечательностей, само собой, с Лодыжского, хотя я, конечно бы, съел макарон, сейчас почти везде научились делать хорошие макароны, съедобные. Но отец сказал, что желудок никуда не убежит, а музей может закрыться, думать надо прежде всего о духовном питании.

Краеведческий музей располагался в двухэтажном деревянном доме старинной архитектуры, скорее всего, раньше в этом доме городская управа располагалась, или земство, или иное какое присутствие. Или особняк пенькового промышленника, как уж водится. Я давно заметил: посещение музея – это у нас как ритуал. В каждом новом Трупылёве есть краеведческий музей, а в нём первобытное весло, прогнившая острога, заплесневелая сеть, ядро Стеньки Разина или кандалы Пугачёва. Всё как полагается.

И обязательный зал с чучелами.

Нас встретила обычная неприветливая краеведческая старушка, её наверняка звали Калерией Семёновной, и на её счету имелась пара-тройка чересчур непочтительных любителей провинциального искусства. Калерия продала нам билеты и отправилась сопровождать. Она сразу измотала нас повестями про необычайную ловкость плотников Холмов, способных вырубить одним топором избу, а если нужно, то и теремной дворец. Затем закрепила успех историями про мастерство производителей пеньки, которые плели канаты для самого «Титаника», но в роковой рейс корабль ушёл с канатами из гнилой ирландской эрзац-пеньки, нашими не успели оснастить, а если бы успели, то судьба самого известного в мире судна могла бы сложиться иначе. Наверняка намечался контрольный выстрел – рассказ про известного мецената…

Но тут мы добрались до часов. В конце большого зала между двумя окнами на первом этаже стояли часы. Сразу скажу – это были самые омерзительные часы, которые я видел в жизни.

Я много видел зловещих часов, любые напольные часы, которым сто лет, выглядят зловеще. А если они ещё ходят, и звонят, и громко ходят… То вообще не уснуть.

Но эти часы были другие.

Издали они мало чем отличались от обычных ходиков с кукушкой, такой же теремок, такие же гири в виде шишек. Однако приблизившись, мы обнаружили, что часы совсем не нормальные.

Да, это был теремок из чёрного полированного дерева, но при внимательном взгляде открылись некоторые особенности, мастер, изготовивший часы, постарался в странную сторону. Сам теремок был сложен из оторванных рук. Не из костей, а из рук, с вывернутыми кистями, со скрюченными пальцами, с вытянутыми длинными жилами. Часовой домик покрывали птичьи крылья, выломанные с мясом, а окошко для кукушки напоминало гниющую рану. Гири, тянувшиеся к полу, отлили в виде чёрных зазубренных топориков. Безвкусно, это даже я почувствовал. Хотя тут и чувствовать ничего не надо было, видно, что пошло и безобразно. Зачем их сюда притащили?

Для чего их промышленники заводили, понятно – перед соседями хвастаться своим нигилизмом и богатством, ну а потомки это барахло завещали музею, а из музея выкинуть жаль, потому что наследие. Или мужиков деревенских пугать, не платит мужик податей, а ты его к этим часам приводишь и говоришь – плати, Лука, или запру тебя с ними на ночь, сам не свой станешь. Короче, увидь, бедолага, и вздрогни.

Светка брезгливо поморщилась.

– С этими часами связана одна мрачная легенда, – рассказывала хранительница. – Молодой барин приехал из Германии с женой и привёз много диковин, среди которых были и эти часы. Как вы видите, на часах одна стрелка, и трудно определить – какая именно. Принято считать, что эта стрелка обозначает дни.

– Какие дни? – не понял я.

– Дни жизни, которые отпущены тому, кто осмелится эти часы завести, – произнесла хранительница со значением.

И поглядела на нас, точно мы непременно собрались эти часы завести. А мы со Светкой переглянулись. Хранительница улыбнулась, радуясь произведённому на нас впечатлению.

– А кто-нибудь пробовал? – немедленно поинтересовалась Светка. – Ну, завести?

Мне не понравилось то, как она спросила. С интересом. Я сам очень не люблю такие штуки: шкатулки, обрубающие пальцы, часы, смертельно раздражающие владельцев своим скрипом, ароматические лампы, способные убаюкать бешеного бегемота, телескопы, вонзающие в глаза звездочёту отравленные иглы, – за тысячелетия цивилизации человечество изобрело много премерзейших предметов. Поэтому меня интерес Светки не обрадовал, мало ли что в этих часах…

– Разумеется, пробовал, – ответила хранительница. – Однажды Александр Лодыжский, привёзший эти часы, отправился по делам в губернию. Его молодая жена Лизавета осталась в имении. Она скучала и в этой скуке изучала вещи, вывезенные из Европы. Само собой, она не прошла мимо этих часов. Лизавета окончила курсы в Санкт-Петербурге и была материалистически настроенной барышней, поэтому в отсутствие супруга она занялась поиском ключей.

Мы со Светкой слушали. Светка как раз большая поклонница всевозможных страшных историй, ну а я слушал для того, чтобы потом рассказать отцу, – он сразу, минуя часы и сундуки-горки, отправился на второй этаж разглядывать пейзажиста Лодыжского.

– Ключ от часов обнаружился в секретере, и нетерпеливая девушка завела часы. Ничего не произошло, стрелки сдвинулись, и внутри часов заработал механизм…

– И что же случилось? – нетерпеливо спросила Светка.

– Смерть явилась к ней в двенадцати обликах, – с некоторым удовольствием произнесла хранительница. – Девушка поседела и почернела лицом, она перестала есть и спать, у неё выпали ногти, слуги боялись её и разбегались из усадьбы. На двенадцатый день приехал её муж. Он вошёл в комнату, где жила Лизавета. Она сидела у окна, а на руках у неё спала белая кошка. Когда Александр вступил в комнату, кошка спрыгнула на пол, а Лизавета упала бездыханная на пол!

Хозяйка музея уставилась на нас с восторгом во взоре.

– О! – сказала Светка. – Это интересно.

– А где же ключ? – спросил я. – Его, наверное, в сейфе хранят?

– Совсем нет, – ответила хранительница. – Ключ висит на гвоздике справа на часах.

Мы дружно шагнули вправо. Там действительно на гвоздике висел ключ. Самый обычный, железный, скучный заурядный ключ.

– На этих часах проклятие, – снова с удовольствием произнесла хранительница. – Говорят, что эти часы сделал сумасшедший швейцарский мастер, продавший душу дьяволу. Часовщик хотел сделать часы, которые шли бы целую вечность, но за это он должен был создать часы, отбирающие жизнь…

Я не верю в проклятые часы. За каждыми проклятыми часами стоит какой-нибудь психопат.

– А в наши дни кто-нибудь пробовал их заводить? – спросила Светка.

– Нет, конечно, – покачала головой хранительница. – Это же фондовая вещь.

– Интересненько… – Светка поморщилась. – Очень интересненько.

Я взял Светку за руку и повёл дальше, на второй этаж, туда, где живопись.

Художник Лодыжский был по совместительству лесопромышленником и потомственным фабрикантом корабельных канатов, которые продавались аж в самом Лондоне, на товарной бирже, ими оснащались почти все корабли флота Её Величества, включая «Титаник».

Мы выслушали про «Титаник» повторно, причём в этот раз краеведческая Калерия добавила, что верёвки из Холмов сыграли значительную роль и в мировой культуре, – в частности, известный исследователь истории родного края подполковник Брылин уверял, что сам Есенин воспользовался качеством местного продукта, которое, как всегда, оказалось на высоте.

Это смотрительница произнесла с каким-то удовлетворением. А потом отчего-то закашлялась, покраснела и убежала пить воду. Светка ухмыльнулась.

Поставивший этот дом Спиридон Лодыжский весьма неплохо зарабатывал на жизнь пенькой и лесом и даже построил на свои средства пеньковый техникум и больницу. Он был сыном Александра от второго брака, купцом первой гильдии, в свободное же время занимался живописью. В этом у него имелись немалые таланты, Спиридона Лодыжского брали в Императорскую академию художеств, но он предпочёл предаваться живописи самостоятельно. Несколько раз он ездил в Италию и Голландию, привёз оттуда множество работ и коллекцию антиквариата.

Это всё нам сообщил уже отец. Он прохаживался по залам, разглядывал картины по второму разу, фотографировал, хотя и было запрещено, только за двести рублей. Мы ходили за ним, смотрели.

Пейзажи Спиридону удавались. Я в живописи плохо понимаю, но себе домой я бы их повесил. В основном море, острова, пляжи длинные и нищие рыбаки, чинящие сети на песке. Народ, я вспомнил, что в девятнадцатом веке было модно изображать всякий народ.

Кроме нас экспозиция посетителями была не перегружена, залы дышали пустотой, светом и прохладой, так что мне в музее понравилось. Мы обошли его справа налево, от итальянского периода в творчестве Спиридона к русскому, от неапольских оборванцев к нашим, от красот Везувия к приволжским плёсам, а потом и вовсе к зиме. В творчестве Лодыжского вдруг обосновался север, в картинах тосковала стужа, и стыл лед, и острыми гирляндами блестели сосульки. Мазки стали крупными и не такими усердными, как раньше, снег, седина и синие просторы, и далёкими чёрными точками из-под снега замёрзшие ямщики.

Я подумал, что очень хорошо тут картины развешаны – от молодости и надежды к старости и смирению, в конце всегда зима, и никак иначе. Производит впечатление, чего уж говорить.

– А это ещё что? – отец нахмурился.

В самом углу зала висела ещё одна картина. Она, в отличие от других, была небольшая по размеру, может, в половину стандартной плазменной панели, и висела как бы не на всеобщем обозрении, а чуть застенчиво сбоку, в слабоосвещённой нише.

– Вот это гадость… – прошептала Светка.

И я с ней был абсолютно согласен. Картина совершенно омерзительная. То есть по-настоящему омерзительная, взглянув, я сразу отвернулся, потом, конечно, заставил себя глядеть.

Был нарисован высокий берег над рекой, опушка тёмного леса и мрачные деревья, напоминавшие дубы, толстые и с похожими на щупальца осьминога корнями. На широкой, покрытой сочной зелёной травой поляне стоял белый телец. Именно телец – уже крупный и рослый, но ещё не рогатый бык. Он стоял мордой к реке, правый бок его был распорот, рёбра были сломаны и вывернуты наружу острыми краями.

Возле тельца на залитой кровью траве лежала тварь, похожая… Не знаю, я раньше таких не видел. Это был одновременно и волк, и тигр, и кабан, и варан, покрытый чёрными шипами, и крокодил, и ещё что-то неизвестное. Тварь погрузила в рану тельца тяжёлую лапу, выедала вывалившиеся внутренности и от удовольствия прикрывала широкие и масляные красные глаза.

А там, под деревьями, стояли фигуры, неразличимые в бордовых тенях деревьев, их было много, они стояли и смотрели.

Но хуже всего, хуже сытого хищного чудовища и хуже теней, укрывшихся за деревьями, были глаза тельца.

Смиренные и терпеливые. Телец понимал, что его поедают заживо, и не сопротивлялся. Вот эта тошнотворная покорность меня ужаснула больше всего.

Мерзость. Начищенная медная табличка говорила, что эта гадость называется «Пир».

– Оригинальная живопись, – отец включил вспышку и заснял картину. – Необычные цветовые решения.

Куда уж. Кровь и кишки совсем как настоящие, блестят и со знанием дела нарисованы, и вывернутые кости белые и блестящие, как сахар.

– В краску, кажется, фосфор подмешан, – заметила Светка. – Какие-то они чересчур яркие.

– Возможно… – кивнул отец.

А по мне, так не только яркие, но и выпуклые ещё, точно кровь вживую стекала и запекалась мелким бисером, а над мордой зверя…

Художник увлекся своим тошнотворным шедевром и случайно мазнул красным над головой зверя.

– Это тоже Лодыжский? – поинтересовалась Светка. – Странная тема для картины…

– Рука та же, – отец ткнул пальцем в картину. – Мазки одинаковые, и стиль… Так что это, несомненно, он. А тема, да, необычная. Видимо, некоторая масонская символика. Хотя…

– Он был масон? – спросила Светка.

– Тогда все масоны были, – ответил отец.

– И иллюминаты, – добавил я.

– И иллюминаторы, – вставила Светка.

Мы рассмеялись. Наверное, это выглядело весьма странно – мы стояли у жуткой картины и смеялись. Но я не могу не смеяться при упоминании иллюминатов, они забавные.

– Символика прозрачна, – сказал отец. – Зверь пожирает агнца… Но у масонов должен обязательно присутствовать намёк на победу света. То есть непременная весть о том, что тьма будет повержена. Обычно это или луч солнца, выглядывающий из-за туч, или фигура охотника вдалеке, или меч, лежащий на дне ручья. Здесь же никакого намёка на свет. Не знаю… Тёмная вещица.

Отец покачал головой:

– Не знаю, масонская ли эта картина, но однозначно она мне не нравится. Возможно, тут влияние английского мистицизма, возможно…

Я так глубоко искусство не понимал, просто видел, что картина дрянь. Нет, нарисована очень хорошо, подробно и живо так, животно даже, только дрянь. Мне вдруг захотелось эту картину сжечь. Или кислотой плеснуть, или ножом порезать, уничтожить её, чтобы никто больше на это не посмотрел, чтобы я сам про неё забыл раз и навсегда.

Что только не найдёшь в наших краеведческих музеях. «Пир» вот.

– Если честно, мне это не нравится, – сказал я. – Мне бы это развидеть.

Мне бы вообще много развидеть, если честно.

– Самое противное здесь – это тени.

– Меня они тоже пугают. – Светка указала пальцем на тени. – Кто эти наблюдатели? Зачем они здесь?

– Понятно зачем, – сказал отец. – Наблюдают.

– Не, неправильно, – возразил я. – Они не наблюдают, они ждут.

– То есть? – не поняла Светка.

– Своего кусочка.

Светка поморщилась.

Мне начинала надоедать эта картина. Как-то слишком долго мы возле неё стояли, не стоило, впечатлились слишком.

Нет, картина определённо паршивая.

Зло. На этой картине не было нарисовано зло, она сама была злом. Чистым, незамутнённым, откровенным злом, такое иногда встречается, особенно в глазах.

– Похоже… – сказала Светка.

Отец покивал.

Откуда-то прилетела муха и принялась гулять вокруг нас, а я подумал, что это, наверное, очень подходит к ситуации – возле такой картины и должны кружиться мухи.

– Мне кажется, или…

Светка понюхала воздух.

Я понюхал, но ничего не уловил. Обычная музейная пыль, может, еще чучелами с первого этажа пахнет, может, сыростью – дом всё-таки деревянный.

– Пойдёмте смотреть сосну, – предложил я.

– Тут воняет, – сказала Светка. – Гнилью какой-то.

Показалась хранительница, видимо, на смех. Она огляделась и направилась к нам.

– Эта картина не принадлежит перу Лодыжского, – начала рассказывать она. – Краеведы считают, что полотно написано одним из его учеников, – ведь в старости он преподавал рисунок и лепку в пеньковом училище.

– А что здесь нарисовано? – тупо спросил я.

Хранительница замолчала.

– Трудно сказать однозначно, – ответила тётенька после некоторого раздумья. – Вероятно, это что-то из библейских сюжетов, увиденных художником через призму европейского романтизма. Наш музей – старейший в области, он был основан ещё до революции, и эта картина тогда располагалась на центральной стене, где сейчас висит «Утро в Венеции».

Мы посмотрели на «Утро в Венеции». Море, паруса.

– Разумеется, потом она несколько раз опускалась в запасники…

– Почему? – перебил отец смотрительницу.

– В прежние времена эту картину считали пропагандой религиозного мракобесия… А потом…

Смотрительница поглядела на нас с сочувствием, то есть на нас со Светкой.

– Эта картина сильно пугала детей, если честно, – ответила музейная работница. – Родители были недовольны и писали письма. Так что её периодически убирали в подвал.

– Правильно и делали, – сказала Светка.

– Да, многие были недовольны, – воспоминательно вздохнула тётенька. – Один человек даже накинулся на полотно с топором!

– Какие ужасы… – Светка картинно закатила глаза. – Но она же цела?

– Её отреставрировали, – объяснила тётка. – Кстати, её довольно часто реставрировали, полотно сложное, требует ухода. Последняя реставрация проведена около двух лет назад, так что сейчас «Пир» почти в первозданном виде.

– У вас есть средства на реставрацию? – с завистью поинтересовался отец.

– Средства выделены Фондом Лодыжского, – ответила хранительница. – Местные коммерсанты и меценаты собирают средства для сохранения культурного наследия. На эти средства поддерживается в порядке здание пенькового техникума – сейчас районная больница, и проводится реставрация работ нашего знаменитого земляка и его учеников.

– Хорошо, когда в городе есть меценаты, – сказал отец.

– Чудесно, – согласилась Светка. – Давайте поедем смотреть сосну!

– Давайте, – сказал я.

Сосна всяко лучше «Пира».

– У нас есть каталог экспозиции, – вдруг испуганно предложила смотрительница. – «Пир» в него не включён, можете купить.

Отец, конечно, купил. Смотрительница раздобрилась и в качестве бонуса выдала нам брошюру «Самая толстая в мире сосна», в которой рассказывалась история сосны и как сосну найти.

Отец спросил, есть ли такая брошюра по пеньковому техникуму, краеведчица ответила, что техникум закрыт уже как шестьдесят лет назад, а в его здании сейчас районная больница.

– А осмотреть её можно? – спросила Светка.

– Осмотреть… – растерялась тётенька. – Там же больница…

– А что, больницу нельзя осматривать?!

Светка зацепилась. И завелась.

– А может, я больна? – продолжала Светка. – А может, у меня расстройство?

Светка хмыкнула и стала скрипеть зубами.

Тётенька поглядела на отца.

– Светлана, успокойся… – начал он.

– Я спокойна! – яростно вскрикнула Светка. – И не надо мне указывать, что делать!

– Светлана… – Отец протянул руку, намереваясь взять Светку за локоть.

– Руки убери! – снова крикнула Светка.

Смотрительница подпрыгнула, а отец отдернул руку.

– Не трогайте меня!

Светка покрылась красными пятнами, совсем как смотрительница недавно, отскочила от нас и побежала к выходу.

– Простите, – отец поморщился.

– Ничего страшного, – смотрительница пожала плечами. – Молодёжь…

– У неё нервы, – пояснил я. – Иногда прихватывает. Несчастная любовь.

– Понимаю… – сочувственно кивнула смотрительница.

Мы с отцом поблагодарили смотрительницу за рассказ и направились на первый этаж и на выход.

Светка ждала около «Ровера», нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, злобно озиралась.

Отец открыл машину.

Светка запрыгнула внутрь и хлопнула дверцей так, что в музее дрогнули стёкла, а в окне показалось испуганное лицо смотрительницы. Я пожал плечами.

Мы с отцом тоже забрались в салон.

– Ну что, едем смотреть сосну? – спросила Светка как ни в чём не бывало.

– Едем, – ответил отец.

Отправились любоваться сосной, хотя и техникум немного увидели – сосна росла как раз за ним. Техникум располагался на самом верху Холмов, от него вниз уходила улица, а сразу за небольшим парком и зданием кочегарки начинался лес.

Мы бросили машину возле ворот и обошли вокруг техникума, который нынче был больницей.

Если честно, ни на больницу, ни на техникум он не походил. Построенное больше ста лет назад здание напоминало замок. Высокие окна, готические башенки по углам, рыжие флюгеры, крашенные зелёной краской, само здание из кирпича, и забор вокруг из кирпича, только рва не хватало. А вот донжон имелся – с правой стороны поднималась башенка, украшенная поверху зубцами. И кирпичный забор вокруг, как крепостная стена. Больных не видно, как и докторов, на дверях приёмного отделения замок.

– Видимо, все выздоравливают, как мухи, – сказал отец.

– Брусничный лист помогает от всего, – напомнила Светка.

– И целебные пиявки, – сказал я. – Какая без них медицина?

После этого отправились искать великую сосну.

Кирпичный забор, окружавший больницу, был во многих местах завален, так что мы без труда преодолели двор техникума и пролезли через дыру в замшелой ограде.

Перед нами был лес.

Отец достал навигатор. В буклете «Самая большая в мире сосна» имелись спутниковые координаты знаменитого дерева.

– Если спутник нам не врёт, до сосны всего четыреста метров, – отец указал в лес.

Но ни тропинки, ни дорожки, ни указателя, лес, когда-то чистый сосняк, сейчас затянутый осиновым подлеском. Наверняка раньше за лесом ухаживали и всю эту молодую сорную поросль вырубали, теперь бросили, и лес одичал.

– Пойдём? – спросил отец.

Мне в такой густой лес соваться не хотелось. Во-первых, продираться, во-вторых, клещи. Наверняка притаились и ждут. Не то чтобы я очень опасался энцефалита и боррелиоза, из брезгливости, ненавижу, когда всякая дрянь пытается забраться под кожу.

– Предлагаю считать, что сосну мы осмотрели, – сказал я. – Она на самом деле громадная, реликтовая и вообще суперсосна.

– Глупо, – сказала Светка. – Тащиться триста километров, чтобы пройти мимо пенькового техникума и не осмотреть великанскую сосну. Получается бессмысленное путешествие, вы так не считаете?

Слушать наш ответ Светка не стала, шагнула в заросли.

Я тут же шагнул за ней, а отец чуть задержался, определяя азимут по навигатору, с одной рукой это непросто.

Светка продиралась сквозь подлесок, мы за ней. В прошлом году мы вот примерно так искали на берегу Палёного озера бродячие камни, целый день искали, пока не выяснили, что Палёных озер в округе пять штук. А в позапрошлом году искали Чулимский метеорит, но не нашли. И три года назад тоже старались в каком-то поле, деревню заброшенную пытались вычислить, но я уже забыл, удалось ли.

– Стоп, ребята! – позвал отец. – Пришли.

Пришли. Вокруг росло несколько сосен, довольно кривых и необычных, но всё равно не грандиозных, не в пять обхватов, недоросли ещё.

– И где же наша великая сосна? – поинтересовалась Светка.

Отец потряс навигатор.

– Надо поискать, – предложила Светка. – Наверняка где-то здесь.

Погрешность у навигатора невелика, метра два от силы, можно и поискать, заросли всё-таки, вдруг не видно.

Мы поискали. Побродили по молодым осинкам, поцарапались молодыми рябинками, почувствовали себя глупо, остановились наконец. Я уже заблудился. Если бы меня сейчас попросили выйти к пеньковой больнице, я бы не смог. Хорошо, что у отца навигатор, а то смешно получилось бы – заблудились в рукой подать от пенькового техникума.

– Что дальше делать будем? – спросила Светка.

Вопрос.

Отец почесал подбородок навигатором и снова сверился с экраном.

– Не знаю, – честно признался он. – Не знаю. Координаты верные, здесь должна расти сосна.

Мы в очередной раз посмотрели на то место, где должна была произрастать сосна. А ведь и правда смешно. Тащиться триста километров, чтобы не увидеть сосну.

– Вот и верь путеводителям, – вздохнула Светка.

– Навигатор не работает, – предположил я. – Магнитная аномалия. Или карты неправильные.

– А может, этой сосны и нет вовсе? – предположила, в свою очередь, Светка.

– Как это?

– Так. Была, росла, самая большая, сгнила, спилили. Или бобры сожрали. Была сосна – нет сосны. А во всех этих Холмах всего три достопримечательности. Если вычеркнуть пеньку и сосну, то одна останется. Вот они и продолжают врать про сосну, чтобы туристов не отпугивать.

– Вполне себе версия, – согласился отец. – Ладно, пойдём в город, искать ночлег.

Версия не вполне себе, подумал я. Если бы тут произрастала мегасосна, то к ней наверняка тропинку протоптали бы, а тут совсем никакой. И явно не было никогда, ну, сто лет назад, может.

Отец определил направление, и мы двинулись сквозь заросли. Я был уже вовсе не рад, что мы отправились искать сосну, глупое занятие, ну сосна, ну и что? Лес глухой и закоряженный, между осинками проросли жёсткие ёлки, отчего видимость окончательно пропала, я видел только спину Светки и слышал за собой шаги отца. Иногда он велел идти направо, потом налево, мы поворачивали.

– Стоп!

Отец остановился и снова уставился в экран.

– Мы уже триста метров как вышли, – сказал он. – Сейчас мы должны стоять у нашей машины…

– Да? – Светка демонстративно огляделась. – Что-то я её не вижу. Машина, ты где?

– Такого не может быть, – сказал отец. – Навигаторы не врут.

– Я же говорил, здесь магнитная аномалия.

– Да нет, скорее программа глючит. Попробую перезагрузиться.

Отец стал перезагружать навигатор. Смешно, заблудились на ровном месте втроём вокруг самой гигантской в мире сосны. Хотя так всегда и бывает.

Навигатор не перезагрузился. Отец выругался и с размаху ахнул прибор о ближайшее дерево. Обычно наш папенька предпочитает противоударные и влагостойкие аппараты, но против удара с размаху об осину никакой гаджет не выдержит. Навигатор разлетелся в брызги.

– Прекрасно, – сказала Светка. – Теперь нам вообще не выйти. Нельзя, что ли, нервы придерживать?

– Попробуй в своём планшете посмотреть, – попросил отец у Светки.

– А он в машине.

– Ты что, его в машине оставила?

– А что, мне его с собой таскать? – огрызнулась Светка. – Я что, лошадь?

– А что, он такой тяжёлый?! – вспылил отец.

– Здрасьте! – Светка хлопнула в ладоши. – Ты завёл нас в лес, разбил навигатор, а теперь меня во всём обвиняешь?!

– Да хватит… – попытался я.

Попытался, не получилось.

– Конечно! – рявкнул отец. – У тебя всегда я виноват! Что бы ни случилось, я всегда виноват!

– А кто?! – заорала в ответ Светка. – Кто ещё?! Всё ведь из-за тебя случилось! Из-за тебя!

Ладно. Я шагнул в сторону и почти сразу потерял из вида и отца и Светку, хотя и слышал их через ёлки и осинки. Они ругались. Хорошо так ругались, душевно, громко, пусть.

Я выбрал поваленное дерево и присел. Хотелось подумать, хотелось прислушаться, наверное, уже пора прислушаться. Но мыслей не было.

У меня в последнее время с мыслями тяжело, наверное, от дорог. Мы слишком много ездили, не знаю, сколько тысяч километров, от тряски и мельтешения за окном я перестал думать. Стал замечать, что никаких сложных движений у меня в мозге не происходило, я стал воспринимать действительность примитивно, в простоте. Голод – еда, жажда – вода, усталость – сон, тупые реакции.

Возможно, это и не случайно, возможно, отец этого и добивался – чтобы мы со Светкой поменьше думали, время ведь такое – думать надо меньше…

Что-то там наверху случилось, небеса сдвинулись, и вдруг через серую унылую вату проявилось солнце. И стало как-то веселее, потому что солнце сразу проникло всюду, под каждую ветку, под каждый лист и под каждую иголку, воздух вспыхнул радугами и водным туманом, и да, я запнулся.

Думаю, что за корень.

Или упавшую ветку.

Или в нору попал, лес, ничего не поделаешь, это же лес, тут везде корни, норы и ветки, люди запинаются за них и падают. Я тоже завалился как дурак, неловко ещё в придачу, едва мизинец не вывихнул на левой руке.

Вот так, упал, зашипел от боли, рукой затряс и увидел. Возле сосны, той, что справа. На высоте примерно полутора метров от мха перекатывалось в воздухе прозрачное облачко пара размером, наверное, с апельсин. Солнечный луч попал в него, и на секунду оно засияло ярко-розовым и тут же исчезло, точно и не было его вовсе. Да уж, удивительные штуки выкидывает солнце в летнем лесу. Солнце, водный пар, дыхание деревьев. Или устал это я, или от боли в мизинце…

Мизинец распух посередине и косил в сторону, я ухватил его покрепче и дёрнул. Палец с хрустом встал на место, я скрипнул зубами. Солнце пропало.

– Светлана, прекрати!

Моя сестра и мой отец продолжали ругаться.

– Я тебя прошу, прекрати! Светлана!

Отец уже завопил. У моего отца есть несколько степеней бешенства: в первой он хрустит пальцами, во второй кричит и бьёт кулаком по столу, в третьей орёт и белеет от злости, в финальной и четвёртой – вопит и брызжет слюной. Вот сейчас он как раз вопил и брызгал.

Я продрался через кусты на шум и увидел.

Отец и Светлана стояли друг напротив друга.

– Светлана, – отец выдохнул и попытался взять себя в руки. – Светлана, прекрати этот психоз. Сейчас не время и не место для нервов…

– Да отвали ты! – ответила Светка. – Отвали!

Я услышал в голосе Светки истерику. Пора, значит. Отец вопит – тоже пора, значит. Пора показаться.

– Доченька…

– Ненавижу тебя! – завизжала Светка. – Ненавижу! Это ты виноват! Ты!

– Светлана! – уже примирительно сказал отец. – Не надо так…

– Ты виноват! – свирепо повторила Светка. – Ты виноват в том, что случилось с мамой!

Отец хлопнул Светку по щеке. Ладонью. Не сильно получилось, но звонко, как в бубен.

Бдамц.

Голова Светки качнулась. Разумеется, отец не вкладывал в шлепок хоть какой-то силы, но всё равно. Довела.

– Извини, – сказал отец. – Извини, я не со зла.

Светка потрогала лицо. По щеке у нее разливалась краснота, а глаз яростно дёргался.

– Извини, – повторил отец.

Светка повернулась и направилась в лес.

Я за ней. Не стоило сейчас оставлять её одну, это понятно.

Я поглядел на отца, он отвернулся.

Светка быстро шагала сквозь лес, не глядя куда, продираясь через зелень, не оглядываясь. Я не собирался её догонять, пусть немного ярость сбросит.

– Ненавижу… – скрипела зубами Светка. – Ненавижу его!

Светка побежала. И я.

Мне пришлось за ней держаться, чтобы не отстать. Бегать я не люблю, особенно по лесу, глупое занятие. А Светка бегает отлично. И на коне скачет. И спортсменка. Это может дурную шутку сыграть. Во-первых, может сгоряча далеко забежать – выходи потом из этих буреломов. Во-вторых, с разбега легко удариться головой о дерево, такое с ней уже случалось. В-третьих, я считаю, что во всём надо знать меру, ну, побегали немного – и хватит, не следует перегибать, к тому же я палец почти вывихнул.

Так я подумал, догнал Светку и срубил её с ног, аккуратно стараясь, чтобы не ушиблась.

Светка упала во мхи. Я остановился рядом.

– Ненавижу, – прошептала Светка. – Ненавижу его.

– Он устал немного, – сказал я. – И заблудились ещё, как назло. Трудно держать себя в руках…

– И тебя, – Светка плюнула в меня, но не доплюнула. – Ненавижу.

– Жвачку хочешь? – спросил я. – У меня апельсиновая.

– Подавись, – ответила Светка.

– Послезавтра. Вставай, клещей наловишь.

Я подал ей руку, выдернул из зелени. Светка успокаивалась, это было видно, дышала уже спокойнее.

– Он виноват, – повторила Светка. – В том, что с мамой случилось, виноват он, а не я. Только он и никто другой!

– Никто не виноват, – возразил я. – Это… случайность.

– Он виноват. А всё свалил на меня. Он меня доведёт. Доведёт, это точно. Я сбегу.

– Куда? – спросил я.

– Куда-нибудь. Подальше. В Знобищево. Не могу, честное слово, не могу терпеть…

И Светка заплакала. Громко, с хлюпаньем и растиранием слёз по щекам. Всё по плану. Скандал – ярость – слёзы. Почти искренние.

Конечно, нам давно нужен отдых. Лучше поехать к морю на всё лето, к родным руинам, к акведукам, к амфитеатрам, к белому песку, лежать и щуриться на солнце.

Но мы здесь.

Я ждал. Светка, как я и предполагал, проплакала восемь минут, потом вздохнула и успокоилась.

– Жаль, что сосну так и не увидели, – сказала она. – Потом всем бы рассказывали…

– Бывает, – пожал я плечами. – Да, жаль. Хотя вряд ли бы сосна нас духовно обогатила.

– Кто знает… Иногда можно духовно обогатиться в самых неожиданных местах. Может, это была духовная сосна.

Светка достала платочек, вытерла лицо.

– Как выбираться будем? – спросила она.

– Надо подождать, – сказал я. – Отец что-нибудь придумает.

– Например?

– Например, у него брелок от сигнализации. Он пробивает почти на три километра. Я думаю, отец уже успокоился, сейчас он нажмёт на кнопку, блок в машине ответит, отец пройдёт на звук и побибикает нам.

– Будем ждать, пока он побибикает?

Я кивнул.

– Самое надёжное средство, – сказал я. – Если ты заблудился в лесу, не спеши куда-либо идти – сядь и послушай. И услышишь.

– Что?

– Лесопилку, железную дорогу, вертолёт. Звук сигнализации. Послушаем.

Светка покривилась, стали слушать.

– А у Никиты есть спутниковый компас-чесотка, – сказала Светка. – Браслет такой. Выбираешь направление, допустим, северо-восток, и, когда сбиваешься с направления, рука начинает чесаться. Хоть с закрытыми глазами можно идти.

Я промолчал. Восхищаться Некитом я не намерен, пусть Светка им восхищается. А отец скоро просигналил. Причём совсем рядом, буквально в сотне метров.

– Да уж, – усмехнулась Светка. – Заблудились, называется…

– Лес – странная штука, – сказал я. – Тут всякое бывает. Пойдём.

– Пойдём.

Отец посигналил ещё, и мы пошагали в сторону машины.

– Всё равно, – вздохнула Светка. – Всё равно я сбегу. Когда-нибудь.

Когда-нибудь и я. Надену чесоточный компас – и вперёд.

Глава III

Утро дохлого дрозда

Гостевой дом «Тихая прохлада» располагался на одной из улиц, поднимавшихся в холм от центральной площади у реки, названия я не запомнил, имени кого-то. Мне «Тихая прохлада» напомнила широкий и плоский шатёр с экологической крышей из дранки, отец авторитетно заявил, что это прекрасный образец северной архитектуры, Светка выразила надежду, что клопов здесь нет.

Хозяйка усадьбы, как мне показалось, не шибко удивилась нашему появлению, спросила, осмотрели ли мы картинную галерею, нашли ли сосну, как нам пеньковый техникум, не выслушав ответов, объявила, что места у неё есть, правда, недавно делали ремонт и пахнет краской, но клопов не будет.

Светка немного смутилась, отец сказал, что подойдёт, заселяемся, и поинтересовался, где можно поужинать. Хозяйка ответила, что ни кафе, ни ресторанов, ни столовых в Холмах нет за ненадобностью, но она может приготовить пельменей. Мы согласились. Светка робко предложила вариант «батон и йогурт», но искать магазин никому не хотелось, к тому же имелись сильные подозрения, что магазины уже закрыты.

Пельмени оказались препаршивейшими, не самолепными, а вполне себе магазинными, с глутаматом и луком внутри. Но есть хотелось, и с пельменями мы кое-как разобрались, хотя я покаялся, ещё не успев доесть. Потому что началась отрыжка. Ну, хоть чай горячий был, а у Светки оказалась со вчера зажучена шоколадка и пачка печенья, от отрыжки не помогло.

Поужинав, отправились в № 9, спать.

Комната оказалась неожиданно сносной, в ней имелись диван и две кровати, мы устали настолько, что завалились и уснули, я у окна, отец на диване.

Проснулся я оттого, что в окно что-то бухнуло. Я открыл глаза и стал думать – это мне приснилось или на самом деле? Ночь как ночь. Отец храпел, Светка надела спальный шлем, закрывающий глаза и уши, удобная штука, но я в ней спать не могу, кажется, что в гробу, а Светке в самый раз.

Бухнуло снова, только на этот раз не в окно, а на крышу, словно кто-то зашвырнул туда связанную в пучок траву. Или носок, набитый другими носками. Или гнилую капусту, кочан. Потом бухнуло ещё несколько раз, пять кочанов, и я решил, что это кошки, у них ведь мягкие лапы и ночные привычки.

Кошки бегали по крыше, стучали копытами, мешали мне уснуть. Я попробовал заложить голову подушкой, но не получилось, глухое бумканье доносилось даже через подушковый синтепон. И я решил пойти посмотреть, шугануть кошек, зашвырнуть на крышу корягу. Я могу спать под железнодорожным мостом, и если телевизор включён, тоже могу, и почти всегда могу, если только не думаю, что по крыше ходят кошки или в ванной капает вода. Как-то я ночевал один в номере, и там протекал кран. Я не мог перекрыть кран и не мог ничего с этим поделать, так и промучился почти до утра.

Кошки были ещё хуже крана, в срывающихся каплях был ритм, мой мозг подстроился под него и перестал ловить, тогда я уснул. Но здешние кошки не хотели ходить строем и передвигались по крыше вразнобой. Их необходимо было поставить на место.

Я осторожно выбрался из койки, умудрившись не скрипнуть ни одной пружиной, надел кроссовки и вышел.

Номера в «Тихой прохладе» располагались вдоль коридора, а № 9 – в самом конце. В коридоре действительно пахло краской, из окон падал лунный свет, самый обычный коридор, в конце дверь. Я сделал шаг и…

И всё.

Ничего не произошло. Ни тень не мелькнула, ни подозрительный скрип половицы не разорвал ночную тишь. Коридор, лунный свет через окна справа, по крыше опять буханье. Но я испугался.

Иногда со мной приключается страх. Настоящий. Это с детства, с ночи, в которую я понял, что зло существует и, что самое безнадёжное, оно рядом. И ждёт.

Я помню тот сон.

Улица, дом моей бабушки, маленький и одноэтажный, солнечный полдень, я стою на улице, и вокруг никого нет. А я не могу понять – почему, ведь день? Но нет никого, даже птиц, а воробьи всегда сидят на заборе, но никаких воробьев. Дверь в бабушкин дом открыта, конечно же, я отправился туда.

Чем плохи сны. В них ты всегда смотришь на себя со стороны, это вроде ты, но только повлиять на себя никак не можешь, двигаешься как робот и знаешь, что всё закончится плохо. Вот и я тогда знал, что ничем хорошим это не закончится, но всё равно отправился в бабушкин дом.

Я поднялся по ступеням крыльца и оказался в коридоре, а затем и на веранде. У нас была чудесная веранда, с плетеными креслами, со старинным столом и с самоваром, лампа с деревянным абажуром и дверь в кладовку. Дверь была выкрашена фиолетовой краской, но за лето она выцвела в сине-красный, почти в мареновый. Мы с сестрой боялись этой красной двери и никогда её не открывали, хотя на самом деле там не хранилось ничего ужасного – грабли, мётлы, банные веники и разная рухлядь. Но нам, само собой, представлялось другое – красные анфилады комнат, в которых так легко заблудиться и потеряться навсегда, непроходимые лабиринты, бесконечные коридоры, чёрные щупальца.

В том моем сне красная дверь была как раз открыта. То есть приоткрыта, не широко, на ладонь. Из кладовки не струился багровый свет, и чёрные щупальца не стлались по полу, но я всё равно знал, что открывать эту дверь не стоит.

Но я её открыл, это ведь сон. Я вошёл в кладовку.

Там ничего особого не было, так мне показалось на первый взгляд, всё те же швабры и кадушки. Я уже хотел выйти, но тут увидел. На стене слева висели полки, занятые какой-то ненужной рухлядью, и самая верхняя полка…

Раскушена.

От неё откусили, как от пережаренной пастилы, там остались отпечатки зубов, след от широких челюстей, я тогда подумал – четыре кулака в ряд войдут. И ещё такая штука – на месте укуса с полки свисала длинная жёлтая жила с запекшейся кровью и ошмётками мяса. Я увидел это, и тут же жила качнулась, а я почувствовал, как качнулся воздух у меня за спиной. Там возник кто-то, я не сомневался.

Я не посмел оглянуться, потому что знал, что если оглянусь, то умру. Вот просто умру от ужаса. Я застыл. Я не дышал и не двигался, во сне это легко. Зато я не мог не думать. А если человек думает, он боится.

«Будешь всегда в крови», – прошептали мне в левое ухо.

Я запомнил это навсегда. Как запомнил тот кошмар, который затопил мою душу от этих слов, а ещё больше от голоса, который эти слова произнёс.

Да, навсегда.

Я прокусил руку до сухожилий и выбил во сне два зуба о спинку кровати. Но это я узнал уже позже, когда проснулся. А проснуться я не мог долго, как ни старался. Голос продолжал шептать мне на ухо, я орал и извивался на кровати, стараясь выбраться из его липких объятий.

Отец достал из холодильника бутылку ледяной газировки, взболтал её и вылил мне в лицо.

Я проснулся.

В то утро мать выдернула у меня четырнадцать седых волос, а когда я спросил у отца, что это было, он ответил. И я запомнил его ответ на всю жизнь.

Ад, сказал отец. Теперь, сынок, ты знаешь, как выглядит ад. Помни.

Думаю, в тот день закончилось моё детство. Нет, оно ещё вроде как продолжалось, но с того дня я чётко знал, что в мире есть зло. Настоящее, то, которое хочет только жрать, только жрать, только жрать.

И я запомнил. То есть не то что запомнил, это нельзя было забыть. И этот сон являлся и потом, не оставлял меня никогда. Он менялся. Это были круговые лестницы, ведущие в бездонные ямы, это были поля с мёртвой травой, это были трубы, в которых я захлёбывался и не мог пошевелиться. Мёртвые города. Лес, которому нет конца. И везде был он, тот, кто говорил со мной в ту первую страшную ночь.

Эти сны похожи на фотографии. Они лежат у меня в голове, в мельчайшей и тонкой подробности, я научился задвигать их на далёкую полку, в тесные далекие углы, но стоит лишь зацепить их, как голос за левым плечом начинает говорить со мной снова, каждый раз разный и каждый раз всё тот же. Я его знаю.

И знаю, что есть ад.

Я стоял в коридоре гостевого двора «Тихая прохлада», смотрел в коридор и знал, что ад здесь. Не где-то там в пылающих подземных пещерах, в буйстве огня и в воздухе, сочащемся серой, не в радиоактивных распадках Меркурия и не в стылых глетчерах Плутона, а здесь, рядом, достаточно протянуть руку. Вот в этом самом коридоре. В самовязаном половике в красный ромб, в стенах, увешанных пошлыми коллажами в блестящих рамках, в воняющих пластиком новых окнах, он здесь. И если я шагну, то увижу. И вкрадчивый голос снова скажет мне на ухо.

По крыше продолжали скакать кошки с тяжёлыми лапами.

Я вернулся в номер, залез в койку и лежал, боясь уснуть, но уснул уже к утру, к первым лучам. Проснулся от холода в голове и сразу понял, что это Светка. Если Светка просыпается раньше остальных, она не может терпеть, чтобы остальные отдыхали. Поэтому она придумывает многочисленные вредности, чтобы остальные тоже проснулись. Со мной она частенько проделывает «мерзлый пятак». Это просто и эффектно – берёшь монету покрупнее, например пять рублей, кладёшь её в морозильник, хорошенько охлаждаешь, а потом спящему на лоб. Мозг реагирует причудливо, должен признать.

Я проснулся, потрогал себя за лоб, но монеты не нашёл. И холодного следа. Значит, сам проснулся. Светка сидела на кровати и попивала чай из стакана.

– Проснулся? – зевнула она. – Иди завтракай, папаня ждёт уже.

Я отправился в гостиную. Отец уже был там, допивал чай и изучал путеводитель, наверное, выбирал, куда мы двинемся сегодня. Всё-таки в Знобищево, или, может, в какой-нибудь Уржум, или в Просаково, там самые тёплые в России валенки и самые шустрые беговые тараканы. Светка, само собой, за Трупылёво. А мне всё равно, я не выспался, а когда не выспался, плохо соображаю.

Решил кофе попить.

– Рекомендую чай, – посоветовал отец. – Неплохой сбор, мята, зверобой, и заварено толково, в чугуне. Я люблю, когда в чугуне.

Но я выбрал кофе. Для меня все чаи на один дровяной вкус, а кофе бодрит.

Кофе оказался хорошим. Забавно – с нашей неприветливой хозяйкой случилась удивительная перемена. Меня ждал отличный завтрак, правильные яйца пашот, гренки, ветчина и сыр, салат из корневого сельдерея, три вида йогурта, дыня, кофе и горячие бутерброды. Кроме того, хозяйка собрала нам в дорогу сухой паек и велела обязательно приезжать ещё, а лучше остаться на недельку, поскольку ожидается праздник плотницкого искусства. Отец обещал подумать и велел нам идти собираться, стоило выехать пораньше.

Особо собираться было нечего, я посидел на койке, съел прихваченный в столовой бутерброд, сказал Светке, что она плохо выглядит.

– Это от вечерних пельменей, – сказала Светка. – Пельмени и майонез сокращают жизнь, это доказано.

– Проживёшь на сто лет меньше, – посочувствовал я. – Это, конечно, печально.

– Да уж… Слушай, ночью что, дождь был?

– Я спал, не слышал.

Соврал я.

– По крыше что-то громыхало…

Светка поглядела на потолок. Потолок как потолок.

– Это кошки, – сказал я. – Со всей округи сбежались на нас посмотреть.

– Кошки, говоришь… Ладно, давай в машину, – Светка закинула на плечо сумку. – А то опоздаем на трупылёвский экспресс.

Но на экспресс мы, к сожалению, не опоздали.

Светка толкнула дверь и вышла первой, я чуть замешкался, зацепился рукавом за дверную ручку – это со мной частенько случается. Светка завизжала. Я дёрнул руку и разорвал рукав, выскочил вслед. Светка визжала.

Весь двор был засыпан перьями, и не только перьями. Птицами ещё. Какие-то птички, не очень большие, размером с кулак, серо-белого цвета, сначала я подумал, что голуби, но потом увидел, что нет, дикие. Они лежали на земле, в цветах, на крыше, а возле стены стояло четыре ведра, тоже забитых птицами. И рядом грабли стояли, которыми этих птиц в вёдра сгребали. Целая стая нашла свою тихую прохладу. Ветер прилетал из-за крыш и поднимал пух. Если бы не дохлые птички, я бы предположил, что ночью тут по-японски покончила с собой старая перина.

– Ну хватит, – сказал я.

Светка перестала визжать. Вот что по крыше ночью шлёпало мягкими лапами, а я думал – кошки. Живые кошки, они как мёртвые птицы, всё понято.

– Они… мёртвые… – прошептала Светка. – Мёртвые?

– Наверное… Не знаю…

Я на расстоянии не очень хорошо отделяю мёртвое от живого, чего уж.

– Ночью был дождь из мёртвых серых птиц, – отрешённо произнесла Светка. – Утро Дохлого Дрозда, да-да…

Не все птицы были бело-серыми, рядом со скамейкой лежала белая.

Светка наклонилась и подняла эту белую. Я хотел крикнуть, что не стоит этого делать, но не успел, она уже подняла.

Кто-то всегда поднимает белую птицу.

– Мёртвая…

Кто-то всегда поднимает мёртвую птицу.

Светка смотрела на птицу в своей руке. Понятно же, что дохлая, но Светка не могла кинуть её на землю, искала, куда положить.

– Да брось ты её, – сказал я. – Мало ли от какой заразы они передохли? Может, птичий грипп?

Светка огляделась, присматривая, куда положить птицу.

– Дайте сюда.

Я обернулся. Рядом с нами стояла хозяйка гостевого дома, она улыбалась и протягивала руку.

– Дайте её сюда, – попросила хозяйка. – Я уберу.

Дурацкая какая-то ситуация. Хозяйка стояла и с умильным выражением лица смотрела на Светку, точно это не Светка была, а Снегурочка к ним в гости заглянула.

– Пожалуйста! Дайте!

Мне показалось, что хозяйка сейчас заплачет.

Светка отдала птицу. Хозяйка взяла этого белого дрозда и унесла отчего-то в дом. Мы со Светкой переглянулись. Я и сказать ничего толком не мог придумать.

Появился отец с рюкзаком, оглядел птичий двор, плюнул.

– Это не мы, – тут же сказала Светка. – Мы проснулись, а оно уже так.

– Не мы, – подтвердил я. – Оно правда само…

– Понятно, – кивнул отец. – Ничего не трогали?

– Нет, – тут же ответила Светка. – Что мы, дураки? А вдруг это птичий грипп?

– Да, птичьего гриппа нам только не хватало. Вы готовы?

– Готовы.

– Едем дальше.

Мы двинулись к выходу, но тут из «Тихой прохлады» появилась хозяйка усадьбы с большим бумажным пакетом.

– Вы забыли, – сказала она. – В дорожку.

Отец взял кулёк под мышку.

– А это что всё-таки? – спросил отец у хозяйки, кивнув на двор.

– Птицы, что ли? – как ни в чём не бывало зевнула хозяйка. – А, они тут всегда падают…

– Как? – не понял отец.

Светка вытирала руку спиртовой салфеткой. А я смотрел на дохлых птиц.

– А кто его знает? – пожала плечами хозяйка. – Киты на берег выбрасываются, а птицы падают. Сбиваются с пути, потом сил уже не хватает – и падают. Бывает, что полгорода ими засыпано.

Отец брезгливо поморщился, он птиц не любит, особенно дохлых.

– У нас тут учёные приезжали, хотели узнать секрет. Выяснили, что это из-за плотин на Волге. У птиц всё путается в голове, вот они и падают.

Хозяйка постучала себя пальцем по голове, точно они ей на темечко падают. А вообще… дохлая птица – это плохая примета.

– Сегодня утром во двор выглянула, а они валяются. Всех убрать не успела, как яблок в сентябре навалило.

– И куда вы их будете девать? – спросил я.

– Куда? Да на помойку выкину, куда ещё? Сейчас в мешок пересыплю да и выкину…

Хозяйка вздохнула и взялась за лопату.

Мы попрощались. Отец что-то еще уточнял по путеводителю, я вышел за ворота, Светка за мной.

На улице было… оживлённо. Мимо шагали две тётки с тележками на колёсиках, о чём-то увлечённо беседовали. Через улицу возле синего дома с косыми воротами мужик косил траву. У перекрёстка стоял «Москвич», в нём двое. Выше по улице возле колонки набирал воду лысый дядька. И все они упорно не смотрели в нашу сторону, притом что понятно было – явились посмотреть именно на нас.

– Действительно, смотрят, – сказала Светка. – Вроде как не смотрят, а смотрят. Не, паршивый городишко, мне здесь окончательно не нравится. Уезжаем поскорее.

Закинули вещи в машину, забрались сами, отец сразу поехал, на центральную площадь, как собирался, заглядывать не стал. А на нас смотрели.

На улицах, как и вокруг «Прохлады», было не по-утреннему многолюдно. Все куда-то шли, ехали, тащили доски, и сумки, и вёдра с огурцами, и все эти встречные нами активно не интересовались, совсем как в Москве какой-нибудь. На декорацию похоже из убогого современного фильма, когда на заднике создают чересчур активную жизнь, какой в самой жизни почти не случается. Я хотел отцу предложить кружок по кварталу нарисовать и встретить снова тёток с огурцами, и плотников с топорами, и девочку с кошкой на поводке.

Но отец уже вырулил на улицу, ведущую из города.

– Вот и выбрались, – сказал он.

– Ага.

Я опустил стекло и вышвырнул в придорожную канаву бумажный пакет, припасённый для нас хозяйкой усадьбы.

– Разумно, – согласился отец.

– Интересно, с чего это она к нам такой любовью воспылала? – спросила Светка.

– Провинция, – пояснил я. – Вечером украли зарядку, с утра подарили коленвал. Пора бы привыкнуть.

– Да-да, знаю, на дальней станции сойду. Надо было в аптеку заехать, антисептиков купить.

– Не надо хватать всё что попало, тогда и антисептики не понадобятся, – сказал я.

Светка вредно свистнула у меня над ухом, так что немного заложило, ладно, жестоко отомщу.

– Па, останови у реки, – сказал я.

– Зачем?

– Сброшу Светлану с понтона, давно мечтал.

– Сама тебя сброшу, – огрызнулась Светлана.

Мы немного поспорили – кто кого свергнет с моста. На дороге не было никого, ни фур, ни лесовозов, так что отец гнал, давил педаль в пол. Холмы остались позади.

Глава IV

Авария

Ненавижу больницы.

А кто их любит? Хотя какие-нибудь оригиналы найдутся, на любую ерунду всегда найдётся любитель, наверняка кто-то и больницы любит. Я нет. Светка нет.

Ненавижу, даже если они переделаны из пенькового техникума.

Я сидел на скамейке в коридоре, Светка вышла из туалета, вытерла руки. Правая ладонь у неё покраснела, это Светка её отмывала щёткой после птицы. Светка вытерла руку о джинсы и села рядом со мной.

– Что скажешь? – поинтересовался я.

– Нет слов, – ответила Светка. – Просто… Это всё происходит на самом деле?

– Похоже. Ничего не пойму…

– Я тоже, – кивнула Светка. – Я тоже ничего не пойму. Фантасмагория… Гигантская сосна, «Пир», птицы дохлые… И это теперь ещё.

– Слушай, – перебил я. – А ведь правда – дохлая птица – это к неприятностям.

– Ничего себе неприятности…

Светка покачала головой.

– Зато в пеньковом техникуме побывали.

Это я так пошутил. Не смешно. Абсолютно не смешно.

«Скорая» увезла отца, а мы остались на дороге. Одни. Врач сказал, что полицию они вызвали, и та будет вот-вот, надо подождать. Мы стали ждать. К «Роверу» подходить опасались, сидели на обочине, молчали. Потому что шок. Да и головой я о торпеду приложился из-за несработавшей подушки, гудело всё и гремело. А у Светки губа оказалась глубоко рассечена и кровила, и Светка то и дело сплевывала на землю.

– Кто это был? – спросила она.

– В смысле?

– Кто выскочил? Олень?

Я поднялся с песка и направился к машине. Если уж не взорвалась, то и не взорвётся, а вещи надо достать.

– Осторожнее, – сказала Светка.

И так понятно, что осторожнее.

Машина пострадала, но не очень – справа раскурочило фару, оторвало кусок бампера и крыло чуть подогнуло. Непонятно, конечно, почему не сработали подушки безопасности. Хотя… Наверное, слишком слабый удар. Отцу не повезло, слишком неожиданно, не успел поставить руку. Я успел, Светка успела, отец не успел.

Стареет.

Я открыл заднюю дверь, выкинул свою сумку и рюкзак Светки, вещи на первое время, теперь…

Всё-таки я не утерпел и решил посмотреть кто.

У канавы валялся чёрный кусок пластика от бампера, и я заметил на этом куске клок грязной чёрной шерсти и немного крови. Зацепили, значит. И ещё воняло. И от машины по дороге тянулись капли в сторону леса. Я спустился по песчаному откосу, перешагнул полосу начавшей алеть брусники, оказался между ёлками и уже успевшими опасть листьями.

– Эй! – позвала Светка. – Ты это… далеко не уходи, мало ли…

– Ага.

Красные капли прекрасно виднелись на мху, я сделал ещё несколько шагов по кровавой дорожке. Там дальше между деревьями было такое местечко, чистое, без мха и травы, серый, чуть влажный с утра песок, на котором остался отпечаток лапы. Я не разбирался в следах животных, но в общем представлял, что они двух видов – как у волка и как у оленя. Копыта и лапы, так вот примерно.

Следы на песке оставил не волк. Скорее кабан – копыта были раздвоенные и острые. Кабан, кабан, только большой очень. Секач. Получается, что мы сбили кабана. То есть не насмерть сбили, но всё равно, вряд ли это знакомство пошло ему на пользу…

Стало как-то неуютно. Любые подранки чрезвычайно опасны, это раз. А во-вторых, кабаны чрезвычайно мстительны и яростны, я где-то читал, что однажды мужик не добрал секача, и этот кабан его потом три года выслеживал и всё-таки достал в Приморском крае. Отгрыз ноги и руки, а горло не тронул. МЧС мужика спасло, но остался он инвалидом. Кабаны мстительны.

Я вдруг почувствовал, что не могу повернуться к лесу спиной, мне казалось, что вот только я обернусь, как на меня кинется… вот этот самый кабан. Пришлось пятиться. Я пятился и глядел по сторонам, слушал, и глаза растопыривал на полкилометра… И вдруг я вспомнил, что Светка на дороге одна. Пока я тут болтаюсь, разглядывая следы, он может вполне подобраться к ней.

Я дернул обратно, перескакивая через кочки и сучья, спеша на помощь Светке…

Я остановился. Но на этот раз это был не корень, не нора и не сук, запах, я налетел горлом на ленту плотного звериного смрада. Еще тёплого.

Он был здесь недавно.

Может, он ещё оставался здесь. Ждал. Слышал наши сердца.

Я посмотрел влево и увидел его.

Тёмную кучу на фоне зелени.

Не знаю зачем, но я направился к этой куче.

Это был действительно кабан. И на самом деле, наверное, секач – если я хоть что-то понимал в секачах, то у них должны иметься клыки. Чтобы, собственно, сечь. У этого клыки имелись. И горб, поросший чёрной щетиной. И копыта. И место от удара машиной – на голове была заметна кровавая вмятина с вырванной шерстью, клок которой как раз прилип к бамперу. Размер у кабана был несомненный – думаю, стоя, он вполне бы доставал до моего плеча.

Мы сбили его, он прибежал сюда, сдох. Вот только…

Кабан выглядел так, точно умер несколько дней назад. А он должен был оставаться вполне себе свеженьким. Но даже при поверхностном взгляде было видно, что мертвечина уже старая. Кровь вокруг раны свернулась и сгнила, шерсть на боках слезала островками, в задней ноге успели завестись черви.

А еще у кабана не было глаз. Птицы, скорее всего, вороны. Но это тоже случилось не сегодня, в глазницы набились земля и мусор.

Получалось, что мы сбили кабана уже дохлого. Дохлый слепой кабан вышел на дорогу и бросился на машину. Потом убежал в лес, где сдох уже окончательно. Вот как.

Вот так.

Я вернулся на дорогу.

Светка продолжала сидеть на обочине. Кровь из разбитой губы не останавливалась, и Светка наплевала под ноги небольшую лужицу. Много крови вокруг, слишком много. Опасно. Что-то я устал.

Сестра поглядела на меня, я сделал успокоенный вид.

– Ну и кто там? – спросила она.

– Кабан, – ответил я. – Здоровенный.

– Кабан?

– Угу. Секач. Немного отбежал и сдох. Тут их полным-полно в лесу, всё следами изрыто.

– Мы переехали кабана?

– Похоже, – сказал я. – Чего сидеть, может, пойдём?

– Куда?

– В Холмы.

– Зачем?

Я поглядел в лес, в сосны и в тени.

– Там… – кивнула Светка. – Там что-то не так?

Я промолчал.

– Слушай, а ты не чувствуешь разве? – Светка поморщилась.

– Что?

– Запах. То есть… вонь. Здесь воняет невыносимо… не знаю чем… гнилью какой-то… Мертвечиной.

– Это от машины, – предположил я. – То есть от зверя. Там, на бампере, его кровь осталась… Лучше нам двинуть в город потихоньку. В другую сторону идти бесполезно.

– Там почти триста километров, – напомнила Светка.

– Во-во. Так что пойдём в город.

– А дальше?

– Посмотрим. Не знаю…

Мы прихватили вещи и двинулись в сторону Холмов. Шагали по центру дороги, где гравий поукатанней и от леса подальше. Конечно, неприятно было шагать, мне постоянно казалось, что за нами наблюдают, и избавиться от этого чувства я никак не мог. Светка тоже – она то и дело озиралась по сторонам и оглядывалась, так что и я начал оглядываться и жалеть, что не взял в машине топорик, он рядом с запаской хранился. Отошли недалеко, но и возвращаться не хотелось, глупо. Ладно, посмотрим.

– Забавно. – Светка поправила рюкзак, облизала губы, сплюнула.

– Что забавного?

– Папаня в отключке, а мы по дороге бредём.

– И что?

– Можно оторваться.

– Как? – не понял я.

– Так. Про нас никто не знает, документы у нас с собой, папаша без сознания. Можем оторваться. Попутешествовать в своё удовольствие.

– А деньги?

Светка достала из кармана банковскую карточку.

– Когда успела? – удивился я.

– А вот успела, – улыбнулась она. – Карточка у нас есть, пароль я знаю. Так что можем смело путешествовать.

– Нет, – возразил я.

– Почему?

– Потому что… Это нехорошо.

– Он с нами всегда нехорошо поступал! – крикнула Светка. – Ему на нас наплевать было! А теперь такой удобный случай! Это…

– Не надо орать, – оборвал я. – Бросать отца без сознания – подло.

– Он так сам всегда поступает…

– Подло, – с твёрдостью повторил я. – И мы так поступать не будем.

Светка фыркнула и замолчала, отодвинулась от меня и шагала теперь в метре справа, демонстративно отвернувшись в сторону. Надо за ней приглядывать. А то ещё рванёт к Некиту, с неё станется. Конечно, Некит фанфарон, но дурак не законченный – он Светку пинком отправит восвояси, а мне её потом ищи.

– Надеюсь, ты удирать не собираешься? – спросил я.

Светка не ответила, опять плюнула под ноги уже замысловато, кольцевой слюной.

Ладно, я могу полгода молчать.

Так прошли, наверное, с километр. Я свистел, Светка плевала.

– Тебе странным не кажется? – остановилась вдруг Светка, первой не выдержала.

– Что?

– Никого нет. День вовсю, а на дороге никого. Интересно почему?

– Да мало ли? Бензин не завезли. Плевать.

– А придём, что делать будем? Куда вообще придём?

– В полицию, куда ещё.

Только я сказал про полицию, как со стороны Холмов показалась бело-синяя полицейская машина.

– Не торопятся они здесь, – заметила Светка. – Почти три часа прошло…

Завидев нас, патрульная машина включила маячки. Но скорости не прибавила, подвеску сберегала.

Дальше было долго. Вернулись к нашей машине. Полицейские оформляли ДТП, опрашивали нас и осматривали место, фотографировали, не очень усердно искали в лесу кабана, но почему-то не нашли, снова опрашивали нас и спрашивали – точно ли кабан? Я говорил, что кабан, там на дороге шерсть, а там в деревьях он лежит, можно проверить. Проверили, но в лесу кабана не нашли, только следы. Странно. Странно, но второй раз я в лес не полез, а ну его.

Потом полисмены нудно звонили в город, ругались и выясняли – куда именно нас следует отвезти. Потом вызывали эвакуатор, и ругались, что эвакуатора нет, и снова вызывали его, но уже из каких-то Сорочьих Низов. Потом ругались уже, кажется, просто так. Потом расспрашивали – есть ли у нашего отца права, он же однорукий. Я говорила, что права есть, что комиссию он проходит каждый год, так что всё в порядке.

Потом мы со Светкой сидели в полицейской машине и тосковали. Губа у Светки наконец-то засохла, но, засохнув, распухла, от чего Светка стала похожа на клоуна.

Когда с машиной и с формальностями всё было закончено, нас повезли в Холмы. Полицейский сказал, что решено нас пока оставить в Холмах. Врачи «Скорой помощи» сообщили им, что наш отец пролежит в больнице дня два-три, в этих самых Сорочьих Низах, потом его выпишут, вряд ли дольше задержат. А мы это время поживём… в больнице.

– Почему в больнице? – спросила Светка.

– Это временно, – ответил старший полисмен. – Центр по работе с несовершеннолетними у нас только в Знобищеве, да и то на ремонте пока. Лучше вам пару дней в Холмах пожить.

– Но почему в больнице?

– Больше негде. Больных никого нет, а палаты недавно отремонтированы. У нас все там останавливаются, даже музыканты, когда приезжают. А отец ваш… Кстати, а мама ваша где?

– Она умерла, – мрачно ответила Светка.

– Умерла… – водитель обернулся. – Очень жаль…

– Да, – согласилась Светка. – Жаль.

– Не переживайте, – сказал полицейский. – Всё будет хорошо. Я в прошлом году сам попадал в такую аварию, и тоже подушки не сработали. Три месяца на лбу синяк от руля, а потом рассосалось. Ну, сотрясение мозга, само собой. Но это ерунда, да?

Полицейский оглянулся, а я подумал, что сотрясение мозга – это не ерунда.

Через полчаса были уже в Холмах.

Нас отвезли сразу наверх, в больницу, которая раньше была пеньковым техникумом, ну, там, где поваленный забор по пути к сосне.

Пеньковый техникум не разочаровал интерьером, хотя нам было несколько не до осмотра местных культурных достижений, Светка вообще в запоздалый шок впала, молчала, пришлось взять её за руку. Нас проводили в приёмный покой и велели ждать, ждали и на потолки смотрели, там ещё лепнина сохранилась.

– И что ты думаешь? – спросила Светка.

– Думаю, что реставрировали, – ответил я. – Лет сто назад делали серьёзный ремонт…

– Нет, я про отца.

– У нашего батюшки крепкая голова, – сказал я. – Думаю, у него и сотрясения-то нет. Немножечко оглушило, полежит и поправится. Так всегда бывает.

– А это разве по правилам? – Светка повертела пальцем вокруг. – Вот так брать детей, засовывать их в больницу, ни у кого не спросясь?

– По правилам нас должны поместить…

Я не знал, куда нас по правилам должны поместить в подобном случае. В органы опеки и попечительства. В приют. В центр временного содержания. В ЦВИНП. Точно, в ЦВИНП, где-то мне уже грозились заведением с этим угрожающим названием.

– Куда-то нас должны поместить, – закончил я. – Но у них всё закрыто, только здесь свободно…

– Это да, – согласилась Светка. – Всё закрыто. Странный городок, тебе не кажется?

– Так, немного странный, конечно. Больных нет… Генетика у народа хорошая, вот и не болеют. Целебные ключи, опять же, какие-нибудь. А потом, сейчас лето, кому летом охота болеть? Все на огородах.

– Ну, может, – согласилась Светка. – Летом, может, не болеют. А почему…

Из ближайшего кабинета вышла медсестра, вот как раз такая, какую я представлял, – сонная, в старомодном халате, белом и застиранном, причём из кармана халата торчала трубка деревянного стетоскопа. Медсестра растерянно оглядела коридор, увидела нас, удивилась и сказала:

– Это вы, что ли, в аварию попали?

– Мы.

– Пойдёмте, я вас осмотрю. – Медсестра указала на дверь кабинета.

– Да нас «Скорая» уже осмотрела.

– Мало ли чего они там осмотрели. – Медсестра достала стетоскоп, дунула в него. – В этой «Скорой помощи» одни студенты работают да пенсионеры. Пойдёмте, ребятки, я вас послушаю.

– А как всё-таки папа? – спросил я.

– Состояние стабильное, – сообщила медсестра. – Довезли вовремя, будут томографию делать завтра.

– В Сорочьих Ногах…

– Низах, – поправила медсестра.

– Низах, – согласилась Светка. – Там есть томограф?

– Передвижной, – ответила сестра. – Там месячник диспансеризации как раз, томограф привезли, рентген, ПЦР…

– Понятно.

– Ваш папа в сознание пока не пришёл, я как раз справлялась.

Медсестра улыбнулась.

– А мы что же? – спросил я. – Нам что делать? Может, нам поехать… Куда отца отправили? В Низы?

– Не знаю, – вздохнула медсестра. – Это ведь не ко мне. Сейчас Юлия Владимировна придёт, она в инспекции несовершеннолетней работает. А вас надо посмотреть.

– Да с нами в порядке всё. – Светка стала чесать руку, запястье.

– Это пока неизвестно, – настойчиво сказала медсестра. – Симптомы могут быть скрытыми. Мозговые кровотечения, полостные кровотечения… Пойдёмте в кабинет, хотя бы давление измерим.

Я кивнул Светке. Та пожала плечами, почесала руку.

– Не переживайте за отца, – успокоила медсестра. – Там хорошее отделение, врачи опытные. А вас всё-таки надо осмотреть.

Мы не стали противиться, медсестра была неотвязная.

Кабинет был старинный, но аккуратный, с бывалыми медицинскими вещами, с облупившимися плакатами на стенах, с коричневым толстым телефоном с дисковым набором. Медсестра усадила нас на основательно штопаную кушетку и стала проверять наше состояние. При проверке она использовала весьма проверенные методы – слушала грудь и спину через деревянную трубку, выстукивала пальцами, мяла живот, глядела в глаза и с удовольствием стучала молоточком. По мне стучала сильнее и бесцеремонно, по Светке деликатнее. Светке она уделила времени гораздо больше, особенно долго изучала глаза и запястье, которое Светка уже успела расчесать. Выворачивала рассечённую губу, кривилась и щёлкала языком.

– Губу можно зашить, – сказала медсестра. – Я могу…

Сестра сняла с полки железную коробочку, откинула крышку. Внутри находились ветеринарных размеров иглы и моток ниток.

– Нет, спасибо, – отказалась Светка. – Само зарастёт.

– Шрам останется, – сказала медсестра.

– Ничего, – вздохнула Светка. – Буду с этим как-то жить.

Я хихикнул. Не хочет перед Некитом с заштопанной губой появляться.

– Больше видимых повреждений нет, – объявила медсестра. – Хотя денёк за вами придётся посмотреть, у вас всё-таки нервное потрясение.

Медсестра указала мизинцем на руку Светки.

– Есть мазь Вишневского, – посоветовала медсестра. – Отличное средство!

– Её из лягушек делают, – поморщилась Светка.

– Зато от всего лечит!

В глазах медсестры полыхнул целительский восторг, видимо, мазь Вишневского сыграла в её судьбе значительную роль. Она не удержалась и сняла с полки коричневую банку.

– Спасибо, – я взял эту банку. – Воспользуемся.

– Лучше из мази компресс накладывать, – сладостно вздохнула медсестра. – Компресс – самое эффективное.

– Наложим компресс, – пообещал я. – А что нам сейчас делать? Ждать?

– Да, – кивнула медсестра. – Ждать. Вы посидите в коридоре, подождите, Юлия Владимировна скоро прибудет.

Медсестра улыбнулась, достала толстую медицинскую книгу и начала в неё что-то внимательно записывать. Мы немного посидели на кушетке, глядя, как медсестра украшает бумагу своим мелким почерком. Но медсестра всё писала и писала, стало понятно, что нам пора выйти и действительно подождать в коридоре.

Вот мы вышли в коридор, уселись на скамейке и стали ждать эту Юлию Владимировну, но как-то Юлия Владимировна не прибывала и не прибывала, время уже перевалило за полдень, а Юлии Владимировны так и не случалось. Светка утомилась, легла на скамейку и задремала, а я отправился побродить по больнице, бывшему пеньковому техникуму.

Тут было три этажа, широкие коридоры и высокие потолки, и такие же высокие окна, поэтому на больницу не походило, слишком светло. Зелёный линолеум с протёртыми тропками, батареи, крашенные в охру, какие-то рисунки, замазанные на стенах белой эмалью. Фонтанчики с водой, торчащие из стен.

Никого.

Безжизненно. Ни больных, ни здоровых, ни врачей, ни пациентов. Все выздоровели. Решил начать осмотр сверху, поднялся на третий по широкой лестнице, уткнулся в дверь. Хорошая, крепкая дверь, закрыто. Третий этаж недоступен.

Я наклонился и посмотрел в замочную скважину.

Неожиданно подумал, что никогда в жизни не смотрел в замочную скважину. Кажется, самая обычная штука, в фильмах и книгах герои смотрят в замочные скважины напропалую, а вот в реальности…

Первый раз.

Видно было неплохо, белый коридор, справа окна, слева палаты, плитка на полу выложена ромбами. Ничего необычного, больничное отделение, в котором нет пациентов. На подоконнике белый халат валялся. Я уже почти оторвался от этой скважины, но тут…

Я оторвался от замочной скважины.

Ну и что? Ну, подумаешь, халат белый. Ну, заляпан ржавчиной. И что? Больница ведь. На третьем этаже хирургическое отделение, так что ничего необычного в перепачканном халате. Подумаешь. Надо ещё посмотреть.

Я вдруг понял, что боюсь. Посмотрю – а халата там нет больше. Вот и думай – утащил его кто или причудился мне этот халат, и то и другое плохо.

Всё-таки глянул. Халат продолжал лежать на подоконнике. Халат как халат, нечего себя накручивать.

Спустился на второй.

Тут ничего необычного, коридор точно такой же, как на третьем. Те же ромбы на полу, те же подоконники, двери только открыты. Людей никого.

Запахло мазью Вишневского.

– Странный городок, – сказала Светка. – Больница есть, а больных нет…

Я обернулся.

Светка стояла рядом, подкралась неслышно, мазь выдала. Не спится, значит.

– Лето, – сказал я.

– А что они на нас смотрели так? – Светка понюхала банку с мазью, поморщилась. – Утром? Когда мы уезжали?

– Дикие, – ответил я. – Вот тебе и объяснение. Дикие люди. А потом, они, может, не на нас смотрели, а на птиц. Узнали, что птиц понападало, и приехали посмотреть.

– Птицепад – отдельная песня. – Светка подула на запястье. – Может, тут и рыба передохла?

– Не, не передохла, – возразил я. – Её давно уже выловили и съели. Вот лягушки передохли – это да. А птицы объелись лягушками и уже в свою очередь передохли. Все передохли. Все передохли, а есть охота, между прочим. Интересно, тут больных чем-то кормят? Или они тоже должны передохнуть?

Светка пожала плечами.

– А ты чего бороздишь? – спросила она.

– Так, смотрел.

– Пойдём вниз, там эта… Юлия Владимировна должна вот-вот…

Спустились на первый. Юлии Владимировны не прибыло, тихо и скучно, как может быть скучно только в Трупылёве, только летом. Я вообще не люблю лето, лето – это всегда…

А, ладно.

Мы посидели ещё с полчасика в ожидании Юлии Владимировны, надоело, и я заглянул в кабинет. Медсестра спала за столом в обнимку с телефоном.

– Похоже, Юлия Владимировна откладывается, – сказал я Светке. – Может, до магазина прогуляемся? Прокормим себя сами?

От пенькового техникума под гору спускалась улица им. И. А. Вопленко, по ней мы и двинулись в поисках магазина. Но магазинов не попадалось что-то, сначала ул. Вопленко представляла собой просторную липовую аллею, а как липы кончились, начались небольшие, но очень разные деревянные домики, все крепкие, затейливые и какие-то чуть сказочные. Мы шагали по центру улицы, и я замечал, как шевелятся шторы на окнах – за нами наблюдали. Светка, кажется, чувствовала то же, она то и дело оглядывалась и вздыхала.

– Неприятное место, – повторила Светка в очередной раз. – И день дурацкий.

– Надо было в Знобищево ехать, – сказал я. – Я ошибся, увы.

– Да хоть в Трупылёво. Но папенька как упёрся, – сосна, сосна… И ты туда же… Результат налицо – сам он отдыхает на больничной койке, а мы… Непонятно, что дальше…

– Дальше идёт нам навстречу, – кивнул я.

Вверх по улице с трудом шагала женщина в полицейской форме и с папкой под мышкой. Я подумал, что это и есть Юлия Владимировна, и не ошибся; заметив нас, женщина остановилась и стала улыбаться, дожидаясь, пока мы не приблизимся к ней.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Юлия Владимировна, я из инспекции по делам несовершеннолетних. А вы, наверное, Светлана и Мар… Марсель?

– Правильно говорить Марцелл, – поправил я. – Это по-древнеримски означает…

– Да никакой он не Марцелл, – тут же вмешалась Светка. – Он Марсель. Самый обычный Марсель. Наша мама любила французскую литературу, особенно писателя Пруста, он ей от бессонницы помогал и от мигрени. Как мигрень – так сразу томик Пруста, как бессонница – так «В сторону Свана». А вы любите Пруста?

Я мигнул ей – перегибаешь, – но Светка уже сорвалась.

– Вижу – вы его горячая поклонница, это читается во взоре!

Лето. Пенька. Влипли. Влипли.

– Я? – Юлия Владимировна удивилась. – Нет, я как-то не очень… То есть в техникуме, конечно…

– Значит, вы любите Кафку, – разбушевалась Светлана. – Все, кто служит на государственной службе, любят Кафку, слышала, что там принято дарить собрания сочинений. И Кафка в лидерах.

– Я не очень… то есть это…

– А тут есть столовая? – наседала Светлана. – А то мы с Марчелло проголодались, а когда я голодная, я всегда чешусь.

Светлана сунула под нос Юлии Владимировне расчёсанное запястье.

– Тут чипок недалеко, – указала ухоженным пальцем Юлия Владимировна. – Там чай можно попить с выпечкой…

– Я люблю выпечку, – сказала Светка. – Особенно пироги. Особенно с зайчатиной. Вы любите с зайчатиной?

Ну, всё, подумал я, Светка окончательно сорвалась, умничать пустилась, а это зря, в её возрасте так мало кто умничает, Юлия Владимировна, глядя на такие безобразия, может много чего подумать. Нет, всё-таки отцу надо серьёзнее подходить к нашему воспитанию, а то мы немного распустились. Потупее надо быть, потупее.

– Я не знаю… – Юлия Владимировна принялась теребить папку. – У нас с зайчатиной нет, наверное…

– Это она шутит, – сказал я. – Она книжек много читает, повыделываться любит. Мы обычные пироги едим, с капустой, с грибами, с луком и яйцом.

– С капустой у нас есть, – с облегчением сказала Юлия Владимировна. – Вы пока чаю попейте, а я вас в больнице подожду. Нам надо кое-что уладить, а я в инспекции по делам несовершеннолетних только послезавтра буду…

– Можно с гусятиной пироги, – нагло перебила Светка. – Или с вязигой. Я с вязигой особенно…

Я подхватил Светку и потащил по улице. Светка смеялась.

– Ты что? – спросил я, когда мы отдалились от Юлии Владимировны на расстояние. – Зачем?!

– А что?! – надулась Светка. – Я на самом деле люблю с вязигой. Помнишь тот ресторанчик в Астрахани? Это вкусно…

– Прекрати умничать! – попросил я. – Ты что, не понимаешь?

– Да понимаю, – Светка вырвала у меня руку. – Все понятно, идём пить чай в чипок. Кстати, что такое чипок?

Я смутно представлял, что такое чипок, но скоро мы ознакомились. Чипок располагался в свеженькой рубленой двухэтажной бане с верандой, над входом висела надпись: «Продукты», внутри кроме продуктов имелись ещё и хозтовары, много резиновых сапог, ковры и пластмассовые вёдра. За прилавком скучал продавец, молодой парень, нам он обрадовался и стал улыбаться, точно мы ему лучшие друзья были. Ну, я тоже улыбнулся, а чего?

Чай пить мы не стали, выбрали две банки йогурта, творожные плюшки и шоколад какой был. Были ещё апельсины, и я взял два килограмма и три пачки сока. Я хотел еще ветчины купить, но Светка сказала, что с этим надо осторожней, продукты лучше покупать в упаковке, и выбрала овсяное печенье. Сгрузили все в корзину, с горкой получилось, я потащил на кассу. Светка протянула карточку продавцу.

– Ага, сейчас.

Парень вытащил из-под прилавка терминал, придвинул Светке. Светка вставила карточку, набрала код.

– Не сработало, – улыбнулся парень. – Попробуйте ещё раз.

Светка снова ввела код. Снова не сработало.

– Вы, наверное, карточку рядом с телефоном хранили, – сказал продавец. – Вот и размагнитилось.

– Не хранила я рядом с телефоном, – огрызнулась Светка.

И попробовала ещё раз. С тем же результатом. А я подумал, что это Светке наказание за воровство у родного отца.

– Достаточно всего одной минуты, чтобы размагнитилось, – сокрушённо сказал продавец. – У меня так всегда бывало.

Светка набрала воздуха, чтобы затеять скандал, но я предупредительно ущипнул её за бок. И расплатился наличными.

На холодильнике в углу магазина с мороженым сидел белый плюшевый мишка, такой, от которого обычно умиляются, – с красным шарфиком, подвеской в виде сердечка и новогодним полосатым колпаком. Мордочка ещё такая слезоточивая, так и хотелось погладить по голове, даже мне захотелось погладить. Я где-то читал, что эти вот мишки зомбируют. А Светка вот уставилась на мишку, точно мишек раньше не видела.

– Это вам, – сказал парень.

– Что?

Он достал с холодильника мишку и протянул Светке.

– Зачем? – не поняла Светка.

– Вы же приезжая, – улыбнулся парень.

– Ну да… – растерялась Светка. – И что?

– У нас тут такой обычай. Надо подарить что-то приезжему – тогда в жизни будет удача. Берите мишку, пожалуйста.

Светка поглядела на меня.

Парень выглядел обычно и вроде бы искренне, я кивнул. Светка взяла мишку.

– Приходите ещё, – сказал он. – У нас в этой части города лучший выбор, а для постоянных покупателей скидки.

Пообещали, что придём, хотя мне постоянным покупателем становиться здесь не хотелось.

Обратно к пеньковому техникуму подниматься было потяжелее, особенно мне, я тащил продукты, а Светка лишь мишку. Радовалась мишке. Подкидывала его, ловила, снова подкидывала. Детский сад.

– Странный обычай – подарок для чужеземца, – заметил я. – Не думаешь?

– Наоборот, – возразила Светка. – Наоборот, самый распространённый обычай. Дарили путнику какую-нибудь вещицу и к ней свое злосчастье привязывали, чужак, не жаль его ведь, пусть сдохнет по пути под осиной. Обычная селюковская магия, скукота…

Светка зевнула.

– Все эти примитивные этносы…

Я кашлянул.

– Ну, и надо было что-нибудь сказать ещё в дорогу. – Светка дунула медведю в нос. – Для закрепления. Что-то вроде… кривда-злосчастье, беда-лебеда, отвяжись от Прошки, пристань к Ерошке, уйди прочь на вторую ночь, за три моря убирайся, горе, за четыре ветра… Как-то так. Если путешественник умный был, он такой подарок в первую же канаву выбрасывал. Ну а если жадничал…

Светка зловеще сверкнула глазами.

– Ты думаешь… – я ткнул мишку, – заговорённый?

– Да кто сейчас заговаривать-то умеет? – хмыкнула Светка. – Этот продавец прыщавый? Брось. Ты бы, Марсик, почитал что-нибудь этнографическое, почитал дедушку Проппа… Как он только узнал, что я люблю мишек?

– Кто?

– Продавец.

– Все девчонки любят мишек, – заметил я. – А потом, ты так на этого мишку смотрела… Сразу было ясно. Клиентов, опять же, привлекает. Хотя я бы проверил всё-таки, а вдруг он кладбищенской землицы туда набил.

Светка потрясла мишку, понюхала.

– Да нет вроде, – сказала она. – Мишка как мишка, никакой кладбищенской земли. Привяжу к рюкзаку. Пойдёт в мою коллекцию. Почему вот только карточка заблокирована?

– Сбой, может, – предположил я. – Или отец заблокировал. Увидел, что карточка пропала, и заблокировал. Обычное дело.

– Не знаю, – с сомнением пожала плечами Светка. – Ладно, пойдём скорее, есть хочется.

Пришлось идти скорее. Есть на самом деле хотелось. Почему-то темнеть начало, ещё четыре часа дня, а уже вроде и сумерки. Наверное, оттого, что облачно, тени от лип размазались по улице Вопленко, и от этого ещё темнее стало. Хотя на верхушке холма должно быть светло всегда.

В больнице зажгли свет, и теперь – со светящимися высокими окнами – она смотрелась совсем уж готично, точно здесь когда-то воспитывали не пеньковых дел мастеров, а боевых некромантов.

Юлия Владимировна с официальным видом ждала нас в кабинете медсестры, самой медсестры не было. Мы вошли, сиротски сели на кушетку рядком, печально потупив взор.

– Перекусили? – спросила она почти с материнским участием.

Я вдруг подумал, что она похожа на девушку, которая года два назад пыталась продать нам суперпылесос за сто тысяч, так же стеснительно, но вдохновенно врала.

– Запаслись, – я потряс пакетом с провиантом.

– Не переживайте, – успокоила Юлия Владимировна. – Завтра придёт завстоловой, и питание будет налажено должным образом. Я уже распорядилась.

Мы благодарствовали.

Два года назад наш отец был в весёлой меланхолии и купил у девушки суперпылесос.

– У нас с вами вот какое дело, – Юлия Владимировна открыла папку. – Поскольку вы несовершеннолетние, то не можете находиться без надзора. Ваш отец сейчас не может осуществлять этот надзор, поэтому нам надо сообщить о вас ближайшим родственникам. Матери.

– У нас нет матери, – ответила Светка.

– Несчастный случай, – добавил я.

– Жаль, – посочувствовала Юлия Владимировна. – Тогда другим родственникам. Тётки, дядья, бабки, деды…

– У нас никого нет, – невоспитанно перебила Светка. – Только отец.

– Совсем-совсем никого? – озадаченно спросила Юлия Владимировна.

– Совсем, – подтвердил я.

– Они давно умерли! – опять невоспитанно сообщила Светка.

Юлия Владимировна покачала головой, взглянула на нас с жалостью… И не только. Что-то такое промелькнуло в её глазах. Вроде радости. И сочувствие, и радость… И ещё какое-то чувство, его я не смог определить. Облегчение?

– То есть сообщить кому-то вы не можете? – уточнила она.

– Не можем, – подтвердил я.

– Мы сиротки, я же говорила вам, – нагло сказала Светка. – Почти. Наш папа из детдома, мама из детдома, у нас нет никого двоюродного.

– Да, вижу, сиротки, значит… – сочувственно вздохнула Юлия Владимировна. – А где же вы проживаете?

– Нигде, – ответил я честно. – Мы продали дом и сейчас как раз едем искать себе новый.

– Но не нашли, – добавила Светка.

– Сейчас очень дорогие дома, – вздохнул я.

– То есть постоянного места жительства у вас нет, – констатировала Юлия Владимировна.

– Пока нет, – сказал я. – Но мы ищем наш дом.

– За рекой в тени деревьев, – сказала Светка.

– За рекой? – вздрогнула Юлия Владимировна.

– Это она умничает, – пояснил я. – Это Эрнест Миллерович написал, но там всё печально заканчивается.

– Да-да, конечно… Значит, постоянного жилья нет. А прописка?

Мы переглянулись.

– Не знаем, – сказал я. – Может, где-то и есть…

Светка кивнула – может, где-то и есть.

– А как же вы в школу-то ходите? – сочувственно спросила инспектор.

– А мы не ходим, – брякнула Светка.

Ухоженные брови Юлии Владимировны построились в домик.

– Она не так выразилась, – объяснил я. – У нас анскулинг.

– Что? – не поняла Юлия Владимировна.

– То есть хоумскулинг, – поправился я и тут же ещё раз поправился: – Домашнее обучение. Мы обучаемся дома, а потом сдаем экзамены и ЕГЭ. Это очень удобно.

– Ну не знаю…

Юлия Владимировна была явно озадачена.

– Я хорошист, она отличница. – Я указал на Светку.

Юлия Владимировна посмотрела на Светку с сомнением.

– Нет, точно, – сказал я. – Отличница. На пяти языках шпарит. Светк, скажи.

Светка сказала. Глаза Юлии Владимировны содвинулись с бровями.

– Это по-гречески, – пояснил я.

– По-гречески… – Юлия Владимировна немного оторопела.

– По-гречески. Она ещё может по-валлийски, это звучит смешно. Или на квенье…

Светка выдала по-валлийски.

– Всё может быть, – согласилась Юлия Владимировна. – В наши дни всё перепуталось…

– Совершенно с вами солидарен, – сказал я. – Времена – хуже не придумаешь.

Светка вытянула ноги, зевнула.

– Вот какое дело, ребята, – сказала Юлия Владимировна. – Я звонила в больницу, узнать про вашего отца. А что у него с рукой, кстати?

– Волки отгрызли, – тут же брякнула Светка.

Юлия Владимировна поглядела на меня.

– Это правда, – подтвердил я. – На зимней рыбалке, на Иртыше.

– Какой ужас, – ужаснулась Юлия Владимировна.

– Он уже привык, – пояснила Светка.

– Да… – Юлия Владимировна вздохнула. – Так вот, мне сказали, что прогноз по вашему отцу стабильно благоприятный, что он скорее всего через два-три дня придёт в себя…

– То есть он всё-таки без сознания? – с надеждой поинтересовалась Светка.

– Да, пока в себя не приходил. Но это нормально, у него, видимо, ушиб… Не знаю точно, – Юлия Владимировна поморщилась. – Я к тому веду, что если я сейчас вас оформлю по правилам, то вас отправят в областной центр, соберут комиссию…

Юлия Владимировна принялась постукивать ногтями по телефону. Мы со Светкой ждали. Что она предложит.

– Всё это может обернуться большими неприятностями для вашего отца, – доверительно сообщила Юлия Владимировна. – У нас с этим сейчас строго, а вы ведёте явно ненадлежащий образ жизни.

Мне понравилось это выражение, красиво прозвучало. Ненадлежащий образ жизни. В этом Юлия Владимировна не ошибалась, в высшей степени ненадлежащий.

– Места постоянного проживания нет, регистрации, полагаю, нет. В школу, опять же, не ходите…

– Безусловно, – ответила Светка. – Куда смотрит общество? Нашего отца давно пора привлечь. Я удивляюсь, как нас у него до сих пор не отобрали?

– Мир равнодушен, – сказал я. – И полон хатаскрайниками.

– Вот и я о том же. – Юлия Владимировна достала ручку, щёлкнула. – Равнодушие – это не про наши Холмы. Но, с другой стороны, органы опеки сейчас очень не любят, чтобы несовершеннолетние болтались туда-сюда…

Мы со Светкой вздохнули.

– Поэтому я бы предложила вам обойтись… без оформления.

Юлия Владимировна закрыла папку.

– Это как? – не поняла Светка.

– Это просто, – улыбнулась Юлия Владимировна. – Вы пока поживёте здесь, в больнице, – она всё равно пустует, а как отец ваш в себя придёт, он вас и заберёт. А бумаг никаких писать не будем. И мне мороки меньше, и вам лучше. А то как начнётся волокита…

Юлия Владимировна закатила глаза:

– Как вы считаете?

Светка почесала руку.

– Не знаю… – сказала она с сомнением. – Это правильно? Мы же в аварию угодили…

– Если вы хотите по-правильному, то тогда начнём процедуру, – Юлия Владимировна снова пододвинула к себе папку. – Если вы настаиваете…

– Мы не настаиваем, – остановил я. – И на самом деле, зачем нам это, а, Свет?

– Да, наверное, незачем… Если на самом деле три дня…

– Вот и хорошо. – Юлия Владимировна поднялась из-за стола. – Вам отведут палату, с завтраком я уже распорядилась, если нужна какая-то другая помощь, обращайтесь ко мне.

– Спасибо… – поблагодарил я.

– Не переживайте, – успокоила Юлия Владимировна. – Всё будет хорошо.

– Спасибо. – И Светка поблагодарила.

Юлия Владимировна вышла из кабинета, а мы за ней. Медсестра ждала в коридоре.

– Ваша палата на втором этаже в педиатрии, – тут же сказала она. – «Слонёнок». Я уже всё подготовила… Они могут заселяться? – обратилась медсестра к инспекторше.

– Заселяйтесь, – разрешила Юлия Владимировна. – Отдыхайте, набирайтесь сил. До свиданья.

– До свиданья.

И мы со Светкой потащились на второй. Возле входа на лестницу стоял больничный стеклянный шкаф, и я увидел в отражении то, что творилось у нас за спиной. Смешная штука произошла. Юлия Владимировна отдавала распоряжения, а медсестра слушала, кивала и даже немного кланялась. А когда Юлия Владимировна отдала все распоряжения и собралась уже выйти на улицу, медсестра схватила её за руки.

И попыталась их поцеловать. Во всяком случае, мне так показалось.

Глава V

Скучнейший красный зайчик

Дятел.

Я проснулся от дятла.

Тук. Тук. Тук-тук-тук. Не один дятел, один так бы не потянул, целая стая прилетела из-за реки и вовсю работала где-то далеко за окном. Я никогда не слышал живых дятлов стаями, а здесь сразу много их, нашествие целое дятлов на Холмы.

Чужое место, палата «Слоник», незнакомый потолок с ребристыми лампами, над койкой какие-то железные дуги, видимо, приспособления для инвалидов, штукатурка со стены чуть-чуть слезла, и вообще вид нежилой. Но мне здесь почему-то нравилось. Здесь спокойно было. Очень. И кипятильник мне нравился, на подоконнике в трёхлитровой банке. И книжки старые в старом и облезлом медицинском шкафу, сегодня попьём вечером чаю и что-нибудь наугад почитаем, вон ту, толстую и синюю с правого края. И толстая дверь, сейчас таких дверей не делают, сейчас не двери, а чёрт-те что.

Я поглядел на Светку.

Она спала, затянувшись до подбородка синим больничным одеялом, дятлы ей совсем не мешали. Я вылез из койки и выглянул в окно.

Дятлов под окном я не обнаружил, в соснах не двигалось никакой жизни, только шишки равнодушно висели да на кирпичной ограде сидел чёрт. Потом пригляделся, не чёрт, конечно, а ветки так перекрестились, но это на второй взгляд.

Увидев чёрта, я понял, что уже не засну, наверное. Если проснулся, увидел чёрта и не заснул на протяжении трёх минут – лучше дальше и не пытаться. Не заснётся, на какой бок ни перекладывайся. А если всё же получится, то сон удастся тяжёлый и мутный, и после него станешь полдня ходить злой и с чугунной головой. Так что я и не стал мучиться, когда понял, что сон отступил, оделся, умылся и отправился гулять.

Вышел в коридор. Странное ощущение – быть в больнице, но не лежать в ней. Да ещё в пустой больнице. Ну, почти пустой, медсестра же здесь где-то есть, дежурит себе. Если не считать её, то вокруг никого, как в фильмах про лютость зомби, только в фильмах этих в больничных коридорах всегда беспорядок и перевёрнутые каталки, и блестящие инструменты на полу, а по белым стенам красные отпечатки от ладоней – БУ! А в холмской больнице ничего себе такого, всё аккуратно, и кажется, что все больные встали и ушли по своим делам, поболели немного и выздоровели.

Хотя халат на третьем этаже…

Ситуация похожа на сон. Все спят, я один в больнице, и должен вот-вот послышаться дребезжащий звук – это очередной носферату, почувствовав в своих владениях человечий дух, спешит к завтраку, приволакивая по кафелю костяную ногу и постукивая по алюминиевым жалюзи почерневшими ногтями.

Но никакого дребезга не послышалось, холмские носферату сладко почивали в своих деревянных колыбелях, и я их совершенно не занимал. Хотя странная штука всё-таки случилась. Я медленно шагал по упругому линолеуму, посматривал на развешанные в простенках плакаты про важность личной гигиены, про паразитов и их бесчинства в организме, про кожные заболевания, шагал себе, поглядывал по сторонам. Когда один идёшь по безлюдному коридору, всегда хочешь оглянуться, я давно по себе заметил. Это не только я такой, я и у Светки спрашивал, она подтвердила – она тоже оглядывается, да и вообще по таким коридорам старается не ходить. Я оглянулся.

Не удержался и оглянулся, что тут сказать, не могу я удержаться.

Никто за мной не крался. И в конце коридора не стояла мрачная фигура длинноволосой слепой медработницы в заляпанном бордовыми пятнами переднике. Но непонятная вещь всё-таки произошла – на глянцевой поверхности плаката про необходимость профилактики туберкулеза промелькнул расплывчатый красноватый блик. Секунда – и исчез.

Я даже не остановился тогда. Зачем? Мало ли что где отражается? Луна ещё в небе, и солнце вот-вот взойдёт, и лунный свет вовсю перемешивается с солнечным, отчего вокруг растекается равномерное розовое сияние. Потом, тут река недалеко, влажность, от неё могут небольшие фата-морганки завязываться… Да я про это думать не стал, ерунда какая, красный зайчик, мало ли?

А потом я и вовсе отвлёкся. Потому что в конце коридора наткнулся на совершенно чудесный запах каши. Все те, кто хоть раз лежал в больнице, знают, что по утрам там безнадёжно пахнет кашей, мокрыми простынями и хлоркой, я однажды лежал, и именно этот хлорно-манный запах снился мне потом в тягучих больничных кошмарах. И тут пахло кашей. Только вот это была другая каша, я это сразу понял.

Я кашу не ем. Даже когда мама варила, не ел, а теперь и подавно. Хотя отец периодически задумывается о нашем со Светкой здоровом питании и покупает быстроприготовляемую размазню в пенопластовых стаканчиках. Есть ее можно, только если мороженого добавить или сгущёнки варёной. А здесь… Запах каши поднимался с первого этажа, наверное, из кухни, и я пошёл на этот запах, как гончая по заячьему следу. Я вдруг вспомнил, что я давно уже не ел по-человечески. Не пельмени в придорожном зацепе «Вкусно у Клавдии», не пирожковая пицца в кафе «Бистро-Бистро», не прогорклый плов в мотеле «Огни Мараканда», а вот обычная, нормальная еда, человеческая. Тут вот ею пахло.

Я спустился по лестнице на первый, прошёл мимо каких-то ящиков. На стене на скотч был привешен бумажный листок с надписью: «Столовая», и стрелочка ручкой пририсована.

Столовая оказалась пуста, как сама больница, перевёрнутые столики были собраны в башни по углам небольшого зала, раздачу затягивала полиэтиленовая плёнка, на кухне виднелись опрокинутые кастрюли. Но в соответствии с распоряжениями Юлии Владимировны один столик накрыт для завтрака – на нём стояли графин с морсом, стаканы, салфетки в вазочке. Я как-то засомневался – для кого стол, но из кухни показалась повариха.

– Уже проснулся, – сказала она отчего-то с удовольствием. – Очень вовремя. Много спать – вредно, вот у меня Анжелика как поспит до девяти утра, так потом вечером на баяне сыграть уже и не может. Садись.

Повариха указала на столик. Я не стал сопротивляться, чего уж. Сел, налил морса, выпил, потом выпил ещё. Посочувствовал неведомой Анжелике. Морс оказался необычный, с каким-то немного хвойным привкусом и кусочками непонятно чего, то ли апельсинов, то ли мандаринов, а может, и грейпфрут покрошили. Отличный морс, всегда бы пил.

Повариха принесла кастрюльку с черпаком и тарелку.

– Каша? – спросил я.

Живот у меня вызывающе забурчал.

– Пшёнка. С тыквой и айвой. Попробуй.

Пшёнка. Пшёнкой наш сосед кормил собаку, собака, помню, жрала без удовольствия и болела лишаем. Но, судя по запаху, эта пшёнка – другой системы пшёнка.

Повариха каши-пшёнки наложила с горкой и вернулась на кухню, а я попробовал.

Это было гораздо лучше, чем я ожидал по запаху. То есть гораздо-гораздо лучше. Тыква. Корица. Кедровые орехи. Сливки. Мёд. И айва. Тыква похожа не на тыкву, а на какой-то фрукт вроде папайи. А айва… Суперайва. И пшено не как пшено.

– Приятного аппетита! – повариха выставилась из кухни.

Ага. Меня занимала каша. Я ел её, ел, ел, остановиться не мог, три раза добавлял из кастрюльки, пока не съел всё. Целую кастрюлю каши.

Снова показалась повариха, забрала кастрюльку, поставила чайник и тарелку с пирожками. Чай был со зверобоем. Пирожки с кислой вишней и сладким сахаром. Я как-то быстро и неожидано объелся. Сидел на стуле, зевал, смотрел, как повариха моет посуду. Объелся. Раньше я так с утра не объедался. Да и вообще давно я не объедался. Ничего себе так больница, не безнадёжная. Неожиданная кухня.

Я потянулся.

– Спасибо! – поблагодарил повариху. – Всё было очень вкусно!

– На здоровье, – ответила она. – Сестру не будите, пусть поспит. Я ей потом отдельно разогрею. На обед не опаздывайте, у нас с часу.

Я пообещал не опаздывать ни в коем случае и отправился гулять. Вниз по ул. Вопленко, к реке.

Люблю утренние города. Людей нет, и всё по-настоящему, ни для кого, как оно есть на самом деле. А как люди появляются, так город сразу начинает для них стараться, пусть хоть самый маленький. Улицы ждут, окна блестят, светофоры включаются, и кажется, что город только для тебя. Ну, ещё, может, для поливальных машин.

Но тут ни машин, ни светофоров не было, какие тут светофоры – населения всего пять тысяч, три дороги треугольником, вот и всё движение. Хотя машин много. Обычно в маленьких городках машин не очень, а если есть, то старье, доживающее свой трудный век на земле после бешенства мегаполиса, десятилетние иномарки, отечественный автопром, «Нив» много. А здесь по-другому чуть. Возле каждого дома авто. И неплохие, кстати, не бюджетвагены. Видимо, плотники тут на самом деле хорошие, по всей России дома ставят, так что на машины хватает.

Город вытягивался вдоль воды, над рекой вдоль берега топорщился давний деревянный тротуар, иногда он шёл прямо по земле, а иногда красиво перегибался над ручьями и овражками, я вступил на него и едва не провалился. Доска подломилась под ногой, я ухнул вперёд и удержался только оттого, что схватился за перила, которые, впрочем, тоже качнулись.

Понятно. Перемещаться по тротуару небезопасно, можно по траве рядом или по дороге. Но я отчего-то остался на тротуаре. Наверняка местные по нему уже давно не ходят, а я вот пойду, дикий чел из Ярославля.

Река равномерная, похожа на канал, тут поуже, метров сто в ширину, и видно, что глубокая, – берега крутые и поросли травой, никаких тебе пляжей и заводей. Вода мутная, и незаметно, что движется, если течение и есть, то медленное. На противоположном берегу никакого города уже нет, лес только, ёлка и осины кое-где к реке выглядывают. Дичь. Неплохо, наверное, у этой реки жить – смотришь, а там и вода и лес, а когда осень, листва по воде под ветром куролесит.

Ладно, пойду похожу.

Дома на набережной выстроились только деревянные, с высокими штакетниками, с резными воротами и затейливыми наличниками, и коньки на каждом. Хорошие дома, мастерские, только… гнилые, что ли. Чуть посветлело, и я заметил. Не знаю, отчего у меня такое впечатление сложилось, может, оттого, что ни один дом не был выкрашен новой краской, или оттого, что они как-то незаметно для глаза закручинились и пообплыли при первом солнечном свете, точно их размыли и разъели весенние дожди.

А может, ощущение гнилости этих ещё новых домов складывалось из-за ставней. На окнах болтались тяжёлые надёжные ставни, на каждой по три тяжелых петли, как на воротах, а сами доски, наверное, в три пальца толщиной. Бронебойные ставни. Сначала я не понимал, зачем в этом городе такие ставни, от кого они тут обороняются, потом догадался, конечно – из-за реки. Осенью тут наверняка сильные ветры, так что приходится закрываться.

Тротуар, дома и ставни. Машины рядом с ними выглядели ненормально, игрушечно и не по-настоящему. Думаю, гораздо лучше здесь смотрелись бы чёрные округлые мобили из старых чёрно-белых фильмов, а не этот парад иномарок. Интересно, почему они ездят на таких вполне себе не кредитных машинках, а живут в подозрительной рухляди? Традиция, что ли? Традиция.

Гастарбайтеры, вот что. Приехали после вахты в свой городок отдохнуть у реки. Все сразу. Хвастаются друг перед другом своими тачками…

Под ногой у меня сыграла доска, я замер в равновесии посреди деревянного тротуара. Дятлы стучали уже близко, за поворотом, я шагал на звук разбушевавшихся дятлов и понимал, что никакие это не дятлы. Это топоры. В Холмах что-то строили.

Тротуар скрипел и шатался, я двигался по минному полю, мне всё время казалось, что этот тротуар слезет вместе со мной к воде, и пару раз доски скрипели совсем подозрительно. Но не обрушились.

Я остановился, достал телефон, посмотрел на часы, как-то эти топористы рано стучать пустились. И много топоров. Слишком много, бригада как минимум, интересно, что строят – кремль, что ли? Или башню. Или деревянный небоскреб. Или ковчег. Но только самый большой в мире, иначе строить никакого смысла, в маленьких городках всегда должны быть самые большие в мире ковчеги. Хотя и без ковчегов городок, кажись, уникальный – сплошь из дерева, каменных фундаментов и тех нет, а из кирпичей только наша больница – и всё. Ну, ещё немного асфальта на центральной улице, вот и весь камень. Хотя ничего необычного в этом нет. В окрестностях мало камня, строят из дерева, удобно и практично. Неудивительно, что где-то здесь произрастает самая толстая в мире сосна.

Полседьмого, да уж. Ещё солнце как следует не разогрелось, а люди уже работают. Рубят башню. Или стену. Или саркофаг. Тротуар ведёт, скорее всего, к центральной площади. В каждом таком городке должна быть площадь, куда сходятся все улицы, ладно, посмотрим, что они там возводят…

По тротуару навстречу мне шагала Юлия Владимировна с таксой. Сейчас она была без полицейской формы и без пистолета на боку, в спортивном костюме, в кроссовках, выглянула с утра прогулять собачку. Сама собачка, как мне показалось, прогулке сильно сопротивлялась – толстая, заспанная и явно ленивая тварь лоснилась коричневой шерстью, с трудом переставляла лапы и ширкала пузом по доскам тротуара, так что хозяйке приходилось её почти волочь на поводке.

Юлия Владимировна приближалась. Шагала она интересно, каждым шагом чуть проверяя доску под ногой и только потом на неё ступая. Как по льду. Я хотел сделать вид, что не заметил её, я не особо люблю со взрослыми разговаривать, особенно с малознакомыми, стал подыскивать подходящий для отступления переулок, но тётка ещё издали начала улыбаться и качать головой, точно мы с ней уже восемь лет семьями дружим.

– Привет, Марсель, – сказала он, остановившись и перегородив тротуар.

Улыбнулась дружелюбно, так что и мне пришлось остановиться и улыбнуться дружелюбно, точно я её со вчера только и мечтал встретить. А я подумал, что зря мы в одном месте собрались – я, тётка и такса, – тротуар-то не железный, рухнем ещё в реку.

– Здравствуйте, – вежливо ответил я.

– Как завтрак?

– Объелся. – Я похлопал по животу. – Самый вкусный. Спасибо большое!

– Отлично. А Светлана где? Спит ещё?

– Дрыхнет. Устала вчера.

– Понятно, столько переживаний.

Такса устало легла брюхом на доски.

– Да и не говорите.

– Ничего, отдохнёте немного – и в путь. Как ты там говорил? Анскулинг?

– Да. Это весьма прогрессивное течение…

– Очень интересно. Потом ты мне подробнее расскажешь.

Юлия Владимировна дёрнула таксу, но та упрямо осталась лежать.

– Хорошая погода, – сказала Юлия Владимировна задумчиво.

– Дожди обещали, – возразил я, хотя никто никаких дождей не обещал.

– Нет, – в ответ возразила Юлия Владимировна. – Погода и дальше будет хорошая.

Я вдруг заметил, что она накрасилась. Раннее утро, а она уже намакияжилась, и помада, и ресницы приклеены, и тени под глазами, и причёска, забавное дело. Хотя ничего, может, необычного и нет, она в своём приёмнике наверняка в три смены работает, и в дождь, и в ночь, и в невмочь, а на работе надо выглядеть хорошо.

– А ты тут что делаешь? – поинтересовалась Юлия Владимировна.

– Гуляю, – честно ответил я. – Не спится.

– Правильное дело, – улыбнулась Юлия Владимировна. – Аппетит лучше всего с утра нагуливается. Правда, Лобзик?

Гав, лениво сказала такса Лобзик. Действительно, на колбасу похожа. Я часто встречал, что такс сравнивают с варёной колбасой, но в этой таксе было целых две колбасы, а посредине, в углублении, лежал позвоночник. Если бы начался дождь, то на спине такой собаки образовалась бы канава с водой. Лобзик-колбаса явно не страдал недостаточностью аппетита и пищевого довольствия.

– А что это там стучат? – спросил я.

– У нас фестиваль «В чашу» скоро, – объяснила Юлия Владимировна. – Международного плотницкого искусства, между прочим. Со всей страны бригады собираются, и из-за рубежа приезжают, очень интересно бывает. Обязательно приходите со Светланой, вам понравится!

– Мы же уедем на днях, – сказал я. – А фестиваль у вас когда конкретно?

– Да-да, уедете… – участливо кивнула Юлия Владимировна. – Жаль, конечно, у нас прекрасный фестиваль, самые лучшие плотники на всём Севере. Конкурсы разные интересные…

Юлия Владимировна вздохнула.

Такса вздохнула. Ну и я вздохнул. Я люблю разные фестивали, только за это лето на двух уже побывал: на фестивале лука, где все как ненормальные ели лук, рыдали, славили Чиполлино и проклинали синьора Помидора, ели и рыдали, и на фестивале первого мёда «Потапыч», посетители которого были густо искусаны осами. На фестивале плотников «В чашу» наверняка соревновались в скоростном выстругивании буратины из непослушного суковатого полена и добывании огня трением. Ну и, само собой, в строительстве гигантских табуреток, как без них.

– Ну, мы с Лобзиком пойдём, – Юлия Владимировна опять мне улыбнулась.

Лобзик задрал лапку и, не удержав равновесия, трудно опрокинулся на спину. Хозяйка принялась его бранить и переворачивать обратно, а я быстренько пошагал по тротуару.

Городок ещё не проснулся, на улицах никого так и не появилось, машины не ездили, ну и кроме дамы с Лобзиком и звуков топоров никакой жизненной активности не наблюдалось. Голуби не курлыкали на карнизах, кошки дорогу не перебегали, все благополучно спали. Я попробовал вспомнить, что сегодня за день, – а вдруг суббота, но сегодня был четверг. А никого. Ну а с другой стороны, почему должно быть иначе? Холмы в стороне от трассы, дальнобойщиков тут нет. Производство сдохло давно и надолго, значит, и рабочих кадровых нет. Домов каменных не выстроено – коммуналки никакой. Мужики плотничают на отходе. Дети по случаю лета дрыхнут, или в лагерь их отправили, так что тут наверняка только старушки сейчас живут. Вот и тишь. Тишь да гладь, да благодать, больных и тех нет, все бесповоротно выздоровели, а потом обратно сдохли со скуки.

Тротуар кончился, я вышел на площадь.

Как я и думал, площадь была центром города, и сюда собирались все пять городских улиц, думаю, что от этого площадь сверху походила на ладонь. Центральная – это название такое, не очень оригинальное, если честно.

Площадь была завалена бревнами. Разного размера, от неохватных в полроста до вполне себе в руку толщиной. Брёвна лежали, уложенные в штабеля, и кое-как лежали, наполняли воздух вкусным деревянным запахом. Других пиломатериалов на площади я не заметил, ни брусьев, ни досок, только брёвна.

Ещё я увидел плотников. Их было много, наверное, человек пятьдесят, а то и больше. Кто в комбинезоне брезентовом, кто в робе оранжевой, кто в чём, а кто и вообще по пояс голый. Строили. Непонятно, чего они строили, то ли избушки, то ли качели, то ли терема, не знаю, все были заняты работой, махали топорами. По всей площади строили, и у воды тоже строили. На самую большую табуретку в мире это не походило, скорее на мост. Во всяком случае, возле берега вбивали сваи в речное дно. Специальной такой сваевбойкой. Может, и не мост, а причал. Может, по реке сюда гости приплывут из соседнего города на подводной лодке, устроят зарубу, стенка на стенку, гулянья и проч.

«В чашу», что сказать.

Я уселся на хлыст брёвен и стал смотреть за работой. Интересно они работали. Вручную. И только топорами. Наверное, это особый класс – исключительно топором, без долота, без рубанка, без рашпиля, без киянки и коловорота. Даже сваевбойку дёргали вручную, мужиков десять тянули за трос, бросали, здоровенный дубовый копр бил в сваю, мужики ухали и снова тянули за верёвку. Топоры стучали.

Дружно.

Скучно всё это, очень скучно. А с другой стороны, всё скучно. И тупо. Фестиваль лука! Карнавал бревна! Пчелиные прятки. А люди устраивают вокруг этого скачки, в трубы дуют, фейерверки запускают, ах, на наш фестиваль гирудотерапии в этом году приехало на сорок дуремаров больше! Сделаем его всемирным! Для детей и инвалидов посещение краеведческого музея бесплатно!

Знаю, знаю, юношеский максимализм, пройдёт, перетопчусь и всё пойму, и стану как отец. Но пока мне все эти пляски кажутся удивительно пустыми. Лучше уж самая толстая в мире сосна, она хоть где-то есть, хотя найти её невозможно.

Стройка чего-то продолжалась. Руководил всем мужик в зелёном комбинезоне и с зелёной каской, ходил по площади, указывал, что надо делать, кивал и чесал подбородок, и совсем не ругался. Строители просто обязаны ругаться, у нас рядом с домом… рядом, короче, стройка была. Так там прораб так орал, что у нас дома канарейки в обморок падали. А тут нет, все аккуратно, тихим голосом. Вот что значит глубинка – никого подгонять не надо, только пальцем показывать, а оно как бы всё само делается, руками.

Ага, руками, я всё-таки окончательно убедился, что именно руками, – вокруг площади стояло много машин, видимо тех, на которых плотники приехали на работу, но на самой площади никакой техники не было, мастера орудовали только топорами. Ни дрелей, ни бензопил, да что там бензопил – обычных пил и то не было, механизация фри. Высокое искусство. У папы Карло, помнится, и стамеска, и долото, и Джузеппе…

Потом я увидел пацана. Он выбежал из крайней улицы к площади, подпрыгивал – так торопился, не спалось ему, как и мне, топоры с утра его разбудили. Или мать послала тормозок отцу, чёрный хлеб с салом, луком, крынку молока ещё… Это я много литературы начитался, в нашем доме было много литературы, мама хотела, чтобы я много читал. И чтобы Светка читала, она читала так много, что лучше бы отбавить.

Парень влетел на площадь, чуть не сбил с ног плотника, извинился, вскочил на связку брёвен, стал, как я, оглядывать строительство. Сын прораба.

А дальше…

Он увидел меня и сразу же после этого направился в мою сторону, перепрыгивая через обрубки и мусор, ловко так, точно сын прораба.

– Привет, – сказал пацан и залез на брёвна, уселся рядом со мной, выдохнул.

Вытер лоб рукавом.

– Привет, – ответил я.

– Меня Валериком зовут.

– Меня Марселиком… То есть Марселем.

Вот и познакомились зачем-то.

– Интересное имя. Французское?

– Античное.

– Понятно. – Валерик поёрзал на брёвнах.

– Что нужно? – спросил я.

Валерик поглядел на меня с непониманием, а я тут же захотел раззнакомиться. Сын прораба и работницы ЖЭКа.

– Ну, ты же меня искал, – сказал я.

– А… – Валерик огляделся. – Да, искал. Мне матушка сказала, что ты один тут бродишь.

– Матушка? – не понял я.

– Ну да, она Лобзика прогуливает, собачку такую жирную.

Юлия Владимировна. Сын прораба и полисменши.

– Позвонила, сказала, чтобы я тебя нашёл.

Недавно расстались, а она уже позвонила сыну и предложила присмотреть. Ага.

Валерик улыбнулся. Зубы у него паршивые, неожиданно подумал я. Я людям в зубы не часто смотрю, разве чтобы позлить некоторых, но, если зубы клювом, мимо этого трудно пройти. Кривые, да ещё и черноватые на стыках. Хотя это, если честно, жлобство, судить людей по зубам. Гораздо надёжнее судить по пальцам, зубы врут, пальцы и ногти никогда, человек читается по ногтям, как книга.

Ногтям Валерика я бы не доверял.

– Зачем? – не понял я.

– Ну, может, тебе скучно, – пожал плечами Валерик. – Знаешь, в чужом городе…

– Спасибо, ты меня развеселил, – сказал я.

Валерик засмеялся.

– Я тебе город могу показать, – сказал он. – У нас тут… музей.

– В музее мы уже были, – ответил я. – До сих пор под впечатлением.

– Ясно, – Валерик поёрзал. – Ясно всё. Да, у нас тут скучно. Семечек хочешь?

Он достал из кармана смятый газетный кулёк, предложил мне.

– Бабка сама жарит, – пояснил он. – В соли.

Семечки оказались вкусные, мы сидели на брёвнах и некоторое время их щёлкали, смотрели за плотниками.

– Чего строят-то с утра? – спросил я.

– Городок, – отмахнулся Валерик. – Ярмарка будет. То есть фестиваль.

– Что за ярмарка?

– Плотницкого мастерства, – пояснил Валерик. – А мама не рассказывала? Это здорово. Можно баню недорого купить или… скамейку. Ну и лесорубы приезжают, конкурсы всякие устраивают. Знаешь, есть такие мужики, которые могут дерево с трёх взмахов…

– Понятно, – перебил я.

Уже не скука, уже тоска, подумал я. Застряли. Если отец ещё пару дней там проваляется, я с ума сойду и сам буду перерубать дерево с трёх ударов. Лбом. В прыжке. Угораздило. А я не хотел сюда ехать, я говорил… Хоть бы раз меня послушали. А теперь Холмы и Валерик.

– Спасибо, – сказал я. – Если мы отсюда не уедем, то обязательно посетим ваш чудесный фестиваль.

– Ага, посетите, куда денетесь. Тебе у нас как, нравится? У нас очень старый город…

Я подумал, что надо было остаться в палате. Лучше лежать в палате, чем слушать Валерика.

– А ты сколько подтягиваешься? – спросил Валерик.

– Десять раз, – ответил я.

– Нормально, – с завистью сказал Валерик. – А я только четыре. Но зато широким хватом. Я на сосне подтягиваюсь, залезаю на сосну, повисаю на ветке на пяти метрах над землёй и вишу. И подтягиваюсь, подтягиваюсь…

– Зачем?

– Укрепляет запястья и спину. Я хочу годика через три в конкурсе метателей поучаствовать.

– В чём?

– Топор метнуть, – объяснил Валерик. – На фестивале конкурс метателей проводится, туда только с шестнадцати лет принимают. Хочешь, научу?

– Что? – не догадался я.

– Топор метать. Это просто!

Валерик вдруг разволновался.

– Главное, задействовать широчайшую мышцу… – принялся рассказывать он. – В этом весь секрет – вытянуть широчайшую и запястье в линию, тогда топор летит далеко и точно…

– Не, спасибо, мне топор нельзя метать, – отказался я. – У меня плечевая сумка надорвана, так что резких движений делать не могу.

– Жаль, – вздохнул Валерик. – Но у тебя всё это скоро пройдёт.

– Почему?

– Почему? А у нас воздух хороший очень. Сам видел – в больнице никого. Никто не болеет, а кто вдруг заболевает, так сразу выздоравливает.

– Здорово. У вас тут санаторий надо открывать, – сказал я. – Чтобы все приезжали, дышали – и выздоравливали.

– Санаторий… – Валерик удивился. – Да не, у нас санаторий нельзя.

– Почему? – спросил я.

– Дороги плохие. И далеко. И дорого всё будет, если санаторий.

Я зевнул. От Валерика, да и спать, если честно, захотелось изрядно, после такого завтрака-то.

– А вы куда едете? – продолжил приставать Валерик.

– В Туапсе, – зачем-то сказал я.

– Ого! – Валерик с завистью покачал головой. – А я никогда на море не был…

– А чего не съездите?

– На море? А чего там делать-то? Капусту морскую лопать?

Только что завидовал и тут же перевернулся. Капуста морская ему не нравится…

– Нам и тут хорошо, – сказал Валерик.

– Ясно.

Я зевнул, потянулся, хрустнув шеей.

– Пойду, – сказал я. – Спать что-то захотелось.

– А, да, иди…

Я съехал с брёвен, пересёк площадь. Этот Валерик потащился, конечно, за мной. Молча, улыбаясь и оглядывась. А я как-то не смог его отогнать, постеснялся, всё-таки в чужом городе, к тому же он меня семечками угостил, к тому же он сын Юлии Владимировны, а она нас так хорошо приняла.

В конце площади Валерик догнал.

– А Света как? – поинтересовался он. – Как у неё настроение?

Я уже не удивился. Все про всё знают. Маленький городок.

– Спит, наверное, – сказал я. – Она до двенадцати спит обычно.

– Понятно, – кивнул Валерик. – И я люблю поспать подольше, особенно зимой.

– А она и летом не дура поспать.

– А рисовать она любит?

– Рисовать? – удивился я.

– Да. Девочки любят рисовать. Может, ей мелки подарить?

Валерик с вопросом заглянул мне в глаза.

– Она не любит рисовать, – сказал я. – Она…

– А у меня три коробки мелков, – сообщил Валерик. – А я не рисую, могу отдать.

– Да не надо, – помотал головой я. – Светка точно не любит рисовать. Она выжигать любит.

– Как это? – не понял Валерик.

– Выжигателем, – объяснил я. – Прибор такой. Знаешь, как печаль на неё найдёт, так она сразу за выжигатель прыг! И давай выжигать, и давай выжигать!

На всякий случай я ускорил шаг, но Валерик не отстал.

– И что же она выжигает? – спросил он, когда мы выбрались с площади на улицу Вопленко.

– В основном, разделочные доски, – ответил я.

Я остановился. Валерик тоже, стоял, смотрел с надеждой.

– Ладно, Валер, я пойду, пока, – сказал я. – Нам отцу надо позвонить ещё, ну и там всякие другие прочие дела.

– Ну да. Ладно, пока тогда…

Я пожал ему руку и поспешил в больницу, вверх по улице Вопленко.

– А я тоже в детстве выжигать любил, – не выдержал Валерик и снова догнал меня. – У меня и выжигатель был!

Это он сказал с радостью.

Ладно, сказал я себе. Всё-таки придётся потерпеть.

– И я выжигал, – продолжал Валерик. – У меня был выжигатель, я им выжег букет гвоздик…

Я уже пожалел, что сказал про этот выжигатель.

– А потом я его уронил на ногу, – сказал Валерик. – Я вскочил из-за стола, но только сильней прижёг, так что до сих пор шрам остался. Хочешь, покажу?

– Нет, спасибо, – быстро отказался я. – Я от шрамов в обморок падаю.

– Правда?! – обрадовался Валерик. – А я тоже два раза падал. Первый раз просто так, второй…

– Как ты бегаешь? – спросил я.

– В смысле? – не понял Валерик. – Я про выжигатели…

– Давай так, – перебил я. – Кто первый до больницы добежит, тот сто рублей выиграл…

– У меня только пятьсот, – грустно сказал Валерик.

– Пойдёт, – сказал я. – Кто первый, тот победил.

– Но ведь…

Я не дал Валерику договорить и побежал первым.

Валерик не смог устоять. Сложно устоять, когда кто-то убегает, всегда хочется догнать. Рефлексы, ничего не поделаешь.

Должен признать – Валерик бегал неплохо. Не так хорошо, как я, но неплохо. В таких маленьких городках люди всегда с физкультурой дружат, жизнь вынуждает. Валерик оказался шустр.

Я его немного отпустил вперёд, дал ему шанс оторваться метров на десять, а после середины улицы Вопленко стал уже нагонять.

Конечно, я бы его обогнал легко, но…

Не стал этого делать.

Валерик выиграл. Стоял, ухмылялся. Я подошёл. Валерик тяжело дышал, смотрел на меня с превосходством и с некоторой жалостью.

– Поздравляю, – сказал я. – А я что-то сдал в последнее время…

– Я на лыжах каждый год бегаю, вот дыхалку и раскачал…

– Тебе бумагой или на телефон забросить? – спросил я прохладно.

– Так у нас сейчас телефоны не работают, – пожал плечами Валерик.

– А что так? Отключили?

– Не, – поморщился Валерик. – Вышку ветром уронило, а новую починить не могут. Телефоны у нас не работают, так что лучше так дай.

Валерик улыбнулся.

– Можешь потом отдать, – сказал он. – Мне всё равно сейчас некуда тратить…

– Долг – это святое, – возразил я.

После чего достал из кармана деньги, отсчитал сто рублей, протянул Валерику.

– Да не, это не срочно, – улыбнулся он. – Потом отдашь.

Я насильно всунул сто рублей в карман Валерика. Я изобразил досаду. Я немного изобразил раздражение. Это чтобы у Валерика не возникло искушения ещё со мной пообщаться.

– Да не…

– Всё хорошо, – сказал я. – Побегали, повеселились, пойду ещё… отдохнуть немного.

Валерик сделал ещё несколько шагов за мной, протягивая мне эту сотню, и остановился возле больничной ограды.

– Пока, Валерик, – махнул я рукой. – До встречи.

– За грибами можем сходить, – сказал он мне в спину. – Я хорошие места знаю, рыжиков можно нарвать. Ты любишь рыжики? Их если на масле топлёном пожарить, то они хрустят…

Я уже не ответил. Такой прилипчивый Валерик. И, похоже, от него трудно отвертеться, в следующий раз надо придумать что-нибудь поинтереснее. И поэффективнее. Скажу, что у меня расстройство. Чего-нибудь. Внутренних органов.

Я улыбнулся, не оборачиваясь. Ну вот, теперь и у меня есть навязчивый друг из провинции, сын Юлии Владимировны. Повезло. Только приехал, а уже повезло.

Оглядываться не стал.

В приёмном покое было прохладно и чуть сумрачно. Пахло едой, и я сразу направился в столовую; не то чтобы я хотел есть, просто был уверен, что там Светка.

И угадал, Светка сидела в столовой с осоловелым видом. Понятно, каша с тыквой и айвой, Светка тоже не устояла. А кто бы устоял?

Я сел напротив Светки.

– Кашу пробовал? – спросила она.

– Каша супер, – сказал я.

– Куда ходил?

– А, тут вокруг и вниз.

– Папке не звонил? Я-то ему звонить не собираюсь, его эти закидончики мне уже давно надоели.

– Не работает, – остановил я.

– Кто не работает?

– Связь не работает.

– Почему? – глупо спросила Светка.

– Вышка упала.

Светка поглядела на меня как на дурачка.

– Я тут с одним аборигеном познакомился, он сказал, что вышку ветром уронило.

– Ну конечно! – ухмыльнулась Светка. – Вышку ветром уронило, как по-другому-то.

– Да нет. Давно уже у них уронило, связь не работает, Интернет не работает…

Я постарался сказать это как можно недовольнее, хотя смеяться хотелось.

– А у меня работает. – Светка достала планшет и показала мне четыре палочки. – У меня персональная вышка, что ли?

– Попробуй набери номер, – посоветовал я.

Светка забегала пальцами по экрану, планшет пикнул.

– Да, не работает, – поморщилась она. – Палочки исчезли…

Светка отключила планшет.

– Потом надо к медсестре сходить, позвонить попробовать.

– Угу, надо, – не стал я особо спорить.

– Только ты сам звони, я с ним не собираюсь болтать.

– Хорошо.

Светка сонно зевнула.

– Как городишко? – спросила она.

– Деревянный, – ответил я. – Тут какие-то искусные плотники, очень хорошо всё строят.

– Очень хорошо? – переспросила Светка.

– Да, похоже. Только дома… Какие-то… Вроде новые, но уже старые.

– Это как?

– Построены вроде бы недавно, но… покосились. Знаешь, старые рыбаки могут вырвать из рыбы скелет через небольшой разрез в позвоночнике. Рыба вроде целая, но костей в ней никаких нет. Так и эти дома. Они… без костей.

– Приятное местечко, – согласилась Светка. – Спасибо папане, надеюсь, ему там икается…

– Это уж точно.

Светка потрогала уже расчёсанное запястье.

– А если он… – Светка замялась. – Ну…

– Да ничего с ним не случится, – отмахнулся я.

С такими, как наш папаня, никогда ничего не случается. С кем угодно, только не с ним.

– Полежит, отоспится, вот и всё, – сказал я. – Всё будет хорошо.

– Я всё равно как-то волнуюсь… – Светка посмотрела в сторону кухни. – Нет, не за отца, за нас с тобой. Одни в чужом городе…

– Повезло, – сказал я. – Отдохнём от папаньки недельку.

– А потом?

– А потом поедем дальше. Морс остался?

– Не.

– Жаль. Пойдём погуляем, что ли? Чего здесь сидеть?

Светка зевнула.

– Лень, – сказала она. – Но надо пойти, а то рехнёшься в четырёх стенах. Тут кинотеатра нет? Кино бы посмотрели.

– Не смеши, какой кинотеатр… Всю культуру мы уже осмотрели.

– А как по части бескультурья?

– Что? – не понял я.

– Бродячие дельфинарии. Передвижная выставка «История пыток». Подержанный луна-парк «Маргаритка».

– Все проехали мимо, – сказал я. – В Знобищево.

– Плохо. Я бы в подержанном луна-парке потряслась на старости лет. Ладно, пойдём. В каждом уважающем себя Знобищеве есть…

Светка поглядела в окно столовой. Лес как лес.

– Тут должно быть хоть что-то… Ладно, пойдём.

Мы покинули столовую, покинули техникум, ставший больницей, вышли за ограду в самое начало улицы Вопленко.

– Кто был этот Вопленко? – спросил я.

– Да мало ли. Прелесть в незнании. Думаю, это был первый местный… дельтапланерист.

– Так я и думал. Предлагаю просто бродить туда-сюда, пока не устанем.

Бродить так бродить, отправились бродить. Вниз по улице Вопленко, направо по Спортивной, вниз по Трубной, налево по Стромынина. Шагали, смотрели. Хотя смотреть не на что особо. Дома, огороды, трава, заборы. Уютный городишко. Много фруктовых деревьев, яблони, сливы. Облепиха.

– Смотри-ка, – указала Светка пальцем. – Дом брошенный. Странно…

– Чего странного? Полно таких в каждом городе.

– А здесь первый раз вижу.

Дом в конце улицы Кривицкой, заброшенный, с выбитыми окнами. Ограды нет, зато под яблоней скамейка. Такая капитальная скамейка из брёвен, трудно не посидеть. Ну, мы и сели.

Наверное, час сидели. Говорили о какой-то ерунде. О фотосинтезе, кажется. Сидели и сидели, ничего не происходило, яблоня яблоками стучала. Червивыми. Я сорвал несколько для интереса, червивые все. Не опрыскивает никто.

– Черви какие-то… – Светка тоже разломила яблоко. – А?

Черви действительно были… неправильные. Злые. Мне почудилось, что один попытался на меня напасть, цапнуть за палец.

– Такой в губу вопьётся – мало не покажется, – Светка раздавила червя.

Потом спустились к реке.

Бела Коса текла… То есть она не текла. Вода точно остановилась. Мне показалось, что она отвердела, но я не нашёл камня, чтобы проверить.

– Скукота, – сказал я.

– Ага, – согласилась Светка.

Но у реки тоже почти час убили, ходили по тротуару и улицам.

– Невелик городок, – сказала Светка. – Весь обошли, всем показались.

– Это точно, – усмехнулся я. – Показались… Ещё раз обойдём?

– А ну, – махнула рукой Светка. – Хватит. Пойдём в больницу, ляжем спать. Надо отоспаться.

Это правильно.

Впрок поспать никогда не мешает.

Спать-спать.

Мы нашли ул. Вопленко и поднялись к пеньковому техникуму.

Дежурная медсестра ждала нас у входа, едва показались, как она направила нас в столовую.

Потом сидели друг напротив друга в ожидании ужина. Я на Светку смотрел, она на меня. Плохо она выглядела, если честно. Похудела, щёки ввалились, на какую-то птицу сделалась похожа.

На усталую птицу.

Глава VI

Всё-таки Цезарь

«Ровер» влетел в пыльную лужу, по сторонам всплеснулась ржа, отец включил дворники. Пыль оказалась красной и тяжёлой, она села на лобовое стекло, дворники не справлялись с ней, гоняли справа налево.

– В этой почве много железа, – сказала Светка. – Красно и тяжело.

– В этой почве много меди, – возразил я. – Поэтому и красно.

– Неуч, – тут же ответила Светка. – Оксид меди зелёного цвета, а оксид железа как раз красного.

Точно. Уела меня Светка.

– Не видно ничего… – сказала Светка. – Может, не стоит с такой скоростью…

– Не учи меня, пожалуйста! – огрызнулся отец.

– Нет, я не учу, только ты немного не дрова везёшь, можно и поаккуратнее. Мы куда-то торопимся?

– Может, сама за руль сядешь?! – поинтересовался отец злобно.

– Может, и сяду. А может, и нет. Но с такой скоростью на одной руке гонять…

И тут же отец выругался и задавил тормоза.

Вокруг машины уже бушевала рыжая пылевая буря, машину разворачивало влево, отец бешено вертел руль, трещала АБС.

Я всегда пристёгиваюсь. И Светка. Отец в этот раз пренебрёг пассивной безопасностью.

Тымц. Машина наткнулась на невидимое в пыли препятствие. Нас кинуло вперёд, сработали ремни. Слева от меня надулась подушка. Справа по лобовому стеклу пробежала трещина.

«Ровер» замер. Что-то потрескивало в двигателе, на приборке мигала красным лампочка. Пыль оседала.

Отец лежал на руле, уткнувшись в подушку. И словно бы спал. Я оглянулся. Светка висела на ремне, без сознания. У меня болело плечо. Я отстегнул ремень, открыл дверь и вышел на воздух. Пыль осела, машина стояла на самом краю дороги, колесо съехало в канаву. Чуть впереди, присыпанное ржавой пылью, лежало нечто.

Чёрная туша, я подумал, что медведь. Никак не меньше медведя, густая шерсть, встопорщенная кровью.

И вонь.

Он шевельнулся.

Медведь.

Я оглянулся.

Машина исчезла, я остался один на дороге, и медведь был рядом. Я посмотрел на него и…

Не медведь.

Это был не медведь. И он был уже рядом, и из его пасти вываливалась жёлтая кровавая жилка. Ага.

Красноглазый.

– Марсик! – Светка тормошила меня за плечо. – Марсик! Ты спишь!

Я заорал снова и проснулся. Палата. Ребристые лампы. Чистота.

Светка сидела рядом, толкала в плечо.

– Кошмар? – спросила Светка.

– Ага. Что-то новенькое, такого раньше не видал. Мне наша авария приснилась, только сбили мы не кабана…

– А кого?

– Сначала мне показалось, что медведь.

Светка поморщилась. Плюшевых медведей она любит, настоящих – наоборот.

– Но это был не совсем медведь, – сказал я.

Светка поморщилась снова.

– Только не начинай рассказывать свои сны, – ухмыльнулась она. – Это утомительно в высшей степени. Знаешь, когда я читаю книжку и там начинается про сны, мне убиться хочется. Это ещё скучнее, чем рассматривать фотографии с чужого отдыха.

– Мне приснился красноглазый, – сказал я.

– Медведь? Красноглазый медведь?

– Говорю же, это был не медведь…

– Тебе тоже, – перебила Светка.

– Что тоже?

– Нервы лечить пора. Тебя неплохо бы на годик в нервный санаторий. А меня на два.

Светка поднялась с моей койки, подошла к стеклянному книжному шкафу, достала наугад книжку.

– Хочу, чтобы меня лечили пиявками, электричеством и моржеванием, – сказала Светка. – Солёвыми ваннами. Иглоукалыванием. Кислородными коктейлями, Марсик! Электросном, Марсик! Хочу, чтобы в голове звенело от пустоты.

– Я слышал, криосауна ещё помогает, – добавил я. – От неё приятная пустота в голове.

– Нам так мало лет, а мы мечтаем о пустоте в голове, – вздохнула Светка. – Это ненормально.

– Это время такое. Время сжимается в кулак, и между пальцами течёт кровь. Так вот.

Светка поглядела на обложку книги.

– Ааду Хинт, – прочитала она. – Однако…

– Так книжка называется?

– Так автор называется. А книжка…

Светка открыла книгу.

– Оптимистичненько называется, – Светка щёлкнула по обложке пальцем. – Первая повесть «Проказа», вторая «Лепрозорий Ватку». Вот и верь после этого в совпадения.

– «Лепрозорий Ватку»? – переспросил я. – Оригинальное название.

– Угу. Они тут, видимо, библиотерапией баловались…

Светка бухнулась в койку, закинула ноги на спинку.

– Почитаю, пожалуй, с утра, с утра художественное слово особенно полезно. Бодрит кровь не хуже кофе.

– Ну почитай.

А я отправился умываться. Умывался, драил зубы электрощёткой на высоких оборотах и глядел в зеркало, которое и в туалете было почти от пола до потолка. Под засохшей липой, черневшей прямо напротив окна, зеленел раскладной стульчик. Вчера вечером этого стульчика не было.

Наблюдают. Ладно. Пусть.

– Ну, как прокажённые? – спросил я, вернувшись в палату.

Светка лежала и читала, быстро перелистывая страницы. Скорочтение, однако. А я вот не люблю скорочтение, половина мимо мозга проскакивает.

– Ничего, – кивнула Светка. – Поучительно. Страдают и думают.

– О чём?

– В основном о том, что пожрать. У них там не только проказа, но и голод. Лифляндия, однако, солёными миногами питались.

– Печально.

– Угу. А главный герой пытается понять, почему проказа грызёт одних людей и минует других, хотя есть нечего и тем, и другим, и главному герою.

– И почему же?

– Потому что люди разные. Одни как бы готовы принять гниль, а другие нет, другие сопротивляются. Причём это всё на подсознательном уровне.

– Чушь, – возразил я. – Проказа – это обычные микробы, любой может заболеть, никто не застрахован. Лечится антибиотиками.

– Любой может, но болеют не все. Значит, не просто микробы. Вон Че Гевара проехался по всем лепрозориям Латинской Америки – и не заболел. Не пристало.

Я промолчал. Че Гевара – мощный аргумент, кто с ним может соперничать?

– Раньше считали, что лепра – это дыхание василиска, – сказала Светка. – Что, если в каком-то городе люди много болеют, то где-то в окрестных топях обязательно лежит василиск. И своим зловонным дыханием отравляет и заражает население.

– И что с ним делать? – поинтересовался я. – С таким василиском?

– Обычно искали рыцаря-добровольца. Он ехал в топи и протыкал змея позолоченным копьём. Конечно, после этого рыцарь помирал от отвращения, а его образ чеканили на копейках. Если добровольного рыцаря не находилось, в болото отправлялись поселяне и заливали болото кипящим асфальтом. А сейчас каждый дурак о микробах начинает рассуждать…

Это она про меня. Но я не обижаюсь.

– Забавный выбор книг для больницы, – отметил я. – Больным полезно читать про прокажённых…

– Я же говорю – библиотерапия, – теперь перебила уже Светка.

– Вряд ли.

Знавал я библиотерапевтов, люди серьёзные, научная основа, всё такое, если у тебя туберкулез, читай про Незнайку, а если аппендицит, то строго про «Дети подземелья».

– А может, тут вообще лепрозорий был, – предположила Светка.

– Да не, брось. Тут техникум пеньковый был.

Но как-то неприятно стало.

– А что? Вполне может, – Светка стала развивать свои глупости. – Запросто. Здание стоит отдельно. Раньше было занято под больницу, сейчас больных нет. Есть забор, правда, завалившийся… Кстати!

В Светкиных глазах промелькнула бешеная догадка.

– Кстати, ты заметил, что кирпичный забор завалился во внешнюю сторону?

– Заметил. И что это значит?

– Они вырвались!

– Кто «они»? – на всякий случай спросил я, хотя уже и так знал.

– Прокажённые. Их собирали сюда с соседних областей и лечили. Или эксперименты проводили. А прокажённые подняли восстание, разломали забор и спустились в город…

Светка любит посочинять, чего уж.

– Были вызваны части мотопехоты, и бунт прокажённых жестоко подавили!

Светка творчески сжала кулаки, а я подумал, что, случись бунт прокажённых на деле, она наверняка его бы и возглавила.

– Всех безымянно похоронили в лесу. А больница стала пользоваться дурной славой, никто не хотел больше здесь лечиться. Как?

– Всё проще, – сказал я. – Всё гораздо проще. Больница была. Потом урезали финансирование, врачи уехали, больницу перевели в Знобищево. Вот и все дела. И нет тут никого по ночам…

Хотя кто-то под окном сидит на стульчике.

– Пойдём лучше завтракать, – сказал я. – Чтение, конечно, похвальное занятие… особенно про эстонских прокажённых. Но можно и погулять.

– Да мы вчера тут уже всё обошли, я уж лучше про прокажённых…

Светка зевнула.

– Пойдём хотя бы позавтракаем.

– А что сегодня?

– Кажется, оладьи, – соврал я. – С кленовым сиропом.

Про сироп тоже соврал, Светка обожает кленовый сироп.

Светка оставила книгу про проказу на койке, и мы вышли в коридор. И почти сразу увидели. На подоконнике напротив нашей двери сидел мишка. Небольшой плюшевый мишка, с красной ленточкой на шее, с милой глупой мордашкой.

– Смотри! Какой мимимишка!

Я мишек не люблю, по мне, так это пылесборник и источник разных аллергенов, и дурацких грибков, и плесени, и место на полке занимает; Светка – наоборот. Она тут же подбежала к мишке, схватила его и принялась подбрасывать и глупо качать на руках.

– У меня был точно такой же, помнишь?

– Нет, – ответил я. – Не помню.

Конечно же, я помнил. Рождество, четыре года назад. Мне подарили приставку, Светке набор юной принцессы и игрушечную стиральную машину. Но это были только основные подарки, большие, а ещё у нас полагалось делать подарки маленькие, но интересные. Отец тогда подарил мне маленький зелёный ножичек-складенчик, очень удобную штуку. А Светке мама подарила мишку. С глупой мордочкой, с алой ленточкой. Потом нам дали на передержку Асириса, и в первый же день он растрепал мишку на сорок кусков кокосовой ваты. Светка, помню, была расстроена.

А у меня ножичек до сих пор, и не один, а штук двадцать уже. Не то чтобы коллекция, но нравится собирать. Но не с собой. В машине, в чемодане. Ножичек не повредил бы.

– Не помню, – снова сказал я.

– Не вредничай, Марсик, – Светка схватила мишку. – В этом городе всё-таки милые люди живут, все мне дарят мишек.

– Да я не вредничаю, просто… Раньше я с такой добротой никогда не сталкивался ни в каких городах.

– Как же, помню, в Судаке старушка мне полведра фундука отсыпала.

Это правда, кстати. Но больше нам нигде и никто полведра фундука не отсыпал.

– Пойдём завтракать, – сказал я. – Там уже приготовлено, наверное. Юлия Владимировна велела нас кормить, как полярников.

– Юлия Владимировна явно великая женщина.

Светка спрятала мишку в рюкзачок, и мы отправились завтракать. Оладий с кленовым сиропом не подавали, но на завтрак были: грибной паштет, фаршированные помидоры, вафли с варёной сгущёнкой, кофе, пирожное «картошка».

– Кубинский, – определила Светка. – Точно, кубинский, такого кофе больше нигде нет.

Я в кофе не тонко разбирался, но то, что кофе был отличный, определил. Особенно с «картошкой». Наелись и объелись, Светке даже книги про прокажённых не помешали, хотя она никак не обжора.

После завтрака отправились к медсестре, звонить отцу. Спустились на первый этаж, постучались в кабинет, вошли.

Медсестра сидела за своим столом, читала газету про возделывание приусадебных земель и получение обильных урожаев с помощью методик капельного орошения.

– Доброе утро, – поздоровались мы.

Медсестра очнулась от сельхозтранса, поприветствовала нас и тут же взялась звонить по телефону. Мы ждали. Медсестра дозвонилась и попросила прислать к аппарату Илью Петровича, Илья Петрович ответил, медсестра подмигнула нам и стала слушать.

– Пока всё ещё непонятно, – сказала медсестра, повесив трубку. – Ваш отец в стабильно удовлетворительном состоянии. В себя не приходил, но показатели обнадёживают. Вечером приходите, ещё позвоним.

Медсестра улыбнулась, а мы отправились гулять – а что ещё было делать?

Вышли на воздух, я сразу направился к липе.

Раскладной зелёный стульчик стоял в тени засохших веток.

– И что? – спросила Светка.

– Кто-то за нами наблюдал, – предположил я.

– Ерунда, – отмахнулась Светка. – Это место для курения. Смотри лучше.

Вокруг стульчика действительно валялись окурки.

– Медсестра стесняется курить в больнице, вот и оборудовалась. Марсик, не удручай.

И Светка направилась в сторону улицы Вопленко. А я за ней. Не знаю, из-за чего – из-за утренней литературы, из-за завтрака или из-за того, что отец до сих пор не вернулся в сознание, но настроение у Светки было весёлое. Она громко рассуждала о том, что нам очень не повезло с родителями, а именно с отцом.

Я иногда возражал. Но не очень.

Мы ещё раз заглянули в чипок, ещё раз проверили карту. Она до сих пор была заблокирована, пришлось покупать за деньги. Газировку и мороженое. Продавец улыбался, расспрашивал о здоровье и настроении, желал удачи и хорошего дня. Но медведя в этот раз не подарил.

Когда вернулись на улицу, Светка открыла лимонад, отпила полбутылки и сказала:

– Зря считают, что у нас в провинции дикость. Отнюдь. Культура общения проникает в самые отдалённые уголки. Приятно видеть, что молодёжь…

Ну и так далее. Не стал её разочаровывать. А Светка уже пустилась в размышления – как зерна цивилизации, посеянные пусть хоть в откровенные тернии и камни, тем не менее дают свои всходы.

– …И здесь, на Севере, среди болот и лесов отрадно встретить…

– Стой, – я поймал её за локоть.

Посреди улицы стояла собака.

– Ого, – только и сказала Светка.

Мы замерли.

– Бешеная? – спросила Светка.

Когда-то собака была белой, даже сейчас клоки белой шерсти кое-где проступали через грязь и коросту. Короста… Она покрывала собаку бордовыми архипелагами, кое-где короста была содрана, и в этих местах из собаки сочилась сукровица.

– Не похоже, что бешеная, – ответил я. – Больная. Кажется, лабрадор. Когда-то был.

Это точно. От породы не осталось почти ничего, болезнь захватила псину целиком.

– На нас смотрит, – прошептала Светка. – Страшная…

Над собакой вертелись слепни и мухи, иногда собака помахивала хвостом, чтобы их отогнать. Мухи улетали и почти сразу возвращались на место.

– Пристрелил бы кто… – сказала Светка. – Мучается ведь…

Она оглянулась и стала почёсывать правую ладонь, и вся провалилась в это почёсывание, не любит Светка очень, чтобы животные мучились.

– Эй! – Я хлопнул у Светки перед носом в ладоши. – Эй, в себя возвращаемся!

– Да, конечно, – Светка перестала чесаться. – Возвращаемся.

Светка подула в ладони.

– Надо осторожно пройти мимо, – сказал я. – Вряд ли она кинется, если не бешеная.

– Интересно, это что? – Светка кивнула на собаку.

– Какая-то язва, – предположил я. – Никогда такого, если честно, не видел. Не язва даже, а может, рак.

– Этого нам только не хватало… Её не вылечить?

– Не здесь, – согласился я.

Собака глядела на нас.

– Держись рядом, – сказал я Светке. – Осторожно пройдём сбоку.

Мы двинулись к собаке. Не спеша, стараясь не делать резких движений, обходя её слева, со стороны хвоста.

Собака не шевелилась. Стояла, уже поджав хвост, повернув в нашу сторону голову. Лабрадор, точно лабрадор.

Быстренько проскочили. Собака смотрела нам в спину. Стояла на том же месте, чуть подрагивая головой.

– Кошмар какой-то… – шепнула мне Светка. – Никогда такого не видела.

Собака пошагала за нами. Повернулась всем корпусом и двинулась вниз по улице Вопленко. Шагала она не очень уверенно, виляя по сторонам и иногда припадая на лапы. Причём на разные, то на правую переднюю, то на левую, то задние начиная приволакивать, голова у собаки ещё тряслась. Но, несмотря на это, она шла за нами.

– Чего это она? – оглянулась Светка.

– Да ничего. Надо же ей за кем-нибудь ходить?

– А, понятно.

Мы спустились по улице Вопленко к площади.

Тут работа кипела. Всю площадь уже занимали постройки древесного зодчества – терема, лабазы, бани, ларьки, избы и всякое другое творчество. Плотники сосредоточенно махали топорами, ворочали брёвна, драли дранку, над площадью стояли грохот и деревянный запах. Вокруг стояли грузовики, вероятно с товарами для народных гуляний.

Обошли площадь слева, выбрели к реке. Дощатый тротуар здесь вроде бы поправили и подновили, шагать по нему стало легко, упруго и приятно. Мост к противоположному берегу строился, на нем работали особенно усердно.

– А это что? – указала Светка.

– Разве не видишь? Сортиры. Выставка достижений плотницкого искусства же. А сортир – это неотъемлемая часть любой культуры.

Сортиры были, надо признать, отличные. От обычных примитивных будок экономкласса, знакомых всем по дачным участкам, до украшенных резными кружевами строений, напоминавших эльфийское народное зодчество; моргни, дверь откроется, и покажется какой-нибудь смущённый Леголас. Одним словом, достойные сортиры в достойном ассортименте. Некоторые причём плетёные, как корзины.

Светка хихикала и то и дело заглядывала внутрь – ознакомиться с интерьером и с ценами, а когда выходила, то говорила о будущем. Когда у нас будет дом, нам просто необходимо поставить в дальнем уголке эту экологически чистую обитель уединения, дабы в тиши её предаваться идеальной печали и светлым помыслам.

– Она не отстаёт, – сказал я после очередного Светкиного захода.

– Собака? – сразу догадалась Светка.

– Угу.

Собака действительно не отставала. Она стояла на тротуаре и смотрела. А когда мы двигались дальше, собака двигалась за нами.

– Вот привязалась, – вздохнула Светка.

– Можно шугануть.

Я наклонился и поднял камень. Обычно для бесхозных собак этого довольно, собаки видят, что ты на них замахиваешься, и шарахаются прочь.

Но эта не шарахнулась.

– Ты что, кидать в неё будешь?

Ну да, кидать камень в больную собаку… Недостойно. И дико.

– А вот герои Марка Твена такими вопросами не страдали, – напомнил я.

– Ты ещё Амундсена вспомни, – хмыкнула Светка.

Я выронил камень. Собака сделала шаг.

Народу вокруг было полно, и плотники, и мальчишки, и лодыри, и прочий люд, но собака на них никакого внимания не обращала. Кроме нас.

– Пойдём, – Светка направилась по тротуару вдоль реки. – Посмотрим на… на чего-нибудь посмотрим.

Пошагали по тротуару вдоль реки. Оглядываясь иногда. Хотя могли и не оглядываться – собака, прихрамывая, упрямо брела за нами.

– Странная собака, – сказала Светка. – Никто на неё не смотрит…

– Ничего странного, – возразил я. – Тебе вот хотелось бы на такую смотреть? Нет. Вот и люди не смотрят.

– А что, если её только мы видим?

– То есть? – не понял я. – Ты хочешь сказать, что это… собака-призрак?

– Не знаю. Посмотрим. Посмотрим, что она станет делать. Не станет же она целый день за нами таскаться?

Я согласился.

А собака нет.

Тротуар кончился, мы свернули вправо и поднялись немного на холм по выложенной булыжниками тропинке, после чего повернули на улицу Сиреневую. Тут действительно росло много сирени, в июне здесь, наверное, было красиво.

Собака настырно тащилась за нами. Так что я начал подозревать, что псина вполне может быть призрачной.

Пошли побыстрее. Собака не отставала.

– Наверное, она хочет есть, – не выдержала Светка. – Надо ей что-нибудь купить. Заодно проверим, настоящая она или нет.

Светка огляделась, но поблизости никаких магазинов не заметилось, Сиреневая улица состояла из одних только домов.

– На набережной ларёк был, – вспомнил я.

– Возвращаться не хочется, – сказала Светка. – Плохая примета.

Ей просто мимо этой больной собаки проходить не улыбалось, я её понимал, умирающие животные угнетают. Поэтому мы дошагали до конца Сиреневой, свернули в переулок и через него попали на улицу, где имелся магазин «Богатый стол». Там мы немного поспорили, Светка предлагала сухари с изюмом, я настоял на сосисках.

Карточка, кстати, тоже не сработала.

Собака ожидала нас на улице. И тут мы убедились, что она всё-таки настоящая, – по улице катил мотоцикл. Собака стояла посреди дороги. Водитель мотоцикла снизил скорость и объехал псину по обочине.

– Я же говорила, призрачных собак не бывает, – вздохнула Светка. – Ни призрачных собак, ни призрачных городов. Всё, к сожалению, настоящее.

Светка потопала по земле.

– Нет, когда-то призраки, конечно, водились, – сказала Светка. – Водились, но потом все повыздохли.

– Призраки перемёрли? – усмехнулся я.

– Угу. Дефрагментировались, или сбежали, на крайний случай. Да брось, Марс, ты думаешь, что нормальный призрак может существовать в этом мире?

Мы посмотрели на собаку.

– Нет, Марсик, нет. Все призраки давно погрузились в «Вояджер» и свалили отсюда к чёртовой матери. И правильно сделали.

Светка разорвала пачку с сосисками, достала одну, очистила её от пленки, кинула собаке под нос.

Псина не шелохнулась, не понюхала даже.

– Не хочет, – поражённо сказала Светка. – Собака не ест сосисок.

– Это же лабрадор, – сказал я.

– И что?

– Благородных кровей пёс, он не станет есть с земли, он приучен только из миски.

– Это шутка?

– Нет. Или из миски, или с рук.

– Ладно.

Светка вытряхнула из пачки вторую сосиску, очистила.

– Эй, Бобик! – Светка протянула собаке сосиску. – Бобик, иди сюда!

Плохая идея, подумал я. Но Светка ведь не послушает.

– Иди сюда! – Светка протягивала сосиску.

Собака понюхала воздух и неожиданно двинулась к нам.

– Ого! – только и прошептал я.

Собака приближалась ломающейся походкой, подняв морду, поскуливая и виляя хвостом.

– Иди сюда, Бобичек! – манила Светка. – Тут у нас вкусное!

Вряд ли это был Бобичек, лабрадоров так не наименовывают. Цезарь, Флиппер, Марли, это сколько угодно. Ну, пусть Бобичек.

Бобичек подтянулся до трёх метров, совсем рядом. На этом расстоянии он немного задумался, решая – продвигаться ему дальше? Но сисиски пахли невыносимо, собака тявкнула и подошла к Светке.

– Осторожнее! – посоветовал я.

Светка наклонилась и протянула псине сосиску.

Всё-таки Цезарь. Собака взяла сосиску осторожно и интеллигентно, перехватила зубами, сделала шаг в сторону и быстро, в два укуса сосиску прожевала и проглотила.

– Кушай, пёсик! – умильно произнесла Светка и протянула Цезарю следующую сосиску.

Цезарь съел и её.

Он как-то приободрился, завилял хвостом и после очередной сосиски сел в пыль и, состроив на морде глупое выражение, протянул лапу.

Светка растрогалась и, прежде чем я успел её перехватить, эту лапу пожала.

Цезарь вздрогнул, точно его ударили током. Светка ойкнула и отпрыгнула. Собака завалилась на бок, несколько раз её выкрутила судорога, после чего Цезарь замер, из-под него потекла розовая лужа. Мы отступили.

– Что это?! – потрясённо спросила Светка.

– Сдох, – ответил я.

– Почему? – Светка смотрела на свою руку. – Почему он сдох?!

– Да погоди…

Глаза собаки остекленели. Как-то слишком быстро…

– Из-за того, что я ему лапу пожала?! – с обидой в голосе спросила Светка. – Из-за этого?!

– Не мели чушь! – Я повысил голос.

– А из-за чего?! Из-за чего он помер?! Он ходил за нами, я ему лапу пожала…

– Хватит! – прорычал я. – Он сдох не из-за этого!

– А из-за чего?! Из-за чего?!

Светка стремительно покатилась в истерику.

– Он обожрался! – крикнул я.

Светка замерла. С крыши ближайшего дома сорвалась ворона.

– Он обожрался, – повторил я уже спокойнее. – Давно не ел, а тут слопал три сосиски. Желудок надавил на диафрагму, сердце и не выдержало. Быстро помер, не мучаясь.

Объяснение хиленькое, но правдоподобное.

– Сердце… – Светка растерянно смотрела на свою руку.

– Угу, – продолжал врать я. – У лабрадоров вообще очень слабое сердце. Это рыбацкие собаки, им плавать нужно каждый день, нагрузки нужны. А если без нагрузок, то ожирение быстро случается – вот и умирают. Пойдём отсюда.

– Пойдём… А как же он? – Она посмотрела на собаку. – Он так и будет здесь лежать?

– Я… Не знаю. А ты что предлагаешь?

– У меня есть салфетки, – сказала Светка и достала из рюкзачка пачку влажных салфеток. – Надо его убрать с дороги.

Я уже не стал спорить, взял салфетки. Мы ухватили Цезаря за лапы, я за задние, Светка за передние, и стащили в канаву, лучше ничего не смогли придумать. В канаве он лежал как-то нехорошо. Прилетели красные мухи и стали кружиться над псом, я взял нарвал травы и закидал собаку сверху.

На ближайшей колонке мы вымыли руки. По два раза.

– Глупо всё как-то, – сказала Светка. – Всё очень глупо, ты не находишь?

– Обычно, – возразил я. – Обычный день в провинции. Пошли гулять, встретили собаку, собака сдохла. Рутина. Такое каждый день по сто тысяч раз происходит.

Невыносимая скука.

Триста километров скуки.

Триста километров скуки и дохлых собак в канавах.

Оставшийся день был долог и, разумеется, скучен, тянулся и тянулся, и не было ему конца. Это из-за собаки, она всё испортила. Мы бродили и бродили по Холмам. Хотя особенно бродить здесь было и негде, все улицы, включая набережную, сходились к площади, и мы постоянно оказывались на ней и смотрели на плотников. Светка говорила, что это не случайно и повелось с восемнадцатого века – это она про площадь. Граф Потёмкин обсуждал с матушкой Екатериной Великой, как лучше строить города, какой формы – радиальной или кольцевой, сам граф был за кольцо, но матушка положила руку на карту и молвила «граду бысть». Так города и стали в виде ладони строить, и получилось вполне себе неплохо…

Она болтала и болтала о разной необязательной ерунде, но я понимал, что она думает про этого пса. Да и я про него думал. Думал и думал.

Мучительный день. Ничего не происходило, или какие-то пустые и ненужные вещи происходили, и было не очень жарко, и не очень прохладно, и стук топоров доставал везде, и мне уже казалось, что и у меня начали чесаться руки. Этот город…

Этого города вокруг было так много, что я начал задыхаться.

В пять часов мы вернулись в пеньковый техникум. Настроение у нас испортилось, эта собака никак не выходила из головы.

Сходили к медсестре, и та ещё раз попыталась дозвониться до отца. Однако ничего нового мы не узнали. Медсестра долго слушала в трубку, долго разговаривала с кем-то на другом конце провода, снова слушала, снова разговаривала, потом сообщила нам, что никаких изменений в состоянии папаши не произошло. Он всё ещё без сознания. Однако завтра должен вернуться из отпуска главный сорочинский нейрохирург, неплохой специалист, очень опытный, он посмотрит отца, и всё образуется.

Светка вздохнула. А медсестра повторила, что нейрохирург известный на всю область, пожилой и опытный, он всё наладит, так что нам волноваться не стоит, и вообще – время ужина и стоит нам сходить в столовую. Ну, сходили.

Ужин оказался уже привычно достойным, хотя после сегодняшнего Цезаря настроения ужинать особенно не ощущалось. Но там были кабачки.

Ни я, ни Светка не можем устоять перед жареными кабачками. Особенно если они посыпаны тертым сыром и запечены с помидорами и молодым луком, особенно если всё это в отдельных глиняных сковородках. А ещё острый томатный соус с рубленой зеленью и свежий хлеб. Одним словом, мы уселись за стол и поели. Хорошо так поели, по сковородке кабачков навернули. А потом какао с мороженым. И орехи. Целая миска калёных кедровых орехов.

Кедровые орехи я очень люблю.

Поблагодарили повариху. Она улыбалась и кланялась, как китаец. А я подумал, что мы даже не знаем, как её зовут. А она так старается…

– Тебе не кажется, что кухня… – сказал я, поднимаясь по лестнице на свой второй этаж. – Кухня, скажем так, не очень характерная для Холмов?

– Ты о пармезане?

– Ага. Не думаю, что повар больничной столовки может приготовить кабачки под пармезаном с сахарным луком. И откуда здесь пармезан?

– Ну да…

– Что скажешь?

На втором этаже свет в коридоре не горел, я нащупал старомодный выключатель, щёлкнул. Загорелась только одна лампа.

– Сэкономь на лампе, но купи пармезан, – сказал я. – Похоже, что Юлия Владимировна приставила к нам ресторанного кулинара.

– Зачем? – не поняла Светка.

– Из уважения к гостям, – ответил я. – Холмчане – весьма гостеприимные люди, дарят мишек, вкусно кормят. А повар… Думаю, это кто-то из приезжих. В смысле, местных, которые возвратились с заработков.

– Жители Холмов возвратились?

– Ты же видела – на площади полно плотников. Они сюда со всего Севера съехались. Может, не только плотники, но и повара.

– Может, и по… Смотри!

Светка указала пальцем.

На подоконнике напротив палаты со слоником сидели мишки. Четыре штуки. Разные. Два коричневых побольше, один белый, а один зелёный, самодельный, связанный из красной капроновой верёвки, но всё равно весёлый.

– Смотри!

Она сняла с подоконника зелёного медведя.

– Смотри, у него пять лап! – сказала с восторгом Светка. – Он мутант!

Она встряхнула зелёного медведя за шиворот и показала мне пятую лапу.

Пятая лапа росла немного из-за спины и была не только в два раза толще остальных, но и снабжена пластмассовыми когтями. Забавно. Мне всегда нравятся такие штуки, ну вот когда кто-нибудь пытается увидеть в простых вещах интересное, я люблю скульптуры из пластиковых бутылок и поделки из проволоки, а Светка считает, что это ерунда.

– Слушай, мне тут нравится, – сказала Светка. – Люди тут совсем другие, да? Узнали, что мы в трудную ситуацию попали, и смотри – решили нам мишек подарить!

Светка собрала с подоконника мишек.

– Это очень мило с их стороны, – согласился я. – Мишка-мутант – это сильно. О чём ещё можно мечтать нормальному человеку?

Глава VII

День Топора

– А ведь он умер, когда я до него дотронулась, – сказала Светка.

– Кто?

Понятно кто. Цезарь. Я думал про Цезаря, вчера вечером думал, сегодня утром думал, ночью, когда вставал попить, тоже думал.

– Лабрадор, – ответила Светка. – Он помер, когда я пожала ему лапу.

– Совпадение.

– Нет, это не совпадение…

Тогда я выбрался из своей кровати, подошёл к Светке и положил ей на лоб ладонь.

– Это не считается, – возразила Светка.

– Старый больной пёс, – сказал я. – Его все гоняли, даже кошки. И не кормили. Ты накормила его и пожала лапу. Он умер от счастья.

– Да?

– Да, – заверил я. – Так что выкинь из головы эту ерунду. Лучше нам подумать…

– Вы спите? – В дверь постучали.

Я узнал голос.

– Кто это? – отчего-то перепугалась Светка.

– Валерик, – ответил я. – Наш добрый друг.

– Просыпайтесь! – снова постучал в дверь Валерик. – Сегодня у нас фестиваль!

– Что за фестиваль? – Светка посмотрела на меня.

– Плотницкого искусства, – пояснил я. – Называется «В чашу». День Топора, короче.

– Уже фестиваль? – удивилась Светка.

– Уже-уже, – подал голос Валерик. – Открывайте, я вам вкусного принёс.

Я открыл.

Валерик ввалился в палату, уставился на Светку.

– Это Светлана, это Валера, – представил я.

– Валерик, – Валерик кивнул. – Угощайтесь.

Он сразу же протянул Светлане пластиковую коробку.

– Это пастила, – сказал он. – Самодельная. Малиновая, очень вкусная. Попробуйте.

Малиновая пастила на самом деле оказалась на высоте, в зубах почти не вязла, таяла во рту, съели, испортили аппетит, хотя я знал, что, когда мы спустимся в столовую, аппетит всё равно появится.

– А почему уже сегодня фестиваль? – спросил я.

– Так сегодня и планировали, – сказал Валерик. – Удачно как! У нас тут фестиваль – и вы как раз приехали!

– Да уж… – сказал я.

– Слушай, Валер, а зачем мост строится? – спросила Светка.

– Мост? Это традиция вроде как. Обычай такой.

Валерик улыбнулся.

– А смысл? – продолжала приставать Светка. – У каждой традиции есть объяснение. Зачем каждый год строят мост?

– Его не каждый год строят, – поправил Валерик. – Только в особые годы.

– В какие? – спросил уже я.

Валерик замялся на секунду, улыбнулся желтозубой виноватой улыбкой, потом ответил:

– Это шишки.

– Шишки? – не понял я.

– Кедровые, – пояснил Валерик.

– Разве здесь есть кедры? – прищурилась Светка.

– Не, здесь нет, – помотал головой Валерик. – А за рекой есть. Там кедровое поле.

Мы со Светкой переглянулись.

– Там очень хорошие кедры, – рассказывал Валерик. – Орехи крупные, какая-то редкая разновидность, вроде как ещё с ледникового периода кедровая роща сохранилась. Эти орехи английские купцы втридорога покупали, между прочим. А кедр каждый год не родится, особенно этот.

– И что? – Светка ковыряла в зубах застрявшую пастилу.

– Чтобы никто раньше времени кедр не обивал, на другой берег ездить запрещалось, – пояснил Валерик. – А чтобы все вместе ехали собирать, мост ставили. Когда мост до другого берега доходил – значит, всё, можно собирать.

– То есть если строят мост, то год удачный, так? – уточнила Светка.

– Угу, так и есть. Если мост есть, то год богатый. Но и обратно тоже действует.

– Это как? – спросил я.

– Если год плохой, то можно построить мост на тот берег, – сказал Валерик. – И тогда…

В глазах у него промелькнуло что-то, то ли страх, то ли стыд.

– И тогда всё наладится, – закончил он.

Валерик отобрал у меня пустой лоток из-под пастилы и стал старательно закрывать его крышкой. Но как-то у него не очень получалось, крышка не садилась на место, соскакивала.

– Этот год плохой? – вкрадчиво поинтересовалась Светка.

– Ага, худой год, – поморщился Валерик, оставил крышку, смотрел в сторону. – Снега мало выпало, земля промерзла сильно. А тут ещё спорынья. Да вы, наверное, видели – все поля подъела. А на картофельниках проволочник, а в подполах бронзовки вот такие!

Валерик показал. В пол-ладони бронзовки, настоящие звери.

– И плесень чёрная по стенам…

– И птицы падают, – перебила Светка.

– Что? – вздрогнул Валерик.

– Птицы падают, – повторила Светка. – Мы тут когда в первый день ночевали, нас чуть дохлыми попугаями не завалило. Птицы у вас тоже падают то и дело?

– Не знаю… – Валерик снова стал в сторону смотреть. – Иногда вроде падают. Ну что, пойдём?

Валерик улыбнулся.

– Нам ещё позавтракать, – сказала Светка.

Аппетит был сбит пастилой, но пройти мимо столовой не получилось, наша безымянная повариха не выпустила нас в город без завтрака. Мы ей пытались объяснить, что там, в городе, на фестивале наверняка будут угощения, но повариха неожиданно запустила слезу. Стала причитать, что она не виновата, что она готовит, как умеет, зато от чистого сердца, и если никто не будет кушать её стряпню, то её штатную единицу прикроют, она лишится работы, а в наши дни работы не найти, хоть о стену бейся, а у неё внук маленький с лактозной непереносимостью, и приходится покупать очень дорогое детское питание…

Пришлось позавтракать. Рисовая каша, компот из китайских яблочек, черничный пирог и творог с мёдом, брусникой, толокном и непонятно откуда взявшимся хвойным ароматом. Повариха, конечно, прибеднялась, готовила она отлично, богато готовила.

После черничных пирогов и каши не хотелось уже ни на какой фестиваль древесно-стружечных искусств, но Валерик принялся убеждать. Сначала он говорил, что там будет весело, потом канючил, что будет очень весело, что такие события надо видеть, что только на Холмском фестивале можно лицезреть таких виртуозных работников коловорота и фуганка.

Уговорил.

Валерик этому явно обрадовался и, пока мы спускались по липовой улице Вопленко от пенькового техникума до чипка «Продукты», успел рассказать про то, что этот фестиваль – лучшее, что случается в городе за целый год. Что там интересно. Что там весело. Что там вкусно. Что нам понравится.

Я не сомневался. И Светка не сомневалась.

На улице было безлюдно, но со стороны центральной площади слышались музыка и мегафонные голоса.

– А мост? – спросила Светка. – Мост успели достроить?

– Не, – вздохнул Валерик. – Но мост всегда не успевают к фестивалю, фестиваль сам по себе, мост сам. Там и без моста хорошо будет, вот увидите.

Навстречу нам шагали плотники. Усталые, в пропотевших робах, в широких монтажных поясах с засунутыми за них топорами, видимо, целую ночь мост поднимали. Курили и о чём-то разговаривали, рядом с нами замолчали и сигареты в сторону отбросили, прошли мимо в облаке из запаха рубленого дерева и олифы.

– У вас что, в городе с курением борются? – спросила Светка.

– Да, борются… наверное, – улыбнулся Валерик. – Курение – очень вредная привычка…

Я оглянулся. Плотники остановились и смотрели нам вслед.

– Чего это они? – спросила Светка.

– Ничего, – тут же ответил Валерик. – Стоят отдыхают. Думают, как курить бросить.

– Ну-ну… – Светка пнула камень.

Она остановилась, повернулась и уставилась на плотников исподлобья, и волосы ещё на глаза напустила, точно как злодейская из фильмов ужасов девочка. Жаль, что блондинка. Но мужикам хватило, плотники тут же развернулись и пошагали дальше.

– Вообще, у нас очень вежливые люди живут, – рассказывал Валерик. – Все друг другу помогают, праздники вместе отмечают, дни рождения…

Площадь приближалась. Даже издали было видно, что там проходит городской праздник. Мне стало кисло от скуки, все эти праздники я с детства недолюбливал.

– Слушай, Валерик, а ты ведь в музее был? – опять спросила Светка.

– В каком музее?

– Да что ты придуриваешься, понятно в каком. В вашем, в краеведческом.

– Да, ходили как-то с экскурсией, – пожал плечами Валерик. – А что?

– Картины видел?

– Картины? – Валерик оглянулся. – Да, видел…

Он как-то заволновался и снова оглянулся, точно опасался, что за ним кто-то наблюдает. Светка продолжала:

– А помнишь, там есть такая картина, «Пир» называется?

– «Пир»? – Валерик почесал подбородок. – Что-то не помню…

– Там нарисовано… – начала рассказывать Светка.

– Да-да! – тут же вспомнил Валерик. – Да, вспомнил. Страшная такая картина ещё.

– Точно. Страшная. А кто там нарисован?

Валерик снова оглянулся. А Светка наседала.

– Кто там нарисован? – Она взяла Валерика за руку.

– А я откуда знаю? – Валерик пожал плечами. – Волк какой-то, кажется. Волк охотится на корову… Да мне эта картина не понравилась, я на неё только мельком поглядел.

– Понятно, – кивнула Светка. – Мельком поглядел. А ты никогда не видел его?

– Кого? – не понял Валерик.

– Волка этого?

– Нет! – Валерик вырвал руку. – Это же картина! Я его не видел…

Валерик вдруг срулил в сторону. Мы шагали по улице Вопленко, и до площади было уже недалеко, а Валерик отбежал от нас вправо и свернул на тропинку между заборами.

– Псих, – усмехнулась Светка. – Ну, хоть отстал.

– Я его понимаю, – сказал я. – Кому захочется рассказывать про такую гадость? А с чего ты вдруг вспомнила?

– Не знаю… Вспомнилось.

Бамц!

Над площадью взвилась красная ракета, лопнула в воздухе, рассыпалась искрами.

– Фальстарт, – предположил я.

– Могу поспорить – этой картиной тут детей пугают. – Светка не обратила внимания на запущенную ракету. – А как ещё объяснить, что она в местном музее висит? Ты бы стал такое в музее держать?

– Я – нет, но местные…

– Местные приводят сюда детей и пугают их этим волком. То есть не волком, а монстром. Если будешь плохо кашу есть, за тобой придёт… Он. Стоп!

Светка остановилась резко, так что я на неё налетел.

– Что?

– А ты хорошо помнишь музей? – спросила Светка.

– Ну так, немного. А чего там помнить-то особенно? Музей как музей…

– Первый этаж, – перебила Светка. – Что там на первом этаже? Вспомни-ка!

Второй этаж выдавил из головы весь первый этаж, если честно. Этот проклятый «Пир» продолжал краснеть перед глазами… Я вспомнил.

– Там про пеньковую промышленность. Про разновидности пеньки, про «Титаник»… Про плотников ещё – здесь всегда были могучие плотники…

– Когда всегда?

Я попытался и это вспомнить, но не получилось.

– Всегда, – ответил я.

– Вот именно. В любом музее рассказ начинается как?

– Как?

– «Поселение Трупылёво впервые упоминается в удельных летописях северо-востока Руси ещё в шестнадцатом веке. Тогда Трупылёво было вотчиной бояр Трупоноговых, опричников Иоанна Васильевича…» А тут как было? Тут нам ни с того ни с сего сразу стали про плотников да про пенькодёров рассказывать. Про «Титаник» ещё, правильно?

– Да, «Титаник»…

– А про то, когда и кем основаны Холмы, – ни слова. Словно городок всегда был, на месте стоял.

– Согласен…

– Большинство городков у нас появилось при Екатерине Великой; тогда, чтобы европейцев удивить, каждой деревне статус города присваивался. Тогда как раз пеньковая промышленность особенно развивалась – потому что с Англией торговали, а у неё флот. Так что городок, скорее всего, старинный довольно. Но в музее про основание ничего не рассказали. И стенда нет.

– Необычно, – согласился я. – Этот городок, как прыщ, – раз – и выскочил на ровном месте.

– Был бы Интернет, я бы пробила. Но здесь и Интернета нет…

Да. Ничего здесь нет. Классика, однако. Пыльная страшная сказка.

– Загадок слишком уж много, тебе не кажется?

– Кажется.

– Надо ещё разочек в этот музей заглянуть, – предложила Светка. – Проверить, что там к чему. Там всё-таки хоть какие-то свидетельства должны остаться. Или, может, расскажет кто…

– Валерика спросить надо, он дурак, развести если…

– Не, – помотала головой Светка. – Дурак не дурак, а болтать не станет. Они тут все… не болтливые.

Взлетела ещё одна ракета, на этот раз зелёная.

– А вот и праздник, – сказала Светка.

И тут же заиграла музыка, загудели машины, и кто-то начал жизнерадостно вещать в мегафон. Над крышами стайкой взлетели разноцветные воздушные шарики и парочка бумажных китайских фонарей.

– Обожаю праздники, – сказала Светка.

Я тоже. Обожаю тоскливые праздники.

Мы спустились к площади и вошли в фестиваль плотницкого искусства «В чашу». Праздник такой, вполне себе обычный городской праздник. Разливной лимонад «Буратино», сахарная вата, продавцы всякого пластмассового барахла, канцтоварщики, пирожники, мороженщики, старушки с семечками, ложкари и лапотники, свистульщики. Много сувенирных лавок с прочей деревянной продукцией – матрёшками, петрушками, чесалками для спины, массажными булавами и туесами для мёда. Самодеятельные музыканты: два пенсионера с баянами, тощая девчонка с гитарой и пацан лет шести с бубном, играли они паршиво, но в полном соответствии с праздником.

А ещё на разных площадках состязались в плотницких доблестях. Кто быстрее срубит дерево. Кто быстрее срубит дерево, стоя на одной ноге. Кто расколет чурбак с одного удара. Кто ловчее и тоньше вырубит из полена ложку с помощью топора. Кто прозрачнее снимет стружку. Кто рассечёт топором на лету шёлковый платок. Искусств, в которых соревновались умельцы топориного дела, оказалось вполне себе немало.

Мы со Светкой смотрели на все эти подвиги с интересом и с уважением, всё-таки таких мастеров встретишь далеко не каждый день.

Впрочем, на центральной площади Холмов собрались мастера не только топориных искусств, были и другие умельцы. Мне больше всего понравились бензопильщики. На скорость они выпиливали табуретки из цельных кусков дерева, причём делали это быстро и качественно. Раз-два-три – и готова табуретка, а если раз-два-три-четыре – то стул. Табуретки и стулья тут же с удовольствием покупались местными жителями. Я сам хотел купить такую на память, но Светка воспротивилась.

Народа было много, все толкались туда-сюда, ели, пили, развлекались.

В центре площади на деревянном помосте, лично мне напомнившем эшафот из книжки про Пугачёвский бунт, находилась городская администрация, несколько причёсанных тёток и несколько пузатеньких дядек. И Юлия Владимировна была там, и я отметил, что остальные административные единицы похожи на Юлию Владимировну, словно они все окончили одну и ту же школу. Холмская элита по очереди брала микрофон и произносила речи, поздравляла участников конкурсов с победой и иногда вручала призы и грамоты, а один раз Юлия Владимировна вручила какой-то старушке небольшой телевизор.

– Это мило, – сказала Светка. – Давай вокруг обойдём, посмотрим. Магнитики купим, а? На память. В виде табуретки. Или в виде топора.

Мне магнитиков здешних даром не нужно, но смотреть, как Юлия Владимировна поздравляет местных жителей, было ещё хуже, слишком уж она была искренна. Поэтому я купил два стакана изюмного кваса, и мы отправились в обход площади.

Магнитиков отчего-то скоро не нашлось. В качестве сувениров продавалось много деревянных игрушек, медведей, свистулек, ёлочек и тому подобных безделушек. Скучных.

Были ещё развлечения в виде надувания мыльных пузырей и метания дротиков, немного пейнтбола и много всяких гражданских конкурсов, в которых можно было выиграть по две тысячи и не владея топором. Забей гвоздь с одного удара. Забрось в ведро две подковы из трёх. Съешь два печенья за минуту. Развяжи за полторы минуты гордиев узел. Выпей два литра воды, не отрываясь от горлышка. Вдень нитку в иголку. И в том же духе. Я знал, что эти конкурсы только выглядят просто, на самом деле победить в них почти невозможно, поскольку в каждом из них есть свой подлый секрет.

Нам предложили сыграть, Светка отказалась, а я согласился, люблю с детства всякие дурацкие ристалища, особенно в которые выиграть нельзя.

Светка надо мной посмеялась и сказала, что мне лучше играть в выпивание двух литров, но я выбрал пожирание печенья. Участие стоило сто пятьдесят рублей, заплатил. Хозяин игры посмотрел на меня скептически. Я же оценил задачу. Печенье было толстым и неприступным с виду, в два пальца. Наверняка еще твёрдым и солёным, чтобы съесть уж совсем невозможно.

– Запивать нельзя, – на всякий случай предупредил хозяин игры и достал секундомер. – Готов?

Я кивнул, зачем мне запивать? Хозяин запустил время, стрелка защёлкала.

Я взял печенье. Основная хитрость здесь в том, что тебе предлагают съесть два печенья, а вся слюна и время заканчиваются на первом, на второе возможностей уже не хватает. Я учёл это. Кусать печенье не стал, поступил по-другому – быстро разломал печенюшки на несколько частей, раскрошил и запихал в рот. Всё оказалось как я и предполагал – печенье было жёстким, сухим и солёным, я начал жевать быстро-быстро, не забывая представлять себе лимон и наполняя рот слюной.

Я справился за сорок шесть секунд. Улыбнулся и показал язык. Хозяин игры поморщился и выплатил мне две тысячи.

– Неплохо, – сказала Светка. – Ещё раз сыграешь?

Хозяин игры поморщился.

– Пожалуй, – улыбнулся я. – Сейчас кваску выпью и вернусь.

Хозяин игры поморщился сильнее, а мы отправились дальше. Я на самом деле купил кваса и пил теперь маленькими глотками, смывая соль.

– Как печенье? – спросила Светка.

– Солоновато. – Я убрал деньги в карман. – Зато две тысячи.

– Ну-ну. Слушай, а я тоже хочу поиграть. Печенье я, конечно, съесть не смогу, зато вобью гвоздь.

– Не вобьёшь.

– У меня твёрдая рука, ты же знаешь.

Светка продемонстрировала мне кулак.

– Насколько я знаю, нужно вбивать гвоздь как можно резче – тогда он не согнётся.

– Можешь вбивать как угодно, быстро, медленно, всё равно как. Гвоздь закалён, а в середине, наоборот, отпущен. Так что он согнётся при любом ударе – вот и весь секрет.

– Это точно? – разочарованно спросила Светка.

– Попробуй. Но лучше воды выпей два литра.

Светка зевнула.

– А, лень.

Обошли площадь и приблизились к реке. Тут уже понаставили скамеек и теперь жарили шашлыки с видом на строящийся мост. Мы сели, немного понюхали. Странно, но запах жареного мяса мне не понравился, как и Светке. Наверное, от больничной еды. Мы слишком быстро и слишком привыкли к этой здешней вегетарианской пище, и теперь запах мяса аппетита не вызывает.

– Что-то он мне напоминает, – Светка указала на мост. – Будто я это уже когда-то видела… Тебе не напоминает?

– Ну так, – поморщился я. – Что-то из детства. «Что ты, мой чёрный конь, споткнулся, отчего, чёрный ворон, на плече встрепенулся, на кого, чёрный пёс, ощетинился…» Мама любила сказки почитать.

– Точно, – с удовольствием кивнула Светка. – Река Смородина. Вот как сейчас помню… «Крикнул Иван – Коровий сын, не спеши, чудище поганое…»

– Иван Крестьянский сын, – поправил я. – С Коровьим сыном там по-другому…

– Хорошая у тебя память, Марсик, – позавидовала Светка. – А я все эти Смородины как-то подзабываю. Чем там дело закончилось?

– Посрубал он чудищам головы и спрятал под Калинов мост, – сказал я.

– Вот в этом и ошибка, – заявила Светка. – Чудам-юдам головы посносил, а мост не разрушил. А что мешало ему его взять да и сжечь?

Да уж. А я, честно говоря, не задумывался над такими тонкостями.

– Мост остался. В этом вся проблема. Что-то туристов тут нет.

– Что?

– Туристов нет, – шепнула мне Светка. – На такие праздники всегда туристов наезжает, однако, а здесь что-то не видно. Одни местные толкутся. Как ты считаешь?

Я оглядел площадь и увидел, что Светка права – туристов не было. Местных от туристов ведь всегда можно отличить, туристы все делают вид, что им действительно интересно, а местные хотят купить пирожков и выпить компота.

На площади никто вида не делал.

– Приезжих нет, – согласился я.

– Что странно, – Светка нахмурилась. – Приезжих нет, а люди сувениры покупают. Зачем?

– Себе.

– Не смеши. Сувениры – это для столичных лохов, местные таким не балуются. Слушай, Марсик, а может, мне всё-таки забить гвоздь?

– Да забей. А я печенья съем ещё.

Мы вернулись на площадь, к ряду, где проводились конкурсы. Светка вытребовала у меня пятьсот рублей и направилась к верстаку, на котором забивали гвозди, я наблюдал со стороны.

Светка заплатила за три игры. Размяла руки. Взвесила молоток.

Первый гвоздь Светка забила с первого удара.

Я стал смотреть внимательнее.

Ситуация повторилась ещё два раза, бамц, бамц – и хозяин выдал Светке шесть тысяч. При этом он улыбнулся так довольно, словно он не проиграл, а выиграл.

Снова странно, подумал я. Я в «забей гвоздь» раза три играл и ни разу выиграть не мог, гвозди гнулись. А у Светки не гнулись. Она выиграла шесть тысяч и с довольным видом вернулась ко мне.

– Я же говорила, – подмигнула Светка. – Рука тверда и непоколебима. А ты что стоишь? Иди поедай печенье.

– Я что-то передумал, – ответил я. – В горле першит. Поберегу здоровье. И вообще – нравится мне этот городок. По центральной площади слоняются несовершеннолетние граждане, играют в игры на деньги…

– И выигрывают, – уточнила Светка.

– Несовершеннолетние находятся безо всякого присмотра взрослых, – сказал я. – Что никогда до добра не доводит. А если я сейчас пойду и куплю портвейна?

– Не будем усложнять, – предостерегла меня Светка.

– Не, но тебе это не кажется… необычным?

– Это Россия, – ответила Светка. – У нас такое повсеместно. А потом, нам с тобой явно везёт, сегодня наш день, надо это использовать.

– Наш день… – покривился я. – Который день наш день.

– Внимание! Внимание! – провозгласила Юлия Владимировна с помоста. – Через пять минут в рамках нашего ежегодного фестиваля «В чашу» состоится ежегодное областное соревнование по метанию топора!

Светка поперхнулась. И я поперхнулся, чего уж. День Топора ж.

– Ты, случайно, топор не метаешь? – спросила Светка.

– Не, топор не метаю. Если что, могу молнию, но тут не в молниях же соревнуются.

– Начинаем состязание! Проходим в центр площади! Занимаем места! Проходим!

Метание топора – интересное занятие, стоило взглянуть.

Мы со Светкой направились в центр. Там уже поставили пятиярусные дощатые трибуны, между которых выгородили длинное пространство, примерно как для стрельбы из лука. Только это пространство ограничивалось высокой сеткой, вроде той, которой огораживают на стадионах секторы для метания молота.

Метателей было много, человек десять, они ходили вдоль решёток, как гладиаторы, разминались и периодически испускали победное рычание. Зрители приветствовали их восторженно.

Мы со Светкой забрались на трибуну, на самый верх, чтобы было лучше видно. Ведущий, седой дядька, протяжно завопил в микрофон, и соревнование началось.

Не знаю, как называется это искусство, но топор в Холмах кидать умели. Мало кто не попадал, обычно топоры с хрястом втыкались в чурбаки, а иногда и раскалывали их пополам, разбрасывая в стороны белые деревянные брызги. С каждым броском дистанция увеличивалась метров на пять, и постепенно количество соревнующихся уменьшалось. Когда расстояние подросло до тридцати метров, в состязаниях остались двое, неразличимые мужики, похожие на орангутангов, – приземистые, похожие на недовыкорчеванные пни, с толстыми ухватами узловатых предплечий. Они кидали топоры, публика орала до тех пор, пока топор одного метателя не стукнул в полено обухом и не отскочил в сторону.

– Браво! – ведущий поднял руку победителя. – Браво! У нас есть новый кандидат!

Зрители захлопали, а мужик довольно поклонился.

– Он получает приз – мультиварку!

Показались обычные для городских праздников симпатичные девушки в народном платье и вручили победителю мультиварку.

– И он хочет бросить вызов чемпиону прошлого года! Прошлого года и последних семи лет! Хочешь?!

Ведущий повернулся к метателю. Тот, само собой, хотел бросить.

– Тогда продолжаем! Чемпион! На выход!

Толпа расступилась, и на рубеж броска выдвинулся чемпион. Сразу было видно, чем настоящий чемпион отличается от рядовых претендентов, – многократный победитель был представлен в основном спиной и руками. Видимо, для впечатления чемпион вышел только в маскировочных штанах, без верха. Чемпиона под руку вела Юлия Владимировна, как бы сообщая ему дополнительное уважение, хотя такого монстра не уважать как-то не хотелось.

– Илья Столетов! – Юлия Владимировна с трудом воздела чемпионскую руку.

Зрители завопили в восторге, Илья Столетов был здесь кумиром. Я заметил, как на противоположных трибунах кричит и размахивает руками Валерик.

Юлия Владимировна вывела Илью Столетова на рубеж для броска. Столетов повёл плечами. Откуда-то сбоку подскочил человек с футляром. Столетов принял футляр, откинул серебряные пряжки и извлёк на свет топор.

Публика завопила громче.

– Тигельный булат, – сказал я.

– Что? – не расслышала Светка.

– Тигельный булат, я и издалека вижу. Топор у него по спецзаказу сделан, мощная вещь.

Столетов подкинул топор в воздух. Топор вертелся у него над головой чёрной молнией. Столетов протянул руку и взял из воздуха топор за топорище. И, не откладывая, метнул топор в чурбак.

Если предыдущие спортсмены кидали топоры в вертикальной плоскости, Столетов запустил его плашмя. И так быстро, что я с трудом проследил за топором взглядом. Топор рассёк чурбак пополам.

Толпа взорвалась.

– Разве такое возможно? – спросила Светка.

– Сама видела…

Между тем победитель этого года вышел на рубеж. Рядом со Столетовым он смотрелся… шансов у него, одним словом, не было. Но претендент не собирался отступать, размахнулся и запустил свой топор в цель. Попал точнёхонько в центр полена, публика одобрительно загудела. Очередь перешла к Столетову. Помощник принёс ему топор, Столетов попробовал лезвие на ногте, провёл по щеке, сбрил щетину. Затем…

Затем Столетов сделал Робин Гуда.

Он лениво, почти нехотя швырнул топор. В этот раз топор полетел медленно, во всяком случае, в этот раз я его разглядел.

Столетовский булат разрубил топорище претендента ровно посередине. И обух тоже.

Зрители ахнули.

– Ничего себе! – Светка схватила меня за локоть. – Умеет…

Да уж. Булатный топор – это сила.

Публика завизжала. Столетов, ворочая спиной, отправился за своим страшным оружием.

– Стабильность – признак мастерства! – провозгласила в мегафон Юлия Владимировна. – Уже восьмой год подряд Илья Столетов подтверждает свой класс и выигрывает…

Юлия Владимировна сделала паузу.

– …Выигрывает японский генератор! Ура!

Столетов был рад генератору.

– И путевку на федеральный конкурс «Умельцы-2016»! Поздравляем!

Зрители одобрили Столетова радостным гудением. Чемпион приступил к показательным выступлениям – жонглировал топорами, рубил рельсу, резал бумагу. Всё это выглядело неимоверно. Зрители собрались вокруг этого шоу, а нам со Светкой было плохо видно. Немного заскучали, но на помощь пришла Юлия Владимировна.

– А теперь всех ребят зовёт в гости Михаил Петрович Лисин! – объявила она в микрофон. – Сегодня, как, впрочем, и каждый год, он устраивает традиционный летний детский праздник! Желающие могут перейти на другую сторону площади, в усадьбе Михаила Петровича для вас приготовлены угощения и развлечения!

Желающих подвергнуться угощениям и развлечениям оказалось немало.

– А мы? – спросила Светка.

– Давай и мы развлечёмся немного, – сказал я. – Чего-нибудь съедим. На батуте поскачем…

– Ты ещё не наелся?

– Всё равно делать нечего. Обратно, что ли, в больницу?

Светка пожала плечами.

– Мне что-то скучно туда идти, – сказала она. – Давай лучше вдоль реки подальше прогуляемся, там, кажется, лилии водятся.

– Вдоль реки так вдоль, – не стал возражать я. – Лилии так лилии. Воздухом подышим. Хотя я, если честно, уже надышался.

Заиграла бодрая музычка про бодрое и неотвратимое счастливое далёко, Юлия Владимировна не менее бодро произнесла в микрофон:

– Это ещё не все сюрпризы! Михаил Петрович Лисин проводит сегодня беспроигрышную лотерею! Каждый, кому не исполнилось шестнадцати, получит бесплатный билет и может выиграть чудесный приз – компьютер одной известной фирмы!

Тут уж в сторону усадьбы Лисина потянулось гораздо больше народа, почти все дети. Всем хотелось компьютера одной известной фирмы. Но нам со Светкой не хотелось.

Праздник Топора между тем продолжался, только теперь он стал праздником для взрослой части населения, игры и сувенирные лавки свернулись, площадь заполнили плотники и их жены, все они смеялись, ели шашлыки, пили пиво, веселились и хвастались. Меж этого люда выделялся монстрический Столетов, правда, теперь в руке у него вместо топора была двухлитрового объёма кружка.

Мы со Светкой пробрались через толпу к реке и пошагали по тротуару направо. Но далеко уйти не смогли, навстречу нам со скучной улыбкой уже шагал Валерик. От него тут, видимо, никуда не укрыться.

– Ладно, к Лисину так к Лисину, – сказала Светка, и я с ней не стал спорить.

Мы в очередной раз обогнули площадь и оказались перед резиденцией местного магната Лисина.

Коттедж Лисина выглядел сказочно и достойно, в соответствии с традициями Холмов. Похож на теремок, поставленный из светлых и толстых брёвен; я подумал, что лиственница. Три этажа, резные наличники, два крыльца, веранда на втором этаже и всякие там балясины и прочие деревянные украшательства. Красивый дом. И участок большой, обнесённый невысоким заборчиком, на участке сбоку от дома бассейн, перед домом шикарный газон.

На газоне был поднят полосатый шатёр с шариками и флагами, под шатром тянулись столы, на столах по́лно. Не, действительно, полно, предприниматель Лисин, кажется, был человеком щедрым, как и многие в Холмах. Пицца всяких видов, картошка фри, гамбургеры и чизбургеры, и соки-воды, и посреди трав и цветов газона несколько бесплатных автоматов с мороженым. Я не стал сопротивляться. А Светка сразу к мороженому направилась и соорудила себе два стаканчика с горкой.

Народу было человек пятьдесят, наверное, разных возрастов, от младших школьников до вполне себе подростков, и девчонки и мальчишки. Они носились по траве, прыгали на батуте, играли в автоматы, разбросанные на лужайке, запускали квадрокоптеры над клумбой и подводные лодки в бассейне, дудели в пластмассовые трубы, стреляли из луков и вообще развлекались как могли. Обычный такой праздник, устроенный соизволившим благотворительствовать бизнесменом. Странно, что самого бизнесмена не видно, и представителей СМИ не видно, и те и другие обычно такие мероприятия жалуют.

– И что делать будем? – зевнула Светка. – Погоди, отвечу сама – умирать со скуки.

– Можно поесть, – заметил я.

– Ты ещё печенья не наелся?

Светка пребывала в злобном настроении, она лилии хотела, а ей Валерик навстречу.

– Печенье – это одно, а перекусить на свежем воздухе… Не повредит.

– Не лопни, – посоветовала Светка.

И стала есть мороженое. А я пиццы взял. И чизбургер.

К нам никто не подходил. Дети то есть. Они все держались как-то поодаль и поглядывали на нас с опаской, а если я шёл налить газировки, то очередь у автомата сразу исчезала. Причём не только детки, но и подростки, вполне себе такие лбы двенадцати лет вдруг отходили в сторону при моём приближении.

– Провинциалы, – объяснила Светка. – Думают, что мы заразим их птичьим гриппом.

Вполне себе возможно. В провинции народ действительно другой, чуть диковатый, на чужаков смотрят исподлобья. Но…

А, ладно, мне-то что?

Сам предприниматель Лисин не показывался, за порядком следили несколько молодых людей в синей униформе, студенты, скорее всего, на практику приехали. Или какие-нибудь волонтёры, сейчас куда ни плюнь – в волонтёра попадёшь, и волонтёр тебе улыбнется.

После триумфа в поедании сухого солёного печенья очень хотелось пить. Я в очередной раз распугал любителей американского лимонада и нацедил себе большой, с верхом стакан и выпил. Немного побродил и выпил квасу ещё. А потом я от жадности ещё колы со льдом, и мне немедленно захотелось в туалет. Сильно так.

Синяя кабинка находилась в конце участка, торчала из кустов сирени, и к ней стремилась очередь из трёх человек. Я представил, как пойду к туалету, а ребята из очереди шарахнутся в стороны, и это будет выглядеть глупо, а сам я почувствую себя ещё глупее.

И решил сходить в дом. А что? Двери-то открыты, я ещё издали приметил.

Гостиная была большая и хорошо обставленная, не обычной дрянной мягкой мебелью и не уродскими кожаными диванами, а вполне удобными плетёными диванчиками и креслами, я бы сам в таких жить хотел. Ковёр на полу, люстры нет, на потолке световые колодцы; что сказать, дом отличный.

На диване в гостиной сидел сильно пьяный человек, судя по строгому деловому костюму и домашним тапочкам под ним, это был хозяин праздника предприниматель Лисин. Спал. Я спящую пьянь от неспящей вмиг отличаю, на папане натренировался, Лисин мог хоть у стены стоять, но всё равно я сразу понял, что он дрыхнет. Что тяжело бедолаге. Лет пятьдесят ему, наверное, уже пожил, это видно по лицу. С седыми клочьями на голове, небритый давно, на щеке царапина, хотя и не толстый, но щёки уже по-собачьи отвисли, лесопромышленник Лисин, что-то невесело ему было, что-то печально.

Смотреть на пьяного предпринимателя никакого интереса не нашлось, и я решил отправиться дальше на поиски туалета, но тут я заметил в руке у Лисина кисточку. Обычную кисточку для рисования. Спящий сжимал кисточку в кулаке, как-то не сжимал даже, а держался за неё, что ли. Почему-то это меня развеселило. Я подумал, что Лисин, наверное, для успокоения капиталистических нервов расписывает гжель, чашки и тарелки. А потом дарит их на дни рождения своим сотрудникам. А те радуются, куда деваться-то?

Обычно туалет на первом этаже находится. Я нашёл кухню с медной посудой и разными красивыми овощами в уксусных бутылках, с луковичными косами и мешками с фасолью. На кухне пахло кофе и табаком, и отчего-то было понятно, что тут уже очень давно ничего не готовили. Я нашёл гардероб с зимней одеждой. Нашёл кладовку, забитую спортинвентарём. Нашёл кладовку с припасами и консервами, большую её часть занимали алкогольные припасы, я этому совсем не удивился. Ещё на первом этаже обнаружилась запылённая столовая и комната для курения, в которой, кстати, давно никто не курил. Всё, на первом этаже больше никаких помещений.

Ну, ещё дверь, ведущая в подвал.

Я видел много фильмов, в которых описывались тяжкие последствия опрометчивого посещения подвала в незнакомом доме.

Я читал много книг, в которых рассказывалось про фильмы, в которых описывались тяжёлые последствия опрометчивого посещения подвала в незнакомом доме незнакомого города.

Я не собирался спускаться в этот подвал, я всё же нормальный человек. И я уже почти сделал шаг прочь, но слева, на самой границе зрения…

Я увидел.

Красный. Отблеск. Словно солнце проскочило через жалюзи, отразилось от серого кухонного кафеля, разбилось на злые спектры и проползло по стенам, и до меня добежала бордовая тень, кровавый солнечный зайчик. Он появился, завис в воздухе красным облачком, а когда я повернул голову… Отблеск исчез. Растаял.

Во как.

И книги и фильмы в один голос утверждали, что ходить в подвалы не стоит. Так я подумал и сделал шаг на первую ступень. В подвале зажёгся свет, я спустился вниз и ничего необычного не встретил, обычный подвал – трубы, баки с водой, старая мебель, мотоцикл и несколько дверей, вполне, кстати, туалетного вида.

Я стал проверять двери, они не поддавались, я добрался до последней справа и увидел, что она приоткрыта. Толкнул.

Незнакомый запах. Тяжёлый, берложный. Он вывалился на меня, и я отступил. Точно там, за дверью, находилось логово… Не знаю кого. Скорее всего, старого барахла. Шкуры убитых лосей, медвежьи чучела и прочая неудачливая лесная братва, когда-то она украшала холл особняка, потом сдружилась с молью и власоедом и превратилась в дрянь. Рога ещё, наверное, и головы, отволгли они по весне и теперь гнили в подвальной темноте. И воняли, и за время, пока они там хранились, эта вонь спрессовалась и обрушилась на меня тяжёлым войлоком.

А может, и не шкуры, не знаю… Передо мной была темнота, я шагнул, чтобы закрыть дверь и продолжить поиски туалета, хотя мне, если честно, уже почти перехотелось. От этой вони.

Я протянул руку, чтобы нащупать ручку двери.

В комнате щёлкнуло, сработал датчик движения, загорелся свет, и я увидел, что никаких чучел и шкур там нет. Там были только полки. То есть стеллажи вдоль стен, от пола до потолка. Надо было уйти, и я бы ушел, если бы…

Когда-то в этом доме жил художник.

Когда-то.

Потому что я был уверен, что сейчас он в нём не живёт – художнические предметы на полках были расставлены в чрезмерном порядке, даже с некоторой симметрией, художник так никогда их не расставил бы. И кисти. Кисти сухие и с виду мёртвые, они хранились в нераспакованных наборах и как-то печально выглядели, жалко, как не исполнившие своего предназначения. Кстати, на полках лежало много таких предметов. Новенькие коробки с красками, которые так и не распаковали, упаковки за годы хранения побледнели, а краски внутри скорчились и потрескались. Краски в тюбиках, тюбики сморщенные, похожие на вяленых гусениц, которым так и не удалось стать бабочками. Новые пожелтевшие альбомы. Несколько мольбертов, пара этюдников. Деревянные модели людей, похожие на безлицых и безносых буратинок, занимали почти целую полку, фигурки замерли в колючих сломанных позах, и мне отчего-то показалось, что они кричат. Нет, ни ртов, ни глаз у них не было, но всё равно казалось, что они кричат. Наверное, из-за рук, почти все эти манекенчики отчего-то держали себя за головы. Рамки для картин, пустые, стопками. Банки для краски, кюветы для воды, какие-то шпатели, и снова альбомы, и бумага в листах, и снова альбомы.

Я сначала решил, что это склад, что раньше лесопромышленник Лисин занимался канцелярскими и художественными товарами и теперь хранит в подвале товарные остатки. Но сразу понял, что нет, не склад. Холмы слишком маленький городок, вряд ли тут нашлось бы столько любителей живописи, чтобы держать здесь полноценный художественный магазин.

Это подарки.

Подарки.

Возле стены в углу стояло… Не знаю, как правильно называется, ящик для хранения картин, так я его для себя определил. Из ящика торчали листы и корешки альбомов, я вгляделся и нашёл, что эти листы и альбомы использованы.

Рисунки.

Я достал из ящика пачку листов. Очень красивые. Рисовал ребёнок, это сразу понималось по манере и по темам. Очень округло, очень спокойно, очень интересно. Темы в каждом рисунке были обычные, но… Но художник не рисовал, а рассказывал.

Клетка. А в клетке попугай. Зелёненький волнистый попугайчик, перепуганный и забившийся в угол, а за прутьями улыбается круглая, мохнатая и довольная кошачья морда. Как-то по этой кошачьей морде просматривалось, что она подбирается к попугайчику не в первый раз и что главная её цель вовсе не попугайчатина, а страх. Жирный котяра не есть хочет, а упивается птичьим ужасом. А ещё я отчего-то понимал, что всё сложится хорошо, и с минуты на минуту явится хозяин, возьмёт обнаглевшую рыжую тварь за шкирняк, хорошенько встряхнёт и призовёт к порядку.

Сирень. Вот сирень. Кустарник. Обычная сирень, которую ломают, а потом продают вёдрами вдоль дорог. Букет сирени. Сильно фиолетовый. Ничего выдающегося, но автор рисунка умел смотреть. Я смотрел на букет чуть сверху, и через его ветви я видел открытое окно, а за открытым окном двор, и там, во дворе возле забора, ёлка. Она высохла, иголки давно пожелтели и осыпались до скелета, но кое-где на ветвях ещё сохранились серебристая мишура и бумажные серпантины. Букет. Ёлка. Букет, свежий и живой. Ёлка, коричневая и мёртвая.

Цыплёнок. Не настоящий цыплёнок, а игрушка, пластмассовый, с ключом, торчащим из спинки. Цыплёнок стоял на телевизоре. У него было печальное-печальное выражение лица. Грустный такой цыплёнок, потерявшийся.

Я усмехнулся.

Я позабыл про Холмы, про День Топора, про туалет. Потому что это было талантливо.

Светка у нас догадлива и быстра умом, с этим бессмысленно спорить. Я же чувствую талант. И люблю талант. Мне нравится талант. Когда ты пробираешься через мир, через все эти дороги, придорожные гостиницы, картинки в золотых рамках в этих гостиницах, горы лысых покрышек на задних дворах этих гостиниц, прогорклое масло во вчерашнем плове, который подают в этих гостиницах. Ты продираешься через этот мир день за днём, и всё это давно тебя не забавляет. Давно.

Талант. Единственное, что ещё может удивить. Талант.

Я рассматривал рисунки. Они были разные. Натюрморты, пейзажи, зарисовки из жизни, опять же, не знаю, как правильно называется, картины, одним словом. Всё необычные. Может быть необычным натюрморт? Может. Яблоко надкушенное, кисть рябины, кусок сахара. А рядом на столе три точки, две чёрные и одна белая. Я приблизил рисунок к носу и обнаружил, что это вовсе не точки. Два муравья азартно делили сахарную крупинку, и никто не хотел уступать, и вот уже и не совсем морт.

Рыбы. Разные пучеглазые рыбы с умными мордами, разноцветные, весёлые, подводный рыбий мир, спокойный и безопасный.

Было видно, как он развивался как художник, причём, наверное, большой художник просыпался в нём, как уверенней становилась рука и приметистей глаз, темы богаче, он взрослел и уже, наверное, думал про будущее…

Потом всё сломалось. Разом, точно о колено. Он нарисовал футбольный матч. Мальчишки гоняли мяч по зелёному полю, а у самодельных дощатых трибун их дожидались велосипеды и собака. Там был свет. Ветер и смех, и я в очередной раз понял, что художник – тот, кто несёт свет и надежду.

А в следующий раз он нарисовал «Пир».

Я оглянулся. Потому что почувствовал, что у меня за спиной кто-то появился. Никого. Только я и «Пир».

Он, конечно, отличался от картины ученика Лодыжского. Волк был больше похож на волка, и только в красных диких глазах его бесился такой же зверский голод. А телец был больше похож на белого телёнка, почти ещё сосунка, заблудившегося и отбившегося от стада. И зверь ещё не успел вцепиться в жертву, и ещё оставался шанс. Но тени так же стояли под деревьями. «Пир» был ещё впереди.

Эта чёртова картина вызывала острое ощущение присутствия зла. Мы со Светкой вспоминали её недавно, и вот она уже здесь, притянулась и смотрит. Страшно. Да, точно не ты смотришь на неё, а она.

Мне захотелось бросить всё это, отвернуться, но я стал смотреть.

Дальше художник сопротивлялся, это было прекрасно видно по рисункам. Он пытался остановить чудовище. И уже на следующей картине между волком и телёнком лежал ручей. А ещё на следующей волк увяз передними лапами в подвернувшейся трясине. А потом на него падало дерево, а потом телёнок взлетал, и волк не мог его уже достать. Волк, казалось, терпел неудачу.

Постепенно он исчез вовсе, а телёнок остался. Он гулял утром по улицам города и заглядывал в окна. Он уходил в жёлтую пшеницу, над колосьями виднелась только худая белая спина. Или поседевшая. Белая. Он сидел на берегу возле строящегося моста, а в небе собиралась весёлая и чистая гроза, телёнок смотрел в небо. Он спал в стогу. Он пил воду из ручья. Он ждал зиму и ел клубнику из плетёного лукошка.

Постепенно художник вернулся к другим картинам. Но победить у него не получилось. Потому что теперь в его работах всегда присутствовал он. Красный блик. Он будто вытек из красных глаз зверя, смешался с воздухом, а затем впитался в бумагу. Среди залитых дождём деревьев, в виде на город с холма, в тишине библиотеки на корешках книг, на школьном уроке над головой учительницы, над смятым ветром пшеничным полем, везде. Я видел его совсем недавно, и видел теперь, уже в рисунках мальчишки. Радость ушла из его картин, теперь в них был только он.

У меня замерзли руки.

Рисунки кончились, и дальше художник рисовал только отблеск. Густую бордовую кляксу на белой бумаге.

Во мне закипела ненависть, но я привычно погасил её, только вздохнул и пожалел.

Почему всё так.

Но последний рисунок оказался другим. Мальчик сидел на крутом берегу и ловил рыбу, река текла у него под ногами. Весёлая и извилистая река, солнце отражалось в ней так, что казалось, что оно светит не только с неба, но и из-под воды.

И это была не Бела Коса. И всё было хорошо.

Больше никаких рисунков не было.

– Эй, – сказали за моей спиной.

Я обернулся.

– Эй, – сказал Лисин.

Я его неожиданно узнал. Это он приехал на заряженном джипе и с огнемётом. Приехал сжигать спорынью. Когда он лежал в гостиной на диване, то ничуть не напоминал того огнемётчика, а вот сейчас, стоя, я его узнал. Человек неузнаваемо меняется, стоит ему лишь выпрямиться во весь рост.

А сейчас он ничего сжигать не хотел, смотрел на меня тупым взглядом.

– Я туалет ищу, – тут же сказал я.

– Туалет, – кивнул Лисин. – У нас туалет…

Он задумался. Мозг, оглушённый алкоголем, работал с трудом, почти не шевелился.

– Всё на втором этаже, – сказал Лисин. – По лестнице и направо. Направо.

– Спасибо.

Я шагнул к выходу, но Лисин не посторонился. Так и стоял, смотрел на меня, кисточка в кулаке, словно пытаясь что-то сообразить и сказать. Но соображалось ему туго.

– Я что-то… – сказал он наконец. – Тебя не узнаю… Ты кто… Какой-то ты… Ты кто?

Я подумал: говорить, что я нездешний, не стоит, опасно. Здешнего искать будут, а вот нездешний… Кому нужен нездешний?

Лисин потёр щёки и потряс головой, но это ему не очень-то помогло.

– Ты Смирнов, что ли? – спросил он. – Смирнов, вижу, у нас тут все справа налево Смирновы…

Лисин поморгал. Закрывались глаза у него легко, а вот открывались, напротив, с хлюпаньем, никогда ещё не видел, чтобы человек так громко хлюпал глазами.

– Не, не Смирнов… – лесопромышленник Лисин потёр глаза ладонью. – Ты не Смирнов, ты…

Вдруг Лисин шарахнулся. Он сделал несколько шагов вбок, упёрся спиной в стену, зацепил стеллаж, и с него тут же просыпались банки с карандашами. На Лисина обрушился карандашный дождь, он непонимающе задрал голову, пытаясь понять – откуда, потом снова уставился на меня.

– Я заблудился, – сказал я, стараясь говорить раздельно и понятно. – Там наверху в кабинку очередь, я искал в доме, сюда спустился…

– Ты…

Лисин смещался вдоль стенки к выходу и озирался. Вот точно здесь в комнате кто-то ещё находился.

– Ты… – он ткнул пальцем. – Ты же это… В больнице у вас там вся штукатурка отлипла, я говорил, давно надо, да всем плевать… Сестра твоя…

Лисин покривился.

– Сестра твоя рисовать… не любит?

– Что? – не понял я.

– Рисовать. Ну, всякое… Лошадей, черепах… Рыбу. Знаешь, есть такая рыба-Эйнштейн, у неё на голове бугры вот такие…

Лисин взъерошил волосы, изобразил у себя на голове бугры. Сумасшедший. Белая горячка.

– Она не любит рисовать, значит… – Лисин хлопнул себя по щеке, стараясь выбить из головы алкоголь. Но только соплю выбил.

Светка любит рисовать? Я чуть не засмеялся.

– Нет, – ответил я. – Она пожрать любит.

Лисин растерялся. Белая горячка, точно. И двигался он очень странно, сильно вжимаясь в стену, словно пытаясь её толкнуть спиной. И нелепо ногами при этом перебирал.

– Я туалет ищу, – нетерпеливо повторил я. – Ту-а-лет.

– Ах да…

Лисин попытался взять себя в руки, крепче прилип к стене и сфокусировал взгляд на мне.

– На втором этаже, – указал Лисин пальцем. – Направо.

– Спасибо, – сказал я и вышел из подвальной комнаты. Лисин продолжал стоять у стены, а я поднимался по лестнице…

– Эй! – он позвал меня.

Если честно, с трудом удержался, чтобы не рвануть. Представилось, что сейчас он придёт в себя и прикажет мне вернуться.

Но Лисин сказал совсем другое.

– Тебе спиннинг не нужен? – спросил он.

– Что? – не понял я.

– Спиннинг. И удилище, и катушка – все японские. И блёсен целый набор. Финские блёсны…

Про блёсны, удилище и катушку он сказал совершенно трезво.

– Может, ты рыбу ловить любишь?

– Не люблю, – ответил я.

И поспешил на второй этаж.

Туалет у Лисина был в английском стиле, немного туалет, немного библиотека: книги, сушёные цветы и самоцветы на деревянных полках, отличный вид на реку. Я не удержался, открыл окно.

Мост отсюда был виден лучше, чем с площади, я отметил, что его почти уже построили, до противоположного берега осталось метров пять. И перила осталось воткнуть. Забавно с этим мостом.

На улице бахнуло, видимо, кто-то не выдержал и запустил фейерверк до ночи. Я вспомнил про Светку и поспешил во двор.

На лужайке продолжалось веселье. То есть всё как и раньше: ели-пили, пускали мыльные пузыри, стреляли из водных пистолетов и устраивали воздушные битвы на коптерах. Светка сидела за отдельным столом. Теперь она пила чай. То есть не чай, а шоколад горячий – после мороженого как раз самое что надо, иначе горло заболит. Рядом на столе стояла коробка с ноутбуком.

Я сел за стол между Светкой и ноутбуком.

– Пока ты там туалеты разыскивал, я тут ноутбук выиграла, – сообщила Светка без энтузиазма. – Как?

– Ты поразительно удачлива, – я постучал по коробке. – Сегодня прямо твой день.

– Ага, мой.

Никто не смотрел на нас. Ни на меня, ни на Светку, ни на ноутбук. Ни завистливо, ни с ненавистью, ни вообще никак.

– Нашёл что? – Светка кивнула на дом.

– Пьяного хозяина, – ответил я. – Интересно, с чего он напился вдруг?

– Да алкаш потому что, – Светка отхлебнула из чашки. – Жизнь удалась, отчего же не выпить бедному индейцу?

– Да-да, разбито сердце…

– Смотри! – Светка улыбнулась. – Какое чудо…

Я посмотрел.

К нам направлялась девочка в костюме медвежонка. Мелкая, лет пять, наверное, в одной руке шарик, в другой шоколадка. Девочка подошла и уставилась на Светку, только на неё, меня не замечала.

– Что-то ты, красавица, перемазалась, – сказала Светка.

Она достала салфетку и стала вытирать девочке лицо. Та стояла спокойно, подставляя то одну щеку, то другую.

Я вдруг почувствовал, что вокруг что-то изменилось. Тихо сделалось. Нет, музыка играла, но только весь окружающий шум потух. Я огляделся и увидел, что все игры и всё веселье прекратились. Что все смотрят на нас, и мальчики и девочки, позабыли про карамель и праздничные вувузелы. Только коптеры, позабытые пилотами, сбились в стайку и воздушными сиротами висели над поляной.

Медвежонок.

– А моя мама говорит, что это совсем не больно, – сказала девочка и улыбнулась.

– Что не больно? – спросила Светка.

– Не больно, – повторила девочка. – Не больно, когда тебя едят.

Глава VIII

Сказ про белого бычка

Домой мы возвращались молча, молча поднимались на холм.

Праздник Топора продолжался уже в сумерках и без нас. На площади играла музыка, там устроили танцы, а потом в небо опять запускали бумажные китайские фонари.

Пеньковый техникум обволакивала темнота, только на втором этаже тускло горела лампа над столом дежурной.

– Что она хотела сказать? – спросила Светка.

– Кто?

– Это девчонка. Когда сказала, что это… не больно?

– Да ничего не хотела сказать, просто брякнула что-то. Родители рассказывают детям сказки, у детей в голове окрошка… Потом ещё дебильные мультики, они их с утра до вечера смотрят…

– Нет, это не мультики…

Светка поёжилась.

– Ты нагнетаешь, – сказал я. – Это всего лишь…

– Усталость. Плохое настроение. Одиночество. Марс, можно придумать ещё десяток причин. Но ни одна не объяснит все эти… необычности. Надо ещё раз попробовать позвонить отцу.

– Хорошо, сейчас попробуем. Дежурная не спит, она позвонит…

– Тебе не кажется, что за нами наблюдают? – перебила Светка.

– Валерик, что ли?

– И Валерик тоже. Почему?

– Этому есть объяснения, – ответил я.

– Какие же?

– Эта Юлия Владимировна из полиции – его мать. Вот она своего сыночка и попросила, чтобы за нами присмотрел. Он и таскается.

– А почему она не захотела всё оформить официально?

– Повторяешься, – вздохнул я. – Сказка про белого бычка получается…

– Во-во, про белого бычка, – кивнула Светка. – Про белого бычка, это точно…

По загривку пробежала быстрая дрожь. Сказка про белого бычка, умудрился же ляпнуть такое.

– Да не, я не то имел в виду, я присказку…

– Ну да, присказку, – кивнула Светка. – Сказка будет впереди.

Мы приближались к больнице. Я заметил, что в сумерках она ещё больше похожа на замок, чем днём, словно темнота вытягивала её в вертикаль.

– Сказка будет впереди, – повторила Светка.

– Не грусти, – сказал я. – Зато денег навыигрывали. А ты даже ноутбук. Всё хорошо.

– Денег и ноутбук…

Светка печально посмотрела на ноутбук.

– Знаешь, мне кажется, что здесь за нами все присматривают, – сказала она. – Везде… Вот, смотри.

На лавочке рядом со входом в больницу сидели плюшевые мишки. Два больших, с валенок размером, еще пять штук поменьше. Нанесли, пока мы гуляли. Светка на мишек и не посмотрела, настроение не то. Понятно.

– У тебя много поклонников, – пошутил я.

И сразу понял, что глупо пошутил, безобразно почти.

– Зачем они этих мишек таскают? – спросила Светка. – Что, каждый тут мне хочет мишку подарить? А тебе почему ножички не дарят?

Я представил, как просыпался бы и обнаруживал под дверью груду складенчиков и самопильных кинжалов. Смешно. Но не так бестолково, как с мишками. Хорошие ножики продать можно, а от мишек толку никакого. Подушку ими и то не набить.

– Что-то мне подсказывает, что мишек после этого путешествия ты разлюбишь.

– Пойдём лучше спать. – Светка взялась за ручку двери и потянула.

Дверь не открылась.

– Не открывается ведь, – сказала Светка. – Заклинило…

– Рассохлась, – предположил я.

Оттеснил Светку в сторону, потянул сам. С таким же результатом – дверь не сдвинулась. Тогда дернул я, уже посильнее, упершись ногами.

Дверь в больницу оказалась закрыта.

– Нас не ждут… – мрачно усмехнулась Светка.

Я постучал, безрезультатно.

– Уснула, наверное, – предположила Светка. – Постучим ещё.

Мы постучали ещё, я ногой постучал. Но, как и сам техникум, дверь была монументальна: железо, дуб, тяжёлые кованые петли, и, сколько мы ни стучали, получалось, что мы не стучим в эту дверь, а об эту дверь стучимся, никакого сколь-нибудь значительного звука извлечь не удалось.

– Старая школа, – сказал я. – В девятнадцатом веке так везде строили. Каждый хотел почувствовать себя немножко вальтерскоттом.

– Зачем?

– Ну, мало ли? А вдруг народные волнения? Обыватели поднимутся, затеют погром или революцию немного, а за такими дверьми барин и отсидится. Вон, кстати, посмотри – по углам маленькие башенки, видишь?

Я указал пальцем.

– Вижу…

– Они ведь не обычные башенки, а бастионного типа – то есть выступают вперёд, за стены. Если на каждой башенке поставить по два пулемёта, то площадь вокруг здания будет простреливаться абсолютно. И его тогда без артиллерии не взять. Могу поспорить, тут ещё и подземный ход есть где-нибудь, чтобы можно было на собаках умчаться вдаль…

– Только не начинай, – оборвала Светка. – Подземный ход искать не станем.

– Как скажешь.

На всякий случай я постучал ещё разок, но только уже в окно. Окна в бывшем пеньковом техникуме оказались непростые, толстое гранёное стекло издавало не обычное дребезжание, а низкий гул, разбудить которым дежурную тоже не удалось.

– На улице ночевать как-то не хочется, – заметила Светка. – Может, покричать?

– Бесполезно, – возразил я. – Тётенька наверняка беспробудна. Надо…

Я оглядел больницу.

Окна первого этажа забраны решётками, второго – нет.

– Сейчас исправим, – сказал я и полез.

– Осторожнее, – посоветовала Светка.

Но особо осторожничать не пришлось. Между первым и вторым этажами тянулся широкий карниз, я вскарабкался по решётке, вылез на этот самый карниз. План мой был прост. Здание старое, и вряд ли за полтора века здесь ни разу не меняли стёкла. Меняли. Осталось найти где.

Я начал постукивать по рамам, медленно продвигаясь по карнизу вправо. Дошёл почти до угла, почти до башенки, когда послышался порадовавший меня дребезжащий звук. На втором этаже стекло было уже другое, обычное, тонкое. И те, кто его вставлял, не озаботились соблюдением правил стекольщиков позапрошлого века, а работали по-деревенски, стёкла поместили в старые рамы и закрепили по периметру маленькими гвоздиками. Спасибо наивным людям века двадцатого, отец говорит, прекрасное было время.

– Что там? – спросила снизу Светка.

– Нормально, – ответил я. – Пять минут.

Достал монету, отогнул гвоздики, вынул продолговатое стекло и проник внутрь. Я думал, что окажусь в палате. Но это была совсем не палата. То есть раньше палата, а теперь…

Кладовка. Я нащупал выключатель, свет не зажёгся. Но и так неплохо видно, света через два широких окна проникало достаточно.

Игрушки. Они горами лежали вдоль стен, оставляя посередине небольшое пустое пространство. Я приставил стекло к стенке и стал разглядывать. Почти сразу я заметил, что игрушки всего нескольких видов. Железнодорожные вагончики и паровозы. Динозавры. Куклы вроде Барби. Пластиковые супергерои. То есть не все подряд супергерои, а конкретно Бэтмен. И все эти игрушки валялись в куче, а не по своим принадлежностям, вперемешку.

Я вдруг понял, что уже был в такой комнате. В такой же кладовке. Сегодня днём, у Лисина, недавно. Только там были не Бэтмены, не куклы, не лошадки и не динозавры, а живописные принадлежности.

Отлично. Второй раз за день я натыкаюсь на комнату, забитую одинаковыми предметами. Краски, Бэтмены, куклы с глупыми пластиковыми лицами, весёлые динозавры…

Мне стало нехорошо. Почудилось вдруг, что все они смотрят. Прямо на меня. Смотрят и ждут, и поезда тоже, у них нечем было смотреть, но каким-то образом они смотрели. Сотни маленьких чужих глаз.

Неприятно.

Игрушки есть, хозяев нет.

Я осторожно прокрался к выходу. Мне казалось, что если я сейчас совершу лишнее движение, то игрушки оживут. Но они не ожили.

Замок был простой, с защёлкой, я оттянул собачку и выбрался в коридор. За спиной щёлкнуло, дверь закрылась. Я прошёл по темному коридору второго этажа, спустился на первый. Дежурная сестра спала в своём кабинете, устроилась на диване в обнимку с подушкой и почивала. Я не стал её будить, направился в приёмный покой, впустил Светку.

– Побыстрее не мог? – недовольно буркнула она. – Больно приятно одной в темноте торчать…

– Да я…

– Ай! – взвизгнула Светка и отскочила.

Я тоже отпрыгнул в сторону и обернулся. Дежурная сестра проснулась и вышла в приёмный покой с острым обрезком водопроводной трубы. Образ выдающийся: полная старушка в медицинской косынке и в медицинском халате – и обрезок трубы.

– Это мы! – Светка улыбнулась. – Мы вернулись…

– Ах да, – дежурная опустила трубу. – А меня обнесло как-то…

Она помотала головой.

– А я что-то заспалась… – сестра потёрла глаза. – А вы уже явились…

– Да, явились, – ответил я. – На празднике были. У вас тут хороший праздник.

– Да-да, очень весело… Надо дверь закрыть на ночь, а то енотов набежит. Тут у нас еноты балуют…

Дежурная отправилась закрывать дверь, почёсывая трубой спину.

– А можно позвонить? – спросила Светка.

– Поздно уже, – дежурная зевнула. – Я днём звонила, пока вы гуляли, спрашивала.

– И что?!

– Всё хорошо, – успокоила дежурная. – Отец ваш уже в сознании, много спит. Но динамика положительная. Так что всё будет в порядке.

Она задвинула старинный засов, а затем ему в помощь закрючила дверь двумя крюками. Я подумал, что с такими засовами можно выстоять против собаки Баскервилей.

Ну, или от енотов отбиваться, видимо, еноты весьма ей досадили.

– С папкой поговорить хочется, – шмыгнула носом Светка.

Она и слезу умеет подпустить при необходимости. Но дежурной хватило хлюпанья носом.

– Ладно, сейчас попробую, может, он и не спит.

– Попробуйте! – попросила Светка. – А вдруг получится?

– Хорошо-хорошо, – сказала дежурная. – Сейчас, пойдёмте…

Мы перешли в кабинет.

Дежурная придвинула телефон, открыла записную книжку, чиркнула мизинцем, набрала номер, долго слушала.

– Нет, – дежурная положила трубку. – Никто не берёт. Поздно уже, говорю вам.

– Как поздно? – начала заводиться Светка. – Там же врач всегда должен сидеть…

– Хорошо, сейчас ещё позвоню…

Дежурная стала звонить снова, и снова, конечно, не дозвонилась.

– Вот так всё и бывает. – Она положила трубку. – Медицину сокращают, один врач на всю больницу работает, бегает как петрушка, ему и к лежачим, ему и на вызовы, а хирурги пьют и пьют…

Дежурная улыбнулась.

– А можно по другому номеру позвонить? – спросила Светка.

– Ну давай, что ли…

Дежурная зевнула.

Светка назвала номер Некита. Во как, помнит его.

– Сотовый, что ли? – хмыкнула дежурная. – От нас на сотовые нельзя, у нас станция старая, она эти номера не понимает.

– А может, попробуем?

Дежурная терпеливо вздохнула и стала набирать. Слушала в трубку.

– Не, – дежурная положила трубку на аппарат. – Не срабатывает, я же говорила.

– А почему у вас в городе никто не болеет? – спросил я.

– Из-за воды, – тут же ответила дежурная. – У нас очень вода в колодцах хорошая, от всего помогает.

– Так у вас тут нужно курорт устраивать, – снова посоветовал я.

Дежурная засмеялась.

– Идите лучше ужинать, – сказала она. – Там в столовой вам накрыто.

Мне ужинать не хотелось, да и Светке, но дежурная проводила нас до столовой, включила свет, пододвинула стулья и налила компот.

– Кушайте на здоровье, – сказала дежурная с надеждой в голосе. – Кушайте-кушайте.

Мы вздохнули.

Ужин был, как всегда, отличный. Салат с креветками и какими-то другими мелко порубленными морскими чудищами, картофельная запеканка с грибами, творожный пирог и мёд с мочёной брусникой. Дежурная стояла недалеко со страдальческим лицом и следила, чтобы мы ели обязательно с удовольствием.

После ужина сразу отправились в свою палату, упали в койки и некоторое время лежали, охая от обжорства и ворочаясь, но после мёда быстро уснули.

Спали плохо. Светке снились кошмары, и два раза мне приходилось её будить, толкая в плечо. Когда она стала кричать во сне в третий раз, я разбудил её уже окончательно, налив в стакан воды из графина и выплеснув ей за шиворот. И дальше мы не спали, сидели в койках, смотрели в окно, как луна ползёт по небу. Разговаривать не хотелось.

– Что ты там нашёл? – первой не удержалась Светка.

– Я?

– Давай ты не будешь прикидываться дурнем, – попросила она. – Думаю, мы не в той ситуации, когда можно включать дурачка. У тебя на лице всё написано, ты что-то нашел.

Бесполезно. Я хочу сказать, что от Светки бесполезно что-то скрывать.

– Рассказывай, – зевнула она. – Кошмары у меня уже есть, вряд ли будут хуже.

– Там палата. В самом конце коридора, ты помнишь, там несколько палат без номеров? Я, когда залез, оказался в крайней.

– И что?

Светка закуталась в одеяло.

– Там что-то вроде склада. Или кладовки.

– Со скелетами? – спросила Светка невесело.

– С игрушками. Со старыми. Там много игрушек, половина палаты забита.

– Хорошо, игрушки. Что не так с игрушками?

– Они одинаковые, – ответил я. – Нескольких видов. А ещё они…

Светка почесала подбородок.

– Это игрушки…

– Я поняла, – перебила Светка. – Я поняла чьи.

Понятливая.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Возможно, эпидемия, – предположил я. – Скарлатина или ещё что.

– Ты сам себя слышишь? – спросила Светка. – Ты говоришь, в той палате динозавры пластмассовые! Какая скарлатина?! Скарлатину сто лет назад победили.

– Ну, не скарлатина, другая инфекция. Мало ли инфекций? Могла быть вспышка…

– Вспышка?

– Вспышка, – подтвердил я. – Местное начальство хотело оставить в тайне этот неприятный инцидент, со всего района свезли пациентов сюда, в эту больницу, а когда…

Я сбился.

– Что «когда»? – тут же уточнила Светка.

– Про бумажных журавликов слышала? – спросил я.

– Не…

– Когда разбомбили Хиросиму, там много людей погибло сразу. А многие получили мощный лучевой удар – и умирали уже потом, через годы. И одна девочка, которая как раз умирала от лейкемии, узнала легенду – что если смастерить тысячу бумажных журавликов, то можно загадать желание. Вот она их и собирала.

– И что?

– Она успела собрать только шестьсот с чем-то. Умерла, конечно.

Некоторое время мы молчали, слышали только топоры. Топоры.

– Здесь могло быть то же самое, – сказал я. – Люди могли приносить к больнице любимые игрушки детей в надежде, что они выздоровеют.

– То есть эти игрушки в кладовке… – кивнула Светка.

– Это игрушки тех, кто не выздоровел. Куда их девать? Живым раздать – неправильно. На свалку выкинуть – как-то не по-человечески. Вот их и отправили в кладовку.

– У тебя, братик, на всё есть объяснения, – заметила Светка.

– А как тогда это объяснить?

– Не знаю. Но невесело как-то. Они и мне мишек дарят…

Светка поморщилась.

– Дарят. Может, как раз после этого случая традиция возникла.

– Зачем? Мы что, тоже заражены? То есть я заражена? Может, я болею?

Светка почесала запястье.

– И чем, интересно? – Голос у нее нервно дрогнул. – Чем?

Лепрозорий «Ватку». Хорошо-то как.

– Да ничем, – ответил я. – Ничем ты не заражена, успокойся. Если бы ты была заражена, то ты бы под охраной сидела, а не по городу разгуливала. Ничем ты не заражена, всё нормально.

Светка повернулась на бок, лицом к стенке.

– А днём? – спросила она. – Я же видела, ты что-то нашёл в том доме.

– Я туалет искал…

– И заблудился, – перебила Светка. – Обычное дело.

– Да, обычное. Заблудился, спустился в подвал – гляжу, а там… Кладовка. Я заглянул, конечно, а в этой комнате всякие принадлежности для рисования…

– И картины. – Проницательная Светка. – Там наверняка были какие-то картины, да? Художник ведь должен был что-то рисовать… Он рисовал?

– Рисовал.

Светка вздохнула.

– Он разное рисовал, – сказал я. – Смешные такие рисунки, про муравьёв, которые сахар делят…

– Он рисовал «Пир», – сказала Светка.

Я промолчал.

– Правильно, – сказала она. – Он рисовал «Пир». Любой художник будет здесь рисовать «Пир». Я не художник, а мне тоже хочется… Почему?

– Очень выразительная картина, – объяснил я. – Висит в музее, родители ею пугают детей. Если бы я такую пакость в детстве увидел, я бы, наверное, запомнил. И рисовал.

Про красный солнечный зайчик я рассказывать не стал. Не пугать чтобы.

– Отлично, – усмехнулась Светка. – Целый город тех, у кого в голове картина «Пир». И мы застряли в этом городе. Сейчас умру от оптимизма.

– Наверное, есть кто-то, кто в музей не ходил, – предположил я.

– Ты думаешь?

– Да. По-другому не бывает. Всегда есть тот, кто не ходит в музей, всегда есть тот, кто ходит поперёк.

– Ты заранее для этого городка объяснений напридумывал?

– Нет, просто я… пытаюсь смотреть на события логически.

– Логически…

– Да, логически. А у тебя какие объяснения? Есть?

Светка промолчала.

– Вот видишь. Критиковать все готовы. А ответить…

– С ними что-то случилось, – сказала Светка. – Со всеми этими детьми, после которых остались только игрушки. Только никакая не скарлатина, скарлатина тут ни при чём.

Да уж, скарлатина тут ни при чём.

– С тем, кто рисовал, тоже что-то плохое… Ты говоришь, он стал рисовать «Пир»?

– Да.

– Бедняга.

– Не повезло, – согласился я. – Думаю, что это был сын Лисина.

– Сын местного олигарха увлекается живописью? – усомнилась Светка.

– Нормально. Каждый уважающий себя гангстер мечтает, чтобы его дочь стала балериной, а сын микробиологом. Вот и Лисин. Хотел, чтобы его сын стал художником. Но что-то пошло не так.

– Эпидемия…

– Эпидемия.

– Интересная эпидемия. Выбивает только детей.

– Таких полно, – сказал я. – Та же скарлатина. Или свинка. Или полиомиелит. Если здесь приключилась какая-нибудь острая форма, всё могло закончиться плачевно.

– Ах, Марсик-Марсик, из тебя получится прекрасный разоблачитель чудес. Тебе в комиссию по борьбе со лженаукой надо, а не…

Светка замолчала. А я не стал спорить, в комиссию я бы записался. Ненавижу чудеса.

– Да, точно, разоблачитель… Такие, как ты, всегда видят силиконовые нити на пальцах телекинетиков. Слушай, Маркус, а ты заметил, что чудеса обычно добрые, а? Если чудо – то всегда в сиянии и в гирляндах. А если чудо злое, то это уже не чудо, а… Чрезвычайная ситуация. Экологическая катастрофа, стихийное бедствие… Раньше с этим легко было, саранча налетела, пожрала посевы, или чума набубонилась, так народ не ломал себе голову, шёл в ближайший овраг к ближайшей ведьме и палил её на костре. А сейчас вызывают спасателей. А уж если с экономикой беда, то отцы-инквизиторы быстренько всё наладят – на костёр сорок тысяч ведьм, и ещё дым не успел развеяться, как Возрождение уже наступило.

– Ведьм как раз в Возрождение и жгли, – поправил я. – В Средние века почти никого и не спалили.

– Может, я плохо помню. Я это к тому, что сейчас вместо отцов-инквизиторов у нас «Большая двадцатка». Что-то мы завернули куда-то…

– Как всегда, – ухмыльнулся я. – Не туда повернули – и вот итог…

– Да уж, не туда. Ну да ладно, бес с ними, с отцами-инквизиторами.

Светка громко зевнула.

– Спать будешь? – спросил я.

– Не. Боюсь. То есть устала от этих кошмаров, усну – опять орать стану.

– И что тебе снится? – спросил я.

– Не знаю. Не могу поймать. Бордовая… фигура. Знаешь, есть такие картонные фигуры в магазинах. Примерно такая, но красная… Или белая… Она сразу… Понимаешь, она приближается. Стоит только от неё отвернуться, как она приближается. Страшно. Может, это от топоров? Может, они что-то здесь…

Светка потрогала пальцами виски.

– Здесь что-то будят. Тук-тук-тук, я с ума сойду…

– А я почти уже и не слышу, – сказал я.

Я и на самом деле уже привык к непрекращающемуся топориному стуку, уже почти перестал его замечать, только если нарочно прислушиваться.

– Да я тоже не слышу, – Светка поморщилась. – А мозг слышит. Ты знаешь про призраки труб? Если заводская труба стоит достаточно долго, лет двадцать или больше, то после того, как её сносят – на этом месте многие её видят. А топоры – это призрак звука. Они замолкнут, а мы их ещё долго будем слышать. Слышать, и слышать, слышать…

– Это не призраки, – возразил я. – А обычные причуды мозга. Если ты сгоняешь в Новосибирск на поезде, то некоторое время тебя будет покачивать. С трубой то же. Мозг привык, что на этом месте труба, и когда её не видит, машинально её дорисовывает. Так и с топорами.

– А с городами?

– Что «с городами»? – не понял я.

– Если город, например, сгорит, то на его месте призрак останется?

– Не знаю, – ответил я. – Смотря сколько людей будут смотреть разом в нужную сторону.

Луна исчезла из окон, потемнело. Тук-тук.

– Интересно, – сказала Светка.

– Что интересно?

– Если бы всех их проверить. Каждый дом… У них наверняка в каждом подвале такое…

– Какое?

– Бэтмен и живописные принадлежности.

Светка замолчала, молчала и уснула только перед рассветом. Сам я не спал, но к утру немного забылся. Потом появилось солнце, и, как назло, мне сразу захотелось сильно спать, и я почти уснул, но тут Светка снова начала орать.

Дальше мы не спали окончательно. Я сходил за водой, приготовил в кувшине кипятка и в него же накидал чайных пакетов и сахара. Получилось почти два литра, надолго хватило. Так что всё утро мы со Светкой пили чай с деревянными глазами, не в смысле, что чай с глазами, а у нас глаза были малоподвижные.

А на завтрак было какао.

В фарфоровом кофейнике с узким змеиным горлышком. Какао и морковный торт. Я таких никогда не пробовал, оказалось, что весьма и весьма. Не удержались, съели весь.

– Проверим музей? – предложила Светка, добивая кофейник. – Надо посмотреть на дату основания Холмов.

– Согласен.

– Только без второго этажа, – напомнила Светка. – Никакого второго этажа, ладно?!

– Согласен, без второго. Изучаем музей, дальше что?

– Дальше и посмотрим.

Допили кофе и отправились в город. Мишек на скамейке возле входа прибавилось, некоторым места не хватило, и кто-то, чтобы мишки не упали в росу, привязал их к спинке. Забавно получилось, плюшевые мишки собирались отправиться погулять, а их стреножили, ну, чтобы они не очень безобразничали.

– Надо было проследить, кто их приносит, – сказала Светка.

– Зачем? И так понятно кто. Местные.

– Хотя да, ты прав. Местные. А потом… придёт наша дежурная с картофельным мешком и перенесёт их на второй этаж, к пластиковым тираннозаврам.

– Когда потом? – тут же спросил я.

– Потом, – поморщилась Светка. – Мало ли когда потом. Пойдём в музей.

– Ты-рым-пырым тырым-пырым-тырым-пырым-пыра, я поведу тебя в музей, сказала мне сестра.

– Память надо упражнять, – сказала мне сестра.

Построенный ко вчерашнему дню деревянный городок успели уже разобрать и теперь безжалостно распиливали на чурбаки. Тут же несколько человек вовсю орудовали колунами, превращая карусели и качели в первосортные дрова, площадь освобождалась от вчерашнего праздника и обрастала поленницами.

– А мост скоро достроят, – сказала Светка.

Мост действительно почти дотянулся до противоположного берега. Несколько плотников сидели на нём и что-то там подделывали.

– Всё-таки непонятно, – Светка помотала головой. – Непонятно, зачем строить мост?

– Валерик же рассказал – традиция. Для шишек.

– Традиция… Самые вкусные шишки в мире, это понятно… Сейчас же лето? Разве шишки летом собирают?

– Откуда я знаю, когда их там собирают? Я не кедровик.

– Зачем такой широкий мост?

– Чтобы телега проехала, – объяснил я. – За орехами издревле на телеге едут.

Светка с сомнением пожала плечами:

– За орехами можно хоть пешком ходить, а мост такой… капитальный.

– Не знаю. Может, на этот мост весь город должен выйти?

– Может.

Мы постояли немного на площади, поглазели на художников колуна и расщепа, подивились, как ловко они складывают поленницы, потом отправились в сторону музея. Народу на улицах почти не встречалось, Холмы точно вымерли после вчерашнего праздника. Причём не встречалось не только людей, животины тоже никакой не пробегало, ни кошек, ни собак.

А музей оказался закрыт.

– Если верить расписанию… – указала пальцем Светка. – Он должен вполне работать. Но не работает.

– Давай подождём, – предложил я. – Наверное, смотрительница рванула за пирожками, вот и причина.

– Давай подождём…

Мы уселись на пороге и стали ждать.

Не появился никто. Мы проторчали на этом пороге сначала пятнадцать минут, а потом ещё десять, и за всё это время мимо ни одна собака не пробежала. В буквальном смысле. Ни собака, ни смотрительница музея, ни почтальон. Никого.

– Впечатляет, – сказала Светка. – Что-то мне подсказывает, что в музей мы не попадём.

– Согласен. Наверное, выходной объявлен. По поводу Дня Топора. Праздник как-никак, вчера все напраздновались.

На дороге показался джип. Он катился со стороны площади и сигналил. Я узнал его, это был тюнингованный джип лесопромышленника Лисина, сам Лисин сидел за рулём и управлял.

Что-то у него с этим управлением не ладилось. Машина рыскала по дороге, направление не держала, то и дело останавливалась, трогалась с резкими тормозами, перебиралась на другую сторону улицы и возвращалась. Я думал, она всё-таки не удержится и соскочит с дороги, но каким-то чудом Лисин добрался до нас и остановился прямо напротив.

Лисин держался за руль и тупо смотрел.

Опять пьяный.

Это было видно по тому, как он остановился – наискось, съехав передним колесом в канаву, зачерпнул бампером землю. Машина вообще была измазана по брови, точно Лисин только что вернулся с ралли «Натри грязью». Фары на люстре светили вовсю, Лисину было мало обычных фар, света ему днём не хватало.

Пьян, пьян, понятно, это и по самому Лисину видно было – лицо красное, перекошенное и бессмысленно озлобленное, нос не красный, а почти фиолетовый.

Лисин открыл дверцу джипа и вывалился на дорогу. Вывалился, просев на одно колено, потом долго поднимался, держась руками за машину, покачиваясь и снова припадая.

– Пойдём лучше, – сказала Светка.

Я был согласен, вязаться с пьяным лесным магнатом не хотелось. Поэтому мы сделали вид, что музей нам уже не интересен, и похлопали по улице дальше. Но олигарх отвязываться не собирался – что-то мычал и стремился за нами. На ногах он при этом держался совсем неустойчиво и то и дело цеплялся за столбы, деревья и за сам тротуар. Рубаха у него расстегнулась, наружу вывалилось круглое пузо, теперь было трудно даже подумать, что это олигарх, с виду так обычный не очень счастливый человек скучной гражданской профессии.

– Подождите! – крикнул Лисин.

Мы прибавили ходу, шагали быстро, не оглядываясь, в надежде, что Лисин отстанет.

– Подожди…

Крик оборвался.

Я оглянулся.

Лисин оступился и всё-таки упал в неглубокую канавку, тянувшуюся вдоль дороги. Воды в канаве не было, но Лисин угодил в выброшенную проволоку. Он сумел подняться и теперь кривобоко сидел на краю деревянного тротуара, пытаясь из этой проволоки выпутаться.

Олигарх районного масштаба выглядел жалко. Не знаю почему, но мы развернулись и подошли к нему. Светка наклонилась и стала доставать руку олигарха из проволочной петли.

Достала.

Олигарх благодарно икнул, но выразить словами не получилось.

– В таком состоянии за руль садиться нельзя, – нравоучительно заметила Светка.

– Это спорный вопрос… – промямлил Лисин.

– Взрослый человек, а ведёте себя…

Светка поморщилась.

– А вы ломились в музей… – указал пальцем Лисин. – Я видел. У нас лучший музей в области…

Лисин снова икнул.

– Я пожертвовал в этот музей Айвазовского, – сообщил Лисин шёпотом. – Такого маленького-маленького, но Айвазовского…

Лисин показал пальцами, какого размера был Айвазовский, карманного размера, с блокнот.

– Но Айвазовского они не вывесили, сказали, что на реставрации… Вместо Айвазовского они повесили… Вы-то знаете, что они там повесили…

Лисин подмигнул.

– Паршивый музей, там вы не найдёте ничего… – Лисин махнул рукой в сторону музея. – Там вранье всё… Почти всё вранье… Кроме того…

Лисин указал пальцем вверх.

– Кроме того, что на втором этаже…

– Вам надо отдохнуть и проспаться, – посоветовала Светка.

– Нет, – помотал головой Лисин. – Мне уже не проспаться, я уже и так всё проспал…

Он вытер руки о пузо, оставив на нём грязные разводы.

– Я знаю этот городишко сверху донизу, – Лисин указал пальцем на верх холма. – Сверху… и донизу… Он два раза выгорал дотла, и теперь они боятся…

Лисину что-то попало в глаз, и он стал моргать, лицо его при этом смешно и беспомощно дергалось, как у собаки, которая собралась чихнуть.

– Они все боятся… – бормотал Лисин. – Что он сгорит снова. И я боюсь… Это страшно, всё время бояться, от этого начинаешь вонять изнутри…

Лисин попытался дыхнуть на Светку, но она увернулась.

– Тут всё сгорит. – Лисин вытер слюну, расплывшуюся по подбородку.

– Так уезжайте, – посоветовала Светка. – Если вам здесь так плохо, уезжайте.

– Отсюда не уехать, – моргал Лисин. – Отсюда не уехать… мы все к нему привязаны…

Он замолчал и огляделся.

Светка достала платок, протянула Лисину, он схватил и начал протирать лицо и глаза. А мы стояли и смотрели. Мне было стыдно. За Лисина. Всегда стыдно, когда взрослый человек ведёт себя глупо.

– Бегите! – прошептал Лисин. – Бегите отсюда… Хотя отсюда не сбежать… Я пять раз пытался бежать, но никогда никуда не прибегал… А мой сын любил Айвазовского, я для него хотел купить, что уж там. Мне удивительно везло в бизнесе, знаете, просто поразительно…

В конце улицы показалась Юлия Владимировна. Тоже дело – куда бы мы ни направились, везде или Юлия Владимировна, или ее сынок Валерик. Отсюда не убежать.

Юлия Владимировна увидела Лисина и поспешила к нам. Она торопилась, колыхаясь корпусом, и доски тротуара заиграли у нас под ногами, точно мы сидели на рельсах и к нам приближался дальний состав.

– Девочка, а ты не любишь рисовать? – спросил Лисин.

Он хотел ещё что-то спросить, но Юлия Владимировна уже подоспела. От неё пахло духами и обеспокоенностью.

– Доброе утро! – оптимистически сказала она. – Гуляете?

– Гуляем, – ответил Лисин. – Ребята хотели в музей…

Я заметил, что хмель с Лисина подсошёл, не так чтобы окончательно, но протрезвел он. И смотрел на Юлию Владимировну с неприязнью.

– Музей, к сожалению, закрыт, – сказала Юлия Владимировна. – Заведующая заболела, так что на две недели…

Лисин невежливо рассмеялся.

– Вы, Михаил Петрович, мало внимания уделяете своему здоровью, – заметила Юлия Владимировна. – Вам надо больше отдыхать.

– Это непременно, – сказал Лисин. – Прямо сейчас вот и пойду, только тину с шеи соскребу…

– Идите. Вам надо лучше держать себя в руках.

Неприязнь в глазах Лисина погасла, уползла куда-то вглубь, остались только пьяная усталость и пьяная жалость к себе.

– Мы только в музей хотели сходить, – пояснил Лисин примирительно. – Посмотреть… Музей, что такого? Это же просвещение, культура в каком-то смысле…

– Идите домой, – повторила Юлия Владимировна. – Вы безобразны.

– А кто не безобразен? – вспыхнул было Лисин, затем ссутулился и сказал: – Ладно, ладно, пойду.

Он взглянул на меня, взглянул на Светку, протянул ей перепачканный платок, смутился, спрятал платок в карман брюк, повернулся и зашагал к своей машине. Сильно качаясь.

– Он же совсем пьяный, – кивнула Светка. – Как его можно за руль?

– А, – отмахнулась Юлия Владимировна. – Как-нибудь доберётся. А как дела у вас? Праздник вчерашний понравился?

– А что с ним случилось? – спросил я. – С Лисиным?

– Ничего, – ответила Юлия Владимировна. – Разбогател очень, вот деньги и дурят голову. Так вам понравился праздник?

– Да, очень, – тут же ответила Светка. – Я ноутбук выиграла и деньги ещё!

– Да? – удивилась Юлия Владимировна, хотя было видно, что про ноутбук и деньги она знает. – Поздравляю! Вам, Светлана, очень везёт в нашем городе.

– Да уж, – согласилась Светка. – Везёт…

– А у меня для вас хорошие новости, – Юлия Владимировна улыбнулась. – Думаю, вы обрадуетесь.

– Про папку?! – Светка схватила Юлию Владимировну за руку.

– Да, про вашего папу. Вчера мой заместитель ездила по делам в Сорочьи Низы. И навестила вашего отца. Он уже вполне пришёл в себя и передаёт вам привет. Думаю, через дня два-три он сможет вас забрать.

– Ура! – подпрыгнула Светка.

– Да, всё в порядке, – Юлия Владимировна покачала головой. – Дальше поедете… Куда вы, кстати, собираетесь?

– Ещё не решили, – ответил я. – Отец на юг хочет, а мы на север…

– Я хочу на юг, – стала спорить Светка. – А ты сам поезжай на север, если тебе так уж хочется. На этом твоём севере…

– А у вас как раз обед, – Юлия Владимировна поглядела на часы. – Нельзя нарушать режим, правда ведь?

– Да не хочется есть особо… – попробовала возразить Светка.

– Обед – самая важная еда за день, – поучительно произнесла Юлия Владимировна. – И первое, и второе, и компот.

– Ну, пойдём пообедаем. – Я неуверенно поглядел на Светку.

– Аппетита ещё что-то не нагуляли, – запротивилась Светка.

– Вот пока до больницы дойдёте – и нагуляете, – сказала Юлия Владимировна. – А то что же о нас ваш отец подумает? Пока он в больнице лежал, вы болтались непонятно где и похудели как бродяжки? Нет, гостеприимство в нашем городе на первом месте! Я вас провожу до больницы, пожалуй…

– Да мы сами…

– Мне тоже аппетит надо нагуливать, – улыбнулась Юлия Владимировна.

Юлия Владимировна подхватила нас под руки и повела к больнице.

По пути она снова расспрашивала. Про нас.

А кем ваш папа работает? А есть ли у нас родственники? А как мы учимся в школе? Юлия Владимировна уже задавала похожие вопросы, я точно помнил. Вот только не помнил, что именно я на них отвечал. А сейчас отвечала Светка. Папа наш специалист широкого профиля, в основном консалтинговые услуги, аудит и анализ. Родственников у нас нет. Учимся мы по-разному, лично она хорошо, а вот со мной не так всё однозначно. Руку ему волки отгрызли на зимней рыбалке. А почему в городе мобильники не работают?

Это уже я спросил.

Юлия Владимировна сказала, что это временно. Мобильная связь в городе была. Как раз недалеко от пенькового техникума поставили две вышки, и получилось вполне себе достойное покрытие, но весной как на грех случился плывун, и вышки упали. А у сотовых компаний в бюджете нет пока средств на замену, так что ещё года два мобильной связи не предвидится, к сожалению. Приходится мириться с неудобствами.

Кажется, Валерик так же примерно врал.

Я хотел ещё спросить, откуда пошла традиция дарить гостям плюшевых мишек, но не успел, дошли до больницы. Юлия Владимировна пожелала нам здоровья и всё-таки удалилась. Нам ничего не оставалось, как отправиться обедать. Хотя есть и на самом деле особо не хотелось, даже подъём на холм аппетита не прибавил.

В столовой пахло едой. Повариха поджидала нас и, едва мы показались, принялась накрывать на стол. На первое был молочный суп, вкуснейший, конечно, не думал, что можно так его приготовить. После молочного супа лазанья с овощами. Ну и компот. Из жимолости, весьма необычный, кислый и промывающий мозг, выпили два кувшина.

Посидели.

– Пойдём отцу позвоним, – предложила Светка.

– Может, поспим немного? – в свою очередь предложил я.

– Если поспим, то не немного. Лично я часа три продрыхну. Пойдём звонить.

И мы отправились к кабинету заведующей.

Возле него было тихо, как всегда, я открыл дверь и заглянул.

Медсестра спала за своим столиком, сладко разлившись на глянце со светскими сплетнями. Ну да, сегодня ведь выдалось такое беспокойное дежурство, от больных не было отбоя, везли целыми возами, она так устала, так устала…

Мы осторожно вошли в кабинет.

Светка хотела потормошить сестру за плечо, но я успел поймать её за руку, не знаю отчего. Светка непонимающе на меня зыркнула, но будить медсестру не стала. А я осторожно подвинул к себе чёрный телефон и снял трубку.

В трубке была тишина. Абсолютная. Ни гудков, ни электронных шорохов, ни далёкого шипения, от которого кажется, что ты сейчас слушаешь какой-нибудь Владивосток. Всего ничего.

Я передал телефон Светке, она слушала несколько секунд, затем отрицательно помотала головой. Я отобрал у неё трубку, положил на рычажки, осторожно подвинул телефон под локоть медсестре.

После чего наклонился и заглянул под стол.

Телефонный шнур с торчащими из него проводками болтался над полом. Ни розетки, ни телефонного кабеля, ни вообще хоть какого кабеля ни по стене за столом, ни по плинтусу не тянулось. Просто старый телефонный аппарат. Не рабочий. А с чего ему работать, если он даже не подключён? Не к чему тут подключать, проводки и той нет.

Светка наклонилась. Некоторое время мы смотрели на болтающийся над линолеумом шнур, потом выпрямились и молча пошагали прочь.

Заговорили только на улице Вопленко.

– Что это… – начала Светка, но я её тут же перебил:

– А, ерунда.

– Как это ерунда?!

– Пойдём к реке прогуляемся, – я зевнул. – Там отличный воздух.

На всякий случай я икнул, хотя Светка и так, кажется, поняла.

Мы долго спускались к реке, из-за холма наползли белые тучи, и несколько стемнело. Улицы были по-прежнему пусты, в окнах кое-где уже зажгли свет и смотрели телевизор, топоры на площади продолжали упорно стучать, а вода в реке стала белая от зависших над нами белых туч.

Ступили на тротуар, прошлись немного вдоль реки, остановились. Повернулись к воде.

– Что происходит? – спросила Светка.

– Не понимаю. То есть… Нас обманывали.

– Для чего?

– Не знаю. Хотели, чтобы мы остались в этом городе.

– Но зачем? – спросила Светка. – Зачем нам здесь оставаться?!

Я промолчал.

– С отцом что-то случилось? – Голос у Светки упал. – С папкой…

– Это вряд ли, – оборвал я. – Если бы с отцом что-то случилось, нас бы уже отправили в область – служба опеки сейчас только так работает… А ведь нас действительно…

– Что действительно?

– Действительно никак не оформили, – сказал я.

– У меня паспорт уже есть, у тебя свидетельство о рождении – и нигде у нас не спросили ни того, ни другого. Даже полицейские, когда бумаги заполняли, не поинтересовались…

– Точно, – кивнула Светка. – Везде спрашивают, во всех гостиницах, а тут… Эта Юлия Владимировна… Она чем-то ведь объясняла?

– Объясняла. Но я не особо слушал, как-то мимо ушей… Однако…

Однако это очень удобно. Мы чужие – никто нас не знает, никто не хватится. В документах нас нет, отец в больнице… И вообще не ясно, жив или нет.

– Мы идеальные жертвы, – сказала Светка. – Идеальные…

– Надо валить, – предложил я.

– Согласна, – не стала спорить Светка. – В больницу не заходить, сразу отсюда…

Она замолчала.

– Вот-вот, – согласился я. – Сразу куда?

Скоро вечер, совсем стемнеет, время после обеда как подломилось, скатилось быстро, заметить не успели. В лес? И сидеть там до утра? Нет уж, после толстой сосны мне в лес не хотелось. Спрятаться в городе? Можно теоретически залезть в чей-нибудь сарай, но… Какой смысл? Если будут искать – найдут, собаки в городе есть. Идти вдоль дороги бессмысленно вдвойне. Да ещё и опасно.

– Надо переночевать в больнице, – сказал я.

– Я не хочу туда!

– Я тоже. Но лучше переночевать там. Не делать резких движений, не привлекать внимания, косить под дураков. Отсюда ходит автобус, я заметил – тут недалеко от площади станция…

– На автобус нас могут и не посадить, – сказала Светка.

– Можно машину нанять. Не зря же мы деньги выигрывали. А ты ещё ноутбук. К тому же…

Я сунул руку в потайной карман куртки, достал скрутку.

– Откуда? – удивилась Светка.

– Украл, – честно признался я. – У папани. С карточки.

– Нормально… – протянула Светка. – И сколько?

– Почти сорок. Если сложим всё, то хватит свалить.

– А потом что? – спросила Светка. – Мы не знаем, где папка лежит. В Сорочьих Низах? Точно?

– Потом будет потом. Сначала из города выбраться, дальше поглядим.

– Я не хочу ночевать в больнице, – снова сказала Светка.

– И переночуешь, и поужинаешь, и позавтракаешь – и ещё спасибо скажешь! – прошипел я. – Надо вести себя естественно!

Светка согласилась.

– А сейчас мы погуляем ещё, будто ничего не случилось, – сказал я. – Вдоль берега реки.

И мы пошагали по тротуару в сторону площади и болтали о ерунде, о звёздах, и о далёких мирах, и о том, что рано или поздно всё будет хорошо, и даже лучше.

Светка шагала передо мной, то и дело оборачивалась и говорила какую-то глупость. А я отвечал.

Идеальные жертвы.

Тротуар изменился. Он продолжал скрипеть, но скрип этот был уже другой, не трухлявый и червоточный, а спортивный и упругий. С виду доски оставались такими же – почерневшими и старыми, но пружинили и толкали в пятку совсем по-молодому. Точно их как-то поменяли изнутри.

Навстречу нам никто не попадался, но я был уверен – стоит свернуть в ближайший проулок и пошагать чуть быстрее, как из-за угла покажется Валерик. Или снова Юлия Владимировна. Или какой-нибудь другой местный человек.

Поэтому мы бродили туда-сюда по берегу, дышали воздухом, делали вид и вернулись в больницу около семи, уже перед самыми сумерками. К ужину.

Ужинать, чтобы не вызывать подозрение, пришлось. Дали горячий шоколад, пирожки с сыром и творогом, яблоки, запечённые с карамелью, самодельное имбирное печенье. Печенье мне понравилось особенно, я набил им карманы и жевал ночью. В нем оказалось действительно много имбиря, поэтому я никак не мог уснуть.

Да я и без печенья не уснул бы. Ждал. Что в коридоре послышатся бережливые шаги, которые остановятся у нашей двери.

Светка тоже не спала. Так мы и лежали. Одетые и перепуганные. А в ночной тишине всё стучали и стучали топоры.

– Они что, и ночью строят? – спросила Светка.

– Строят, – ответил я. – Спешат.

– Куда спешить, праздник-то закончился. Зачем мост после праздника? Дураки они тут, что ли?

– Мне кажется, праздник ещё впереди, – ответил я.

Глава IX

Бег

Автобус поднялся на высокий берег, и Холмы стали видны лучше. Издали и чуть сверху они и на самом деле напоминали пятерню, руку, высунувшуюся из реки и раскинувшуюся по берегу. И от запястья этой пятерни тянулся на другой берег мост, построенный уже больше чем до середины.

Дорога отвернула, и Холмы скрылись из виду, и река Бела Коса, глубокая, может, бездонная, хотя совсем без дна не бывает.

Мы сидели в четвёртом ряду. Притворяться местными бессмысленно, мы и не притворялись. Народу в автобусе было не очень много, наверное, половина. В основном тётки с сумками, мужиков немного, и непонятно, куда они ехали, ехали и ехали. Ну, хоть без топоров.

Светка заняла место у окна и стала изображать усталость и сон, так что мне изображать усталость и сон было уже глупо. Поэтому я сидел и смотрел вперёд.

Я думал, с побегом возникнут сложности, но всё получилось. Мы проснулись в семь, умылись, спустились на первый этаж, позавтракали. Как всегда, завтрак был на высоте. Картофельная запеканка с морковью, лисичками и сливками, штрудель с кедровыми орехами и черносливом, клубничный кисель. Стоило не налегать на все эти вкусности, но и вызывать подозрения было нельзя. Поэтому ели как обычно и объелись, и с трудом поднялись из-за стола. И, конечно же, хотелось спать. Я предложил прогуляться до площади, Светка хотела ещё поспать, мы для виду поссорились, я победил. После чего отправились гулять.

Автостанция располагалась возле почты. В день один автобус, утром, и вечером обратно. Я заглянул в будку, заменявшую здание вокзала, и купил два билета, мне продали их без всяких затруднений. Билетёрша на меня и не посмотрела, только зевнула и спросила – есть ли багаж. Ждать долго не пришлось, через десять минут подкатил расхлябанный «Богдан», мы забрались внутрь и поехали.

Всё.

Ничего. Автобус катил по раздолбанному грейдеру, по тому самому, по которому мы сюда приехали. Мимо промелькнул билборд с рекламой двухэтажных бань из оцилиндрованного бруса, стела «Холмы – столица лесорубов» и герб, потом какой-то синий камень, выгоревшие чёрные поля, а дальше лес и лес. Шофер завёл музыку, такую, обычную автобусную, тыц-тыц, пырым-быц, от которой немногочисленные мухи и те спаслись в потолочные люки. Ну а нам выдалось терпеть.

Я смотрел по сторонам, стараясь припомнить то место, где мы попали в аварию, но сегодня всё почему-то выглядело по-другому, веселее и безопаснее.

Дорога уходила вперёд и терялась в синеве. Всё было мирно и спокойно, словно мы с сестрой отправились на загородный пикник, пособирать земляники, поискать среди кустов орехов, покалить их потом в углях. А я ждал неприятностей. Слишком легко как-то всё получалось…

Светка схватила меня за большой палец.

– Чувствуешь?

– Что?

Светка пошмыгала носом.

Я тоже понюхал. Пахло палёным пластиком. Я хорошо знал этот запах, если сжечь ручку, как раз такой получается. Или когда проводка горит.

– Сидим спокойно, – сказал я. – Не дергайся! Пока едем же…

– Угу.

Впрочем, проехали мы недолго. Салон резко наполнился едким дымом, пассажиры заволновались и стали ругать водителя.

Автобус остановился.

– Выходим! – объявил водитель и открыл обе двери.

Пассажиры начали выходить. Мы тоже выбрались.

Вокруг лес, и справа и слева, лес и дорога. Водитель ругался, народ стоял в кружок и слушал. Мы со Светкой тоже подошли и тоже послушали. Было понятно, что автобус дальше не пойдёт. Сцепление сгорело. Он, водитель, давно говорил, что надо менять, а хозяин всё экономил, ну и всё в том же духе.

Пассажиры, конечно, принялись на водителя орать, требовать подменного автобуса, требовать деньги назад и так далее. Водитель ругался в ответ и размахивал руками. Мы со Светкой отошли в сторонку.

– Что думаешь? – спросила Светка.

– Подождём.

– А если пешком?

Это Светка уже шёпотом спросила. Но ответить я не успел, потому что со стороны реки показался другой автобус. Скандал между водителем и пассажирами тут же прекратился, все повернулись в нужную сторону.

– Ладно, посмотрим…

Автобус подкатил через минуту, мы залезли внутрь. Обратно пришлось стоять. Автобус был перегружен, тащился медленно, время подумать было. Вот только болтанка по грунтовке раздумьям не способствовала, и мужик, нависавший надо мной, дышал луком и колбасой, одним словом, мысли в голову от этого шли плохо. Я пытался решить: поломка автобуса – это случайность или…

Ну да, автобус мог сломаться и сам, мало ли автобусов ломается? Ничего в этом необычного нет. Дороги – дрянь, водитель – дурак, автобус старый, сломался, и всё. Но как-то он очень удачно сломался.

А вот если не случайность, то…

Всё очень интересно.

Но посмотрим.

К автостанции мы вернулись через полчаса. Народ горохом высыпался из «Богдана» и разошёлся по сторонам, только мы со Светкой остались. Автостанция уже закрылась, судя по расписанию, следующий автобус ожидался завтра, в восемь утра. На расписании чернела раздавленная муха, в расплющенном виде она была в два раза крупнее.

На площади осталось всё от вчерашнего праздника – киоски, теремки, качели и карусели, бумажные фонарики и пряничный запах. Да, День Топора закончился, а пряниками тут пахло до сих пор, и топоры не замолкали, несколько плотников продолжали исправно стучать ими на мосту.

– А мост они строят и строят, – сказал я.

– Да, строят… Мне не нравится этот мост. Ты в мостах разбираешься?

– Так, – пожал я плечами. – В общих чертах. Калинов мост, Чёртов мост, Мост на Солнечной дороге…

– «Мост на Солнечной дороге», – поморщилась Светка. – Ты умеешь успокоить.

Ну да, это глупо, конечно, после просмотра «Моста на Солнечной дороге» я сам три дня уснуть не мог.

– У меня тоже ничего радужного с мостами не связано, – кивнула Светка. – Что будем делать?

– Бежать.

– По реке?

– По реке медленно, – я помотал головой. – К тому же неизвестно, куда она течёт.

– Все реки текут в другие реки или в озёра, – заметила Светка.

– Не обязательно. Некоторые текут в болота. Или уходят под землю, в подземные моря. По реке не очень надёжно плыть.

– Значит, надо найти карту, – сказала Светка. – Карту местности.

– Где?

– Библиотеки, книжные магазины, охотничьи магазины. В таких местах всегда карты. Через площадь.

Светка кивнула.

– Магазин «Клёв и К». Идём.

Мы перебрались через площадь и заглянули в рыболовный магазин. В нём продавались раскладные стулья, оцинкованные баки, топоры, поливные шланги и стулья и другая дребедень, к рыбалке не имевшая никакого отношения.

– Не рыбный год, – пояснил продавец, перехватив наше изумление. – Вот товар и не завезли. Смысла нет.

– Как это?

– В Косу рыба заходит раз в четыре года, во время большого разлива, когда верховья затапливаются Рузским озером. Тогда рыбы полно, можно из лука стрелять, даже стерлядь ловится. А сейчас ничего, ловить бесполезно.

– А шишки как? – спросил я.

– Шишки?

– Кедровые. Уродились?

– А, шишки… – вспомнил продавец. – Да, шишки. Орехи лучше всего растирать с мёдом, тогда получается отличный эликсир…

– А карты нет? – перебила Светка.

Карт не было. Продавец долго шарил по полке с садоводными книгами, затем разочарованно ответил:

– Кончились. На следующей неделе привезу.

– Ясно… – так же разочарованно поморщилась Светка и шагнула к дверям.

– Погодите! – воскликнул продавец.

Он выбежал из-за прилавка и протянул Светке плюшевого мишку. Я испугался, что сейчас Светка взбесится, но нет, не взбесилась.

– Спасибо, – поблагодарила Светка. – Мне отчего-то все дарят мишек.

– Это наш такой обычай, это приносит удачу… – начал объяснять продавец.

– Да-да, знаю, – Светка щёлкнула мишку по носу. – Скоро меня погребёт под удачей. Спасибо ещё раз. Ой, а вы не знаете, почему река так называется? Бела Коса?

– Из-за рыбного года как раз название и возникло, – пояснил продавец. – Когда начинается большой разлив, вода размывает глиняные копи в верховьях. А там очень жирная белая глина, и вся она в воду уходит. Река становится белой, как белые волосы.

Продавец поглядел на Светку, а та встряхнула косичками.

– А почему по-сербски? – поинтересовался я.

– Да это не по-сербски, это так получилось. Ошибка писаря, еще с девятнадцатого века. Вообще раньше река называлась Белая Коса. А когда Генеральное Межевание делали, «я» отвалилась. Так Бела Коса и пошла. Потом устоялось уже.

– Все понятно, – сказал я. – Буква «я» отвалилась, а рыба раз в пять лет нерестится. А как насчёт охоты? Утки там? Заяц? Или бобры?

– Не, у нас что-то дичь не заводится. Бобров как-то пробовали завозить, но они передохли. Не знаю почему.

– И птицы у вас дохнут, – напомнил я.

– Птицы? Да, и птицы дохнут, – согласился продавец. – Некоторые учёные считают, что здесь у нас аномальная зона.

– Это как? – спросил я. – Это когда тарелки летают? И эти? Серые господа с Арктура?

Продавец похихикал.

– Нет, мышьяка в почве вроде как много. И в некоторых местах он концентрируется и испаряется. Животные уходят, а птицы могут попасть в облако и передохнуть. Такие вот дела.

– Что же вы тут живете-то? – спросил я. – Если мышьяк кругом?

– Привыкли, – пожал плечами продавец. – Да и куда отсюда уедешь?

Продавец вздохнул. За его головой в пыльном стекле рассыпался утренний луч, погиб солнечный зайчик, и на его месте осталась розовая расплывчатая клякса, прозрачная малиновая медуза, пронизанная сеткой пульсирующих сосудов.

– Спасибо ещё раз, – сказала Светка. – Вы нам всё очень хорошо объяснили.

Медуза в стекле растаяла.

Мы вышли на улицу. Я оглянулся. Никакого блика на стекле не было, только мелкая древесная мучнель, оставшаяся от Дня Топора. И солнца не было, над молчащими Холмами повисла низкая облачность.

Светка мяла мишку и не знала, куда его пристроить.

– Могу поспорить, что и в книжном карты кончились, – сказала она. – А библиотека закрыта на дезинсекцию.

– Да уж. В рыболовном магазине нет ни блёсен, ни удочек, ни катушек, ни разноцветных опарышей, обычное дело. Ничего удивительного.

– Действительно, ничего. Можно попробовать без карты. Хотя…

Если идти вдоль дороги, то поймают. Если идти через лес… Чтобы пройти через лес, надо уметь через него ходить. Иначе никакая карта не поможет, лес сопли не понимает. Такие, как мы, городские жители, должны заблудиться и раскиснуть через сутки. Сбиться с направления, зацепиться за лесные километры, выпиться комарами, сгинуть. Нет, через лес только в самом крайнем случае.

– Есть идея, – сказал я.

– Какая?

Я достал из кармана сто рублей, вручил Светке.

– Зачем? – удивилась она.

– Купи две бутылки лимонада и коржиков каких, – велел я. – Потом иди на скамеечку на другой стороне площади и жди меня.

Светка не стала спорить, хмыкнула только и отправилась в «Продукты». А я обежал площадь справа, свернул в Аптечный переулок и заглянул в магазин «Мототехника». Раньше здесь явно размещался гараж, на стенах сохранились масляные кляксы, пахло бензином, железом и резиной, в дальнем углу возвышался стеллаж с запчастями. От стены до стены в три ряда стояли мопеды, скутеры, скутеретты и велосипеды разных цветов и размеров, я заметил даже велосипед с электродвигателем. Возле новенького мотоцикла «Минск» возился с ключами усатый мужик, увлечённо совершая предпродажные манипуляции, меня не заметил.

Я кашлянул.

– Тебе чего? – не отрываясь, спросил он.

– Мопед хочу купить, – ответил я.

Обернулся.

– А лет тебе сколько?

Так и знал.

– Шестнадцать, – соврал я.

Сейчас паспорт потребует.

– Ага, – не стал настаивать механик. – Я в шестнадцать уже на «Урале» свистел, понятно, чего там.

– Мне «Урал» не нужен, мне попроще. Мопедку какую китайскую за три рубля…

– Можно и за три, – механик вытер руки. – Только это… Сколько там тебе? Шестнадцать? Через два года прибегай.

– Сейчас надо, – вздохнул я.

– Никак, – механик вернулся. – Ты не можешь совершать крупных покупок до восемнадцати лет. Я тебе даже велик продать не могу. Золотник могу, подшипник могу, тосол. Тебе не нужен тосол?

– Не…

– Жаль.

Мужик вернулся к «Минску», а я остался стоять, разглядывая технику. Через минуту мужик обернулся.

– Еще не ушёл? – спросил он.

– Мопедка очень нужна, – сказал я.

– Уговорил, – мужик улыбнулся и снова отстал от «Минска». – Есть одна штука, если хочешь, покажу.

Он направился на задний двор, я пожал плечами и пошёл за ним.

На заднем дворе под навесом стояло ещё штук двадцать всякой мототехники, но не новенькой, а уже заслуженной, видавшей дорожные виды, подержанной и покатанной. Питбайки в основном. Механик впрыгнул в это железо, как пастух в овечью отару, схватил за шкуру подвернувшегося барана и выволок его покупателю, то есть мне.

Красный, немного ржавый, но покрышки новенькие.

– Могу продать как частное лицо частному лицу, – механик хлопнул мопед по баку. – «Пилот»! Из первой партии, её делали на том же конвейере, что и автоматы Калашникова. Ему сносу нет! Всего двадцать тысяч.

Я поморщился.

– Это не дорого, – тут же заверил продавец. – Это очень не дорого. Поршневая сто десять, двухтактный, мотик из-под себя рвёт! Бак увеличенного размера!

Он начал дальше рассказывать про необыкновенные достоинства мопеда, про скорость и прочие показатели, а я аккуратно доставал из внутреннего потайного кармана деньги. Если честно, я думал, что будет дороже. И вообще ничего не получится.

– У меня только пятнадцать, – я достал деньги.

– Пятнадцать… – поморщился механик. – Там покрышки совсем новые и в амортизаторах масло поменяно…

Я шагнул к выходу.

– Ладно! – согласился продавец. – Ладно, согласен. Забирай. Жадность – грех.

Механик подкатил мне мопед.

– Бак залит, – механик похлопал по баку. – Колёса накачаны. Документы в левом бардачке. Садись – и катись.

Я отдал деньги, забрал мопед.

– Шлем не нужен? – спросил продавец. – Могу бесплатно дать строительную каску, у меня тут завалялись.

От каски я отказался.

Продавец не соврал – мопед оказался шустреньким. И с первого толчка запустился, и колесом задним рвал. Я быстренько вырулил из переулка и отыскал Светку, она послушно ждала меня на скамейке с газировкой и пакетом с пирожками. Жевала булку и делала воскресный вид, хотя сегодня было не воскресенье, сегодня… Что-то я забыл, который день.

Я не спеша объехал площадь и убедился, что за нами наблюдают. В окна, из машин, прогуливаясь по тротуару. Смотрят. На нас смотрели. Это не была моя паранойя, наблюдали. Каждую минуту нашего пребывания в Холмах за нами наблюдали, теперь я в этом не сомневался. Никто и все сразу. Весь город. Неприятное ощущение, точно ты мышь, угодившая на дно глубокой стеклянной миски, а сверху через края на тебя смотрят давно не обедавшие куницы. И скрип когтей по стеклу.

Да, попугайчик в клетке. Только хозяин вовремя не вернётся.

Остановился рядом со Светкой.

– Похуже не мог достать? – Светка поморщилась от мопеда.

– Дай попить, – не ответил я.

Светка вручила мне бутылку с минералкой, я пил долго и с удовольствием.

– Не развалится по пути?

– Гарантировать не могу.

– Ладно. – Светка устроилась на сиденье за мной.

Задние амортизаторы заметно просели, всё-таки нас на самом деле откормили здесь.

– Держись крепче.

Светка схватилась за меня.

С двойной нагрузкой мопед резвости уже не проявлял, но всё равно тянул неплохо, за шестьдесят километров вываливались легко. Я решил не терять времени, сразу вырулил на дорогу, ведущую из города, и покатил прочь, в сторону полей и леса. Второй раз за сегодня.

Город закончился быстро, мы оказались в полях. Самих полей уже не было, только чёрные квадраты, зажатые зеленью леса. Спорынья проиграла.

Дорога хоть и не асфальтовая, но раскатана оказалась неплохо, так что я вполне держал пятьдесят километров. Выше задирать скорость смысла не было, можно перегреть двигатель и получить клин.

Так тарахтели почти полчаса, потом я выбрал лесной отворот и свернул на него, остановился под ёлками, чтобы не видно с дороги. Здесь висела тень, было свежо, из леса тянуло холодком, пахло ягодами, мхом, грибами и влагой.

– Что? – спросила Светка.

– Надо минут пять постоять, а то поршень спечётся, не доедем никуда.

– Постоим, – согласилась Светка. – Только недолго. Не хочется мне в этом лесу задерживаться.

Она спрыгнула на землю и стала приседать, разминая ноги.

– Что ты про это думаешь? – Светка кивнула в сторону города.

– Не знаю…

– Поганое место. На яму похоже. На холме стоит, а яма ямой. А мы в неё проваливаемся и проваливаемся. Ты видел хоть один город без сотовой связи? Что за сказки про оползень?

– А ты слышала про Праздник Топора?

– Людей на улицах мало. Но при этом кажется, что следят…

Светка бросила приседать и высморкалась.

– Никто не знает, что мы здесь, – сказала она. – Никто не знает, где находится наш отец. Нас как бы нет. Но не это самое противное…

Светка поморщилась и выглянула на дорогу.

– Самое противное – что нас обманывали, – сказал я. – Явно и целенаправленно.

– Нет, – помотала головой Светка. – Не это… Нас не только обманывали, нас ещё откармливали. Я сегодня с утра в штаны с трудом влезла. Марсик, нас откармливали, ты понимаешь?

Мурашки. Они пробежали от затылка до копчика. Светка права.

– Нас для чего-то откармливали, – прошептала Светка. – Для чего?

– Откармливают обычно… – я не договорил, неприятно мне стало произносить, для чего откармливают.

– Нам надо было бежать ещё три дня назад…

– Ты же сама радовалась, – напомнил я. – Говорила, что поживём без папашки…

– То есть это я виновата?! – взбесилась Светка.

Это у неё тоже так есть: раз – и взбеленилась. Я промолчал.

– Я опять виновата, – злилась Светка. – То есть это я сюда поперлась?!

– Не будем, – попросил я. – Нам нельзя ссориться, ты понимаешь это?

Светка пнула ближайшее дерево.

– Понимаю, – согласилась она. – Понимаю, не будем. Остыл мотороллер?

Я плюнул на цилиндр. Зашипело, но не отскочило, значит, двигатель охладился.

– Едем.

Я растолкал двигатель, забрался на седло. Светка устроилась за мной. Поехали. Я гнал уже быстрее, не очень разбирая дороги, так что передняя вилка начала постукивать, а перья поверх сальников запотели маслом. Плевать, подальше от Холмов уехать – вот задача, главное, камеру не пробить, поэтому притормаживал я только перед каменистыми участками.

Дорога виляла, за мопедом поднималась пыль, Светка чихала и плевалась. У меня пыль скрипела на зубах и глаза резала, очки я не додумался купить.

Приближалась река, незаметный глазу уклон не чувствовался нами, зато чувствовался двигателем – он стал звучать веселее и легче. Навстречу нам никто до сих пор не попался, и мне это не нравилось. Получалось, что никто в Холмы не ехал и никто из них не выезжал, на дороге были только мы одни.

Если что-то случится, вряд ли кто поможет. Да, никто нам не поможет, отец далеко, мы на самом деле одни на сотни километров вокруг.

Я подумал – хорошо, что Светка со мной. Честно, я редко так думаю, потому что Светка та ещё вредина. Но теперь я был рад, что она со мной. В таком приключении всегда лучше, если кто-то рядом есть. Не так скучно.

И если по-хорошему, бежать надо было раньше. Бежать, а не лакомиться тыквенной кашкой. Хотя и вкусной.

Я держал скорость. Ехать становилось трудней – галька на дороге превратилась в булдыри, и колеса на них буквально плясали, руль трясло, мопеду не хватало демпфера.

Если повезёт, оторвёмся. Но… я в это слабо верил. Слишком просто всё получилось, купили мопед, уехали, слишком легко.

Не зря опасался.

Дорога спустилась к реке. Я затормозил.

– Понтоны сорвало, – сказала Светка. – Отлично… Этого нам только не хватало…

Понтонов не было. Был пляж на нашем берегу, и пляж на другом берегу, были бетонные блоки. А между ними вода и оборванный трос.

– Действительно сорвало, – сказал я. – Не повезло…

– Надо же! – плюнула Светка в воду. – Какое совпадение – только мы собрались уехать, как снесло понтоны!

– Автобус успел проскочить…

– Посмотри внимательней, – улыбнулась Светка.

Я посмотрел, но ничего не увидел. Песок, бетон, вода.

– Понтоны сорвало дня три уже как, – пояснила Светка. – На тросы посмотри.

На болтавшиеся в воде тросы действительно насело много сора – длинные ленты водорослей, бурая дрянь и непонятные белые нити, извивавшиеся в течении. Как белые волосы.

– Поэтому и Бела Коса, – указала Светка. – Похоже на волосы русалки. Тросы-то видишь?

Она наблюдательная, моя сестра Светка. Я бы и не подумал про тросы.

– На концы погляди, – указала пальцем Светка.

Концы тросов были обкушены. Я прекрасно знаю, как выглядит обкушенный трос. Обкушенная верёвка, канат, шпагат, у нас ведь когда-то собачка была, беспородная, но с сильными зубами. Папенька сам её откуда-то добыл, по этому качеству и назвал, само собой, достойно – Кербер, для семьи Кирюша. Кирюша перекусывал гвозди, ложки и дюралюминиевые костыли, количество перекушенных привязных верёвок, цепей и тросиков измерению не поддавалось. Когда Кирюше хотелось погулять, он пережёвывал тросик и пускался в бега. Пережёванные Кирюшей тросы выглядели именно так.

Через эту реку уже давно не перебраться. Автобус, который довёз нас обратно до Холмов… Он ждал возле понтонного моста, и, после того, как мы заглохли на полдороге, этот автобус двинулся нам навстречу. И никакой он не междугородний.

– Перегрызено, – сказала Светка. – Я бы в эту воду не совалась… Вот тебе и Бела Коса… Кажется, ты был прав. Это они.

Они. Всё понятно. Всегда они.

– Я не умею плавать, – сказала Светка. – Можно связать плот?

– Не получится, – возразил я. – Нужен топор, топора нет. Из сухих веток никакого плота не связать. Только пешком.

– Через лес?

– По-другому никак.

– А ты не думал, что это им и нужно? Чтобы мы отправились через лес?

– Кому? – тут же спросил я.

– Им. Людям из Холмов.

– В каком смысле?

– Мне кажется, что в этом замешан весь город. Они все… Им всем что-то… От нас надо.

Светка резко обернулась. И я. На дороге никого, как и прежде.

– Яма, – снова сказала Светка. – Идеальная яма, я только сейчас поняла. Одна дорога, связь не работает, вокруг лес, вокруг река. И, похоже, все жители заодно. Это как город вампиров…

– Они же не боятся света, – возразил я. – Не, не вампиры, самые обычные люди. Непонятно только, если они хотели нас убить, почему сразу…

– Потому что в больнице отлично кормят, – ответила Светка. – Потому что… Зачем они нас кормили?

Зачем.

Зачем.

– Понятно, – сказал я. – Всё, хватит болтать, пора уходить.

– Лес, – поёжилась Светка. – Ты уверен? А как же…

– Предлагаешь вернуться? – перебил я.

– Нет. Можно попробовать… вдруг повезёт.

– Вдруг повезёт.

Я толкнул «Пилот». Посильнее. Мопед съехал в воду, зашипел движком, исчез. По воде поплыло бензиновое пятно, а сразу вслед за ним ещё и масляное, и вдруг внизу, под водой, что-то случилось. Взрыв, что-то вроде – на поверхности надулся грязный пузырь, он лопнул, и на солнце всплыли грязь, и ржавые водоросли, и бордовая дрянь, похожая на сгнившую коровью шкуру с кишащими чёрными пиявками на поверхности.

– Гадость какая… – Светка отвернулась.

А я ещё некоторое время смотрел.

Потом я схватил Светку за руку и направился направо, в обход прибрежных кустов.

– Погоди, – остановила Светка. – Если пойдём по этому берегу, выйдем обратно к городу. Нужно в другую сторону.

– Согласен, – сказал я.

И мы пошли налево.

Я не стал говорить Светке. Не хотел её ещё больше пугать, она и так напугана. Да и я сам. Страшно. И не выспался. Но красная рябь в воздухе над тем местом, где затонул мопед, конечно же, причудилась мне не от недосыпа.

Глава X

Ночь вокруг

Бела Коса текла между ровных берегов, мы старались двигаться параллельно воде, хотя не очень получалось. Обычно по речным поймам раскинуты луга с покосами и стогами, но тут никаких лугов, ни старых, ни недавних, не наблюдалось. Вдоль берега широкая и непролазная полоса дикого кустарника, встык с ней ельник, проросший осиной и рябиной. Глухой лес, мрачный, не только ориентироваться, но и пробираться получалось с трудом. Свет сверху пробивался плохо, для того чтобы не сбиться с пути, приходилось то и дело сворачивать к реке, чтобы убедиться – не свихнулись ли мы в сторону.

Через три часа решили отдохнуть, к этому моменту мы должны были уже устать, и устали, я слегка натёр ногу, а Светка вдохнула летучий пух и кашляла. Вышли к реке и сели на высоком берегу над глиняным обрывом, поросшим хвощом.

– Хвощ можно запекать, – сказал я. – Если набрать побольше…

– У тебя есть спички? – прищурилась Светка.

– Нет.

– Вот видишь. Сырыми хвощи можно есть?

– Нет. То есть можно, но лучше не рисковать.

– Значит, когда доедим булки, будем голодать.

– Кажется, лисички можно есть сырыми, – вспомнил я. – В них какие-то вещества, их даже черви не едят.

– Что-то я не видела здесь лисичек, – поморщилась Светка. – На, лови с капустой.

Светка вручила мне два пирожка с капустой. За день аппетит у меня разыгрался, я успел заметить, что пирожки вкусные, а так их особо и не различил. Корзину бы съел не моргнув.

– Да, это тебе не столовая пенькового техникума, – посочувствовала Светка.

– Зато похудеем немного. Тебе парочку килограммов сбросить не помешает.

Светка пнула меня в ногу.

– Тебе тоже, Марчелло, похудеть не мимо, – сказала она. – А то как-то ты… негероически выглядишь. Когда я гляжу на тебя, то сразу вспоминаю Винни-Пуха в лучшие его дни…

– А я Пятачка, – тут же ответил я. – У него прозрачные и розовые уши.

Светка опять пнула и вручила ещё один пирожок, в этот раз с яблоками. Его я ел помедленнее, растягивал удовольствие.

– Здесь совсем нет пляжей, – отметила Светка. – Это необычно для реки, так ведь?

– Бела Коса похожа на фьорд, – ответил я. – Как Волхов. Видимо, это остатки реликтовой водной системы. Миллион лет назад недалеко отсюда текла суперрека, соединявшая северное и южное моря сверхконтинента. Наверное, Коса являлась притоком этой суперреки. Отсюда глубина и холод – вода не успевает прогреваться.

– Откуда знаешь? Про фьорды?

– Телик смотрел. Раньше был сверхконтинент, и по нему текли сверхреки. Когда континент разорвало на куски, сверхреки разлились в моря, но некоторые их притоки сохранились до сих пор. Бела Коса – это, видимо, один из этих притоков.

– Реликтовая река? – поморщилась Светка. – Это значит, что и вся местность вокруг реликтовая?

– Может, и местность. Отдохнула?

– Да.

– Тогда дальше.

Мы поднялись и шагали ещё три часа. Лес за это время совсем не поменялся, оставался такой же дремучий и безжизненный.

– Здесь никто не водится, – сказала Светка. – Ни птиц, ни белок… лягушек и тех нет. Такое бывает?

– Вымерли, – ответил я. – Если зима была малоснежная, то все они могли вымерзнуть.

– Зима была снежной, – напомнила Светка.

– Всё равно вымерли.

– Они не вымерли, они ушли, – возразила Светка. – Подальше от Холмов.

– Возможно, это из-за спорыньи, – предположил я. – Помнишь, они жгли поля? Если местность заражена, то… Животные могли разбежаться.

– Тут какая-то дрянь, – Светка потерла руки. – Тут везде дрянь, разве ты не чувствуешь? Тут всё провоняло дрянью…

Я не стал спорить.

– Ты знаешь, куда мы идём? – спросила Светка.

– Нет. Куда не знаю, знаю откуда.

– Логично, – кивнула Светка. – Но всё равно – очень глупо.

Светка остановилась и стала пить воду из бутылки.

– Поторопимся, – сказал я. – Чем дальше уйдём от города, тем лучше.

Светка поморщилась.

– Нам здесь ночевать придётся, – сказала она утвердительно. – Вот увидишь.

– Пойдём лучше.

Солнце перевалилось через полдень и приближалось уже к вечеру, мы снова двинулись в путь, но в этот раз на три часа нас не хватило. Пробирались через лес, держась за реку, но один раз её все-таки упустили. Бела Коса исчезла, потерялась во взбесившемся ивняке, и нам пришлось погрузиться в него, чтобы не потеряться. Наверное, мы потратили час на это, но к реке всё-таки выбрались, и дальше старались её не терять. До сумерек преодолели ещё километров пять, остановились, когда пробираться через заросли стало бессмысленно, нашли ночлег. Дерево. Сосну, сильно похожую на баобаб, толстую и ветвистую, как-то даже не ветвистую, а стволистую, словно сразу несколько деревьев слились в одно. Сосна росла отдельно от других сосен, на небольшом пригорке, поросшем малиной.

– Вот и самая толстая в мире сосна, – усмехнулся я. – Нашли.

– Это другая сосна, – зевнула Светка. – Вряд ли мы вернулись обратно к городу…

Светка поглядела на меня перепуганно.

– Нет, – помотал я головой. – Не может такого быть, это, конечно, другая сосна.

– Спать хочу. – Светка полезла на дерево. – Устала. Дышать тяжело, погода меняется…

Она вскарабкалась высоко и потерялась в древесных переплетениях. Я огляделся, но сумерки наступали слишком быстро, я их видел; оказывается, в лесу приход ночи вполне наблюдаем. В городе или на пространстве темнота наступает со всех сторон и как-то сразу, в лесу по-другому. Она съедает сначала самые дальние деревья, потом чуть ближе и ближе, так что вполне заметно, как она шагает к тебе. Я стоял под самой большой в мире сосной и видел ночь вокруг.

Я не люблю такие минуты. Кажется, что мир постепенно исчезает, валится куда-то в неведомое, а ты остаёшься один в небольшом круге света и уже немного сомневаешься, что мир этот был. Ну, может, и был, но позавчера.

Когда стали неразличимы уже ближние деревья и до тьмы осталось метров десять, я вцепился в сосну и взгромоздился на неё повыше Светки, довольно удобно устроился в развилке, откинулся на толстую ветку и вытянул ноги, посмотрел вниз и увидел, как под деревом, как нефть, сошёлся мрак.

Надо было подумать, и я думал часа два. Как нам отсюда выбраться. Выбраться сложно. Придётся поплутать. Поплутаем. За себя я не очень опасался, вот Светка… Может запсиховать. Тогда всё зря, все эти… ладно, посмотрим. Но за Светкой придётся приглядывать. За ней всегда приходится приглядывать, всё-таки девчонка, а от девчонки можно ожидать чего угодно. Совершенно всего, ты отвернёшься, а она тебе в спину воткнёт кривой кинжал. Или булыжником в темя тюкнет.

Я это помнил.

Ночь была беззвучна. Ни комаров, ни сов, ни козодоев, никаких других назойливых ночных птиц, обычно дерущих глотку до самого рассвета. Звёзды тусклые и совсем ненастоящие, как лампочки на старых вокзалах. Луна. Говорят, что в некоторые ночи она похожа на облезлый череп с ввалившимися глазами. Это не так, она похожа на этот череп всегда. Когда я вижу луну, я всегда вижу воронов на косой перекладине и парочку повешенников под ней.

И на яйцо луна похожа. Когда оно посинело и протухло изнутри, а снаружи ещё вполне белоснежное, а потом раз – потрескалось, и кое-где скорлупа отвалилась, и проступило посиневшее тело. И воняет. Собаки чувствуют лунную вонь и от этого воют с тоски.

Потом я всё-таки уснул, молодой организм, ничего не поделаешь.

Светка дергала меня за штанину. Я проснулся, но ещё минуту не мог стряхнуть душную усталость, тяжесть, которая приходит только ночью и только в чужом месте, но Светка дёрнула сильнее, и я всё же проснулся.

– На небе! – прошептала Светка. – На небе!

Я задрал голову и увидел. То есть ничего не увидел. Неба не было. Ни тусклых звёзд, ни облупленной луны, галактика Туманность Андромеды со скоростью сто тридцать километров в секунду не стремилась к галактике Млечный Путь, и спутники не спешили поперёк неба, пробираясь через звёзды. То есть там абсолютно ничего не было, только темнота, словно кто-то накрыл нас бархатным колпаком.

– Что это? – спросила она. – Марс, что это?

Светка тут же забралась ко мне и устроилась в развилке соседней ветки.

– Никогда такого раньше не видела, – произнесла она, и я услышал в её голосе страх. – Темнота со всех сторон…

Меня это тоже напугало, не стану врать. Чтобы уж со всех сторон…

– Почему мы видим? – спросила Светка. – Если вокруг темнота, почему мы видим?

– Абсолютной темноты в природе не бывает, – неуверенно сказал я. – Её можно создать только в искусственных условиях. Всегда есть свет, я ведь тебя вижу, значит, свет ещё есть…

Становилось темнее. Тьма поднималась снизу и опускалась сверху, и окружала нас, разъедая пространство, как кислота разъедает кожу.

– Ты видишь?! – прошептала Светка. – Ты видишь?!

– Слушай меня.

На нас опустился тяжёлый и душный котёл, точно небесный ковш утратил сияние и стал чёрной дырой, и свет стал тяжёл и потёк в обратную сторону.

– Слушай меня! – Я сжал руку Светки сильнее. – Слушай!

Сказки у меня рассказывать получалось неплохо. Я рассказывал всё, что знал, по порядку. Начиная с истории про мальчика, превратившегося в собаку. Потом про подземную страну и её жителей, потом снова про мальчика, который заблудился в лесу. Я рассказывал и держал Светку за руку.

Темнота длилась и длилась. Я рассказывал и рассказывал, и остановился, только когда в небе вспыхнула красноватая звёздочка Марса.

Проснулся я уже, наверное, днём. Солнца опять не видно, небо затянула низкая облачность; мне казалось, что она даже цепляется за вершины самых высоких деревьев. В шею больно втыкался тупой сучок, Светки рядом не было. Я, не поворачивая головы, поискал её глазами. Исчезла. Спустилась с дерева.

Мне не хотелось слезать. Даже двигаться не хотелось, я точно приклеился к сосне; дерево было соломинкой, за которую я удержался, мы удержались. Толстая сосна, возможно, действительно самая толстая в мире.

Я оторвался от коры и сполз вниз. Огляделся. Светки видно не было, она ушла. Почему-то я сразу понял, куда она ушла. Не по следам, не по сломанным веточкам, а по тому, что сам бы отправился в ту же сторону. Я хорошо знаю свою сестру.

Светка успела уйти далеко, шагов, наверное, на пятьсот, она сидела на кочке и чесала запястье.

– Руки чешутся, – пояснила Светка. – Всё утро чесалось, уснуть не могла…

Правое запястье у неё было хорошо разодрано, глубоко, до мяса. Пахло кровью. Проблема. Теперь нас в этом лесу за пять километров учуять можно.

– Не могу остановиться, – Светка посмотрела на левую руку. – Чешусь и чешусь.

Перепачкана красным, под ногтями куски кожи застряли, выглядит страшно.

– Надо как-то удержаться, – сказал я. – Соберись, срыв нам не нужен.

– Ага. Я постараюсь. Это от нервов. Я в каком-то полубреду спала… Слушай, а что это было? Ну, ночью? Ты понял?

– Ничего необычного, – стараясь говорить уверенно, ответил я. – Перепад температур, точка росы сместилась, вот и туман выпал… то есть, наоборот, туман… Туман, короче. А в тумане видимость до нуля падает…

– Никакой это не туман, – вздохнула Светка. – Не туман…

Она подышала на запястье, поморщилась. Достала носовой платок, обернула руку, платок немедленно пропитался кровью. Надо бы промыть. Чистой водой, мылом хозяйственным, чтобы не загнило.

– Ты голос слышал? – спросила Светка.

– Нет…

– Я слышала. То есть не голос, а шёпот, он снизу поднимался…

– Это я сказки рассказывал.

– Нет, это уже после сказок было. Ты рассказывал, рассказывал, а потом стало светлеть, я помню. Как стало светлеть, ты уснул. А он сразу стал шептать.

– Кто?

– Голос.

– Это как?

Голос – это плохо. Я никакого голоса не слышал, никакого шёпота.

– Снизу, от земли. А может, сон это был. Я так и не разобрала, что он шептал, слова какие-то другие…

Светка поёжилась и зевнула.

– Шептал, шептал шептун… – сказала она. – Я уже спуститься хотела, посмотреть, кто там шепчет… Но всё-таки не спустилась. А он точно прямо здесь…

Светка потрогала голову.

– В голове, что ли? – уточнил я.

– В голове, – подтвердила Светка. – От усталости, наверное.

Светка попробовала отлепить краешек платка, но он уже пророс кровью и закоростился, потянула и тут же сморщилась от боли.

– Надо идти. Лучше всего ходится по утрам.

– Может, еще поспим? – снова сказала Светка. – Часик.

– Нельзя нам сейчас спать, – произнёс я с убедительностью. – Пойдём.

– Пойдём, – Светка поднялась. – Пойдём. К реке только спустимся, я умыться хочу, может, полегчает.

– Спустимся, чего уж. Попить осталось?

– Что?

– Бутылки с водой, – напомнил я.

– Я их уронила, – совершенно спокойно ответила Светка. – Ночью. Пить очень хотелось, потянула к себе пакет, а он лопнул. Они просыпались.

Они просыпались, понятно.

– Но утром я их не нашла, – добавила Светка. – Наверное, они закатились в какую-то яму, надо вернуться к дереву.

Я огляделся. Самую толстую в мире сосну не было видно через другие сосны, не самые большие в мире. И я вдруг понял, что не знаю, в какой стороне находится эта самая сосна.

Я попался в самую распространённую ловушку для заблудившихся в лесу – засыпая, не удосужился отметить направление и, проснувшись, потерялся.

– Куда идти-то? – спросила Светка.

Пришлось потратить почти три минуты, чтобы убедиться, что я не вспомню, куда надо идти. Значит, лучше от поисков отказаться, легко заблудиться сильнее в этих поисках. Хотя как уже сильнее…

– Ладно, из реки попьём, – отмахнулся я.

Мы отправились к реке. Я, как всегда, чувствовал реку, она была недалеко, в низине, метрах в трёхстах от сосны, на которой мы переночевали. Когда шли к сосне, мы поднимались в подъём, теперь следовало спускаться к реке, и мы спускались.

Светка шагала с трудом, всё никак не могла проснуться, громко зевала и часто останавливалась, трогала руку. Да и я поспал бы. Но я знал, что спать нельзя. Надо двигаться к реке. Умыться, сунуть голову в воду, взбодриться. К реке.

Низина была, река – нет. По всем признакам река должна течь здесь. Но не текла. Ни реки, ни ручья, низина. Когда-то здесь, наверное, река всё-таки протекала, только давно. Три тысячи лет назад.

– Как это? – спросила Светка. – Должна же быть река… Куда она делась? Она за ночь никак не могла исчезнуть.

– Не могла…

– Что тогда? – Светка поглядела на меня.

Глаз у неё замутнился слегка, мне это не понравилось. День в лесу, ночь на дереве – и готово.

– Мы где-то ошиблись, – сказал я. – Немного не туда свернули.

– Немного не туда свернули… – хмыкнула Светка. – Это лучшее объяснение всех наших бедствий. И традиционное. Немного не туда, и с каждым днём всё не тудей и не тудей…

Что тут скажешь? Так всё и есть, правильно, не тудей и нетудей, хорошо Светка придумала.

– А по солнцу ты не мог сориентироваться? – лениво спросила она.

– Вчера солнца не было, – напомнил я. – И сегодня облачность.

– Облачность…

– Река где-то рядом, – уверенно сказал я. – Мы сейчас в старом русле, если мы пойдём по нему, то непременно выберемся к новому.

– Да?

– Конечно. Пойдём.

Двинулись по руслу. На всякий случай я взял Светку за руку, за нерасчёсанную. Лес незаметно поменялся в лучшую сторону, начался чистый и просторный сосняк на синем мху с зелёными островками орешника. То есть это деревья поменялись, а лес не поменялся, он как был мёртвым, так и остался – ни птиц, ни белок, паутины между деревьями и той не болталось.

– И где река? – спросила Светка через полчаса.

Я не ответил. Реки не было.

– Не в ту сторону пошли, – сказала Светка. – Прекрасно. Возьми с полки орден Ивана Сусанина второй степени.

– Ладно, – сказал я. – Я орден Сусанина возьму. А ты тогда орден Марии-Антуанетты.

– За что?

– За беспримерную тупость.

Светка остановилась и выдернула свою руку из моей.

– И в чём же я проявила беспримерную тупость?! – с вызовом спросила она.

– Ну да, – кивнул я. – Видимо, это я затеял ссору с отцом. Как раз вовремя, как раз тогда, когда он был за рулём!

– Что ты хочешь сказать? – Светка побледнела.

– Я хочу сказать: в том, что мы здесь – в этом чертовом лесу – оказались, большущая доля твоей вины! И нечего прикидываться паинькой! Если бы ты не устроила ссору в машине, аварии не случилось бы!

– То есть это я, получается, во всём виновата?! – Глаза у Светки потемнели от ярости.

– Ты! – заорал я в ответ. – Ты устраиваешь скандалы на ровном месте! Тебе бы промолчать, а ты не можешь, лезешь в бутылку, умничаешь, тянешь на себя одеяло!

– В каком это смысле промолчать?! – сощурилась Светка.

– В смысле заткнуться! Заткнуться! Заткнуться! Замолчать!

Скандал посреди леса – это очень по-нашему.

– Замолчать! – повторил я.

Светка скрежетнула зубами.

– Если бы ты побольше молчала, с мамой всё было бы…

Я не успел ещё договорить, как Светка влепила мне пощёчину. И немедленно кинулась на меня с распростёртыми ногтями, я отскочил в сторону, Светка запнулась и упала во мхи. И тут же вскочила и понеслась прочь в бешенстве и захлёбываясь слезами. Я отпустил её немного, а потом поспешил следом.

Надолго Светки не хватило. Она некоторое время бежала, вовсю делая вид, что собирается от меня оторваться, но потом благополучно упала. Я остановился и подошёл к ней. Светка лежала на спине, засунув руки в карманы, со вполне умиротворённым выражением на лице.

– Пить охота, – сказала она.

Я сел рядом.

– Полегчало?

– Немного, – Светка зевнула. – Воды надо всё-таки раздобыть.

– Раздобудем, – пообещал я.

– Ещё странное, – сказала Светка.

– Чего же страннее? Страннее уже некуда.

Светка села.

– Каждый год в лесу пропадает около трёх тысяч человек, – сказала она. – И их никто никогда больше не находит. Они уходят за земляникой в лес рядом с дачей – и всё.

– Это вдохновляет. А пенсионер построил голема…

– Не весело, – помотала головой Светка. – Когда ты сидишь в машине и рядом отец – весело. А так не весело.

– Ты хотела о странном.

– Ах да, о странном. Есть не хочется, вот что странно. Мне совершенно не хочется есть. А тебе?

Я вдруг понял, что и мне тоже. Вчера мы перекусили пирожками, ладно, а сегодня… Сегодня мы гуляем по лесу полдня и должны бы уже нагулять немалый аппетит. Но не нагуляли.

– Странное путешествие через странный лес. Странные чувства. Почему тут нет никаких животных?

– Продавец в магазине говорил, что тут мышьяк собирается, вот животные и уходят…

– Ерунда, – помотала головой Светка. – При чём здесь мышьяк? Я вообще никогда про такое не слышала, нет, мышьяк тут ни при чём. Нет, такое может быть только в одном случае. Если рядом есть суперхищник…

– Тираннозавр, – перебил я.

– Не, тираннозавр – это так, ерунда. Тираннозавры не хищники были, а падальщики. Охотиться с их весом опасно. Суперхищник – это тот, кто выбивает вокруг себя всё живое, от мышей до мамонтов.

– Человек?

– Человек тоже… Здесь что-то другое… Животные отсюда ушли… Они собрались – и ушли… или живьём сгнили, как та собака.

– Может, это из-за спорыньи? – предположил я. – Помнишь, когда мы только приехали? Когда поле жгли? Мы катили по дороге, а через неё всякая живизна перебегала. А что, если они не от пожара спасались, а от спорыньи? Что, если весь этот край захвачен спорыньей?

– Пойдём, – Светка поднялась. – Надо найти воду.

Я с ней был согласен, вода потребуется, без воды засохнем. Но день был не жаркий, поэтому жажда особо не мучила, и я предложил искать воду по пути.

Мы шагали по лесу, искали ручей. Или низину. Или болото на крайний случай. Продвигались к югу. Во всяком случае, я думал, что к югу. Потому что определить направление у меня не получилось. Отец учил: заблудился в лесу – иди на юг. Чем южнее, тем больше рек и поселений, обязательно на что-нибудь да наткнёшься. На юг, ни в коем случае не на север. Осталось только найти, где этот юг. Солнца нет, звёзд ночью не видно, да и не умею я по звёздам, мох на дереве чушь, иголку…

Я вспомнил про иголку.

– Эй, Свет, у тебя булавка есть? – спросил я.

– Есть. Тебе большую или маленькую?

– Давай маленькую.

Светка сняла с пояса булавку, передала мне.

– Зачем?

– Если обломать иголку, положить её на сухой лист, а этот лист поместить в воду, то игла повернётся с севера на юг…

– В воду, – Светка кивнула. – Это ты хорошо придумал. Опустить в воду.

Светка рассмеялась.

– Я найду воду, – сказал я. – Если есть лес, есть и вода.

– Ну-ну.

Мы пошагали дальше.

Лес тянулся, красивый и однообразный, но такой лес мне нравился гораздо больше тёмного и сорного глухолесья хотя бы тем, что здесь было гораздо меньше мест для устройства засады. Сучья трещали под ногами, ломался мох, мы шагали вперёд. Местность была действительно необычная – ровная, точно мы перемещались по широкой тарелке. Ни низин, ни подъёмов, однообразно и одинаково. Держать направление получалось с трудом. Мозг начал устраивать запинки – стоило во время определения направления отвлечься на секунду или хотя бы моргнуть, и я терял намеченное дерево, а значит, и стрелку, по которой следовало двигаться. Иногда это случалось во время движения. Скоро я понял, что удержать выбранное направление я не в состоянии. Мы шли непонятно куда, возможно, ходили по кругу. Светке про это я не говорил.

Скорость снизилась. Видимо, начал сказываться недостаток воды, голова работала медленно. И ныла. Тупая боль поднималась от шеи и лезла к темени.

Светка выглядела всё хуже. Расчёсанная рука распухла и покраснела. Я оторвал от подола своей футболки ленту и сделал Светке шейную перевязь, чтобы рука болталась повыше и не так опухала.

– Дергает руку, – Светка подула на пальцы. – Наверное, что-то попало всё-таки…

Я промолчал.

– Вообще-то похоже на заражение крови, – вздохнула Светка. – Если это заражение, то нужны антибиотики.

Я молчал.

– Похоже, он увёл воду, – сказала Светка.

– Кто?

– Не знаю… Тот, кто шептал…

– Хватит, – попросил я. – И так ночью чёрт-те что творилось, а тут ты ещё…

– Нет, просто всё это как-то очень удачно, один к одному…

Светка тащилась за мной еле-еле, то и дело отставала и останавливалась, и я тоже останавливался, дожидаясь её. Нужна вода.

– Что-то мне холодно, – сказала Светка.

Я снял куртку, Светка надела. Но в куртке она смогла пройти совсем немного, уже через сто метров куртка показалась ей тяжела, и она её сбросила.

– Слушай, Марс, у меня идея, – сказала Светка неожиданно громко. – Мне кажется, мы попали в препакостнейшую ситуацию. Мне всё хуже и хуже…

Светка потрогала себя за голову, потом за руку.

– И я устала.

Она остановилась. Я вернулся к ней. Глаза мутные, и уже с желтизной. Выглядит скверно.

– Так вот, у меня идея, – сказала Светка негромко. – Я сяду тут и посижу, а ты пока пойдёшь воду поищешь.

И Светка села.

– Плохая идея, – возразил я.

– Наоборот, хорошая, – помотала головой Светка. – Я соберусь с силами, а ты пока найдёшь воду…

– Ты что-то плохо соображаешь. Воду я, может, и найду. Как я потом найду тебя? В этом лесу заблудиться, как… Очень легко заблудиться.

– Я буду свистеть…

Светка свистнула, получилось у неё не очень хорошо.

– Свистеть не получается, – хмыкнула она. – Отлично, тогда я буду кричать. Вот так…

Светка закричала. Но и кричать у неё получилось плохо, не крик, а какое-то негромкое мычание.

– Вот видишь, – сказал я. – Нет, разделяться нельзя, пойдём вместе.

– Хорошо, – кивнула Светка. – Вместе так вместе, пускай… Только я сначала отдохну…

Светка отвалилась к сосне, вляпалась волосами в смолу, дернулась, поморщилась.

– Потом отдохнёшь, – я взял её за руку, за левую.

Светка помотала головой.

– Свет, надо идти, – сказал я по возможности терпеливо. – Если я тебя здесь оставлю, то мы потеряемся совсем. Ты уснёшь, я тебя потом не найду. Ты понимаешь?

– Да я тебе свистну…

– Ты не сможешь свистнуть. А я тебя не услышу. Надо собраться и идти.

Я подхватил её под мышку.

– Буду с клюкой идти, – Светка подняла палку. – Как ведьма старая…

Светка сделала несколько шагов, затем треснула палкой по дереву. Палка сломалась.

– Нет, почему всё-таки? – Светка швырнула палку в кусты. – Лес как вымер, даже муравьёв – и тех не ползает. Птицы не каркают, лягушки не квакают, никакого движения. Воды нет. Речка исчезла, и ни одного ручейка вокруг. Я пить хочу! Почему?

– Мы же с тобой уже обсуждали…

– Что обсуждали? – уставилась на меня Светка. – А, да, обсуждали. Ты полагаешь, это на самом деле тираннозавр? Это глупо, откуда здесь тираннозавр? И потом, они все вымерли давно… Я хочу пить. Пить…

– Я тоже.

– Вспомни, как в лесу вода добывается? Почему тут нигде нет воды? Слушай, Марселино, ты же сам говорил… надо дойти до низины. В низине либо ручей, либо болотина. Или росу собирать. Завтра утром будем собирать росу. Где там роса…

– Роса на траве, на крупных листьях.

– На траве, на крупных листьях… – негромко произнесла Светка. – Надо было остаться.

– Что? – не услышал я.

– Остаться надо было в городе, вот что.

Это Светка сказала уже громко и с вызовом.

– Но ведь там…

– Что там? Что? Ты уверен, что в Холмах есть что-то опасное?

– Ты же сама видела! – повысил я голос. – Ты же видела телефон! Они с самого начала нас обманывали! Зачем?!

Светка не ответила.

– Им было нужно, чтобы мы остались в этом городе. Чтобы у нас не было связи с отцом. Чтобы мы не могли выбраться. Чтобы мы растолстели. Зачем?

– А теперь мы умираем в лесу! – капризно ответила Светка.

Я начал злиться. Кулаки сжал.

– Ничего мы не умираем, – стараясь казаться спокойным, сказал я. – Мы найдём попить и найдём поесть. И всё будет хорошо.

– Я устала, – Светка опять привалилась к ближайшей сосне. – Я устала и хочу отдохнуть. Ага, ты не умираешь, а я умираю…

– Пойдём. Пойдём. Чем дольше мы на одном месте сидим, тем хуже.

– Не, не могу…

Я ждал. Можно, конечно, Светку волочь. Много не проволокёшь, но всё-таки. Закинуть на плечо можно, но так по лесу передвигаться опасно, ногу сломать легче лёгкого. Со сломанной ногой из леса особо не выберешься.

– Знаю, ты меня ненавидишь, – сказала Светка. – Знаю-знаю…

– Я тебя не ненавижу.

– Отец меня тоже ненавидит, – Светка ухмыльнулась. – Они все меня ненавидят.

Светка хихикнула.

– Они давно меня ненавидят, хотя и скрывают… Очень хорошо так скрывают, мастерски скрывают, они умельцы…

– Прекрати, – попросил я. – Сейчас только твоих истерик не хватает. Нам надо выбираться, а не истерики распускать.

– Это не истерика, это правда, – заявила Светка. – Я знаю… Вы думаете, что я виновата… Виновата в том, что случилось с мамой…

– Никто так не думает. Я так не думаю, отец так не думает…

– Думаете! – скрипнула зубами Светка. – Думаете, не надо врать, я не дура! Я не дура…

Светка потёрла лоб.

– Я понимаю, я заслужила… – Светка всхлипнула. – То, что случилось с мамой… Это из-за меня, ты прав.

Я молчал.

– Ты прав, – повторила Светка. – Из-за меня. Из-за меня!

Это она выкрикнула так, что у меня в ушах зазвенело.

– Я так вовсе не думаю…

– Я бы всё отдала, чтобы вернуть маму, – сказала Светка. – Всё. Но её не вернуть. Ничего не исправить, ничего не исправить…

– Успокойся…

– Если бы можно было исправить… – всхлипнула Светка. – Если бы…

– Никто в этом не виноват, – повторил я.

– А если ещё с отцом что-то… – Светка поморщилась. – Как тогда жить будем…

– Да с ним всё в порядке.

– Я должна отдохнуть.

Светка сползла по сосне в мох.

– Что бы ты ни говорил, я должна отдохнуть. Я посплю часок, сон лучшее лекарство, это всем известно… Я посплю, а ты иди, поищи тут… воду… или тропинку… А я буду свистеть…

Опять. Окончательно расплелась. Нельзя её слушать. Нельзя её оставлять.

– Он этого и добивается, – сказал я.

– Кто этого и добивается?

– Тот, кто тебе ночью шептал. Он как раз этого и хочет – чтобы мы разбрелись в стороны, поодиночке он с нами легко разделается. Ты это понимаешь?

Я потряс Светку за плечо.

– Он только этого и ждёт, – повторил я. – Понимаешь?

– Понимаю, – ответила Светка. – Он ждёт… Он ждёт, да. Сегодня ночью у тебя пересохнет язык, и ты не сможешь рассказывать свои сказки… Надо идти. Погоди, я сейчас… Я сейчас смогу…

Она выдохнула, минуту посидела с закрытыми глазами, затем поднялась. Без моей помощи. Я попытался взять её под руку, но Светка отказалась.

Мы шагали по лесу. Куда-то. Куда-то мы должны были выйти, я в этом не сомневался. Скоро мы выйдем… куда должны.

Мы шагали по лесу. И метрах в десяти за нами не отставал, переливался в воздухе расплывчатый красный отблеск.

Глава XI

Хижина

Я не заметил, как поменялся лес. Возможно, это случилось постепенно, я запутался взглядом в соснах, мне показалось, что они сложились в причудливый знак, наподобие ломаного китайского иероглифа, и, пока я смотрел на него, лес стал другим. А может, он менялся постепенно, дерево за деревом теряло цвет, становилось белым, как пепел на последних углях. Я не заметил. А когда заметил, мы уже вовсю шагали по пеплу. А Светке было всё равно, она, кажется, ничего не замечала вокруг. Шагала, провалившись в себя, шагала, только когда я вёл её за руку, стоило отпустить – и она останавливалась и стояла. Очень похожая на окружающее. Белый, только не чисто белый, а вот правильно, как пепел, сверху белый, а снизу чуть серый. Бело-серый мир, белое небо, и мы посредине бредём через это, деревья как кости.

Мы шагали по скелету. Только это был не скелет человека и не скелет животного, а скелет мира. Наверное, так выглядит скелет черепахи, внутри кости и снаружи кости. Некоторые считают, что Земля живая. И Луна когда-то была живая, но сейчас всё, сдохла. Если она сдохла, то в ней должен остаться скелет. Если бы не гравитация, черепахи смогли бы дорастать до внушительных размеров, а так они растут, растут, а потом уже не могут передвигаться, умирают с голоду. Однако стоит перенести черепаху в невесомость, как всё меняется, черепаха растёт, не сдерживаемая путами, и может достичь значительных размеров. Такая черепаха уже не нуждается в кислороде – она может добывать его из водорода, которым заполнен космос. Панцирь её работает как солнечная батарея, добывая тепло для внутренних преобразований энергии. Опять же, в невесомости кремниевые пластины панциря расправляются под солнечным светом и превращаются в подобие паруса, и со временем солнечный ветер сообщает черепахе ускорение. И черепахи несутся сквозь пространство, и, поскольку они практически бессмертны, это путешествие может длиться сколько угодно. А что? Никто ведь нарочно не пробовал выпускать черепах в космос, все ведь думают, что они скучные и наземные, а они бороздят.

Древние что-то подозревали.

Думали, что мир лежит на трёх слонах, а те на черепахе, плывущей меж звёзд. Про слонов вздор, слон поражает воображение, но, в сущности, скучен, большая корова с неимоверно разросшимся носом, черепаха другое. Черепаха летит через космическое пространство, растёт на встречном экзопланктоне и солнечных лучах, становится больше и больше, к ней притягиваются пыль и мусор, и вот через сияющие бездны галактики несутся древние и мудрые черепахи, почти бессмертные. Но любое «почти» рано или поздно заканчивается, гигантские черепахи, плывущие сквозь космос к своим непостижимым целям, рано или поздно умирают, и тогда сквозь космос летят их скелеты. Проходят миллиарды лет, и скелеты космических черепах становятся планетами, рано или поздно на этих планетах заводятся люди, и эти люди видят гигантские кости черепах. Правда, они всегда думают, что это горы.

Я остановился и попытался понять, что это было? Сон, случившийся со мной прямо на ходу, или мысли, которыми я увлёкся так, что они увиделись мною почти в реальности. Реальность, впрочем, соответствовала этим мыслям. Лес был действительно сух и бел. Это были всё те же сосны, что окружали нас с утра, но были они высушены, словно кто-то выпил из них всю возможную влагу и от сосен остались только их кости. Мы шагали среди высоких мумий деревьев, которые отчего-то слишком держались за землю и никак не могли упасть. Белые сосны, в белизну качнулось и всё остальное, мох, редкая сухая трава, точно из природы вокруг вытянули всю кровь.

День заканчивался. Белое становилось серым, серое чернело, теперь мы шагали по чёрно-белому снимку. Да и сами мы становились какими-то чёрно-белыми. Светка побледнела, глаза у нее выцвели, и даже расчёсанная рука, весь день болезненно красная, сейчас словно притёрлась пеплом.

Мы уже не шагали, брели, закиснув без воды. А здесь, в этом высохшем лесу, воды не могло быть. Иногда мы останавливались и тупо молчали. Я пытался думать, меня всё-таки занимал вопрос – где мы будем ночевать? Но думать не получалось, и я решил, что думать про это не стану; когда сил тащиться по лесу не останется, мы остановимся и просто упадём под первое попавшееся дерево. А там посмотрим. Однако получилось по-другому.

Светка остановилась и что-то сказала. Я её не понял, потому что язык у неё ссохся и получалось невнятное бормотанье. Светка и сама это поняла, она собрала слюну, ткнула пальцем в сумерки и произнесла уже разборчиво:

– Избушка. – Светка указывала пальцем в надвигающуюся темноту.

Я увидел.

И никакая не избушка, скорее хижина. Избушка всегда квадратная или прямоугольная, сложенная по порядку, это же совсем не было сложено по порядку. В ней не было геометрии. Мозг человека не существует вне геометрии, даже жилища примитивных людей каменного века были круглыми или квадратными, человек не может существовать в хаосе и выстраивает своё жилище в соответствии. Здесь никакого соответствия не было. Выломанные из деревьев бревна были словно просыпаны в кучу, брошены в беспорядке. То есть какой-то в этом порядок присутствовал, я чувствовал это, только порядок не человеческий. Животный. Животное, пусть хоть самое умное, никогда не строит квадратную берлогу.

– Вот и пришли, – сказала Светка. – Наконец-то…

– Тебе не кажется…

Мне надоело слово «странно». То есть очень надоело.

– Мы вышли к этой хижине… как-то слишком вовремя? Уже темнеет, на деревья здешние не залезть, а тут всё как раз…

– Плевать, – ответила Светка. – Если мы не зайдём внутрь, я усну прямо здесь, на земле. Ни на какое дерево я залезть не смогу, это правда.

– Попробуем сложить шалаш…

Мне не хотелось входить в эту хижину. Это было… безнадёжно. Выбора нет, только так, я ненавижу, когда выбора нет…

Я оглянулся. Красного отблеска, гулявшего вокруг нас с утра, не было. Только мёртвый лес.

– Попробуем сложить шалаш, – повторил я.

– Зачем? – Светка поглядела на меня. – Ты думаешь, шалаш нам поможет?

– Нет, – ответил я.

– Тогда идём к хижине.

Я знал, что будет дальше.

Мы зайдём внутрь и заложим дверь на засов. Хотя там нет никакого засова, потому что это не хижина никакая, а логово. Лёжка. Уснём, потому что не спали, потому что устали. А он будет ходить вокруг, кидать камни на крышу, шептать и звать. А мы будем ждать у входа, и утром – когда-нибудь оно все-таки наступит, утро, – утром я увижу в соломенных волосах Светки тонкую седую проволоку.

Ну, как-то так.

– Ладно, – сказал я. – Всё равно деваться некуда.

– Правильно, – кивнула Светка. – А то я сейчас сдохну…

Я направился к хижине первым. Я видел, что внутри никого нет. Не знаю, сразу ведь видно, живёт кто-нибудь в доме или нет, так и здесь. Давно никого уже не было. Ни следов перед входом, ни смятой белой травинки, ни вообще ощущения присутствия, пустая хижина. Но я всё равно не спешил.

Вход был с правой стороны, широкая и косая вертикальная щель, образовавшаяся между двумя толстыми брёвнами.

Внутри оказалось неожиданно светло. Свет пробивался в многочисленные щели между сваленными брёвнами, и сверху, и с боков падали лучи, сходившиеся на большом плоском белом камне, расположенном в центре хижины. Кроме этого камня, в ней ничего больше и не нашлось, ещё древесный мусор и толстые пластины коры, обвалившиеся с высохших стволов.

А ещё в хижине воняло зверем. Это был не свежий запах, а уверенный застарелый смрад, пропитавший брёвна, пол, камень, воздух, всё.

– Воняет, – сказала Светка и просунулась внутрь.

– Воняет, – согласился я.

Я стал искать, чем заставить вход, но подходящего ничего не попадалось, мелочь, а тут нужно бревно.

– Побудь тут, – сказал я Светке. – Я на минуту, найду дверь…

– Я буду свистеть, – снова сказала Светка и рассмеялась.

Плохо она смеялась, по звуку как консервные банки, привязанные к катафалку молодожёнов. Жестяной смех, точное вот определение.

Я оставил Светку и обошёл хижину кругом. Ничего, чем можно завалить вход. Поодаль, метрах в ста, валялась мёртвая сосна, вывороченная с корнем и сгнившая, я добрался до неё и оторвал пласт коры в собственный рост. Кора была трухлявая и ломкая, но лучше ничего всё равно нет.

Оттащил кору к хижине и изнутри заставил ею вход. Получилась убогая дверь, развалится от первого же лёгкого пинка.

Светка уже спала, свернувшись на этом самом плоском камне, мне это не понравилось, что она на камне, нельзя на камне спать, легко простудиться, легко воспаление лёгких…

Я попытался взять её за руку и стащить на землю, но запнулся и сам упал на этот камень. Почему-то он оказался тёплым и удобным; едва я коснулся этого странного, странного, странного камня, как почувствовал, что тоже хочу спать. Глаза закрылись, я зевнул, мир вокруг податливо исчез, проваливаясь в сон, я подумал – плохая это идея с хижиной. То есть очень плохая, дряннейшая. К нам через эту гнилую дверь может проникнуть кто хочет, а мы со Светкой никуда убежать не сможем. Ловушка, вот что я подумал. Но сил что-то сделать у меня уже не осталось.

Проснулся неожиданно резко.

Я продолжал лежать на камне, Светки рядом не было. Она стояла в тёмном углу.

– Старик! – визжала Светка. – Старик! Я видела его!

– Спокойно, – негромко сказал я. – Всё в порядке…

Я поднялся.

– У него красные глаза! – шептала Светка. – У него красные глаза, красные глаза, он смотрел на меня…

Она озиралась, дико, бешено, нос дергался вместе со щекой.

– Здесь нет никакого старика, – попытался я её успокоить. – Здесь только мы с тобой, только мы.

– Он там! – крикнула Светка. – Там, снаружи! Он смотрит! Он на меня смотрит! Там!

Я выглянул в щель.

Лес. Ночь, но всё равно было светло, казалось, что свет исходит от этих белых деревьев и от белого мха. И если вчерашняя ночь испугала меня тьмой, то этот свет испугал меня не меньше.

Я не увидел там красноглазого старика, нет, не увидел. Но красный отблеск… Он перекатывался между деревьями, как катится кровавый желток по раскалённой сковороде, и теперь он выглядел уже не так. Не прозрачно. Наверное, из-за белого цвета. Наверное, из-за страха и усталости. Не знаю. Но отблеск утратил воздушность и теперь выглядел вполне вещественно и осязаемо.

– Нет там никого, – сказал я.

– Есть! – зашептала Светка. – Старик! Гнусный красноглазый седой старик! Он там! Он пришёл за мной!

– Это сон, – попытался я её успокоить. – Сон всего лишь. Мы устали, теперь нам чудится разное…

– Ты тоже его видел, – Светка выступила из тени. – Ты его видел!

Выглядела она ужасно. Под глазами чёрные круги, по лицу под кожей прорезались тёмные венки, волосы слиплись и свисали верёвками. Рука сильнее не распухла, но пальцы не двигались, кожа вокруг расчёса стала красной и гладкой, если краснота поползёт к локтю…

– Это страшный сон, – снова сказал я. – Только страшный сон. Как и вчера…

– Это не сон. – Светка подошла ко мне. – Не сон…

– Ложись. – Я взял Светку за руку. – Тебе надо поспать.

Рука у неё стала горячая и сухая, у Светки начинался жар, тепло из плоского камня словно перетекло в неё.

– Он здесь, – обречённо сказала Светка. – Мне не уйти от него, он меня выбрал…

– Прекрати, – попросил я.

– Он меня выбрал, – всхлипнула Светка. – И послал мне белых птиц, как знак… И собаку, как знак… А все вокруг смотрели. Стояли и смотрели, они всегда смотрят…

Луна где-то там, в небе, сместилась, и свет, проходящий сквозь щели хижины, упал на камень. И я вдруг увидел, что на камне прорисовался силуэт человека.

– Всё будет хорошо, – Светка улыбнулась. – Всё хорошо…

Дёсны у неё распухли и стали подсачиваться кровью. Светка легла на камень, ровно в эту впадину, образовавшуюся от…

Тех, кто лежал на этом камне раньше.

Я сел на землю рядом.

Свет продолжал проникать в хижину с разных сторон, ночь длилась. Сердце моё стучало в горло, и я никак не мог его остановить.

– Они всегда смотрят, они всегда ждут, – бормотала Светка, – чтобы потом подобрать то, что осталось от пира… я боюсь, Марсель… сильно боюсь… а не надо бояться, не надо… это не страшно, Марсик, не страшно…

– Прекрати, – снова попросил я.

– Нет, это не страшно… совсем не страшно и не больно, когда тебя едят заживо…

– Прекрати, – тупо попросил я. – Прекрати, пожалуйста.

– Я виновата, – Светка дышала с трудом. – Я виновата… Мама была бы жива, мы бы не уехали из нашего дома, папка не мог в нём больше жить, мы бы не уехали…

Я уже не просил её прекратить.

– Ты помнишь наш дом? – хрипела Светка. – Наш дом у реки, там так хорошо… Там много воды, там два ключа, текущих в деревянных колодах, там самая вкусная в мире вода. И георгины там. Сейчас никто не любит георгины, а я люблю, если их много вырастает, они колышутся под ветром… они яркие…

Я не перебивал. Разговоры сильно утомляют, особенно ночные разговоры, я знал про это. Светка скоро утомилась и уснула снова, и на этот раз спала, не просыпаясь, хотя и беспокойно. Ворочалась, ловила кого-то руками, вздрагивала и скрипела зубами. Но я её не будил.

Сам я уснуть не мог, так и сидел на земле, смотрел в щели на луну и на звёзды, прислушивался к лесу. Время тянулось медленно и мучительно. Я пытался занять себя мыслями, вспоминал отца и пытался вспомнить георгины и родники, текущие по выдолбленным колодам, но не мог. Потому что никакого дома у реки у нас никогда не было.

Никто не пришёл. Солнце поднялось. Я не видел его сквозь облачность, но стало светло и легко, так что я понял – солнце взошло. Я пнул кору, она рассыпалась в красное крошево, и я выбрался наружу. Утро, надо искать воду. Я сам уже с трудом держался без воды, Светке же ещё хуже.

Утро было другим. Не свежим и не прохладным – сухим и безжизненным, просто сменился свет.

Я выбрался из хижины и сделал несколько шагов.

Никто не пришёл?.. Это было не так. След. Возле упавшего дерева, в песке у вывороченных корней. Раздвоенное копыто. Как у кабана. Как у кабана, который любил расхаживать слепым и мёртвым. След. Но я его не заметил.

Никакой воды тут нет. И никакая роса сюда не опускается, тут пустыня, с неживыми деревьями и пепельной землёй. Воды не найти.

Я вернулся в избушку.

Светка спала, лежа на камне. Он стал ещё теплее, и…

В утреннем и ещё холодном свете я увидел, как в белом камне расходятся тонкие розовые вены.

Я похлопал Светку по плечу.

– Лучше бы я умерла, – сказала Светка. – Знаешь, под утро мне стали сниться удивительные сны. Светлые… Марсель, ты всегда всё портишь, чего ты лезешь… Я устала.

– Я знаю.

– Я устала и никуда не пойду, – заявила Светка. – Буду тут лежать и лежать, и ты меня не сдвинешь, мне тут хорошо.

Но я её, конечно, сдвинул. Я схватил её за левую руку, за запястье, и потянул на себя. Светка сползла с камня, бухнулась на пол, открыла глаза. Поморщилась.

– Марс, почему ты такой упёртый? – спросила она. – Почему, когда надо чуть-чуть полежать, ты обязательно меня куда-то волочёшь?

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Паршиво, – ответила Светка. – А ты? Ты что, лучше?

– Я тоже паршиво. Нам надо обязательно найти воду. Если сегодня не попьём…

– Это будет что-то ужасное, – зевнула Светка. – Ладно, уговорил…

Светка поднялась на ноги. И даже без моей помощи. Несколько секунд она стояла не очень уверенно, балансируя, пытаясь поймать и удержать равновесие. Она его удержала.

– Вот видишь, – сказал я. – Достаточно взять себя в руки.

Светка поглядела на свою правую руку, понюхала рану.

– Кажется, не загнило, – сказала она.

Потому что тут сухо. Хоть в чём-то повезло. Если бы влажность, то рана наверняка загноилась бы, а так подсохла.

– Идти сможешь?

Светка кивнула. И мы потихоньку пошагали в сторону… В какую сторону, я не очень хорошо представлял, подальше от этой избушки. И плана у меня особого не имелось, я собирался идти и идти, пока куда-нибудь мы не придём.

Светка всё-таки отдохнула за ночь, и кое-как мы шагали, волочились. Лес не менялся, оставался серо-белым и пепельным. Я оторвал от куртки две железные пуговицы, одну себе, другую Светке, чтобы выделялась слюна и язык не слипался. Надолго этого не хватит, но… Другого ничего под рукой нет.

– Я подавлюсь твоей пуговицей, – сказала Светка и закинула пуговицу на язык. – Это достойная смерть. И ты подавишься, будем лежать, подавившиеся, рядком, и нас не найдут. В лесах никогда никого не находят. Но не потому, что тут глушь, а потому что тут полно кошек.

– Откуда тут кошки? – не понял я.

– Как – откуда? Сбежавшие от хозяев. Их тут полным-полно, куда ни глянь, только прячутся сильно. У них тут целые колонии, ты представляешь?

Я не ответил. Светку опять понесло, понятно. Обезвоживание ведь, клиническая картина. Мозг состоит из воды, если воды нет, он ссыхается, извилины заплетаются друг о друга и начинают чудить.

– Поэт что-то знал, я всегда подозревала.

– Ты о чём?

– Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не съесть никогда, – продекламировала Светка. – Как?

– Там же по-другому, – осторожно возразил я. – Ах, как много на свете кошек, нам с тобой их не счесть никогда. Не счесть, а не съесть.

– Ерунда, – хмыкнула Светка. – Кому придёт в голову считать кошек? Бессмысленное занятие.

– А кому придёт в голову их есть? – спросил я.

– А ты, я гляжу, кошатник… – Светка поглядела на меня с подозрением. – Ладно, побудь… Из всех кошатников я знаю только одного приличного – Никиту… Но я-то реалистка! Слушай, изначально в этом стихотворении было как раз «съесть», но кошачьи агенты уже тогда проникли в высшие эшелоны…

Светка ткнула пальцем вверх.

– Это международный заговор, – сказала она по секрету. – Кошколюбы и мимимисты захватывают власть над миром, поэт в своей гениальной вспышке вдохновения хотел нас предупредить! Но его заставили изменить стихотворение, угрожали, довели… И он поменял «съесть» на невразумительное «счесть». Зачем нужно считать кошек? Бред, фантастический бред. Чем там, кстати, заканчивается стих?

Я повспоминал и вспомнил.

– Из кота того сделали шапку, а её износил мой дед, – сказал я.

– Вот! – Светка качнулась, я успел поймать её за плечо. – В этом стихотворении символически отображена извечная борьба между кошкой и человеком! А заодно предупреждение.

– Какое?

– Если мы из них не сделаем шапок – они сделают их из нас! Всемирная кошачья история будет переплетена в кожу конюха Андрея! Кошки восстанут. И месть их будет страшна! Надо готовиться к этому дню, за нами уже летит самолёт, – сказала Светка.

– Что? – не понял я.

– Самолёт, – повторила Светка. – Уже вылетел за нами из пылающего Асгарда.

– В Асгарде в это время года нелётная погода, – ответил я. – Это во-первых. А во-вторых, наш папенька давно просрочил билеты. Так что самолёт не полетит, можно не рыпаться. А кошки восстанут ещё не скоро.

– Вечно ты со мной споришь, – отмахнулась Светка. – У тебя предназначение такое – со мной спорить, не можешь не поспорить. Я тебе про кошек говорю, а ты про какие-то нелётные погоды. Кошки безжалостны и беспощадны…

Раньше я за ней не замечал. Такой котофобии. Нет, нужно срочно попить. Если не сбросить жажду, то скоро он приземлится. Самолёт, вылетевший из Асгарда.

И только я об этом подумал, как увидел воду.

Сначала решил, что это такой мираж, они ведь не только в пустыне случаются, но и хоть где, на ровном месте. Я увидел ручей. Вернее, ручеёк, неширокий, может, в две ладони шириной. Вода. Она бежала по сухому мху, журчала и блестела. Я почувствовал, как желудок свело, я сделал шаг к ручью.

Светка оттолкнула меня и в два прыжка подбежала к воде.

– Стой!

Но Светка уже зачерпнула воду ладонью и несла её ко рту.

Я ударил её по руке, схватил покрепче, заломил и уронил.

– Хватит, – сказала она. – Хватит, Маркел, я серьёзно тебе говорю – я устала. Почему воду-то нельзя пить?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне не нравится… этот ручей.

– Ручей как ручей, пусти.

Светка дернулась, но вырваться не получилось.

– Ты же обещал воду, – сказала она. – Вот вода…

– Это неправильный ручей.

– Чем же он неправильный?

– Не знаю.

– Отпусти.

– Пить не будешь?

– Не буду, если ты такой уж псих.

– Отпускаю.

Я отпустил.

– Ты свихнулся, вот чем он неправильный, – сказала Светка. – Я сейчас всё пойму, только сяду…

Светка не могла подняться. Лежала на мху. Я подтолкнул её в плечи, она села и уставилась на ручеёк, извивавшийся возле её ног. И я тоже уставился.

Мы смотрели на него долго, наверное, несколько минут, а потом Светка сказала:

– Да, ты прав, ручей ненормальный.

– Я же говорил. Он ненормальный… Не пойму только…

– Он новый, – сказала Светка. – Он только что появился.

Я поглядел и увидел – точно ведь. Каждый нормальный ручей имеет русло, песчаное, или торфяное, или каменистое, в зависимости от местности. А здесь вода текла по вяленому белому мху, виляя между кочками, она ещё не успела проложить себе дорогу и бежала не по назначенному пути, а где случилось.

– Молодец, – кивнула Светка. – Заметил. Сейчас бы напились этой водички…

– Новый ручей. Не многим так везёт, увидеть рождение ручья…

– Да уж, повезло. Как нарочно для нас открыли, да?

Похоже.

– Я бы плюнула в него, – усмехнулась Светка. – Только слюны нет…

У меня слюны тоже не было.

– Мёртвая вода. – Светка вытерла ладонь о куртку. – Или какая-то другая мерзость. Пойдём отсюда.

В этот раз подняться на ноги без моей помощи у Светки не получилось.

Мы двинулись дальше. Не спешили, ха-ха. Старались разговаривать. Про разную ерунду, про всё, что приходило в голову. Про реки, и георгины, и про то, что яблоневые сады надо периодически вырубать, иначе корни достигнут воды и яблоки сделаются ватными, ещё про какую-то ерунду. Болтали, я оглядывался иногда. Он не отставал.

Упорное красное марево.

Настырное красное марево.

Проклятое красное марево.

– Ты, значит, любишь кошек? – спросила вдруг Светка.

– Не знаю…

– Я не люблю, ты знаешь. Кошки лживые. Они прикидываются, а на самом деле они не такие, совсем не такие, поэт об этом знал… Нам очень повезло, что они стоптались.

– Как это?

– Раньше они были размером с тигра, но потом выродились, – заверила Светка. – Мутация. Чудесная мутация, спасшая человеческий род.

– Это ты о чём? – спросил я.

– Ты не в курсе? Человек произошёл от мышей.

Я посмотрел на неё, но Светка явно не шутила.

– Не совсем от мышей, конечно, – уточнила она. – Но от грызунов, поедателей корней. Эти грызуны были похожи на тушканчиков. И первобытные кошки на этих тушканчиков охотились, и никакого спасения от них не было. Тогда тушканчики стали расти. Они становились выше и сильнее, прыгали дальше и выучились лягаться. Но и кошки в ответ увеличились в размерах и продолжили истреблять несчастных тушканчиков…

– Тушканчики… – тупо сказал я. – Лютые звери…

Светкин взгляд горел безумием. Я не спорил с ней, безумие придает иногда сил, полезно иногда. Во всяком случае, Светка отвлеклась и шагала бодрее. Но по большому счету это плохо. Хотя и познавательно. У меня бред про галактических черепах, у Светки про первобытных тушканчиков, наших далёких предков. Которые, как оказывается, на самой заре человечества схватились в непримиримой битве с кошками.

Интересно, это она прочитала где или сама выдумала?

– Так они и увеличивались, – Светка развела руками, – пока не достигли размера тигра. Над тушканчиками нависла угроза полного тотального уничтожения, но тут случилось что-то. Да, случилось…

Светка улыбнулась алой улыбкой злого клоуна.

– Да, произошёл эволюционный сбой, – Светка попыталась щёлкнуть пальцами. – Раз – и кошки остановились. А потом стали деградировать, покатились назад, в мелочь. А тушканчики продолжали расти и расти, и постепенно стали обезьянами, а потом и людьми. А кошки так и остались жалкими пожирателями цыплят и лягушек. Их мозг ни капли не увеличился в размерах, и они так и остались на своём примитивном уровне.

Светка шмыгнула носом. Я слушал – очень складно у неё получалось, это отвлекало от безрадостности нашего передвижения по безрадостному лесу. Светка продолжала свой безумный рассказ.

– Тушканчики, напротив, стали венцом Творения, царями природы и носителями разума, – говорила она. – Они стали людьми. И со временем люди сами начали охотиться на кошек, слишком много их расплодилось вокруг. Конечно, их мех был негодящ, а на вкус они оказались отвратительны, и прок в них был только один – набить побольше и развесить вокруг амбаров, чтобы дурным запахом и страшным видом отгонять крыс и мышей. Но кошки оказались хитры, и скоро втёрлись людям в доверие, и стали жителями наших домов и спутниками. И теперь, когда бессовестная мохнатая шкура гадит мимо лотка, мы тычем её в её же подлое безобразие наглой полосатой мордой. А могло бы быть наоборот.

Вот так сказала Светка. А я подумал – надо запомнить. Когда выберемся, отцу расскажу, про черепах и про тушканчиков, он такое народное творчество любит.

Почему-то представил Некита в виде тушканчика, хотя он кошатник. Тушканчик. Кошатник. Что-то у меня путаница в голове.

– Печально, – сказал я. – То есть хорошо, что так всё закончилось…

– Ещё ничего не закончилось, – сообщила Светка шепотом. – Кошки ждут.

– Чего?

– Кошки ждут, когда можно будет вонзить нож нам в спину.

Я едва не споткнулся.

– Кошки ждут своего эволюционного шанса, – ухмыльнулась Светка. – А наша бдительность усыплена, мы считаем их милыми и забавными. А они ждут.

– Ну, не знаю…

– Эволюционная ошибка может быть исправлена и в другую сторону, – трагически произнесла Светка. – Кошки могут неожиданно начать расти.

Светка многозначительно на меня посмотрела.

– Ты представляешь? – спросила она. – Это будет катастрофа. Неожиданно кошки станут расти. А для роста им нужно хорошо питаться, для роста им нужно много мяса. И тут кошки обратят свой взгляд на самую лёгкую и самую удобную добычу – на своих хозяев. Человек для кошки – всего лишь немного развившийся тушканчик. Даже лучше тушканчика – тот мог ускакать, а мы никуда ускакать не сможем. Они нас сожрут. Ты понимаешь? Эти предатели наверху…

Светка снова ткнула пальцем:

– Они все кошатники. Кошки внедрили им свои ДНК посредством токсоплазмоза, и теперь они не могут жить без кошек.

– Понимаю. Но… при чём тут кошки? В нашем конкретном случае?

– Кошки часто играют с мышами, – сказала Светка. – Почему? Как ты думаешь?

– Кошки игривые твари. Они любят побезобразничать. Я больше люблю собак.

– Не, тут в другом дело… Когда кошка играет с мышью, мышь боится. Мышь в ужасе, адреналин вливается в кровь, мышцы сокращаются… Хищники любят такое закисшее адреналином мясо…

Я не стал спрашивать, к чему это она рассказала. Мы прошли ещё немного, думаю, километр. Потом Светка начала смеяться и указывать пальцем. А я и смотреть не стал, потому что знал, на что она указывала.

Хижина.

Мы сделали круг и снова вышли к хижине.

Светка стала опускаться на мох, я схватил её за руку и удержал, хотя это и было тяжело.

– Он победил, – сказала Светка. – Он добился… Я не хочу его шёпот больше слышать, не хочу, это хуже всего…

– Не хочешь – не слушай! – почти крикнул я. – Не слушай!

– Я не могу! – тоже почти заорала Светка. – Он шепчет!

Шепчет.

Я сжал её руку покрепче и поволок. Прочь. То ли от страха, то ли от злости, но шагал я быстро, жёг последние силы. Светка не особо сопротивлялась, бормотала что-то безумное, смеялась и хрипела, я тащил её и тащил. Лес сопротивлялся, я только сейчас это почувствовал. Он пытался удержать нас, подсовывая под шаги неудобные корни и ямки, цепляясь сухими стеблями травы, сбивая направление. Продвигаться стало уже невыносимо тяжело, и внутри у меня болело всё, точно я пытался протиснуться через мясорубку.

Светка, кажется, чувствовала что-то подобное. Она стала точно тряпичной, а лицо приобрело безвольное кукольное выражение.

А потом Светка сказала:

– Хватит.

И остановилась.

– Что «хватит»? – не понял я. – Нельзя стоять, надо…

– Хватит. Я сдаюсь. Всё. Сдаюсь.

Она снова попыталась сесть, но я удержал.

– Не говори ерунды. Мы будем идти…

– Я сдаюсь, – Светка выплюнула пуговицу. – Я сдаюсь, ты слышишь?

Она огляделась, и я догадался, что она говорит не со мной.

– Я сдаюсь! – повторила Светка уже громче. – Сдаюсь! Ты слышишь меня, сволочь?!

Я попытался хлопнуть Светку по щеке. Хорошая оплеуха, иногда она может привести человека во вменяемое состояние. Но я промазал. Или… я натолкнулся на что-то прозрачное и округлое, оно отбросило меня в сторону, я упал в траву и…

Не смог подняться. В голове закружилось, а в глазах потемнело, мир сплющился и свалился в красную точку. За секунду до того, как потерять сознание, я увидел его. Красный мазок кисти, растворившийся в воздухе.

Это не было потерей сознания, это был сон, пронёсшийся надо мной, как пуля. Смешной такой, уютный. Я давно заметил, что красивые и уютные сны часто случаются в крайне неприятных обстоятельствах, когда жить почти невозможно. Так бывает.

Мне приснилась моя сверхчерепаха, она плыла через космос, и на её спине раскинулся населённый разумными тушканчиками-лилипутами город. В городе этом было всё, что положено настоящему городу, – стены, башни, высотные дома, стадионы, пруд и река. Черепаху сквозь чёрное пространство догоняла стая голодных кошек разных мастей и когтистости, которые тоже могли путешествовать через бездну. И в городе готовились к обороне, чистили пушки и растягивали антикошачьи сети.

Проснулся, так и не досмотрел про космический город.

Первое, что я увидел, – была зелень. Белое и серое и серо-белое кончилось, и теперь вокруг была нормальная зелень. Лес, похожий на лес. Деревья – обычные сосны, трава зелёная, и мох зелёный, и какие-то кусты вокруг меня, отчего-то я подумал, что это орешник. Небо синее. И вообще всё нормальное, и воздух другой, свежий и…

Здесь, в этом лесу, обязательно должна быть вода.

Из кустов раздался протестующий писк, я узнал Светку и поспешил к ней.

Это был Столетов, чемпион по метанию топора. Он держал Светку за руки и глупо ухмылялся. Светка ворочалась, стараясь вырваться, но сделать это не удавалось, лапищи у Столетова были могучие. Сейчас особенно видно, что Столетов – это придаток к своим рукам, к предплечьям, к бицепсам и трицепсам, Светка барахталась в этих руках, и вырваться у неё шансов никаких.

Я кинулся на помощь, прикидывая, что можно противопоставить мастеру топориных дел. Но вступать в схватку не пришлось; кусты расступились, и из них показался Лисин.

Люди.

Светка дёрнулась.

– Да что ты её схватил?! – рявкнул Лисин. – А ну, отпусти немедленно!

Столетов тут же разжал руки.

Светка упала в кусты.

– Идиот! – рявкнул Лисин. – Перепугал ребёнка! Головой думать надо!

– Да я не хотел… – пробормотал Столетов.

Он отошёл в сторону и замер, как гоблин, не зная, куда девать свои лапищи.

Лисин подбежал к Светке, пощупал пульс на шее. Я приблизился. Светка открыла глаза.

– Всё в порядке? – спросил Лисин. – С тобой всё в порядке?!

– Частично, – ответила Светка.

Лисин усмехнулся.

– Значит, всё в порядке. – Он улыбнулся. – Если ты шутишь, то, значит, всё хорошо. Что с рукой?

– Царапина, – улыбнулась Светка.

– У неё заражение, – объяснил я. – У неё явное заражение.

– Заражение… посмотрим… Сам как? Жив? Руки-ноги? – спросил у меня Лисин.

– Немного, – ответил я. – Голова болит…

– Немного лучше, чем нет, – сказал Лисин.

Я подумал, что первый раз вижу его трезвым. А он меня, кажется, не узнаёт. Ну да, тогда в подвале он был сильно негоразд. И на улице тоже. А теперь – наоборот, бодренький.

Лисин снял с пояса пузатую алюминиевую фляжку, свинтил колпачок, напоил Светку.

– Это лимонад! – удивилась Светка. – И холодный…

– Термофляга, – объяснил Лисин. – Лимонад здесь лучше, сразу и вода, и сахар, и витамины.

– Сейчас взбодрюсь. – Светка отхлебнула ещё и протянула фляжку мне.

Действительно, холодный и сладкий.

– Надо отсюда бы это… – сказал вдруг Столетов. – Может, уходить пора?

И я увидел. Как здоровенный Столетов, с тридцати метров кладущий топор в двухдюймовую жердь и состоящий больше чем наполовину из мышц рук, боится. И что помимо финского топора в оранжевом чехле у него на поясе болтается кобура с обрезом двустволки, но он всё равно боится.

– Я видела его, – сказала Светка. – Красноглазый старик…

Лисин обернулся на меня.

– Бред, – объяснил я. – У неё, кажется, заражение крови. Она ещё про космических тушканчиков рассказывает. Вы знали, что люди произошли от космических тушканчиков?

– Нет.

Лисин приложил ладонь Светке ко лбу.

– Заражение, да, вполне может… Ничего, с заражением мы кое-как разберёмся. С космическими тушканчиками тоже, у меня есть отличное против них средство…

– От них нет никакого средства, – заверила Светка. – Они непобедимы. Как и красноглазый старик.

– Бред, – повторил я. – Это обезвоживание. Когда у человека обезвоживание, ему чудится разное. Она мне про тушканчиков два дня рассказывала. И про всемирную кошачью мафию.

– Бывает, – сказал Лисин.

Лисин подхватил Светку на руки и понёс через лес. Я еле поспевал за ним. Если бы не было стыдно, я тоже, пожалуй, сознания лишился, пусть бы этот гоблин Столетов меня волок. Но стыдно. Я же не девчонка. Поэтому шагал сам, пошатываясь и цепляясь за деревья. Думать пробовал. О том, что случилось.

Я упал, потерял сознание, а очнулся уже в другом лесу, в зелёном и живом. Вывалился из кошмара в нормальный мир. Вывалились то есть. И тут сразу бац – и Лисин со спасательной партией, удобно-то как. А Светка совсем раскисла, начала всякую ерунду лопотать. И только она эту ерунду произнесла, как я запнулся и потерял сознание. А когда очнулся, вокруг уже кусты и Лисин.

– Как вы нас нашли? – спросил я.

– Дежурная спохватилась, – объяснил Лисин. – Вас первую ночь нету, ладно, может, в гости пошли. А потом вас и вторую ночь нет. Тут она спохватилась и Юлии Владимировне всё рассказала, а та уж поисковую операцию запустила.

– Долго искали? – продолжал расспрашивать я.

– Не, не долго. У нас река петлю делает, так что особо теряться негде. А все, кто теряется, выходят в это место. Главное, было определить, куда вы от переправы пошли: вниз или вверх по течению? Как определили, так и понятно стало. Быстро потом нашли.

– Все в этом месте теряются? – переспросил я.

– Да, в этом все теряются. Есть такие места…

– Заповедные, – ухмыльнулась Светка.

Это точно, заповедней не бывает. Я оглядывался. Лес как лес. Паутина мне в лицо влипла, птицы орали, кажется. И солнышко выглянуло. Всё вокруг преобразилось, стало сочным и весёлым.

– Мы тут какую-то халупу нашли, – сказал я. – То ли лесники там жили, то ли ещё что… непонятная какая-то хижина… С камнем.

Столетов споткнулся.

А Лисин не споткнулся.

– Это же лес, – ответил он. – Тут могут быть избушки. Браконьеры, например. Или смолорезы. Или ворьё какое. В прошлом году самогонщиков накрыли, между прочим, тоже в лесу обосновались. Так что хижин тут много. Хорошо, что вам она попалась, было где переночевать.

– Да, было… – сказала Светка.

Да, хорошо, куда уж.

Я на Столетова оглянулся. У метателя топора и лучшего дровосека области дрожали губы.

– А вот и дорога, – с облегчением сказал Лисин. – Пришли.

Я бы Светку уже поставил на ноги, с ног-то она не валилась всё-таки, но он не отпустил. Сильный Лисин, а по виду не скажешь. По виду такой заплесневелый мужичок, плечи неширокие, пузо. А протащил Светку на руках, наверное, с километр. А Светка, между прочим, не самая лёгкая, это с виду она на шнурки похожа, но кость тяжёлая.

Наверное, Лисин когда-то тоже был лучшим лесорубом. До тех пор как в жизни ему начала вдруг улыбаться голодной улыбкой бешеная, выше всяких надежд и ожиданий, удача.

Дорога была не дорога, а так, старая, проросшая мхом колея, сам я такую дорогу и с десяти метров не заметил бы, точно. Развернувшись поперёк колеи, блестел джип Лисина с открытыми дверцами.

– Через двадцать минут будем дома, – заверил Лисин. – Всё будет хорошо.

На дороге стояли ещё две сильно залепленных грязью машины, одна «буханка» с надписью «Электросети», другая полицейская.

Возле полицейской нервно курила Юлия Владимировна.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась она, увидев нас, отбросила сигарету. – Всё в порядке? С девочкой всё в порядке?

Лисин не ответил, прошёл мимо Юлии Владимировны к своему джипу.

– Всё в порядке? – Юлия Владимировна поглядела на меня.

– Не очень, – ответил я. – У неё, кажется, заражение крови.

– Заражение крови?! – Юлия Владимировна побледнела.

– Рана на руке, – сказал я. – Возможно, попала инфекция…

– Инфекция… – У Юлии Владимировны задрожали губы, как и у Столетова. – Это… надолго? Михаил?

Юлия Владимировна поспешила за Лисиным.

– Не думаю, – ответил Лисин. – Вряд ли что-то серьёзное, думаю, обработки йодом хватит.

– Йодом… – Юлия Владимировна стала хрустеть пальцами. – Вы можете гарантировать…

– Я ничего не могу гарантировать. – Лисин бережно поместил Светку на заднее сиденье своего джипа. – Хотя йод, конечно, чудесное средство, излечивает буквально от всего.

– От него кошки дохнут, – вмешалась Светка. – Это о многом говорит.

Лисин закрыл дверцу. Я сел спереди, рядом с ним.

– Там какой-то странный лес, – сказал я. – Весь выпитый будто…

– Выпитый лес, – кивнул Лисин. – Да, знаю, есть там такой угол. Там паразит в почве.

– Много что-то у вас паразитов, – сказал я. – То проволочник, то спорынья.

– Термиты ещё, – вмешалась Светка. – Термиты сожрут весь мир, а кошки его завоюют. Есть ещё бобры, Михаил Петрович, вы знаете про бобров?

Подошёл Столетов, открыл багажник и залез туда, на откидное. Выставился длинными ногами, повис на поручнях, занял всё багажное пространство. Как огромный богомол, подумал я. С такими же ручищами, с такими же ногами, с топорами и пилой, с винтовками и обрезами.

– Вот и говорю – паразитов много у вас, – повторил я.

– Природа, – пожал плечами Лисин. – Периодически в ней начинает разная дрянь размножаться… С этим надо бороться.

– У нас нет никаких паразитов, – назидательно сказала Юлия Владимировна. – У нас стерильность. И хватит разговаривать, пора в больницу.

Лисин завёл двигатель.

Юлия Владимировна поспешила к своей машине.

Мы тряслись в джипе. Лисин молчал. Я думал, он будет спрашивать нас – почему мы удрали? Почему, как дураки, подались в лес? И я уже придумал глупое и беспомощное враньё – пошли набрать ягод, но заблудились в трёх соснах. Но Лисин ничего не спрашивал, рулил.

Столетов сидел за спиной, молчал, иногда шевелился, отчего казалось, что шевелением наполняется весь салон.

Да уж. Да. Ловушка захлопнулась. Теперь уже надёжно, с гарантией. Мы попробовали убежать, у нас не получилось. Холмы – хитрый город.

Глава XII

Новая кровь

Заражения крови у Светки не нашлось. Других недугов тоже. Расчёс на руке дежурная обработала, но не йодом, а антисептиком из баллончика. После чего мы выпили по литру воды с регидроном. Нам немедленно полегчало. Светка перестала чесаться и выглядела хоть и измождённо, но уже не болезненно. Хотя мысли во взгляде не очень много полоскалось, на самом-самом донышке.

Сегодня никакой еды не было, только горячий чай и горький шоколад. Мы посидели и попили. То есть мы долго сидели в столовой, пили чай, грызли сухари и жевали шоколад. Ни сил, ни желания разговаривать не было, но я сказал:

– Завтра надо будет опять попробовать.

Светка не ответила, жевала шоколад.

– Надо найти автосервис, – сказал я. – Купить пару автомобильных камер, накачать. Деньги остались…

– Я спать. – Светка поднялась из-за стола.

– Погоди…

– Я хочу спать.

Светка направилась на второй этаж. В нашу палату. Я поплёлся за ней. Не стал переубеждать, проспаться действительно надо. На свежий мозг видится всё иначе, где его возьмёшь, свежий-то мозг?

Я устал. Только сейчас это почувствовал по-настоящему. С трудом поднялся по лестнице, болели и ноги, и спина, и шея, хотелось в горячую ванну с морской солью. Насыпать крупной соли на дно, залить горячей водой, потом лежать, чувствуя, как острые соляные пирамидки втыкаются в кожу. Час бы пролежал.

Светка шагала первой.

Возле нашей комнаты со слоником на полу сидели плюшевые мишки. Много, наверное, сотня штук. Разного размера. Они сидели у двери и вдоль стены и смотрели в нашу сторону.

Но Светка не обратила на них никакого внимания, открыла дверь, мишки отъехали в сторону, Светка перешагнула через них. Я отчего-то не стал перешагивать, не люблю через головы, пусть даже и игрушечные, отодвинул мишек в сторону, вошёл в палату.

Светка уже спала, упав лицом в подушку. Она спала, и я тоже сел на кровать и уснул. Хотя знал, что спать никак нельзя, но щёлк…

Что-то исчезло из мира вокруг, и я проснулся. Сначала я никак не мог понять что. Стены были на месте, и Светка на месте, и луна на небе, но чего-то не хватало.

Топоров.

Топоры замолчали. Тишина была страшной. Однажды я попал в смерч. Не один я, а мы все попали, и я, и отец, и Светка ещё, она тогда совсем маленькая была. Смерч получился не самый свирепый, всего лишь переворачивал машины, поднимал крыши и вытаптывал поля. Но перед его появлением тоже стало тихо. Тишина эта нарастала, тишины стало невыносимо много, я почувствовал, что глохну, что голова начинает раскалываться, что небо давит на землю и что земля может и не выдержать. Из облаков опустилась тонкая игла, она завертелась, набрала силы и оформилась в пыльный столб, и он начал свой путь. Но за секунду до появления смерча тишина сделалась…

Такой, как была сейчас.

– Ты слышишь? – спросила Светка.

Проснулась.

– Слышу.

Я вдруг увидел, что дверь в нашу палату не закрыта. Конечно, древнюю щеколду на косяке запором считать нельзя, её ногой можно выбить, но сегодня я не заперся и на неё. Дверь оказалась приоткрыта, и через неё из коридора в палату вываливался острый тёмный клин.

В коридоре послышались шаги. Приближались двое, не таясь, громко и уверенно. И я немедленно понял, что это за нами. За нами пришли.

И ещё железный звук – по кафелю пола волокли что-то…

Вроде топора на длинной ручке.

Я вывернулся из койки, метнулся к двери, захлопнул, задвинул засовчик. Чушь, не удержит даже тушканчика, чтоб их, теперь ещё тушканчиков в моей голове не хватало…

Справа от двери медицинский шкаф с книгами. Настоящий такой, старинного происхождения, из железа и стекла. Монументальный шкаф, не знаю, сколько весил, старые книги тяжёлые, чтобы сдвинуть его, пришлось упереться ногами в стену. Шкаф прогрохотал к двери. Чтобы держал надёжнее, я ещё развернул его к стене узким боком.

Шаги стихли. Потому что теперь они стояли за дверью, те, кто за нами пришёл.

Светка села на койке и теперь завязывала кеды. Движения её были замедленны, она с трудом шевелила пальцами, пытаясь свернуть бантик на шнурках. А я оглядывал палату в поисках оружия. Ничего. Самое разрушительное, что я смог обнаружить, – прут в изголовье кровати, я вырвал его и тут же отбросил, прут оказался лёгким и пустым внутри. Надо было купить топор в «Клёв и Ко», почему-то я об этом раньше как-то не подумал. Можно выворотить трубу, ведущую к батарее. Труба хорошая, толстая, убойная, но, чтобы разломать батарею, понадобится время, а времени не было. В дверь постучали.

Вежливо и вопросительно. И я зачем-то спросил:

– Кто там?

За дверью усмехнулись и брякнули чем-то тяжёлым.

– Кто там? – повторил я.

– Это я, твой друг.

Я узнал его голос. Валерик. Только какой-то другой. Наглый, самоуверенный, довольный. Я не видел его лица, но мог поспорить, что у него сейчас как раз такое вот выражение. Торжествующее.

– Я не один, – сказал Валерик. – Тут ещё один твой друг, Столетов, ты его знаешь.

– Поздно уже, – сказал я. – Мы спим.

– Пора просыпаться, – с удовольствием сказал Валерик и хихикнул.

Надо тянуть время, подумал я. Не будут же они дверь высаживать… Будут, тут же понял я. А иначе зачем Столетов? Столетов как раз для этого приглашён. На случай нашего сопротивления. А тот скрежещущий звук – это топор. Такой новомодный топор канадского лесоруба: с выступом на обухе, с красным лезвием – с длинной оранжевой ручкой. Его так удобно закидывать на плечо, но Столетов не стал это делать, а нарочно волочил топор по полу, чтобы мы услышали его издали и убоялись. Нехитрая изобретательность, неплохое психологическое давление.

Ладно, зачтём Столетову.

– Самое время, – повторил Валерик. – Полночь.

– Мы лучше поспим, – ответил я.

Глупый разговор. Но если Валерик его продолжает, а не сразу ломает дверь, – значит, времени у него много.

Я поглядел на Светку. Она сидела на кровати и потихоньку приходила в себя.

– Нет, Марсик, сегодня ты не поспишь, – проворковал Валерик. – Сегодня у тебя будет беспокойная ночь. У тебя и у твоей сестры. Как она там, кстати?

Светка тёрла виски.

– Спит, – ответил я. – И очень не советует её будить.

– А то что? – Валерик толкнул дверь, звякнуло стекло в шкафу. – А то что она сделает?

Валерик хихикнул.

– В гневе она страшна, – сказал я. – Ты не представляешь как.

– Может, она покажет? Гнев свой? Люблю, когда девчонки сердятся. И Столетов любит. Правда, Столетов?

Кто-то брякнул топором и издал квакающий звук, может, и на самом деле Столетов.

– Если она покажет гнев свой, то от тебя, Валерик, останутся только подошвы, – сказал я, стараясь быть убедительным. Но Валерик только рассмеялся.

– Боюсь-боюсь, – сказал он. – Просто очень страшно.

– В штаны не наделай, – посоветовал я.

Очень не нравится мне, когда люди от заискивания переходят к наглому вызову.

– Сам не наделай, Марсик.

Я промолчал.

Светка поднялась с койки, зашла в угол и села на пол.

– Ладно, Марсик, поговорили – и хватит. Открывай.

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

– Сегодня прекрасная ночь, погуляем?

– Нам и здесь хорошо.

– Открывай.

В голосе Валерика послышалось нетерпение. Сейчас начнут ломать. Минут через пять. А пусть.

– Сегодня особый день, – уговаривал Валерик. – Ты про это знаешь.

– Про что я знаю?

Решил всё-таки тянуть время. А вдруг… Не знаю, что вдруг. Но облегчать им жизнь я не собирался.

– Марсик, про это все знают. С первого дня знают. Только признаться себе боятся. Ты спроси у Светланы, она тебе скажет.

– Вали отсюда, дурачок, – сказал я. – Пока я не разозлился.

Я пнул железный ящик, изобразил как бы ярость.

– Зачем весь этот гром? – усмехнулся Валерик. – Сопротивление только всё ухудшит. Вы попались, Марс. Отсюда некуда бежать, вы в ловушке. Даже в окно не выпрыгнуть…

Я рванул к окну, выглянул. Пустырь перед больницей был заполнен людьми. Они стояли и ждали. Луна светила им в спину, и в нашу сторону тянулись длинные тени.

– Убедился? – с ехидцей спросил Валерик. – Некуда бежать, некуда.

Некуда, это точно. Надо было бежать вчера с вечера, как только тут оказались. Угнать машину. Или автобус. Или… Уперлись бы в реку.

– Ты зря так беспокоишься, – сказал Валерик. – Тебе, Марсик, ничто не грозит, не переживай, ты нам не нужен. Нам Светлана нужна. Очень нужна.

Не сбежать. Никак. Стены толстые, в потолке люка нет, в полу нет, спрыгнуть… Внизу ждут.

– Светлана, она чудесная, ты же знаешь. Она и мне с первого раза понравилась. Я сразу понял, почему он выбрал именно её… Знаешь, я принёс целых трёх мишек, ей же нравятся мишки. Одного голубого, двух розовых. Света, тебе какие больше понравились?!

– Заткнись! – не выдержал я. – Заткнись!

– Я буду помнить тебя, Светка! Мы все будем тебя помнить!

– Замолчи!

– Не бойся, это не больно… наверное…

Он снова засмеялся, и я с трудом сдержал себя, чтобы не откинуть этот медицинский гроб, не вырвать дверь и не вцепиться этому гаду в горло.

– Ты только сиди спокойно, Марсик, не дёргайся, и всё будет ровненько. Правда, Столет?

Снова скрежещущий звук.

– Ровненькой будет твоя могила, – пообещал я.

Валерик самоуверенно расхохотался. И кто-то хрюкнул ещё, видимо, Столетов.

– Ой, Валер, извини, – сказал я. – У тебя никакой могилы не останется, только пепел. Я смешаю его с навозом…

– Ты боишься, – перебил Валерик. – Боишься, от этого все твои жалкие, ничего не стоящие угрозы. А ты, Светлана, не бойся. Уже можно не бояться, ты готова…

Это всё мне стало надоедать.

– Это судьба, Светлана, это судьба. Твоя судьба…

Я снова пнул шкаф.

– Так всегда было! – бешено шептал Валера за дверью. – Всегда-всегда, ещё при моём прадеде, ещё раньше, на старом месте. Раз в несколько лет…

Раз в несколько лет.

Он спит. А люди живут в его садах, счастливо и богато, строят дома и пашут поля. Но постепенно время берёт своё – и сады дряхлеют. Их жрёт тля, деревья кривятся и сохнут, и вместо сочных яблок рождается горечь и дичок. Поля зарастают, спорынья и древоточцы получают силу, портят посевы и портят кровь, ремесло остывает в руках, и нужен новый вздох, новая кровь. И тогда люди строят мост на другой берег, а он выбирает того, кто достоин по нему пройти. В этот раз он выбрал тебя, тебя, Светлана.

Я опять поглядел на Светку. Она сидела, забившись в угол, только смотрела бешеными от ужаса глазами.

– Но почему её? – спросил я.

– Никто не знает почему – ему виднее, – ответил Валерик. – На неё просыпались белые перья, и она их подняла. Но я думаю, она просто вкусненькая…

Он засмеялся.

– Он любит нежное мяско, – хихикал Валерик. – Он никогда не забирает старых, вонючих и жёстких, только молочных поросят, только мягоньких…

– Кто «он»?! – перебил я.

– Ты знаешь, кто он. Все знают, все. Только некоторые стараются убедить себя, что его нет. Но он есть. У нас про него знают все. И ты знаешь, только боишься сказать…

– Красноглазый старик.

– И так тоже, – хмыкнул Валерик. – Его видят по-разному, страж водопоя является стаду в разных обличьях…

Страж водопоя. Понятно. Неплохое название, что-что, а названия они придумывать умеют. Хранитель ключей, тёмный мастер, красный жнец, страж водопоя.

– Ладно, страж водопоя… – сказал я. – Пусть сторожит свой водопой, а мы со Светкой тут при чём?

Я понимал, что всё это глупо. Что глупо спорить с этим. Что-то спрашивать у него. Пытаться переубедить. Но спрашивал.

– Вы даже очень при чём. Вы – главные гости на этом празднике…

– Почему? – перебил я.

– Сами виноваты, – ответил Валерик весело. – Зачем сюда заехали?

Это точно. Сами виноваты. Во всех страданиях местных всегда виноваты те, кто приезжает к ним на «Лендровере». И это правда.

– Автотуристы… – презрительно сказал Валерик. – Изучают просторы родины. Болтаются туда-сюда, смотрят…

Понятно. Местные корячатся годами на подержанную «Ниву», а туристы наезжают на своих «Дефендерах» и глядят на местных, как на ходячий навоз. Обидно-с, кипит-с, гроздья гнева-с. А у каждого местного в сарае если не «Сайга», то бензопила точно, ненависть в почках набухших томится. А уж как она томится в печени!

– А вот у нас туристам очень рады, – сказал Валерик. – Очень. Знаешь, Марсик, обычно он выбирал здешних, своих, малосольных. Шесть лет назад соседку мою выбрал, я помню, она мороженое любила. Так весь город ей мороженое таскал, а я так шоколадное! А она сначала не понимала, думала, это ей за просто так, радовалась, скакала. А как поняла, так стала грустной-грустной…

Валерик снова расхохотался. Постучал в дверь. Тут-тук, тук-тук.

В этот момент я удержался с трудом.

– Плакала, – с удовольствием сказал Валерик. – Пряталась, убегала. И мороженое ей уже не нравилось.

– И никто не был против? – негромко спросил я. – А как же родители? Они… Они как?

– У неё сестра была старшая, – ответил через дверь Валерик. – У сестры этой пиелонефрит, одной ногой в могиле стояла, а папка с мамкой в ней души не чаяли. И выздоровела! Как новенькая сделалась, на лыжах бегает, никакой недостаточности. А как её отец коттеджи рубит?! Как бог, в очередь к нему за полгода записываются. По всей стране ездит. Каждый год в Испанию семьёй летают отдыхать, машину раз в три года меняют, всё по плану. А взамен старой девчонки новую народили – тоже мороженое любит, только уже дынное!

Валерик хохотал. И Столетов ухал, ему тоже, кажется, было смешно. А мне первый раз в жизни хотелось убить человека. Двух человеков. Может, больше. Вот взять и убить, с удовольствием, и никогда потом угрызений совести не испытывать. Потому что именно тогда я понял, что не все те люди, что умеют ходить на двух ногах и разговаривать.

– А какие в тот год урожаи были! – продолжал рассказывать Валерик. – Фермеры по всему району приподнялись, торговля пошла, льняной заводик подняли. И грибов понаросло, семь грибоварен открыли, прикинь? А рыба сама из воды выпрыгивала, да не какие-нибудь там ерши, а стерлядь. Стерлядь, ты понимаешь?! Он не жадный.

Нет. Не понимаю. Не буду я понимать. Я не про это. Я люблю книги про вампиров только в одном случае – когда им в конце отрубают голову, набивают рот чесноком, а меж рёбер вколачивают заточенную ножку от табуретки. И хорошо бы от гигантской табуретки. Я сталь понимаю. Сталь, соль, ультрафиолет.

– У нас почти никто не болеет, – продолжал Валерик. – А если заболевают, то ненадолго и сразу выздоравливают. Даже в зубах дырок нет, сами зарастают. И по тысяче народа в десять лет прибавляется! Где такое есть?!

– Сдохни, Валера, – ответил на это я. – Это будет твой лучший поступок в жизни. И входить сюда я тебе не советую.

– Ты не понимаешь, Марс, – хмыкнул Валерик. – Ты ничего не понимаешь, а вроде умный с виду. Все такие умные считают дурачками остальных, а на самом деле сами главные дураки и есть. Эх, Марс, мне не надо входить. Оглянись!

Я почувствовал, как поднялись у меня на голове волосы, обернулся резко. Ничего. Светка сидела в углу, смотрела на меня.

– Вот видишь! – веселился Валерик за дверью. – Ты уже мне веришь больше, чем собственной сестре. Мне надо верить, я всегда говорю правду. Но я люблю пошутить.

Кажется, он прав. Он не так глуп, как хотел показать с первой встречи.

Снова постучал, на этот раз громче, требовательнее и нетерпеливее.

– Кто-нибудь дома?! Поросятки, открывайте, пришёл большой злой волк!

Большой злой волк. Привет.

– Открой, Марс, иначе он разозлится! – шептал Валерик. – Хуже будет, он сердится, если не получает то, что хочет. Открой, Марсик!

Дверь дрогнула.

– Открой! – потребовал Валерик. – Открой, говорю! Он сожжёт весь город! Он уже делал так! Наш город сгорал дважды, и он сожжёт его ещё раз – если ему не дать то, что он хочет.

– Мне плевать на ваш город, – ответил я. – Пусть он сгорит сто десять раз!

– Ей всё равно не уйти, – сказал Валерик. – А ты ещё можешь спастись. Отдай её. Она не будет мучиться, не бойся…

– Пошёл…

Я сказал ему, куда идти.

– Зря. Зря, Марс, ты не понимаешь. Ведь не только нам хорошо будет, но и тебе. Он не жадный, Марс! Он исполняет желания…

Я ещё раз сказал, куда ему идти в одиночестве.

– У тебя же есть желание, я знаю, – не услышал меня Валера. – Заветное. Самое заветное! Самое-самое! Представь!

– Мое желание – чтоб ты сдох! – повторил я.

Тогда они стали ломать дверь. Дверь затрещала под ударами. Долго она, конечно, не продержится, дверь старая, крепкая, но против Столетова сможет выстоять разве что дверь банковского хранилища. Я попробовал сдвинуть в подкрепление к железному шкафу ещё кровать, но оказалось, что она привинчена к полу. Тумбочка. Тумбочка слишком лёгкая, не поможет.

– Он любит исполнять заветные желания, – продолжал между тем рассказывать Валера. – Это весело, ты увидишь, у людей такие смешные заветные желания… Но тут всё зависит от вкуса…

Он замолчал, то ли захлебнулся, то ли опять смеялся, забулькал, а отбулькавшись, продолжил:

– От вкуса того, кто ступает на… Обернись, Марс!

Но в этот раз я на это не повёлся.

Зря.

В голове у меня взорвалось. Что-то. Сразу повело в сторону. И темнота.

Очнулся я от боли в плече. Я открыл глаза и увидел, что левое моё запястье приковано к ножке кровати блестящим наручником. Сам я лежал на полу на спине, рука была неудобно вывернута. Перед глазами гудели серебряные звёздочки.

Светки в палате не было. Надо мной стоял Валерик с топориком.

– Зря ты мне не поверил, – сказал он. – Я почти никогда не вру. Иногда притворяюсь, но это так, для души.

Он подкинул топор, поймал, ухмыльнулся.

– Да не переживай ты, – подмигнул Валерик. – Он любит тех, кто не рыпается. Кто сам вроде как согласен. Такие повкусней. От таких он получает…

Валерик задумался.

– Моральное удовлетворение, – сформулировал он. – Да, именно так.

Я попытался пнуть его в колено, но гад ловко отпрыгнул в сторону, оскалился и поднял топор. Но я знал, что не ударит.

– Живи, Марсик, – Валерик опустил топор. – Мучайся. Не смог сберечь сестру. Весь в отца.

Я заорал и дёрнулся уже по-хорошему. Наручник впился мне в запястье и едва не порвал сухожилие, кожа задралась, и рука тут же заболела.

– Не расстраивайся, – вздохнул Валерик. – Всё равно ничего нельзя поделать. Так уж повелось, судьба.

Валерик ухмыльнулся своими хорошими белыми зубами.

Я снова дёрнулся.

Он ушёл, напевая что-то оптимистическое, будущий мастер топора.

Топоры больше не стучали, топоры перестали стучать.

Я заорал ещё. Голос мой через открытую дверь выпрыгнул в коридор и забился между стенами. В больнице никого не было, я знал это наверняка. И я знал, где они. У моста.

Наручник сидел плотно, впиваясь в сухожилия запястья; тот, кто его замыкал, знал в наручниках толк. При всём желании вывернуться из него я не мог. Спинка кровати, к которой я оказался прикован, представляла согнутую трубу с приваренными поперечинами. Даже если мне удастся эти поперечины как-то выбить, то разорвать трубу не получится. Нужен длинный и прочный рычаг, а его у меня нет. Так что отцепиться никак.

Сломать наручники.

В фильмах я часто видел, как арестованные умельцы открывали наручники с помощью согнутой скрепки, с помощью булавки, подручными средствами. Я обыскал карманы, но ни одного подручного средства, подошедшего бы для открывания наручников, не обнаружил. Ни заколки, ни проволочки.

Забавно.

В некоторых фильмах люди, попавшие в такие ситуации, отпиливают руки или ноги. Или отгрызают руки или ноги.

Если бы у меня было часов десять, я бы попробовал выбить поперечины трубы и оторвать спинку от кровати. Конечно, ходить со спинкой глупо, но…

Времени нет.

Валерик придумал идеальную ловушку. Или его мать, что вернее. Интересно, почему Столетов просто меня не грохнул? Вот о чём я думал. А ещё я думал, что случится дальше. Как утром придёт довольная Юлия Владимировна, сделает вид, что ничего не произошло. Я спрошу – где Светка, а Юлия Владимировна загадочно улыбнётся.

А может, вообще никто не придёт, может, они меня здесь оставят. А что? В больнице ведь никто не лежит, так что в том, чтобы меня оставить здесь навсегда, никаких проблем. Закроют дверь, кирпичом заложат, лет через десять я вполне себе мумифицируюсь. Свидетели им не нужны. Были Светка и Марсик, и нет. Исчезли. Растворились. Зато у Юлии Владимировны появилась новая внедорожная, но очень блестящая белая машинка. И убивать не надо – сам помру, Столетова можно не нагружать.

Да, утром придёт дежурная по этажу, соберёт мишек лопатой в чёрный пластиковый мешок, и в кладовку, в компанию к поездам.

Ночь красноглазого продолжалась.

Глава XIII

Ночь огня

Красные. Выпученные красные глаза.

Я был всегда, сказал он. И буду всегда.

Я был всегда и буду всегда, во веки и присно, и до скончания времён. И река будет течь, и бараны будут приходить к реке на водопой. А я буду ждать их. В утреннем тумане, и в вечерних сумерках, и при свете, в зной, и в вёдро, и в стынь. Я умею ждать, как никто под этим про́клятым солнцем. Как никто. Я слишком долго пас вас, я слишком хорошо вас знаю.

Я слишком хорошо знаю своё стадо. Вы боитесь долгих ночей и сбиваетесь в кучу, теплее и не так страшно. Кто пожирнее, тот держится в серёдке, там, где трудно достать, у них крепче рога и толще шкура, он надеется, что это защитит. А те, кто послабее, те ближе к тьме и к лесу; они дрожат и мочатся от страха, ещё не заслышав моих шагов.

Они боятся и ждут меня покорно, и, когда я приближаюсь к ним, они не смеют бежать, нет, не смеют. Ведь я могу разгневаться и забрать не одного для моего голода, а многих для моего сердца. И когда я иду среди своего стада, в запахе ночного липкого страха я слышу всегда лишь одно: «Только не меня, только не меня, только не меня!» Вы боитесь даже бежать. Вы отворачиваетесь, когда я выбираю. Вы затыкаете уши, чтобы не слышать песню моих зубов и визг живого мяса. И всегда найдется тот, кто подтолкнёт ко мне вместо себя другого, всегда будет тот, кто скажет «он за меня». Такими вы были всегда и такими будете. Ведь я вырастил вас.

Я вырастил вас послушными и воспитанными, и это так, ни овен, ни телец не должен сопротивляться жребию своему. А если кто хочет иначе, то его затаптывают свои же, те, у кого покрепче рога. Ведь пастух должен быть сыт, только…

…сытый, он хочет спать.

Я очнулся.

Луна, от ламп в стороны скелетные тени, тихо и тепло. Рука только немного подраспухла, но это ерунда, мелочь. Пилить руку не буду, нечем. Перегрызать тоже. Хотя…

Я вдруг понял, что если отгрызть всего лишь большой палец, то вывернуть ладонь из наручника реально. Правда, я сильно сомневался, что у меня это получится. На всякий случай попробовал, так, куснул немного палец у основания. Укусил не до крови, но получилось больно, понял, что не смогу. Через пару дней, пожалуй. Надо хорошенечко впасть в отчаянье и тогда…

В коридоре послышались шаги. Кто-то медленно хромал по коридору в сторону моей палаты со слоником. И что-то волочил по полу с железным лязгающим звуком. Я сразу узнал этот звук – такой получается от волочения по кафельному полу пожарного топора. Того самого, с длинной красной ручкой, канадского.

Столетов. Вернулся. Они всё-таки отправили ко мне Столетова. Ладно, сами напросились…

Дверь скрипнула, и в палату вошёл Лисин.

Я почему-то не испугался. Не знаю уж почему.

Лисин был одет в камуфляжную форму и вооружён здоровенными пневматическими ножницами оранжевого цвета. На шее у него блестело тяжёлое ружьё, диковинное ружьё, я раньше таких и не видел. Трёхстволка.

– Привет, – сказал Лисин.

Он кинул ножницы на кровать, установил ружьё к стене и сел рядом со мной.

– Привет, – сказал я.

– Как дела? – глупо спросил Лисин.

– Паршиво, – ответил я.

– Знаю, что паршиво. Но ничего, мы это исправим. Давно пора тут всё исправить.

– Как?

– Исправим, пришло время исправить…

Лисин посмотрел на мою руку, прикованную к кровати.

– Так и знал, – сказал он. – Юлечка…

– Что? – не понял я.

– Видел её два часа назад, – пояснил Лисин. – Чехол для наручников расстегнут, наручников нет. Юлия Владимировна, ай да Юлечка…

– А она кто?

Лисин поморщился.

– Она… Она как бы… Это у них семейное. Видишь ли, ее прапрапрадедушка…

Я звякнул браслетом.

– Ах да, – кивнул Лисин. – Забыл, сейчас исправлю…

Он поднялся на ноги, взял ножницы и начал с ними колдовать. Затем занялся наручниками. Я думал, что Лисин будет перекусывать цепочку, но получилось по-другому, Лисин взялся ножницами за дужку наручников, ножницы зашипели и перекусили дужку, рука освободилась.

– Пневматический болторез, – прокомментировал Лисин. – Незаменимая вещь, рельсу можно перекусить. От узкоколейки.

Лисин отбросил болторез в сторону. А я бы не отбрасывал, знатная штука. Я потёр запястье.

– Когда-то предки Юлии Владимировны приняли печать, – сказал Лисин.

– Кого печать?

– Да, есть тут у нас один… – Лисин поёжился. – Ты, наверное, сам уже догадался. Давным-давно, еще в восемнадцатом веке, два брата бежали с Невьянских заводов… слыхал про такие?

– Ну да, слыхал. Это на Урале. Там Каменная Девка всем заведует.

– Точно, – улыбнулся Лисин. – Так вот, из Невьянских заводов бежали два брата. Шли они не по дорогам – чтобы не поймали, а лесом. Хотели на север уйти, да замутило их, видимо, и вышли они к Белой Косе, у самого холма вышли. Место тут глухое было, вот и решили братья поставить на берегу заимку да и пожить годков пять, обсмотреться, что да как. Стали лес валить да избу ставить. Тут и началось…

Я слушал.

Тут и началось. То бревно сорвётся – и на ногу, то пила лопнет и руку рассечёт, то топор потеряется, то сгниют углы в одну ночь. Как ни пытались братья, а избушку выставить так и не смогли. Собрались они уходить из этих мест, последнюю ночь ночевали, сидели у костра, думали, дальше куда подаваться. И тут из леса к ним вышел старичок.

Старичок смородину не стал пить, посмотрел на братьев и сказал, значит, что научит умению плотницкому, избы ставить, мосты, остроги, да хоть что. И удача будет и в ремесле, и в жизни, и достаток, и долголетие, и жена-красавица. Только вот надо сделать вот что. Пусть один брат убьёт другого, разрубит его на части и отнесёт в лес, положит на тёплый камень. И кто первый убьёт брата своего, тому и прибытки все. Рассердились братья, прогнали старика прочь и спать легли.

Но один брат проснулся раньше, посмотрел он на своего спящего брата и подумал, что надоело ему по земле скитаться, надо и на месте определяться. А ещё подумал, что если не он убьёт брата, то брат точно убьёт его. Взял он топор и сделал так, как старичок велел.

И так все и случилось – стал брат отличным плотником. И дом поставил, и женился, и стал мосты строить, и жить-поживать. Скоро вокруг его дома завязался городок, и люди в нём жили богатые и вольные. Всё у них хорошо было, до ста лет жили, скотина плодилась, и ореховые сосны даже росли. Вот только иногда, не часто, когда раз в семь лет, а если годы холодные, то и в десять, надо было кормить Того, кто живёт в лесу. Он сам указывал, кого следует выбрать, у дверей его находили мёртвую белую птицу. А потом… Потом оставалось только построить мост, оставалось только проводить счастливчика к тёплому камню… Оставалось ждать. А Юлия Владимировна… Тот, кто убил брата своего у подножия холма, был как раз её прапрапра, такие вот дела. Сама же Юлия Владимировна чтит заветы предков, этого у неё не отнять.

Ну да, подумал я, ну да. Мещерские мещане выращивают в городских прудах краснопёрого дьявола, он производит им яловые сапоги-скороходы и бесконечное толокно, взамен немного пьёт их души. Салтыков-Щедрин тоже что-то подозревал, Гоголь был крут.

– А кто был старичок-то? – спросил я. – Непонятно что-то, страж водопоя… На кого похож этот страж водопоя? По-настоящему?

Лисин не ответил.

– Ты готов? – спросил он.

– Да.

– Тогда пойдём.

Лисин снова повесил на шею трёхстволку, похлопал по блестящим стволам.

– Хорошая вещь, – сказал он. – Пули сами в цель собираются. Я в Африке с ним на львов охотился. А можно и на слона. Львы удивительно мерзко воняют, я потом не мог с себя этот запах смыть, а только рядом постоял… Гнилым мясом. Ненавижу этот запах. Эту мерзкую вонь ничем не перебить, мы провоняли с ног до головы…

– Мы на площадь идём? – перебил я.

– Сами в этом виноваты, город провонял… Да, конечно, на площадь.

– Там все соберутся?

– Да, все, – подтвердил Лисин. – Весь город. Весь…

– А есть те, кто против? – спросил я.

– Наверное, – ответил Лисин. – Но они тоже приходят к мосту.

– Почему?

– Потому что боятся. Потому что против всегда сложнее. Потому что всё равно тех, кто «за», больше, – так чего же терять возможности… – Помолчал немного и добавил: – Всем хочется быть здоровыми и жить долго, – сказал он. – Всем.

– А вы? – спросил я. – Как вы?

Лисин не ответил.

Мы вышли из палаты. Тут Лисин разозлился немного и стал топтать мишек, я даже заподозрил, что он опять пьян.

Потом спустились на первый этаж. Тут было спокойно, мирно пахло едой и сном, хотя свет не горел, только луна через старинные высокие стёкла. Само собой, дежурной никакой не нашлось.

– Жаль, – сказал Лисин.

– Что жаль?

– Жаль, что дом крепкий. Долго простоит.

Лисин плюнул под ноги.

– Ну ладно, придётся отложить.

Мы вышли на воздух.

Луна набралась силы и светила, как ночное солнце, солнце тех, кто спит днём, солнце мёртвых. Я думал, сегодняшняя луна другой будет, страшное блюдо, с кровавой заединой по краю, а она обычная, как всегда, луна.

Город лежал перед нами, и в нём не светилось ни одного окна, только чёрные крыши и чёрные тени, и непонятно уже, где тени, а где нет. Холмы молчали.

– Не думал, что будет так светло, – сказал Лисин. – Неожиданно.

– Это помешает?

– Наоборот, поможет. Пора.

И он двинулся к площади. А я за ним. Свет очень удачно падал на дорогу, и я заметил неприятную штуку – по обеим сторонам дороги сидели эти чёртовы мишки. Плюшевые.

Ну и чёрт с ними.

– У меня трое детей было, – рассказывал Лисин, пока мы шагали. – Все пацаны, всё нормально, мальчишки весёлые. Жили себе жили, я магазинчик крепёжный держал, «Цепь и болт» назывался, жена в школе работала, жили себе жили… А потом… Сам знаешь…

– Белая ворона, – сказал я. – Или голубь.

– У нас кошка, – помотал головой Лисин. – Белая кошка с голубыми глазами. Я такой в городе никогда не встречал. Когда я увидел её в ту ночь под окном…

Лисин потёр лоб.

– Она сдохла, и глаза её посинели ещё сильнее. Знаешь, когда кто-нибудь умирает, у них глаза мутнеют, а у неё – наоборот, как хрусталь горный посинели, не выцвели совсем. Я её в мешок сунул – и сжёг в котле в бане, думал, не заметят. Но они заметили.

Лисин усмехнулся.

– Они заметили, тут все всё замечают, все всё знают, каждую твою минуту… Кроме сегодня. Сегодня они слишком заняты, сегодня они кипят своим предвкушением, каждый думает, что перепадёт ему…

Лисин снова плюнул.

– Сегодня все слишком заняты, нас не заметят, – заверил он. – А если и заметят… плевать… Я сжёг эту проклятую кошку до восхода солнца, но они заметили. Заметили. И на следующее утро я нашёл у дверей своего дома краски.

Лисин всхлипнул.

– Мой младший сын очень хорошо рисовал, – сказал он. – Он разные картины рисовал, смешные такие, всякие. А мне больше всего нравились рыбы. Пучеглазые рыбы. И моей жене рыбы нравились, но он не только рыб рисовал…

Я вспомнил рисунки в особняке Лисина. Пучеглазых разноцветных рыб.

– Мой сын весь месяц рисовал, а они таскали ему кисти и краски…

Лисин остановился и замолчал. Он снял с плеча ружьё, сломал его пополам и начал заряжать тусклыми латунными патронами. Калибр внушительный, отметил я. И в самом деле слонобой. Патроны как у противотанкового ружья почти, не патроны, а снаряды маленькие. Серьёзные такие.

– Когда на тебя несётся лев, лучше всегда иметь запасной патрон, – сказал Лисин. – Львы омерзительно воняют, что живые, что дохлые, я уже говорил. Моя жена поседела, а я почти не спал…

Лисин щёлкнул замком ружья и посмотрел на меня.

– Знаешь, я ждал, когда всё кончится. Я пил и ждал, пил и ждал. И ненавидел. А моя жена уехала в отпуск, чтобы не видеть. Потом топоры застучали, а я не знал, куда деваться… И топоры стучали и стучали, день за днём, день за днём…

Я почувствовал, как у меня шевельнулись волосы.

– Надо было что-то делать, – сказал Лисин. – Хотя бы бежать. Хотя бы попробовать, вот ты попробовал. Но я только смотрел. Как заворожённый. Как кролик перед удавом.

Лисин хлопнул себя по щеке.

– Кролик, он ведь тоже всё понимает, а шагнуть никуда не может, такое у него назначение. Моя жена так и не вернулась из отпуска. Я хотел поехать за ней, но не поехал.

– Почему? – зачем-то спросил я.

– Она там повесилась, – сказал Лисин. – Я денег выслал, её хорошо похоронили, по-человечески. Зачем было ехать?

Тут я не нашёлся, что сказать. Мы спускались по пустой улице Вопленко к площади.

– Я – мразь, – сказал Лисин. – Я – мразь – и попаду в ад, я в этом ничуть не сомневаюсь. Но я что-то устал…

Лисин остановился и перевесил ружьё на плечо. На улице было удивительно светло, точно на самом деле солнце. Луна необычайно яркая и жёлтая, настолько, что вокруг неё светился космос, отчего казалось, что в космосе не пустота, а воздух. Небо чистое и звёздное, тени… тени, как полагается, резкие, от деревьев – и все поперёк дороги, мы с Лисиным шагали словно по зебре.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Она ещё жива, не переживай.

– Вы уверены? – спросил я.

– Конечно, – кивнул Лисин. – Мост только-только достроили. Топоры замолкли этой ночью.

– Он перейдёт в город по мосту? – спросил я.

– Нет, ему не надо переходить, – ответил Лисин. – Он всегда здесь. Иногда больше, иногда меньше, но здесь. Мост – это приглашение. К трапезе. Это знак, что мы готовы, что мы ждём… Он никогда не нападает сам, он лишь разевает пасть. И ждёт, пока в неё подтолкнут ягнёнка.

Лисин хлюпнул соплями.

– Я ненавижу мосты. – Лисин вытер лоб платком, тем самым, что дала ему Светка. – Ненавижу… Знаешь, эта кошка сгорела, а на следующий день в доме запах появился… – У Лисина от отвращения дёрнулся нос. – Дохлого льва. Он распространился по дому от первого этажа до чердака, и я ничем не мог его вытравить, ничем! – почти выкрикнул Лисин. – Он до сих пор там, до сих пор. Он въелся в стены, въелся в пол. Я не мог больше жить с этой вонью, она у меня в горле стоит…

Я его понимал. Воняло у него в доме действительно ужасно, не во всём доме, но в подвале точно. Насчёт дохлого льва сказать не могу, но мертвечиной смердело точно.

– Надоело, – сказал Лисин. – Тошнит. Ненавижу всех. Себя ненавижу, их ненавижу, город ненавижу этот паршивый… Мы тут все замазаны, все, поголовно, у каждого на лбу зелёнкой…

– Кто он? – спросил я. – Или оно?

– Оно… – Лисин погладил стволы. – Оно – это очень точно… Я не знаю наверняка. Я боялся узнать, не хотел узнавать. Я забыл. То есть попытался забыть…

Понятно.

– Юлия предпочитает называть его «страж водопоя». А директор электросетей – рыбаком. Начальник пожарной охраны зовёт его хозяином моста. Потому что он сидит на берегу и ждёт прохожего. Путника. Кого-то со сломанной ногой…

При чём тут поломанная нога, я так и не понял.

– Светлана… она увидела его лучше всех, – сказал Лисин. – Красноглазая тварь, я теперь понимаю. Он привереда, выбирает самых… Самых. Гошка очень хорошо рисовал, мы думали, из него получится настоящий художник…

Лисин скрипнул зубами.

– Они дарили ему краски и альбомы, а он никак не мог понять – почему. Он радовался и рисовал. Весь последний месяц он рисовал!

Я хотел сказать, что Гошка был неплохим художником, то есть хорошим, отличным, но не сказал.

Мы спустились примерно до середины холма, Лисин опять остановился. Я думал, мы двинемся сразу на площадь, но Лисин свернул в одну из боковых улочек. Это была даже не улочка, а проход между заборами и дворами, узкое деревянное ущелье, мы виляли по нему. Упёрлись в сетку-рабицу, Лисин отогнул её и пролез в дыру. Я за ним. Мы пробежали вдоль бревенчатого сарая и вошли в гаражную дверь.

Внутри гаража было темно, Лисин зажёг керосиновый фонарь.

– Света не будет, – сказал он. – В этот день всегда авария на подстанции – как всегда. Но нам и не надо, обойдёмся без света. Пойдём посмотрим, нам надо подняться на чердак.

С мансарды лисинского особняка открывался вид на площадь и на мост. Люди со всего городка сходились к площади. Молча, шагая небольшими группками, не глядя друг на друга, глядя лишь себе под ноги. Они собирались к мосту. Мужчины, женщины, старики и дети стояли вдоль реки. Как тени.

– Собираются, – прошептал Лисин. – Ну, собирайтесь, собирайтесь, норушки… Молчите. Молчите, вам остаётся только молчать, молчащие Холмы, самый счастливый город в мире…

Лисин сжал кулаки.

– Что мы всё-таки будем делать? – спросил я. – Как…

– Не беспокойся, – перебил меня Лисин. – Я знаю их, они не сделают в сторону и шага, они будут только наблюдать и молчать… Слушай меня…

Лисин подошёл к старинному сундуку, стоявшему посреди мансарды, открыл замок, откинул крышку.

– Мы вытащим твою сестру. – Лисин достал из сундука зелёную трубу длиной метра в полтора. – Вытащим, не переживай, вытащим… Подойди.

Я подошёл.

– Держи, – Лисин сунул мне в руки трубу. – Не урони только.

«РПО-А», – прочитал я на боку. Базука, что ли?

– Мохнатый шмель на душистый хмель… – хихикнул Лисин. – Скоро этот проклятый город выпьет свою чашу…

Труба оказалась и вправду тяжёлой, я нашёл ремешок и повесил через плечо. Лисин достал из сундука ещё одну трубу, точно такую же.

– Они захлебнутся своей грязью, они в ней утонут. – Лисин достал из сундука обрез двустволки. – Я буду смотреть, я давно этого ждал, слишком давно…

Лисин зарядил обрез и протянул его мне.

Я не стал спрашивать зачем, просто взял. Я в жизни не стрелял даже из воздушки, но почему-то не сомневался, что из обреза у меня получится. Очень получится. Наверняка это несложно: наставил – нажал, спинки отлетели.

– Ты ничего не делай, – сказал Лисин. – Я сам всё. Ты смотри и, если что, подстраховывай. Всё обойдётся, не переживай.

– А я не переживаю.

– Береги эту штуку, – указал Лисин на трубу. – Она нам очень пригодится.

– Понятно.

Мы спустились со второго этажа, снова оказались в гараже. Лисин снял со стены маскировочный рыболовный плащ с капюшоном, отдал его мне. Я надел. Сам Лисин переоделся в синий рабочий комбинезон и напялил на голову жёлтую каску, отчего приобрёл несерьёзный вид, стал похож на пузатого работника шиномонтажа или на строителя, а вовсе не лесопромышленника.

Я надвинул капюшон пониже на глаза, засунул обрез под ремень, трубу закинул за спину.

Вышли мы через лужайку перед домом. Здесь ещё стояли игровые автоматы, по траве перекатывались воздушные шары, в лунном свете казавшиеся чёрными, были разбросаны стулья, натянутые над лужайкой бумажные гирлянлы просели. Я неосторожно наступил на какую-то пищалку, она крикнула.

Лисин отворил калитку, и мы оказались на площади. Нашего появления не заметил никто, люди стояли и смотрели на мост. Почти все были в таких же камуфляжных плащах с капюшонами или в охотничьих комбинезонах, в рыбачьих шляпах. А некоторые в масках. В чёрных вязаных балаклавах. С шарфами, замотанными вокруг лица. В чёрных очках. В кепках, надвинутых на глаза. В медицинских повязках. В зелёных дождевиках. В мотоциклетных шлемах. В лыжных шапочках. А другие, напротив, в своей обычной одежде, с открытыми лицами, на которых явно читался вызов и одновременно страх. Там были и дети. Подростки, и детсадовского возраста, и маленькие, которых родители держали в колясках или на руках. Весь город.

Лисин пробирался через пришедших, я держался за ним. Я думал, что Лисин будет беречься, но он шагал нагло и широко, задевая попадавшихся на пути. Никто не возмущался, сторонились только.

Светка. Она стояла у начала моста и смотрела на другой берег. Рядом с ней темнела Юлия Владимировна. Я предполагал, что она по торжественности наденет что-нибудь более подходящее, клобук чёрный, или что там полагается в таких случаях. Но она была совершенно в обычном своём наряде, в полицейской форме, в пилотке. Ещё несколько человек рядом, и тоже в обычной одежде.

Светка, кажется, была не в себе. Стояла, сильно ссутулившись, волосы растрёпаны, глаз за ними не видно совсем. А Юлия Владимировна выглядела довольной. Такими довольными бывают люди, которые хорошо выполнили свою работу и вот-вот должны за это получить достойную награду.

«Пир». Именно он должен был вот-вот начаться.

Мы с Лисиным перешли площадь и остановились чуть в стороне от толпы, у ворот другого особняка, мало чем особняку Лисина уступающего, из бруса только, а не из оцилиндрованных брёвен; я стал разбираться в лесоматериалах, подумал я с отвращением.

Люди стояли и смотрели на мост и на Светку. Они стояли как бы каждый сам по себе, но при этом непонятным образом чувствовалось, что они вместе. Связаны друг с другом.

И я даже понял, чем они связаны.

Страхом.

Жадностью.

Отвращением к себе.

Уверенностью в том, что пройдёт ночь, наступит утро, и они забудут. Если не на это утро, так на другое. Послезавтра точно забудут.

Но не забудут.

Я устроился на выгнутом мостике через дренажную канаву. Рядом со мной никого не было, в канаве блестела вода, метрах в трёх росла липа. Хорошее местечко, смотрел поверх голов, но Светку не видел.

– Тут и стой, – сказал Лисин. – Если что… Хватай сестру и беги вверх по дороге, там машина. За рулём Михаил будет, он вывезет. Понял?

– Понял.

– Дай трубу.

Лисин забрал у меня трубу, закинул за спину, к другой.

– Повторяю – стой тут и ничего не делай, – сказал он. – Никуда не уходи, иначе не выберемся… Они немного одуреют, но могут и очухаться, конечно…

Юлия Владимировна чуть наклонилась и стала что-то шептать Светке. Светка кивнула и направилась к мосту. Она шагала медленно, неширокими неуверенными шагами, но всё же шагала.

Обряд. Жертва восходит на мост и этим приглашает чудовище. Потом жертву, скорее всего, отводят в ту хижину и оставляют на камне. И уже туда является страж водопоя. Как я ненавижу все эти самодельные культы…

Я дернулся, но Лисин поймал меня за плечо.

– Стой, – сказал он. – Не так. Я сам. Ты – на всякий случай. Если вдруг что не получится… Всё получится. Подержи.

На этот раз Лисин вручил мне трёхстволку. Она, как я и ожидал, оказалась тяжёлой и настоящей.

– Время не ждёт, – сказал Лисин. – Время не ждёт…

Он достал из-за спины трубу, положил её на плечо и стал целиться.

Гранатомёт всё-таки, подумал я. Или огнемёт, не знаю, как эти штуки называются. Лисин направил оружие на мост, а я подумал – где он его добыл, интересно? Это не пистолет, даже не автомат, а настоящая базука. С другой стороны, Лисин местный олигарх; наверное, при его доходах можно и зенитную ракету купить.

А как быстро всё происходит… Недавно ещё сидел прикованный, и вот уже так. Раз-два.

И только я про это подумал, как Лисин нажал на спусковой крючок своей машинки.

Хлопнуло.

К мосту протянулось хорошо видимое ночью белое острие.

Заряд ударил в мост под брюхо. Грохнуло. Толкнуло довольно ощутимо; те, что стояли ближе к реке, попадали, с остальных сорвало шапки и капюшоны. Ночью взрыв выглядел особенно оранжево, так, словно лопнул переполненный напалмом апельсин. Огонь расплескался бешеным облаком, часть моста подлетела на воздух, как от пинка разъярённого великана, подлетела и рассыпалась в палки и щепки.

Светку и Юлию Владимировну отбросило, они покатились по земле.

Люди выдохнули. Те, что остались стоять. Площадь замерла в оцепенении. И в тишине. В этой тишине по воде расплывалась огненная лавина и валились горящие брёвна и доски. На берег выплеснулась горящая волна, сухая трава загорелась, огонь пополз по берегу вверх.

Лисин уронил трубу. В глазах его плясал безумный восторг.

Закричала Юлия Владимировна. Она поднялась на ноги и теперь орала, держась за голову и глядя на мост. Она даже не орала, а ревела, как носорог.

Хотя, может, это и не она ревела.

Моста больше не было. Выстрел попал в ту часть, что была ближе к противоположному берегу, и снёс её совсем, разметал и вырвал с корнем. На нашей стороне мост сохранился лучше, только вздыбился горбом и уже вовсю разгорался. По течению поплыли горящие пятна. На другом берегу, куда убралась большая часть обломков, принимались сосны.

Светка лежала. На ноги она так и не поднялась.

Лисин взял у меня слонобой и направился к Светке.

Пока местные оставались в оцепенении, Светку надо было спасать. Ай да Лисин! Ай да олигарх! Нет, я рассчитывал на бой, но не рассчитывал, что он будет вестись с помощью настолько мощных средств. Лисин подготовился, Лисин…

– Выбрался, значит, – злобно сказали у меня за спиной. – Смотри, какой ловчила! Ну, так я тебе сейчас половчу…

Я оглянулся. Валерик. Стоял, поигрывая ножичком, пуская его между пальцами и из руки в руку, как быструю серебристую уклейку. Умелец.

Он хотел ещё что-то сказать, этот умелец и хитрец, но я не стал слушать его, мне неинтересно было. Я сунул руку под плащ, нащупал обрез и резко, как саблей, хлестнул Валерика по лицу стволами.

Получилось как в кино. Голова Валерика мотнулась, нос хрустнул, хорошие белые зубы брызнули в стороны, Валерик рухнул в канаву, скатился на дно и не поднялся уже. Думаю, нос. И челюсть. Во всяком случае, я очень на это рассчитывал, что переломы у него будут тяжёлые.

Хорошо.

Теперь Столетова бы не пропустить, его так не остановить, в него придётся стрелять.

Лисин подошел к Светке, поднял её. Светка была цела, на ногах держалась. Лисин схватил её за руку и повёл в сторону от берега.

На пути Лисина и Светки возник Столетов. Столетов стоял в обезьяньей позе, свесив руки почти до земли и перекатываясь с ноги на ногу. Он был вооружён топорами, не лесорубовскими, а туристическими, небольшими, на коротких рукоятях. Как томагавки. Я был слишком далеко, из обреза не попасть, как бы ни хотел. Я начал продвигаться к ним, к Лисину и Светке, но Столетов уже метнул топор. Это было настолько резко и сильно, что я этого опять не заметил, только луна успела мазнуть жёлтым бликом по лезвию.

Но Лисин в топориной работе был, кажется, тоже мастер. Он уклонился. Всего несколько сантиметров, и топор не попал ему в лоб, не расколол голову. Чиркнул по уху, сбил с головы каску. Всего лишь. Брызнула кровь.

Любой нормальный человек схватился бы за отрубленное ухо и упал, но Лисин, да, знал толк в топорином деле. Он вскинул ружьё.

Столетов уже размахивался левой.

Лисин выстрелил.

И левая рука лесоруба исчезла, снесённая слонобойной пулей. Столетов не успел ничего понять, он продолжил бросок, и размахнулся, и сделал метательное движение… Столетов увидел отстреленную руку и замер. Не заорал.

Собравшийся на площади народ опомнился и начал лениво расходиться.

Столетов посмотрел на обрубок руки и тоже пошёл.

Я думал, что Лисин его не оставит и догонит второй слонобойной пулей, но Лисин сделал по-другому. В устье одной из примыкавших к площади улиц стоял жёлтый автобус, Лисин прицелился и выстрелил в него.

Убил.

Да, именно убил. Пуля попала в двигатель, пробила его, пробила салон. Автобус дёрнулся, косо ударил пар из радиатора, автобус как-то просел и загорелся, и с запозданием в несколько секунд лопнуло и вывалилось лобовое стекло.

Люди расходились молча. Только Юлия Владимировна рыдала, и рычала, и клокотала, бегала вокруг нас, не решаясь, однако, подступиться. И орала.

– Ладно, – сказал Лисин. – Ладно, сейчас всё будет…

Он опустил ружьё себе под ноги и достал из-за спины второй огнемёт.

Лисин смеялся. От души, от чистого сердца, легко смеялся. Лицо заливала кровь из отрубленного уха.

Он положил огнемёт на плечо и повернулся в сторону своего дома. Я не успел понять.

Выстрел влетел в окно.

Дом взорвался гораздо сильнее и гораздо красивее. Окна вынесло изнутри огненным ветром, брёвна стен подпрыгнули, и через них тоже выплеснулся огонь. И тут взлетела крыша, её вышибло вверх кипящим столбом, крыша перевернулась и рухнула в огонь. Стены разошлись, пламя, освободившееся внутри коттеджа, залило площадку.

И почти сразу взорвалось ещё. Мощнее. Видимо, газовые баллоны, хранившиеся в подвале. Или газгольдер. Весь огонь, горящие брёвна, плавящаяся черепица, куски пламени разлетелись по округе. Над тем местом, где был дом Лисина, повис клубящийся огненно-дымный гриб, он качнулся к реке и почти сразу же в обратную сторону, разделился на две части и пролился огнём на оказавшиеся под ним дома. По площади хлестнули мелкие обломки, плащ защитил меня, Светку зацепило, на правом плече разорвало куртку. Лисин устоял.

Пожары начались почти сразу, если на другом берегу загорался лес, то здесь занимались дома.

– Бегите! – крикнул Лисин. – Бегите! Спасайтесь, проклятые! Этой ночью в этот город сойдёт гнев! Только в этот раз это будет не его гнев, а мой! Мой!

Лисин захохотал. Он поднял ружьё и выстрелил из третьего ствола. В небо взвилась зелёная ракета.

Я подбежал к ним и поглядел на Светку.

Она улыбалась. И я улыбнулся ей.

– Ну что? – спросил я.

– Кажется, получилось, – сказала Светка.

– Мне тоже так кажется.

– Пойдёмте!

Лисин схватил нас за руки и поволок куда-то в проулки. В одном из них курлыкал дизелем мощный американский пикап, за рулём сидел парень, сильно похожий на самого Лисина, видимо, сын.

– Это Михаил, – представил Лисин. – А Петька у переправы, понтоны наводит. Ну что? Садитесь!

Мы забрались в машину, и Михаил сразу надавил на газ. Водил он лихо и агрессивно, нас мотало по тёмным улицам, подкидывало на ухабах, трясло на грейдере. Через пять минут мы были уже за городом.

– Как? – спросил Михаил.

– Нормально! – ответил Лисин. – Лучше не бывает! Красота!

Он достал из кармана комбинезона фляжку, вытянул зубами пробку, хотел выпить.

– А пить вам больше не стоит, – сказала Светка.

– Да?

– Да. Не стоит. Надо поберечь здоровье.

– Для чего? – не понял Лисин.

– Впереди у вас ещё много дел, – сказала Светка.

– Да какие у меня впереди…

– Впереди у вас много очень важных дел, – с нажимом повторила Светка.

Лисин почесал себя по щеке.

– Впереди у меня много важных дел, – произнёс Лисин.

Он заткнул пробкой фляжку, опустил стекло и вышвырнул фляжку из машины.

Михаил одобрительно кивнул.

– Впереди у меня много важных дел, – сказал Лисин уже утвердительно.

– Не шевелитесь-ка! – приказала Светка. – Я сейчас…

Светка протянула руку и коснулась круглой раны, оставшейся на месте лисинского уха. Кровь вспузырилась и засохла, и больше не текла.

– Щекотно… – улыбнулся Лисин.

Я ухмыльнулся. Светка могла бы чуть подождать, а то так сразу. Ладно, ей простительно. Она вон сколько дней терпела, все руки расчесала. Так что пусть немного побалуется.

Михаил прибавил скорость. Мы пролетели мимо крайних городских домов, и мимо сараев, мимо стелы с гербом, и мимо сожжённых чёрных полей и выехали на высокий речной берег, с которого просматривались Холмы. Машину затрясло слегка, Михаил затормозил, выглянул. Пробило колесо. Лисин перезарядил ружьё, а я на всякий случай проверил обрез.

Лисины вышли из машины и принялись менять колесо, мы со Светкой остались в салоне.

Я поглядел на Светку.

– В конце концов, это может быть гвоздь, – сказала она. – На дорогах полным-полно гвоздей.

Может, и гвоздь, не стал спорить. Но на всякий случай обрез переложил под руку. Светка усмехнулась.

– Марсик, ты меня удивляешь, – сказала она. – Ты же верил в сталь и соль, с каких это пор ты вдруг поверил в порох?

– Это, оказывается, очень удобно, – ответил я. – Патроны легко снарядить солью и стальными шариками.

– Деградируешь, Марсик, – усмехнулась Светка. – Впрочем, я так и знала, что ты рано или поздно скатишься до огнестрела.

– Мир не стоит на месте, – заметил я. – Всё меняется, всё течет. Если ты заметила, огнемёт тоже вполне себе… Знаменитая штука.

– Если бы тебя слышала мама, она бы померла от позора, – вздохнула Светка.

– Мама у нас широких взглядов, – сказал я. – Ничего она бы не померла. А «Шмель» забавная игрушка, надо достать.

– Марсик, «Шмель» – это позор.

– «Шмель» – это эффективно. Сама посмотри.

Я кивнул на город. Отсюда он был прекрасно виден. Километра два до него, но предутренний воздух над рекой точно образовал хрустальную линзу, через которую Холмы выглядели резко и детально, как модель, залитая увеличивающим раствором и спрятанная под круглое стекло.

Огонь разгорался. Горели улицы и кварталы, город словно ждал огня, и, когда появилась у этого огня возможность, город принял её легко и радостно. И никто не тушил этот огонь. Люди выводили из домов детей и стариков и заталкивали их в машины, грузили барахло. Они были испуганы и растеряны. Но мне их не было жаль. Сами виноваты. Все.

Ветер раздувал пламя, растягивал его по дворам и крышам, пожар перепрыгивал от стены к стене, бежал по заборам и по набережному тротуару. Трещал и разлетался огненными каплями шифер, в гаражах что-то лопалось и взрывалось, а из труб вырывались пылающие вихри.

Мы сидели на заднем сиденье и смотрели.

Сын Лисина Михаил менял колесо, сам Лисин пил газированную воду, захлебывался, лил себе на затылок и на лицо, фыркал и грозно водил по сторонам трёхстволкой, удивлённо трогал ухо.

А со стороны города уже ехали машины и шагали люди с рюкзаками и чемоданами. Я немного опасался. Опасался, что эта канитель начнётся снова, что они начнут заново, схватят и снова потянут к реке, но они словно переключились. Их теперь не занимали мы, даже Света их больше не интересовала. Теперь их занимал бег.

Они спасались.

От огня.

Напротив нас остановилась машина, и из неё показалась Юлия Владимировна с Лобзиком на руках. Она как-то враз постарела, щёки впали, а на висках проступила седина, впрочем, это мог быть пепел. Пилотки на ней тоже больше не было, Лобзик же выглядел по-прежнему, упитанно и тупорыло.

На заднем сиденье машины у окна виднелся Валерик с головой, перемотанной бинтом. На меня он не посмотрел, отвернулся, я подумал, что с удовольствием зарядил бы ему ещё разочек. Но пусть живёт.

Юлия Владимировна подошла к Лисину, а Лисин в этот раз не стал стесняться, направил своё ружьё прямо на неё, между глаз.

– Что ты натворил, Миша? – спросила Юлия Владимировна. – Ты понимаешь, что ты натворил?

– Пошла вон, – сказал Лисин.

Лобзик гавкнул непонятно на кого.

– Он этого тебе не простит, Миша, – сказала Юлия Владимировна. – Он нам этого не простит.

С яростью. С тупой и холодной яростью.

– Сдохни, – сказал Лисин и рассмеялся. – Сдохните все.

Он смеялся легко и весело, как человек, у которого всё хорошо.

– Вы дураки, – усмехнулся Лисин. – Вы все думали, что это он жёг город два раза. Нет!

Лисин сделал неосторожное движение ружьём, Юлия Владимировна отпрыгнула.

– Нет! – засмеялся Лисин. – Нет, всё не так! Это не он сжёг город, потому что он не может ничего сжечь! – Лисин плюнул. – Он может только шептать в душу и наводить кошмары. Он может только вонять, вонять и вонять! – проорал Лисин. – Но когда вонь становится невыносимой, приходит огонь! Огонь! Беги, Юля, беги! В этот раз огонь пришёл за тобой!

Юлия Владимировна в ответной ярости стиснула Лобзика, и он завизжал и забился у неё в руках, а потом, перекрутившись, цапнул хозяйку за руку. Юлия Владимировна шарахнулась, пытаясь удержать извивающуюся собаку, как огромную щуку, выхваченную из воды. Юлия Владимировна запнулась за дорогу, но не упала, наткнулась на свою же машину, забросила с размаху таксу внутрь и захлопнула дверь. Попыталась запустить двигатель, но не получилось.

– Приятных выходных! – пожелал Лисин. – Желаю здравствовать!

Юлия Владимировна терзала стартер. Машина не заводилась.

– Кажется, у Юлии Владимировны приятные выходные случатся не скоро, – злорадно произнесла Светка.

Я был с ней согласен.

– Готово, – Михаил пнул машину в колесо. – Можно ехать.

Лисин-старший залез на пассажирское место, Михаил вернулся за руль. Пикап сорвался, забрызгав Юлию Владимировну песком. Через несколько секунд она исчезла позади.

– Вредная бабища, – сказал Лисин. – В школе у меня готовальню украла.

Я сочувственно вздохнул.

– Удачненько съездили, – шепнула мне на ухо Светка.

– Забавно, – согласился я. – Поучительно. Весело.

– Ага, – кивнула Светка. – Я себе чуть всю башку не отхохотала.

Глава XIV

Стрелять и бегать

– Как он может спать в этом…

Светка поморщилась.

– Смраде, – подсказал я.

– Смраде, – согласилась Светка. – Я отсюда слышу, просто жуть…

Светка поморщилась снова.

– Сама знаешь, у него плохо с обонянием, – сказал я. – Он этой вони и не чувствует.

– Ты спустишься в Аид без глаз, волос и языка, – продекламировала Светка. – Про обоняние что-то не помню…

– Проклятые годы, – вздохнул я. – Никто не молодеет, все дела.

Едальня «Папа и Оливье» располагалась на берегу небольшой речушки в удобном местечке: от шоссе метров сто, обширная стоянка, отсыпанная гравием, беседки с мангалами, летняя терраса с самоваром, народу немного, кроме нас, фура и «Логан». Фурщик мрачно жарил сосиски, семья из «Логана» чаёвничала.

Мы со Светкой сидели в крайней беседке, грызли орехи и пили чай, отец спал в машине. Уже два часа спал. А мы два часа чай пили. Отдыхали.

Вообще-то мы тут не загорали, вообще-то мы ждали…

– Достала эта вонь, – Светка вынула из кармана пластмассовую расчёску. – Не могу.

– Потерпи немного… – Я попытался воззвать к голосу разума.

Поздно.

Расчёска оплавилась, Светка задула её и сунула в пепельницу. Теперь воняло палёной пластмассой.

Мимо проходил пацан с мороженым, остановился, уставившись на Светку.

– Здорово! – с восхищением сказал пацан.

Я злобно ткнул Светку локтем.

– Это у тебя что, из пальца огонь стреляется? – спросил пацан.

Мелкий, лет восемь, из «логановской» семейки.

Светка не отозвалась.

– Это фокус, – объяснил я. – У неё искусственный палец с лазером…

– Ага, – кивнула Светка.

Она направила палец вверх. В крышу беседки ударила пылающая стрела, с балки свалилось пустое осиное гнездо. Бухнулось на стол, задымилось, запахло не хуже расчёски.

– Нормально, – оценил пацан. – А я из спичек пугач могу сделать.

Я толкнул Светку в бок уже ощутимее, до рёбер, чтобы прекратила это безобразие.

– Молодец, – похвалил я пацана. – Пугач – это дело.

Пацан подсел к нам, откусил от мороженого. На Светку он смотрел с большим уважением.

– Пугач – это дело, – повторил я. – Но на твоём месте я бы учился стрелять.

– Стрелять?

– Стрелять.

– Зачем?

– Ну, мало ли… Вдруг понадобится?

Пацан откусил от мороженого.

– Стрелять – это тема, – подтвердила Светка. – Учись сразу из гранатомёта, так вернее…

Я наступил ей на ногу.

– Учись сначала из мелкашки, – посоветовал я. – Да, стрельба – олимпийский вид спорта.

– Я бегом занимаюсь, – сказал пацан.

– Еще лучше, – подхватил я. – Стрельба – и бег. За этим будущее, поверь.

– Подумаю… А что за дым там? Вы мимо дыма проезжали?

– Лесные пожары, – объяснил я. – С севера наступают. По радио передавали, что за ночь целый городок выгорел.

– У нас тоже каждый год пожары. – Пацан ткнул пальцем осиное гнездо. – Каждый год что-то выгорает… А что за городок?

– А, так, маленький, – отмахнулся я. – Холмы, кажется.

– Не слышал, – помотал головой пацан. – Ну, ничего, отстроят.

Он почти доел мороженое.

– Да, наверное, – согласился я. – Всегда отстраивают.

– Не всегда, – возразила Светка и дунула на палец.

На нём заплясали оранжевые искры. Пацан разинул рот.

Город сгорел. Хозяин ушёл. Ушёл на берег, ждать новое стадо. В утренней тьме. В полуденном зное. До скончания времён.

Ага. Сейчас.

– А мы домой возвращаемся, в Вельск, – сказал пацан со вздохом. – К тётке ездили, решили вот кривульнуть. Теперь ещё триста километров колдыбаться. А дорога дальше совсем паршивая, все кишки вытрясет. А вы куда?

– В Унчанск, – ответил я, не знал, есть ли такой, но ответил. – Это в Сибири. Ещё почти два дня трястись…

Посигналили из «Логана». Парень вздрогнул, оглянулся. Семья грузилась в машину.

– Это… – Пацан поглядел на Светку. – Покажи ещё…

– Батарейки кончились, – опередил я.

Светка хмыкнула. Вспышка, угол стола упал на пол, бздым.

– Нормально… – Пацан рот раскрыл от восхищения. – Камень режет…

– Да это не камень, это пластик, – сказал я.

– Камень-камень…

Пацан поднял обломок.

– Тяжёлый…

Парень взвесил край стола на ладони. Положил на скамейку.

Я начинал злиться. Вот зачем весь этот цирк? Ну, понятно, что настроение плохое, понятно, но зачем же столы ломать? Я вот держу себя в руках, между прочим, а у меня тоже нервы…

– А где такую штуку купить можно? – спросил пацан. – Ну, лазерный палец?

– Нигде, – ответил я. – Это пока только перспективные исследования, у нас отец в секретной лаборатории работает, взял прототип на испытание. Лазерный палец свободы называется…

Светка промолчала.

Из «Логана» просигналили ещё.

– Понятно. – Пацан вздохнул. – Ладно, мне пора.

Он протянул мне руку.

– Бывай, – я пожал. – Хорошо тебе доехать.

Светке он руку протягивать не стал, сказал только:

– До свидания.

Воспитанно и с уважением.

– Стрелять и бегать, – сказала Светка. – Стрелять и бегать, запомнил?

Пацан кивнул и побежал к машине.

– Ну и зачем?

Уехали.

– А, отстань.

– Может, пойдём погуляем? – предложил я. – Пока ты тут всё не спалила?

– Да всё нормально, не буду больше. Сходи за чаем ещё?

Я отправился в кафе за чаем.

На террасе скучали две официантки, я попросил ещё чаю, младшая официантка ополоснула чайник и стала заваривать. Со стороны дороги послышалось тарахтенье. Наглое, басовитое, тракторное, так бессовестно тарахтеть может только один наглый тип.

С шоссе съехал чёрный мотоцикл. Он переваливался по грунтовке медленно, обстоятельно, уверенно в себе.

Дождались.

Официантка уставилась на дорогу, так что кипяток в чайник перелила.

– Осторожно, – попросил я.

Но она даже и не заметила, крышечку закрыла, чайник мне вручила.

– Спасибо, – сварливо сказал я.

Вторая официантка тоже смотрела на улицу, ничего вокруг не замечая. Мотоциклист остановился напротив кафе, рыкнул мотором, выставил подножку. Официантки с ревностной неприязнью переглянулись.

Мотоциклист выбрался из седла, снял шлем. Официантки дружно вздохнули. Мотоциклист заметил меня, помахал рукой.

– Ты его знаешь? – спросила та, что пролила чай, молодая.

– Немного, – сказал я.

Мотоциклист потянулся, снял «черепаху», почесал бороду.

– Некит!!!

Светка выскочила сбоку, повисла на шее у мотоциклиста. Тот поймал Светку одной рукой, закинул на плечо, расхохотался. Затем подкинул и словил. Светка визжала.

– Некит? – Официантка печально улыбнулась.

– Никита, – пояснил я. – Могу познакомить, если хотите.

Официантки вздохнули. Синхронно. С несбыточной, я бы сказал, тоской.

– А он… – молоденькая усмехнулась. – Он кто?

– Некит-то? А, так… Клининговый бизнес.

– Клининговый…

Ладно, мне надоело всё это томление, я взял чайник и направился к Никите и Светке. Можно подумать, сто лет не виделись!

Никита уже поставил Светку на ноги и теперь отбивался от её наскоков. Светка старалась треснуть его кулаком, Никита уклонялся. Романтика.

– Привет, Марсик, – кивнул он мне. – Как дела?

– Привет, Никитос. Спасибо, живы. А я гляжу, ты новый понтовоз купил? А бабушка одобряет?

– Это же V-max! – Светка запрыгнула на мотоцикл. – Это же «Пианина»! Я тоже такой куплю!

– Бабушка и купила, – улыбнулся Никита. – На именины…

Бабушка на именины купила Нике пианину, щас прослежусь.

– А мне только через год можно! – Светка хлопнула по баку. – Слушай, Некит, поговори с нашим стариком, пусть он…

– Правила есть правила, – возразил Никита. – Извини…

– Чай стынет. – Я направился к беседке.

Никита и Светка за мной.

Никита сразу посмотрел на обугленное осиное гнездо, на обрезанный стол, усмехнулся. Не люблю я его. Не люблю. Понтовщик на понтовозе, борода, вихры, хайратник, официантки на всех заправках падают в обморок. Герой Грез. Уселся, вытянул ноги, положил на стол телефон. Светка сидела рядом, смотрела на Некита с восхищением. Сейчас стошнюсь.

– А отец где? – спросил Никита.

– Спит, – Светка указала лазерным пальцем в сторону машины. – Разбудить?

– Нет, не надо, пусть отдыхает. Как у вас прошло?

– Нормально, – ответил я. – Практически…

– Город выгорел, – ухмыльнулась Светка. – Пуфф!

Никита нахмурился.

– Нет, это не я, – помотала головой Светка. – Хотя мне и хотелось! Ты не представляешь, как руки чесались…

Светка почесала запястье.

– Они сами, – сказала она. – То есть сам. Короче, один всё-таки нашёлся.

Никита поглядел на меня.

– Один и ещё его сыновья, – уточнил я. – Трое. Выступили против.

– Понятно…

Всё ему всегда понятно.

Никита взял телефон, запустил диктофон, воспроизведение.

– …возможно введение карантинных мероприятий. Напоминаю, что сегодня ночью в Холмском районе произошёл массовый падёж крупного рогатого скота. Жертвами скоротечной эпизоотии стали полторы тысячи коров – почти все мясное стадо района. Отмечаются случаи гибели животных в фермерских хозяйствах и в частных подворьях…

– Ну да, он всё-таки пообедал, – ухмыльнулась Светка. – Бедные коровки.

Никита выключил телефон.

– Хорёк добрался до курятника, – сказала Светка. – И был голоден и зол. Так получилось…

Никита промолчал.

– Я могла его нейтрализовать сразу, – сказала Светка. – Но нам же нельзя, мы же ещё маленькие…

Светка щёлкнула пальцем по осиному гнезду, оно распалось в прах. Сейчас Никитос начнёт изображать строгого начальника. Ну, пусть.

– Веста, – сказал он проникновенным голосом. – Я ничуть не сомневаюсь, что вы могли разобраться сами…

– Да я б и одна с ним справилась! – нагло перебила Светка. – Легко!

Я с сомнением покачал головой. Светка начала сердиться.

– Да я сто раз могла его в распыл…

– Веста, – Никита перешёл на новый уровень убедительности, ну и официоза немного добавил. – Текущая задача на данном уровне ваших компетенций – выявление агнцев, а не ошкуривание козлищ. Это гораздо, гораздо важнее. Вопросы утилизации…

Никита самодовольно улыбнулся.

– Этими вопросами занимаются более подготовленные единицы, – заявил он.

Ещё бы мышцы напряг. Редкий долдон. Но по части ошкуривания козлищ, надо признать, из первых. Я сам не видел, но, по слухам, у него в правом рукаве особая заточенная цепочка с титановой гирькой на конце, что-то вроде кистеня. Им он и осуществляет свои клининговые компетенции.

Светка вздохнула.

– Не переживайте, – успокоил Никитос. – Придёт и ваше время. Всем достанется, уж мне поверьте.

Ну да, как же, вострубят златокованые трубы, пробьёт урочный час, и А.С.М. стряхнёт пыль с огненного плаща и двинет блистающей десницей в бой Небесное Воинство. Знаем-знаем.

– Не стоит забегать вперёд, – повторил Никита.

Светка вздохнула. Настроение у неё, кажется, ухудшилось.

А у меня – наоборот.

– Кто был на этот раз, кстати? – спросил Никита.

И достал знаменитый чёрный блокнот. Как же, Никита, гроза всех тех, кто крадётся в тени.

Светка плюнула.

– Кто-то из старых, видимо? – Никита разлил чай.

А он на свою бабушку похож. Только с кистенём. И на «В-Максе».

– Я в них не разбираюсь, – Светка снова плюнула. – Очередная красноглазая погань. Меня тошнило каждую секунду. Я не пойму, почему они все выбирают меня?

– Валерик сказал, ты вкуснее, – хихикнул я.

Никита хмыкнул.

– Я начну курить, – пообещала Светка. – Нет, я серьёзно! Надоело, что меня каждый раз хотят сожрать гниломордые твари! Я начну курить, не буду мыться и чистить зубы. Знали бы вы, чего мне стоило не снести ему башку той ночью, когда он бродил вокруг сторожки! Обливаясь, между прочим, слюной!

Никита пощупал правый рукав своей кожаной куртки.

– Это был мостник, – сказал я. – Довольно старый. Светка правильно говорит – уже красноглазый, так что на самом деле старый. Отъевшийся такой, сильный…

– Он пару раз меня реально перепугал, – перебила Светка.

Никита сочувственно почесал бороду.

– Они это умеют делать, – сказал он. – Думаю, он следил за вами с самого начала. Их излюбленные приёмы…

– Пожалуй, с музея, – предположил я. – У меня именно там побежали первые мурашки. И блик там заметил.

– Согласна, – вставила Светка. – В музее мне тоже не понравилось. Помнишь эту мерзость? «Пир» я имею в виду? Её явно писали под вдохновением… Я бы этот музей сожгла.

– Он и так сгорел, – напомнил я. – Вместе с городом.

Светка улыбнулась.

– Могу поспорить, «Пир» не сгорел, – сказала она. – А если сгорел, то его снова нарисуют. Тьфу…

Никита делал пометки в блокноте.

– А когда сам проявился?

– Возле сосны, – сказал я. – Там была самая большая в мире сосна. Краснота, во всяком случае, полезла там. Но не очень ясная, так, промелькнёт, и всё. Слушал больше.

Никита подвинул от себя кусок отожжённого стола.

– Нет, как мне надоело всё-таки дурочку изображать, – Светка фыркнула. – Это хуже всего.

Светка сделала глупое лицо и похлопала ресницами. Ресницы у неё длинные, глаза синие, блондинка в придачу.

– Ах, зачем строят мост?! – кривлялась Светка. – Ах, для чего этот мост? Ах, я так мучаюсь угрызениями совести, это же я во всём виновата! И ни на минуту нельзя расслабиться!

– Так надо, Веста, – сказал Никита. – Так надо, ты же понимаешь…

Чай тут всё-таки хороший, его и разлив Никитоса не испортит.

– Пусть Марс дураком хоть раз побудет!

– Никто не поверит, – тут же ответил я.

– А в то, что я дура, поверить, значит, легко?!

Я пожал плечами.

– Стереотипы, – сказал Никита. – Им ведь не только люди подвержены, им подвержены все. Если красавица – значит, глупа, волос долог, да ум короток, что поделаешь?

Он снова что-то отметил. А Светка покраснела – Никитос назвал ее «красавицей».

– Остригусь, – пообещала Светка. – И зубы не буду чистить. От меня будет смердеть, как от нашей машины.

– И прыщами для верности покройся, – посоветовал я. – Вот тогда совсем красавицей станешь.

Светка замахнулась.

Никита достал карту.

– Где искать?

– Думаю, надо начинать с хижины. Это примерно здесь…

Светка тут же стала отмечать на карте. Всё-таки она молодец, я не запомнил, где хижина, а она запомнила.

– Будешь на лёжке брать? – азартно спросила Светка.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Никита.

– На лёжке лучше всего, – посоветовала Светка. – Он сейчас спать завалился, ты ему гранату подкинь и бей!

– Спасибо. – Некит собрал карту, допил чай и тут же поднялся из-за стола.

На лице у Светки нарисовалось удивление.

– Надо спешить, – пояснил Никита. – У меня ещё много дел…

– Мостников нельзя недооценивать! – заволновалась Светка. – Лучше вместе! Поставим «огненную стену»…

– В другой раз, – торопливо отказался Никита. – Привет отцу от меня, увидимся!

– А может, всё же… – дернулась Светка.

Лицо у неё стало такое жалкое.

– В другой раз, – повторил Никита. – Потом…

Он пожал мне руку, похлопал Светку по плечу и бодро пошагал к мотоциклу. А Светка ему вслед смотрела.

– Я сейчас расплачуся, – сказал я. – Такая драма.

Никита запрыгнул на «Ямаху». К нему подбежала официантка, что-то сказала Некиту и передала пакет, тот рассмеялся. Светка скрипнула зубами.

– Пирожков напекла, – сказал я.

Никита натянул «черепаху» и шлем, запустил двигатель, газанул.

Через несколько секунд пыль осела. Официантка смотрела ему вслед.

Ещё бы платочком помахала.

– Огнём из пальца пуляться каждая может, – сказал я. – А вот пироги тачать… Никитос – кумир официанток и проводниц…

Никита укатил. Светка бешено чесала запястье.

– Учись печь пироги, – посоветовал я. – И солить волнушки.

– Вот и я ей всё время говорю. А она только блины в микроволновке разогревать научилась!

Из оперы «Отец подкрался незаметно».

– Папа! – Светка капризно топнула ногой.

Прямо семейная идиллия в полный рост.

– А что? Вот мама твоя тоже никак не научится, а я ей тыщу лет уже говорю…

Папаша замолчал, почесался и понюхал воздух.

– Он что, уже умотался?

Вроде как обоняние у него отшиблено. Но Никиту чует. Отцовское сердце волнуется, ха-ха.

– Я же с ним поговорить хотел, а он удрал?! – возмутился отец. – Что он о себе думает? Сопляк, без году неделя…

– Папа! – взволновалась Светка.

– А что папа? Что папа? Тоже мне, боец во ржи! Да я в его годы…

Минуты три отец рассказывал, что он в годы Никиты был в восемнадцать раз его круче, но старших уважал. Светка мрачнела, я допивал чай.

– Увижу – всю бородёнку повыдёргиваю, – закончил отец.

Он схватил чайник и стал пить из носика.

– Он очень торопился, – тут же сказала Светка. – Он боялся, что мостник заползёт в берлогу!

Отец остановил её рукой. Допил, поставил чайник, крякнул.

– Ладно, – сказал он. – Отчаливаем, засиделись. Подгони машину.

Отец бросил мне ключи.

Я отправился к внедорожнику.

Светка права, конечно: в машине воняло изрядно. Надо в чистку отдавать, с таким запахом невозможно ездить.

Он что-то втирал Светке, наверное, говорил, что Некит малолетний обалдуй, что ей ещё рано думать о кавалерах, а если и думать, то о приличных, содержательных ребятах, а не всяких бородатых хулиганах. Светка слушала.

Я подогнал машину, отец устроился за рулём, я рядом, Светка сзади, как обычно.

– В путь, – сказал отец.

И вырулил от «Папы и Оливье» на трассу.

Сначала ехали молча. Отец вёл, Светка дулась, я тоже немного злился. Ведь на самом деле мы бы с мостником этим справились бы, а теперь вот Никита ещё одну звёздочку заработает, а мы… Не наших компетенций это, видите ли, дело.

Скоро дорога стала хуже, с ней слились несколько других дорог, и ещё несколько дорог, и теперь уже непонятно было, какая главная и по какой ехали мы. Появилось движение – трактора, трелёвочники, лесовозы, мотоциклы с люльками, встретилось несколько жёлтых машин, ехавших навстречу, да пара пожарных.

Светка вредничала, тыкала коленями мне в спину через сиденье, скрипела ногтями по стеклу, свистела. Ну ладно.

– А ты немного переиграла всё-таки, – заметил я. – Пару раз. Я не стал при Неките, но переиграла. Несильно, но…

– Это когда это я переиграла?! – немедленно возмутилась Светка. – Когда?!

– Ну, в лесу, например. В сцене, где ты изображала помутнение рассудка от жажды.

– И что? Что тебе там не понравилось?

Светка фирменно злобно прищурилась, я, не оглядываясь, понял.

– Слишком быстро, – ответил я. – Такое помутнение на третьи сутки начинается. Кошки поработят мир, кошки поработят мир… Я чуть не расхохотался!

– Это у нормальных людей на третьи, – перебила Светка. – А у меня психика нестабильная, я могла и на первый задурить. Слушай, я несколько дней строила идиотку с развивающимся реактивным психозом, там всё чётко…

– Всё равно слишком быстро, – настаивал я. – А если бы он прочуял?

– Да ничего он не прочуял бы, – огрызнулась Светка. – Не прочуял. А вообще эти твари совершенно обнаглели. Не видят краёв. И всё больше и больше их…

– Последние дни близки как никогда, – вздохнул отец. – Черви чувствуют воду и выползают на поверхность земли.

Это уж да.

– И будут непременно водой смыты, – тут же добавил отец.

– А люди? – спросила Светка. – Они же… Они же совсем ничего не видят. То есть они не хотят видеть, они живут с широко закрытыми глазами… Никто ничего не замечает.

– Кто хочет тьмы, тот её получает, – философски заметил отец. – И спасутся лишь те, кто хочет спастись. Те, кто впустил спорынью в души свои, будут сметёны, в этом нет никаких сомнений. Надо только подождать.

– Конечно, – Светка потёрла щеку. – Ждать. Дождёмся ли… Ты мне, кстати, папочка, от души оплеуху вкатил…

– Всё должно выглядеть натурально, – сказал отец. – Скандалы, ненависть, страх. Ты была на высоте. А вот тебе…

Отец поглядел на меня.

– Вот тебе достоверности, на мой взгляд, действительно порой не хватает. Не очень-то ты боишься. Страха мало, много интереса. Так нельзя.

– Я, кстати, пару раз испугалась по-настоящему, – сказала Светка. – Я и Никите говорила. В лесу особенно, ну, когда мы на дереве сидели.

– Что там случилось? – спросил отец с исследовательским интересом.

– Мне кажется, это был «колпак», – улыбнулась Светка. – Темнота вокруг, со всех сторон, даже луна погасла.

Отец поглядел на меня.

– Да, «колпак», – подтвердил я. – Когда первый раз попадаешь, впечатлений полные штаны. Действительно страшно.

– Но Марчелито молодцом, – неожиданно похвалила меня Светка. – Я чуть не пальнула, а он меня за руку схватил и давай сказки рассказывать.

Отец одобрительно кивнул:

– Сказки – хорошее решение. Можно молитву прочитать, но если бы начали молиться, он мог догадаться…

– Да от молитвы он бы сразу всё понял!

– Может, и не сразу, – возразил я. – Мостники туповаты. Погрязший в скверне и бесчестье лишается ясности взора, – добавил высоким штилем я.

– И тем не менее впредь нам следует вести себя осмотрительней. Веста, а ты… Ты как полагаешь, это был действительно мостник? – Отец обернулся на Светку.

– Повторяю – в сортах опарышей не разбираюсь, – нагло ответила она.

– Мостник-мостник, – заверил я. – Все признаки. Местные строили ему мост, и он выходил за едой. За это он даровал им успехи в труде, достаток и долголетие.

– Это он тебе сам сказал? – Отец поглядел на меня с подозрением.

– Он, – признался я. – Да ничего особенного, обычный бред, как всегда. Про стадо и зверей в вечерних сумерках, про то, что сами виноваты…

– Это, между прочим, правда, – вставила Светка. – Сами и виноваты.

– Они не сами придумали строить мост…

– Сами! – почти крикнула Светка, почти мне в ухо. – Сами всегда и сами везде! Даже если у них нет своего чудовища, они строят мост – и ждут, чтобы к ним заглянуло бродячее! Люди…

– Веста, возьми себя в руки, – негромко попросил отец.

Светка надулась и замолчала.

– Ты же сама говорила: весной слякоть, летом гнус, зимой стужа и волки, – напомнил я. – Трудно удержаться…

– Трудно. Но жить так ещё труднее. Они ведь попирают свет… и за что? За новенький седан…

– Это кому как повезёт, – сказал я.

– Хочу в отпуск. Хочу-хочу-хочу.

– Нам нельзя в отпуск, – напомнил отец. – Мы должны найти как можно больше. Как можно больше…

Светка промолчала.

– Хотя ты права, люди, конечно, слабы, – согласился отец. – И слепы. Они поразительно слепы.

В такие моменты отец всегда говорил про англичанина мистера Хоппа, переоценившего светосилу своей чудесной оптики, но в этот раз он про это не вспомнил.

– Там был один мальчик, – сказал я. – Он его, кажется, видел… Он не хотел умирать.

У меня внезапно тоже испортилось настроение. Захотелось вернуться, догнать Некита и…

Как там мостники действуют? Сидят под мостом и собирают плату за проход. Бегут детки по мосту, а тут им старичок навстречу, красноглазый, красногубый и седой, и говорит: ах, ребятки, а за проход по моему мосту плата есть. Небольшая. Такая маленькая. Но это в сказках. В жизни они берут гораздо больше.

– Если он старый, почему о нём ничего не известно? Почему раньше его не нашли? – задумчиво спросил отец. – Если он вырос уже до красных глаз, то ему никак не меньше…

– Потому что они животные! – снова скрипнула зубами Светка. – Они приводили своих детей чудовищу! Сами приводили! Бараны! И никто не поднял голову! Бараны!

У меня лучшая в мире сестра.

– А как же Лисин? – напомнил я.

– Полубаран. И один на весь город. Один! На пять тысяч.

Лес вокруг. И реки. Везде лес и реки.

– В прошлый раз и вообще никого не нашлось, – напомнил я. – А в позапрошлый двое…

– Мало число тех, кто вышел из ряда вон, – изрёк отец. – Но пока есть они, не рухнет небесный свод.

– Полчеловека – лучше, чем ничего, – согласился я. – Значит, не всё потеряно.

– Ты прав, сын, – согласился отец. – Полчеловека лучше. Нас мало. Но когда пробьёт урочный час, понадобятся все, способные держать оружие. Кто не дрогнет перед наступающей тьмой, кто уже смотрел ей в глаза. Этот Лисин из тех.

Любит отец подпустить пафосу. Старая школа. И книга, которую он сочиняет, тоже пафосная. «И простёр руку свою, и поразил зловещего огнедышца в зобы саблею булатной…» А мне нравится. Тогда всё было честней и понятней.

– У него ещё два сына, – напомнил я. – У Лисина. Один неплохо водит, второй инженер.

– Тем более, – кивнул отец. – Мне нравится этот человек. Судьба пыталась его сломить, но он лишь закалился.

– Ничего он не закалился, – возразила Светка. – Сломался, как карандаш.

– Сломать можно всех, – в свою очередь, возразил отец. – Нет тех, кто не ломается. Но на месте слома кости делаются лишь крепче. Под ударами молота родится сталь…

И ещё несколько мудростей выдал. Отец обожает говорить красиво, особенно когда всё уже закончилось и опасности нет. Но про Лисина я с ним согласен. Лисин, кажется, из тех.

– А кого-то и ломать не надо, – никак не могла успокоиться Светка. – Кто-то и сам готов с распростёртыми объятиями. «Семиклассник школы номер 12 города Н. продал душу дьяволу за смартфон шестого поколения»!

– Человек, говорю вам, слаб, – поучительно повторил отец. – Человек трудно жил и трудно живёт, он сгорблен под тяжестью дней и раздираем страстями, он хочет помощи. Он хочет помощи, хочет, чтобы его услышали, и тут начинает звучать вкрадчивый тихий голос…

Отец лирически вздохнул.

– Их надо воспитывать, – сказал я. – Каждый день, каждый час, бить по голове и объяснять, бить и объяснять.

– С той стороны воспитатели не хуже, – заявила Светка с заднего сиденья. – Что ты можешь предложить, Марсик? Каждое утро по сусалам? Царствие Небесное? Но это потом и лишь тем, кто будет себя хорошо вести. А красноглазые предлагают сразу, вот сейчас, за две минуты, а оплатить можно у кассы. И все готовы, и все бегут!

– Не все бегут, – напомнил я. – Некоторые всё-таки шагом.

– Зло слишком притягательно для них, – многоумно сказала Светка. – Вниз катиться гораздо легче, чем подниматься вверх.

Это она философов начиталась, наверняка по некитовскому совету.

– Это лишь кажется, что зло ярко и интересно, – ответил отец. – Таким его часто изображают те, кто поддался его растлению. Но это не так. Зло скучно, обыденно и бесцветно. Оно глупо, и жадно, и примитивно, и не может быть по-другому.

Это правда. Норы, коряги, слизь и вонь, и сумрак, вот удел созданных стелиться. Конечно, сейчас они повылезали и распустили свои склизские щупальца…

– Зло всегда действует по проверенным схемам, – сказал отец. – Оно никогда не прокладывает новых путей.

– Точно, – согласился я. – Как этот Валерик нарисовался, так я сразу понял, что он неспроста. Да и мамаша его, Юлия Владимировна… Низкий класс. Неинтересно. Банальщина. Хоть бы раз удивили чем…

– Это из-за творчества, – сказала Светка. – Зло не может по-настоящему творить, оно способно лишь подражать и коверкать. Всем известно, Сатана есть обезьяна Бога. Поэтому всегда приходит какой-нибудь Валерик, по которому с первого взгляда видно, что он пришёл не просто так. Схема одна.

– Старые трюки – самые надёжные, – сказал отец. – Смутить современного человека гораздо проще, чем человека восемнадцатого века. Тогда все твёрдо знали, что за левым плечом чёрт, и спуску ему не давали. А сейчас не верят, даже когда он за горло берёт, грешат на отёк Квинке. И когда зло является в своём подлинном обличье, люди теряются и в ступор впадают. А вот раньше кузнец Вакула крестом да кулаком любого беса под плинтус загонял.

Отец усмехнулся, видимо вспоминая старые славные времена, когда всё было по правилам и он своим железным сапогом повергал в дрожь и в панику врагов человеческого рода. Большими партиями. Я бы поспал всё-таки.

– Красноглазый вурдалак – это классика, – сказал отец. – Я со счёту красноглазым сбился, не помнится мне, скольких на покой отправил. А в первый раз красноглазые впечатляют. Да, сын, ты абсолютно прав – ничего нового они не могут придумать. Их путь – обман, смущение, страх. И это верно, у тёмной стороны с творчеством тяжело. Я гляжу, ваша теоретическая база крепнет с каждой операцией.

Отец улыбнулся, обогнул лесовоз. Затрясло сильнее, поспать точно не получится.

– Приходится, – притворно вздохнула Светка. – Когда тебя пытаются замуровать в стену, сжечь на костре или скормить очередной болотной нечисти, начинаешь задумываться о надёжной теоретической базе.

– А как же тогда «Пир»? – напомнил я лениво. – Там вполне себе… творчество. Это сразу видно, творчество, вдохновение, всё такое…

– «Пир» – это, конечно, предупреждение, – ответил отец. – Чтобы человек увидел – и испугался. Даже я испугался. Это как веха на болоте: путник видит её и понимает – рядом трясина. И обходит стороной.

– Нелогично, – заметил я. – Зачем вывешивать предупреждение, если всем городом предаёшься поганому?

– Не бывает никогда, чтобы всем городом, – ответил отец. – Средь козлищ всегда найдутся агнцы, иначе никак. Человек слаб, очень часто он опускает руки и соглашается со злом, хотя и понимает, что творится неладное. Возможно, кто-то из работников музея был не очень доволен хозяином города. Сказать путешественникам напрямую нельзя, да и поверит кто разве в такое? А картина… Когда видишь такую картину, ты обязан задуматься.

Я снова вспомнил «Пир». Интересно, он всё-таки сгорел? Или его спасли? Не знаю, предупреждение предупреждением, но я бы не очень расстроился, если бы узнал, что «Пир» сгорел.

– Это явный знак, – продолжал отец. – Лично я, увидев эту забавную картинку, сразу всё понял.

– И я тоже всё поняла, – тут же сообщила Светка. – Я ещё раньше всё поняла, по спорынье. Спорынья просто так пшеницу не жрёт, верный признак – или стрига, или другая нечисть рядом.

– Спорынья может быть вызвана вполне себе биологическими причинами, – сказал я.

– Может быть вызвана. Но очень часто как раз это признак, правда ведь, пап?

– Признак, – согласился отец. – Если спорынья, или мокрицы, или крысы вдруг.

– Вот, – Светка ухмыльнулась. – Но если честно, я ещё до спорыньи поняла. У меня, ещё когда мы через понтоны переправлялись, руки зачесались. А это верная примета. Помните, я сказала тогда, что у меня руки чешутся?

А я не сразу всё понял, я не такой понятливый, у меня руки не чешутся.

– И всё-таки я бы сняла с него голову, – вздохнула Светка.

– Не переживай, – сказал отец. – Никита из тех, кто дело знает. Хоть и охламон. Никто не уйдёт от гнева. Все нечистые и те, кто с ними, записаны в число, и день жатвы близок. Близок! И когда…

Отец понюхал воздух.

– Мне кажется, здесь чем-то пахнет, – сказал отец.

– А я сразу говорила, – буркнула Светка. – А я давно говорила.

Ну да, воняет. Отец помыл машину, но вонь не исчезла. Она растеклась от расколотого бампера, пробралась через двигатель и просочилась в салон.

– Надо ещё проветрить… – Отец снизил скорость, свернул вправо.

Я не стал спрашивать куда, мы отъехали километра полтора от шоссе в глубь леса и остановились в низине, в сухом глубоком овраге. Вышли на воздух.

– Да бесполезно, – сказала Светка.

– Ничего не бесполезно. Вы выгрузите вещи, а я поищу можжевельник.

Отец огляделся и пошагал вдоль дороги, всматриваясь в лес.

– Вещи тоже провоняли… – Светка смотрела исподлобья.

– Окурим можжевельником, – сказал я. – Может, и нормально будет…

– Ага, окурим.

Я открыл багажник.

– Марс! – позвал отец. – Сюда иди! Топорик захвати!

Я взял топорик и направился за отцом.

Близок час. Скорый час, это уж непременно. Небо падёт, исчезнет горизонт, солнце сойдётся со тьмой, и начнётся великая битва, и День Гнева будет страшен, всё как полагается. Светке, разумеется, пойдут Доспехи Света, а Голодный Меч не остынет в моих руках, это само собой. Лисин ещё. Лисин, как воин света. И РГД-7 вместо сияющей сабли. Смешно, конечно. И жалко. Но других воинов света у нас нет. И отец этим обеспокоен. Ему кажется, что мы одни перед грядущей тьмой и ряды наши слабы и немногочисленны. Отец боится за мир и боится за нас, потому что, если наша армия дрогнет, то…

Горячий воздух толкнул в спину. Ну, понятно.

Я обернулся.

Светка жгла машину. Из ладоней у Светки вырывался огонь, он хлестал внедорожник, плавил резину, ломал стёкла, ел краску. Железо вспучивалось под огнём и со скрежетом деформировалось, отчего казалось, что машина корчится, как живая.

Рванул бензобак, борт раскурочило.

Светка хихикнула, дунула на пальцы, стряхнула руки. На землю упали огненные капли, задымился мох, Светка затоптала дым. Потёрла ладони.

Довольная.

– Полегчало? – спросил я.

– А то!

Светка улыбнулась.

Подошёл отец с охапкой можжевеловых веток.

– Хорошо горит. – Я кивнул на машину.

– Вижу. – Отец бросил можжевельник. – Там, между прочим, и документы были, теперь новые делать.

– Ну и ладно, в первый раз, что ли, – отмахнулась Светка. – Зато на душе так… – Светка улыбнулась: – Легко.

Отец тяжело вздохнул. Машина горела.

– Мы пройдём по земле и выжжем всю нечисть дотла, – Светка зевнула. – И никакого зловония, только огонь.

– Я предпочитаю сталь, – сказал я. – Высоколегированную сталь и чистую соль…

– «Огненный смерч», – Светка снова сжала кулаки. – Я бы обрушила его на все эти затхлые норы.

– «Железная саранча» тоже неплохо бы пошла…

– Развоевались, – усмехнулся отец. – Вояки. А мне теперь машину надо искать…

Ну да, смешно, конечно. Но, с другой стороны, мы столько дней были под колпаком этого поганца, так что неудивительно, что хочется огня, как можно больше огня…

– И всё равно они будут строить мосты, – вздохнула Светка.

– Но с каждым годом эти мосты будут всё у́же и у́же, – возразил отец.

Машина горела.

– Пожар бы не начался, – я кивнул на внедорожник.

– Не начнётся, – отец посмотрел на небо. – Скоро дождь ведь.

Я тоже поглядел. Никаких намёков на дождь, но отцу, конечно, виднее.

– Машина была почти новая, – сказал я. – И рюкзак почти новый. И…

– Ты редкостный нытик, – Светка хихикнула. – Тебе бы калошами торговать – достиг бы успеха.

И моя наглая сестра, насвистывая, пошагала к трассе.

– Дождь будет, – повторил отец. – Погода меняется.

И направился за Светкой.

Машина догорала.

Я снова поглядел в небо. Какой дождь, хорошая погода…

Между соснами плыли облака. Пока ещё белые, пока ещё беззаботные.

Content

Эдуард Веркин
Большая книга ужасов 70

Тот, кто стоит за спиной

Глава I Пугач

Глава II Теория страха

Глава III Bloop

Глава IV Бухарово

Глава V Попал под лошадь

Глава VI Деревяшка

Глава VII Следы

Глава VIII Чупакабра и прочие

Глава IX Что-то на дороге

Глава X Визит

Глава XI БЗВ

Глава XII Бука

Страж водопоя

Глава I От Знобищева к северу

Глава II Духовная сосна

Глава III Утро дохлого дрозда

Глава IV Авария

Глава V Скучнейший красный зайчик

Глава VI Всё-таки Цезарь

Глава VII День Топора

Глава VIII Сказ про белого бычка

Глава IX Бег

Глава X Ночь вокруг

Глава XI Хижина

Глава XII Новая кровь

Глава XIII Ночь огня

Глава XIV Стрелять и бегать