Волгин Игорь Леонидович

Село Степанчиково и его обитатели. Предисловие и комментарии

Долг, равный жизни

1 октября 1856 года унтер-офицер расквартированного в городе Семипалатинске Сибирского линейного батальона № 7 Федор Достоевский был произведен в прапорщики. Высочайшим указом правительствующему сенату от 17 апреля 1857 года ему было возвращено потомственное дворянство. Еще через два года, весной 1859-го, бывший политический преступник и арестант Омской крепости был по его просьбе «уволен... от службы с награждением следующим чином и обязался по отставке иметь жительство в г. Твери»[1].

Ровно десять лет прошло с той апрельской ночи, когда его, молодого, но уже вкусившего славы литератора, деятельного сотрудника петербургских журналов, подняли с постели и, описав его рукописи и книги, препроводили в Петропавловскую крепость. За плечами осталось многое: долгие месяцы следствия по делу «о преступной пропаганде»; эшафот на Семеновском плацу, где он вместе с другими петрашевцами провел несколько «невыразимо страшных» минут в ожидании смертной казни «расстрелянием»; четыре года пребывания в Мертвом доме; годы солдатчины и военной службы... Впереди была свобода — правда, относительная, ибо въезд в столицы был по-прежнему запрещен и секретный надзор оставался в силе, но все же свобода. Впереди была неизвестность...

Десять лет имя его не появлялось в печати. За это время успело вырасти новое поколение читателей. Там, в России (где все происходящее отсюда, из Сибири, виделось смутно и запоздало), совершались огромные перемены.

Умер император Николай I. На престол вступил новый государь, с которым связывали горячие упования и надежды. Россия проиграла Крымскую войну. Шла глухая борьба вокруг проектов освобождения крестьян. В обществе, в журналистике, в литературе повеяло новым духом. Все общественные силы ободрились и пришли в движение.

Достоевскому было 37 лет — возраст гениев. Но там, где иные из них, например, Пушкин, завершили свое поприще, ему предстояло вступить на него вновь.

Надлежало вернуться в литературу.

Надлежало вернуться в литературу, которая за десятилетнее его отсутствие вовсе не стояла на месте. Умер Гоголь. Неизмеримо вырос авторитет литературных сверстников Достоевского — тех, с кем он когда-то начинал свой писательский путь: Некрасова, Тургенева, Салтыкова, Гончарова, Григоровича... На литературном небосклоне все ярче разгоралась «сверхновая» — восходящая звезда Льва Толстого.

Никому из названных литераторов не приходилось начинать дважды — в том смысле, в каком это выпало Достоевскому. Никто из них никогда не преследовал цель: явиться из забвения и восстановить имя.

Еще в 1855 году, почти сразу же после выхода с каторги, Достоевский задумал произведение, которое в письмах из Сибири он именует «комедией» и которое, по словам автора, постепенно перерастает в «комический роман». Этот большой, «величиною с Диккенсов», роман пишется, очевидно, на протяжении двух лет, и именно с ним связаны самые смелые авторские предположения. Достоевский намерен заявить о себе крупно и убедительно (во всяком случае, не менее впечатляюще, чем своим дебютом — «Бедными людьми», которые постоянно упоминаются в его сибирских письмах как некий эталон и точка отсчета). Но к исходу 1857 г. работа неожиданно прекращается. «Весь роман, со всеми материалами сложен теперь в ящик»[2], — сообщает он в Петербург донельзя огорченному такой новостью брату Михаилу Михайловичу, который с нетерпением ждет обещанного шедевра.

«Второй дебют» оказался не столь скорым, как это задумывалось вначале. И наряду с внешними факторами, препятствующими творческой работе (затяжной, осложненный многими драматическими обстоятельствами роман с Марией Дмитриевной Исаевой, сомнения, разрешат ли печататься, неудобства воинской службы и т. п.),— наряду с этими вполне извинительными причинами следует указать еще одну — не столь явную, но капитальную. Это колебания сугубо творческого порядка — выбор художественной позиции.

Автору «Бедных людей» предстояло совладать с рядом непростых обстоятельств. Перед публикой — чьи вкус и требовательность, как он предполагал, заметно возросли — надо было явиться не только во всем блеске неутраченного и даже преумноженного таланта, избегнув перепевов и самоповторений, не только настоятельно напомнить о своем писательском существовании, но и «перекрыть» собственные художественные достижения. Надо было отважиться на риск, на эксперимент, взять новый тон, установить новую точку зрения. Следовало найти необычные изобразительные средства. Следовало «сцепить» жизнь персонажей с еще не вполне понятным самому автору общественным интересом. И пускай его литературные сочувствователи уже не изумят какого-нибудь современного критика, как некогда они изумили Белинского, радостным криком: «Новый Гоголь явился!» — они по крайней мере должны иметь основания толковать о «новом Достоевском».

Большой «комический роман» откладывается в долгий ящик.

Достоевский чувствует, что для крупного художественного полотна ему не хватает ни прежнего опыта, ни теперешнего, весьма скромного, знания современной действительности. Поэтому он в корне меняет свою творческую стратегию. Вместо одного «комического романа» силы направляются теперь на две новые работы, возможно, усвоившие какие-то элементы прежнего замысла. Произведения создаются почти параллельно, с преимущественным вниманием то к одному, то к другому из них. На это уходит весь 1858 год. Наконец, в марте 1859 года, писавшаяся медленно, мучительно и трудно повесть «Дядюшкин сон» (которой сам автор крайне недоволен и с которой он не связывает уже никаких надежд) появляется в «Русском слове». Повесть проходит совершенно незамеченной.

Теперь можно было сосредоточиться на романе.

В отличие от нелюбимого «Дядюшкиного она» «Село Степанчиково» — детище любимое. Оно ставится выше «Бедных людей», и от него ждут эффекта. «Не знаю, оценит ли Катков (издатель «Русского вестника». — И. В.), но если публика примет мой роман холодно, то, признаюсь, я, может быть, впаду в отчаяние. На нем основаны все лучшие надежды мои, и, главное, упрочение моего литературного имени»[3].

Катков романа не оценил и вернул его автору; в свою очередь, автор должен был возвратить взятые вперед 500 рублей. По поручению брата Михаил Михайлович затевает переговоры с Некрасовым: публикация романа в «Современнике», журнале со славным именем и с направлением, уже сама по себе была бы большой удачей.

Сидя в Твери, куда он вместе с женой, Марией Дмитриевной, прибывает в августе 1859 года, Достоевский нетерпеливо ждет известий.

Но рок преследует «Село Степанчиково». Некрасов не отвергает рукописи, считая, очевидно, нравственно невозможным отказать тому, кому он обязан успехом своего «Петербургского сборника»[4] и кто недавно вернулся из «мрачных пропастей земли», но предлагает крайне невыгодные гонорарные условия. Как всегда мнительный (и к тому же остро нуждавшийся) Достоевский, мог усмотреть в этом факте признаки явного к себе пренебрежения. Но дело было не в «торгашестве» Некрасова, как пытался уверить его брат Михаил Михайлович: роман редактору «Современника» не понравился.

Обладающий колоссальной литературной интуицией, Некрасов допустил едва ли не единственный в своей редакторской практике промах. «Достоевский вышел весь. Ему не написать ничего больше» — так звучал его приговор, приведя который очевидец добавляет, что редактор в данном случае «сильно, нехорошо, нерасчетливо ошибся», ибо Достоевский «в ответ взял да и написал «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание». Он только делался «весь»[5].

Как бы там ни было, «Село Степанчиково» пришлось не ко двору двум крупным журналам. Умудренный печальным опытом, Михаил Михайлович вновь зондирует почву — на сей раз у А. А. Краевского, издателя «Отечественных записок», где в 40-е годы печаталось большинство произведений его брата. Прижимистый Краевский дает тем не менее 120 руб. за печатный лист: цена вполне приемлемая и, главное, неоскорбительная. «Село Степанчиково» появляется в ноябрьской и декабрьской книжках журнала за 1859 год. Одновременно с выходом романа его автор возвращается в Петербург.

«Село Степанчиково» — единственное произведение Достоевского, действие которого разворачивается в помещичьей усадьбе. События вдвинуты в «раму», достаточно характерную для русской классической, и не только классической, прозы; в этот фон легко вписались бы и тургеневские герои. Но если место действия для тогдашних читателей узнаваемо и знакомо (это своего рода условное литературное пространство)[6], то образ действия совершенно необычен.

Происходящее совершается на протяжении одних суток (уплотненность времени, редкая для «деревенской» — разумеется, в понимании XIX века — прозы); персонажи «Села Степанчикова», мало напоминающие обитателей тихих дворянских гнезд, сталкиваются с ситуациями, психологически весьма изощренными; ход событий нарастает стремительно, и сами события прерываются неожиданными скандалами и катастрофами.

Все это признаки той романной поэтики, которая возобладает в творчестве Достоевского двух последующих десятилетий.

И еще одна черта, впервые В такой полноте явленная в «Селе Степанчикове», получит в дальнейшем значительное развитие и, можно сказать, сделается для Достоевского структурной. Автор, только что переживший глубокую жизненную драму, выступает как тончайший ироник. Не только комизм отдельных сцен, но сам тон повествования, сам принцип организации художественного материала — все это свидетельствует о новых и, казалось бы, необычных для такого «несмешного» писателя возможностях. Достоевский не просто умен, он еще художественно остроумен. Ирония — в той или иной форме — неизменно присутствует на страницах его «послекаторжной» прозы (она особенно ощутима в таких произведениях, как «Бесы», «Дневник писателя», «Братья Карамазовы»).

«Тут положил я мою душу, мою плоть и кровь,— говорит Достоевский о «Селе Степанчикове», — ...в нем есть два огромных типических характера, создаваемых и записываемых пять лет, обделанных безукоризненно (по моему мнению),— характеров вполне русских и плохо до сих пор указанных русской литературой»[7].

Обычно строгий в самооценках, он позволяет себе в письме к брату выказать некоторую писательскую гордость. Ибо не может не ощущать своей художнической победы: Фома Опискин и полковник Ростанев действительно удались[8].

Румяный и белозубый богатырь Егор Ильич Ростанев, «если б его вздумали попросить посерьезнее довезти кого-нибудь версты две на своих плечах, то он бы, может быть, и довез». Душою полковник «чист как ребенок»[9]. Именно это добр о-душие и п р о с т о-душие делают его совершенно беззащитным перед происками людей непростых и недобрых. Самое гнусное намерение он готов перетолковать самым благородным образом. Его душевная пластичность почти безгранична — и это причиняет зло не только ему самому, но и его близким.

Полковник Ростанев — фигура необыкновенно цельная (пожалуй, не менее цельная, чем — в своем, разумеется, роде — Фома Фомич)[10]. Конечно, он не боец, но присущее ему чувство долга побуждает его на решительные поступки. Этот «мрачный эгоист» предельно альтруистичен. «Дядя не согласился бы быть счастлив один», — сообщает повествователь, как бы предвосхищая — конечно, на бытовом уровне — одну из капитальнейших идей будущей Пушкинской речи (о стремлении русского скитальца к «всемирному счастью»).

То, что Ростанев покорно подчиняется Фоме Фомичу, неудивительно: он бы мог подпасть под влияние и менее значительной силы. Удивительно другое: Фома Опискин простирает свою власть над душами многих людей (в конечном счете даже таких, как Бахчеев — человек далеко не бесхарактерный). Причем почти абсолютное господство этого ничтожества, этого морального монстра основано не на каких-то атрибутах внешнего могущества (деньги, положение, слава); нет, оно, как это ни парадоксально, зиждется на сугубо моральных основаниях.

Именно в этом заключается самое страшное.

Ни чудовищное лицедейство Фомы Фомича, ни его незаурядная воля, пусть злая, но твердо и, можно сказать, искусно направленная, ни его поистине иезуитское умение превращать собственный публичный позор в публичный же триумф — ничто не смогло бы произвести такого неотразимого действия на обитателей Степанчикова, если бы они не были внутренне предрасположены к такого рода духовному рабству[11].

И генеральша-маменька, совершенно завороженная Фомой, и полковник Ростанев, благоговейно верующий в его ученость, и даже Настенька, недавно еще ненавидевшая наглого приживальщика как своего заклятого врага, все они добровольно (в той или иной степени) подчиняются правилам чужой игры. Эта психологическая загадка кажется на первый взгляд неразрешимой. Попробуем, однако, выяснить, на какой собственно почве могли расцвести непомерные амбиции Фомы.

Трагикомизм ситуации состоит в том, что Фома Опискин берет на себя, так сказать, моральную ответственность за все происходящее в Степанчикове. И сами обитатели Степанчикова эту роль охотно ему доверяют. Им необходим внешний нравственный авторитет, и Фома, присваивая себе функцию совести, блистательно эксплуатирует эту человеческую потребность. Он выступает не столько даже от своего собственного имени, сколько от имени как бы персонифицированного в нем высшего духовного начала. И любой бунт, направленный против него лично, он пытается представить как посягновение на эту бдительно охраняемую им духовность. Его шутовство почти не поддается разоблачению, ибо сам шут апеллирует к высшим нравственным интересам. И потому зловещая фигура Фомы Опискина любопытна не только в чисто психологическом плане: она еще и социально опасна.

«Диктатор» села Степанчикова, конечно же, мировой тип (как и Тартюф, с которым его часто сравнивают, хотя по «сумме зла», вернее, по своим потенциальным возможностям, это скорее шекспировский персонаж). Правда, все подобные определения весьма условны: «огромный типический характер», созданный Достоевским, не имеет прямых предшественников в европейских литературах.

Потребность тиранства носит у Фомы Фомича во многом самоценный характер. Недаром Мизинчиков говорит, что «это тоже в своем роде какой-то поэт». Фома бескорыстен в своем «искусстве для искусства»: его корысть не столько вещественная, сколько психологическая (хотя именно нравственное господство доставляет ему ощутимые материальные выгоды). Поэтому уличить его чрезвычайно трудно.

История Фомы свидетельствует о том, что человек низкий и ограниченный может ори определенных условиях подчинить себе социум, навязать свою волю, задать тон. Бывший «читальщик» при всей своей бездарности обладает рядом специфических талантов. В частности, страшным в его руках оружием — «даром» слова.

Фома — человек книжный: разумеется, не в истинном значении, а в смысле усвоения внешних литературных форм (впрочем, это усвоение весьма относительно: присущее Фоме душевное хамство ярко проявляется и в языке — в его беседах с крестьянами, в диалогах с Гаврилой и Фалалеем). Будучи существом глубоко неинтеллигентным, он использует в своей «идейной борьбе» нормативы книжной, «культурной» речи. Именно форма действует обольстительно на его слушателей. Беспросветное словоблудие Фомы облачено в «пристойные» словесные одежды. Его демагогия не воспринимается обитателями Степанчикова в качестве таковой, ибо правильная, литературно организованная речь («мелодический слог» Фомы!) уже сама по себе свидетельствует в их глазах о значительности произносимого.

Можно поэтому сказать, что у Фомы Фомича форма как бы пародирует содержание: ханжа и лицемер, он предстает перед нами в обличье моралиста и духовного просветителя; неуч и графоман, он выступает от лица науки и образованности[12]. Он ввергает окружающих в мир призраков (иными словами — форм, лишенных содержания), в мир торжествующих мнимостей, с которыми справиться тем труднее, что они апеллируют к христианской нравственности и здравому смыслу одновременно.

При этом Фома Фомич абсолютно глух к таким оборотам речи, которые не поддаются логической формализации. В этом отношении характерен следующий эпизод. Несчастный Фала- лей, тот самый, которому снится бесконечный сон про белого быка, имел неосторожность заявить: «Натрескался пирога, как Мартын мыла!» Фома Фомич производит по сему случаю строжайшее следствие.

«— Помилуйте, полковник, разве говорят такими фразами в образованном обществе, тем более в высшем? Сказал ты это или нет? говори!

— Ска-зал!.. — подтверждает Фалалей, всхлипывая.

— Ну, так окажи мне теперь: разве Мартын ест мыло? Где именно ты видел такого Мартына, который ест мыло? Говори же, дай мне понятие об этом феноменальном Мартыне!

Молчание.

— Я тебя спрашиваю,— пристает Фома,— кто именно этот Мартын? Я хочу его видеть, хочу с ним познакомиться. Ну, кто же он? Регистратор, астроном, пошехонец, поэт, каптенармус, дворовый человек — кто-нибудь должен же быть. Отвечай!

— Дво-ро-вый че-ло-век,— отвечает, наконец, Фалалей, продолжая плакать.

— Чей? чьих господ?»

Это вползание в мир абсурда, ибо образное мышление — а «Мартын» в известном смысле образ, усвоенный народным сознанием и вошедший в поговорку[13] —ни в малой мере не подчиняется законам формальной логики (в данном случае дотошность Фомы в чем-то схожа с буквалистским подходом полковника Ростанева к стихотворению Козьмы Пруткова). С таким же успехом мучитель Фалалея мог бы задаться вопросом, откуда в пословице «На безлюдье и Фома дворянин» взялся этот самый Фома и какова его генеалогия[14].

Достоевский в «Селе Степанчикове» устами повествователя, Сергея Александровича дает развернутый и подробный анализ характера главного героя, чего, заметим, в своих позднейших романах он старается избегать: там глубинная характеристика персонажей осуществляется в основном не описательно, а через сцепление поступков и ситуаций. И все-таки в образе Фомы Фомича, как и во всем тексте «Села Степанчикова», оставалось много нерасшифрованных моментов — недомолвок, намеков, иносказаний.

Это прежде всего относится к «литературной» линии романа.

Литература — в том или ином виде — «внесценический персонаж» «Села Степанчикова» (даже лакей Водоплясов — автор сочинения «Вопли Водоплясова»). В тексте, прямо или косвенно, упоминаются Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Козьма Прутков, Писемский, Полевой, Сенковский, Дружинин, Петрарка, Вольтер, Радклиф, Эжен Сю, Поль де Кок и даже такие писатели, как забытый ныне Бегичев, или уже тогда мало кому известный Бороздна; фигурируют журналы «Современник» и «Отечественные записки». Такая насыщенность текста литературными реалиями создает особую художественную атмосферу.

Сам Фома Опискин — «огорченный литератор». Эта сторона деятельности Фомы обрела новый, остроконтрастный смысл, когда — через много лет после смерти автора «Села Степанчикова» — Юрий Тынянов обнаружил и, казалось бы, блистательно доказал связь между образом Фомы и намерением Достоевского создать пародию на Гоголя[15].

Когда Ю. Тынянов писал свою работу, ему, очевидно, не был известен отзыв Краевского, еще в 1859 г. сказавшего, что Фома напомнил ему Н. В. Гоголя в грустную минуту его жизни»[16]. После исследований Тынянова это мнение обрело достоверность литературного факта.

Ныне уже не вызывает сомнений то обстоятельство, что во многих разглагольствованиях Фомы Фомича Опискина тонко спародирован стиль «Выбранных мест из переписки с друзьями».

Примеры приводимые Тыняновым, весьма убедительны.

«— О, не ставьте мне монумента! — кричал Фома,— не ставьте мне его! Не надо мне монументов! В сердцах своих воздвигнете мне монумент, а более ничего не надо, не надо, не надо!»

Гоголь: «Завещаю не ставить надо мной никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина не достойном. Кому же из близких моих я был действительно дорог, тот воздвигнет мне памятник иначе: воздвигнет он его в самом себе своей неколебимой твердостью в жизненном деле, бодреньем и освеженьем всех вокруг себя».

И так далее.

«Характер Гоголя, — пишет Тынянов, — пародирован тем, что взят Гоголь времени «Переписки» и вдвинут в характер неудачника-литератора, «приживальщика»[17].

Конечно, ни сложнейший и во многом загадочный характер Гоголя, ни его громадное литературное дело не имеют прямых точек соприкосновения с личностью и «творческой деятельностью» Фомы Фомича. Но Достоевский вовсе и не занят поисками прямых аналогий. Ему, гениальному пародисту, достаточно какой-то детали, частности, речевого жеста, чтобы, отталкиваясь от этих «зацепок», построить собственную художественную систему, включившую в себя множество культурных реминисценций, но преследующую при этом гораздо более широкую, чем «чистая» пародия, литературную цель[18].

В противном случае пришлось бы признать, что Достоевский — сознательно или бессознательно — пародирует и самого себя: не только себя «прошлого», но и «будущего».

«— Умерьте страсти, — продолжал Фома... — побеждайте себя. «Если хочешь победить весь мир — победи себя!» Вот мое всегдашнее правило».

Следует привести доказательства.

Сравним: «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, и узришь правду... Победишь себя, усмиришь себя — и станешь свободен».

Это уже не фарисейские сентенции Фомы, это Пушкинская речь, произнесенная Достоевским через двадцать один год после написания «Села Степанчикова». Следует ли отсюда, что сам Достоевский родственен Фоме (как, например, пытались уверить некоторые критики[19])? Подобное мнение столь же неосновательно, как и прямое отождествление Опискина с Гоголем. Настоящий пример лишь подтверждает ту истину, что то или иное высказывание в художественном произведении само по себе не является «правильным» или «неправильным»: оно может в очень широких пределах менять свой смысл — в зависимости от контекста и от личности того, кто высказывается.

Более того, высказанная идея может получить самые различные применения.

Расторопный Павел Семенович Обноскин, дерзнувший увезти помешанную на амурах Татьяну Ивановну, но, увы, застигнутый погоней, так пытается оправдать свой не вполне благородный поступок:

«— Я не из интереса это сделал, Егор Ильич; я только так это сделал... я бы употребил с пользою капитал —...я бы помогал бедным. Я хотел тоже способствовать движению современного просвещения и мечтал даже учредить стипендию в университете...»

Жалкий лепет Обноскина нимало не напоминает твердые и ясно выраженные суждения Родиона Раскольникова относительно будущего употребления капитала, имеющегося у намеченной им жертвы. Однако, несмотря на разницу последствий, нельзя не признать сходство мотивов. И в том и в другом случае благая якобы цель — которая в отличие от «серьезного» Раскольникова дезавуируется Обноскиным в плане сугубо комическом — призвана замаскировать отвратительность самого деяния.

«Село Степанчиково» постигла участь «Дядюшкиного сна»: на журнальную публикацию не воспоследовало ни одной рецензии. Трудно сказать, чем вызвана такая холодность. Пусть этот искрящийся юмором роман и уступает будущим творениям Достоевского, у него тем не менее есть неоспоримые художественные достоинства. Не только два «огромных характера», но целая галерея оригинальных персонажей, каждый из которых представляет самостоятельный интерес (чего стоят хотя бы Мизинчиков или Ежевикин!) — все, что могло бы составить другому писателю крупное литературное имя, не принесло Достоевкому особой славы. Читательское внимание в конце 50-х — начале 60-х годов было ориентировано совсем на другие сюжеты. Ни мастерство, ни ирония, ни глубина — ничто не могло искупить видимого отсутствия актуальности.

Время, однако, как ему и положено, все расставило по своим местам. Имя Фомы Опискина сделалось нарицательным. В опорах о современности текста это решающий аргумент.

Комментарии

В настоящих примечаниях использован ряд фактических сведений из примечаний к Собранию сочинений Достоевского в 10-ти томах (М., 1956) и к Полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского в 30-ти томах.

Село Степанчиково и его обитатели

Впервые опубликовано в журнале «Отечественные записки» за 1859 год (ноябрь и декабрь). Затем: Достоевский Ф. М. Сочинения, т. 2. Изд. Н. А. Основского. М., 1860. Последнее прижизненное издание: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений, т. 1—4. Вновь просмотренное и дополненное самим автором издание. Изд. Ф. Стелловского, Спб., 1865—1870 (т. 3, 1866). В 1866 году Ф. Стелловский выпустил также отдельное издание «Села Степанчикова».

Работа над романом продолжалась с осени 1857 по июнь 1859 года. А. Г. Достоевская сообщает, что первоначально ее муж намеревался писать не повесть, а пьесу, но затем отказался от этого намерения. Очевидно, какие-то элементы драматического замысла сохранились в окончательном тексте, что, в свою очередь, сказалось на сценическом успехе «Села Степанчикова» и способствовало его многочисленным театральным интерпретациям.

В 1859 году Достоевский считал «Село Степанчиково» лучшим своим произведением. Он писал брату: «Я уверен, что в моем романе есть очень много гадкого и слабого. Но я уверен — хоть зарежь меня! — что есть и прекрасные вещи. Они из души вылились. Есть сцены высокого комизма, сцены, под которыми сейчас же подписался бы Гоголь» ( Достоевский Ф. М. Письма. М.— Л., 1928, т. 1, с. 251).

М. М. Достоевский писал брату, что цензор «Отечественных записок» И. А. Гончаров «выкинул, говорят, из первой части только одно слово. Какое, не знаю» (Достоевский Ф. М. Материалы и исследования, М., 1935, с. 532).

Стр. 36. ...влияние различных иван-яковличей...— Иван Яковлевич Корейша (1780—1861)—известный московский юродивый, пользовавшийся славой прорицателя.

Стр. 42. ...вроде различных «Освобождений Москвы», «Атаманов Бурь», «Сыновей любви, или Русских в 1104 году» и проч... доставлявших приятную пищу для остроумия барона Брамбеуса — Называются псевдоисторические сочинения с авантюрным сюжетом, наводнявшие в 1830—1840 годы книжный рынок (третье название, очевидно, носит пародийный характер). В связи с выходом романа Д. Преснова «Атаман Буря, или Вольница Заволжская» (1835) Белинский писал: «Эта книга принадлежит к известному числу произведений, которых первоначальная идея зарождается на Толкучем рынке» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., М., 1963, т. 1, с. 319). Барон Брамбеус — псевдоним Осипа Ивановича Сенковского (1800—1858), редактора журнала «Библиотека для чтения». В журнале Сенковского много места уделялось критическому разбору произведений так называемой серой литературы.

...Фома, пренебрегая славой, пойдет в монастырь и будет молиться день и ночь в киевских пещерах о счастии отечества.— Ср. «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя: «Я же у гроба господнего буду молиться о всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого» (Г оголь Н. В. Полн. собр. соч. М., 1938—1952, т. VIII, с. 218).

Стр. 47. Ведь рассказывал же Пушкин про одного папеньку...— Ср. Пушкин А. С. Полн. собр. соч., М.—Л., 1957—1959, т. XII, с. 160—161.

Фома Фомич всегда разговаривал в таком тоне с «умным русским мужичком». — Здесь пародируется стиль «Выбранных мест из переписки с друзьями», где Гоголь советует русскому помещику обращаться к мужику со следующими словами: «Ах ты, невымытое рыло! Сам весь зажил в саже, так что и глаз не видать, да еще не хочешь оказать и чести честному!» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч., т. VIII, с. 323). Ср. письмо Белинского Гоголю от 15 июля 1847 года: «А выражение: «Ах ты, неумытое рыло!» Да у какого Ноздрева, у какого Собакевича подслушали Вы его, чтобы передать миру как великое открытие в пользу и назидание мужиков, которые и без того потому не умываются, что, поверив своим барам, сами себя не считают за людей?» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. X, с. 214).

Стр. 60. Морген-фри (от нем. morgen früh) — ранним утром.

Стр. 65. ...твержу вокабул.— Вокабулами называли иностранные слова, снабженные переводом и предназначенные для заучивания наизусть.

Стр. 69. «Знаете ли вы, говорит, сколько до солнца верст?» — Достоевский здесь пародирует некоторые статьи из сборников «Сельское чтение» (1843—1848), изданных В. Ф. Одоевским и А. П. Заблотским-Десятковским и предназначенных для народа. Ср. также стихотворение Н. А. Некрасова «Филантроп»:

О народном просвещении,

Соревнуя, генерал

В популярном изложении

Восемь томов написал.

Продавал в большом количестве

Их дешевле пятака,

Вразумить об электричестве

В них стараясь мужика.

(Некрасов Н. А. Полное собрание стихотворений в 3-х томах, т. 1, Л., 1967, с. 166).

Стр. 75. Все это тотчас же должно было обратить внимание на деликатный вкус молодого щеголя... Тонкие, мягкие ушки были заложены, из деликатности, ватой... Все это показывало баловня, франта и белоручку.— Любопытно сопоставить внешность Видоплясова с изображением Смердякова в «Братьях Карамазовых». И в том и в другом случае портрет строится на контрастном (и эстетически отталкивающем) соединении сугубо лакейских черт с подчеркнутым стремлением героя к щегольству и франтовству, а также с его особенными претензиями на «деликатность».

Стр. 79. ...вол-ти-жёр (фр. voltigeur) — канатоходец, плясун на канате.

Стр. 80. Вы читали «Тюфяка»? — «Тюфяк» — повесть А. Ф. Писемского (впервые опубликована в 1850 году), герой которой П. В. Бешметев — молодой человек с университетским образованием, отличающийся неловкостью поведения и незнакомый с реальной жизнью.

Стр. 87. ...детей-то у меня, просто семейство Холмских! — «Семейство Холмских. Некоторые черты нравов и образа жизни, семейной и одинокой, русских дворян», — роман Д. Н. Бегичева (1786—1855), издавался в Москве в 1832, 1833, 1841 годах.

Стр. 91. Фрикасеи (от фр. fricassée) — жареное мясо.

Фрапировало (от фр. frapper — ударять) — поразило.

Стр. 104. Только в глупой светской башке могла зародиться потребность таких бессмысленных приличий.— Ср. «Выбранные места из переписки с друзьями»: «Только в глупой светской башке могла образоваться такая глупая мысль» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VIII, с. 296). Выражение «глупая светская башка» отмечено Белинским в его рецензии на книгу Гоголя.

Далеко не считаю себя красавцем, но поневоле пришел к заключению, что есть же что-нибудь в этом сером глазе, что отличает меня от какого- нибудь Фалалея... Говорю вообще о нашем сословии.— Интересно сопоставить этот текст с эпизодом, приводимым Достоевским в «Дневнике писателя» 1876 года. Автор «Дневника» рассказывает о своем разговоре в вагоне поезда с неким помещиком:

«Вдруг, как-то к слову, совершенно не заметив того, он изрек, что считает себя и в физическом отношении несравненно выше мужика и что это уж, конечно, бесспорно.

— То есть вы хотите сказать, как тип нравственно развитого и образованного человека? — пояснил было я.

— Нет, совсем нет, совсем не одна нравственная, а прямо физическая природа моя выше мужицкой; я телом выше и лучше мужика, и это произошло оттого, что в течение множества поколений мы перевоспитали себя в высший тип.

Спорить тут было нечего: этот слабый человечек, с золотушным красным носом и больными ногами (в подагре, может быть — дворянская болезнь), совершенно добросовестно считал себя физически, телом, выше и прекраснее мужика! Повторяю, в нем не было никакой злобы, но согласитесь, что этот беззлобный человек, даже и в беззлобии своем, может вдруг, при случае, сделать страшную несправедливость пред народом, совершенно невинно, спокойно и добросовестно...» (Дневник писателя, 1876, апрель).

Эй ты, статья! — Статья — уничижительная кличка, употребляемая крепостниками в отношении крестьян (имеется в виду оброчная статья).

Стр. 105. ...господский ли, казенный ли, вольный, обязанный, экономический? — Господские — крестьяне, принадлежавшие помещику; казенные или государственные — принадлежавшие казне или царской семье; экономические — принадлежавшие монастырям. Обязанные (или временно обязанные) — крестьяне, оставшиеся должными помещику за полученный надел земли.

Стр. 106. Что же делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороздны?.. Народ пляшет комаринского... а они воспевают какие-то незабудочки! — И. П. Бороздна (1803—1858)—третьестепенный поэт, упоминание которого рядом с именами Пушкина и Лермонтова носит комический характер и указывает на литературный вкус Фомы Опискина. «Незабудочка» — дамский альбом-хрестоматия по русской поэзии, вышедший в Петербурге в 1852 году, в котором наряду со стихами Жуковского, Пушкина и др. были напечатаны произведения малоизвестных и незначительных стихотворцев.

Я знаю Русь, и Русь меня знает...— Эти слова часто обыгрывались в литературной полемике 30—40-х годов. Они принадлежат Н. А. Полевому (издателю «Московского телеграфа»), который в предисловии к своему роману «Клятва при гробе господнем» (1832) писал: «Кто читал, что писано мною доныне, тот, конечно, скажет вам, что квасного патриотизма я точно не терплю, но Русь знаю, Русь люблю и — еще более позвольте прибавить к этому,— Русь меня знает и любит» (Клятва при гробе господнем, ч. 1, М., 1832, с. IX). Ср. эту цитату у Белинского в его полемике с Полевым (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. III, с. 500, т. VI, с. 404).

Пусть изобразят они мне мужика... хоть даже в лаптях... но преисполненного добродетелями... Пусть изобразят этого мужика, пожалуй, обремененного семейством и сединою, в душной избе... голодного, но довольного... — Ср. обращение Гоголя к русскому поэту в статье «Предметы для лирического поэта в нынешнее время»: «Возвеличь в торжественном гимне незаметного труженика. Возвеличь и его, и семью его, и благородную жену его <...> Выставь их прекрасную бедность так, чтобы как святыня она засияла у всех в глазах, и каждому из нас захотелось бы самому быть бедным» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VIII, с. 280).

Стр. 108. ...если я и уважаю за что бессмертного Карамзина,, то это не за историю, не за «Марфу Посадницу», не за «Старую и новую Россию», а именно за то, что он написал «Фрола Силина»... — Имеются в виду следующие произведения H. М. Карамзина: многотомная «История государства Российского» (1816—1824); повесть «Марфа Посадница, или Покорение Новагорода» (1803); «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (1811, частично опубликована после смерти Карамзина) — документ, отразивший консервативные взгляды его автора. Повесть «Фрол Силин, благодетельный человек» — одно из ранних произведений Карамзина (напечатана в 1791 году в «Московском журнале»), со всеми характерными признаками сентиментальной прозы (которые в эпоху Достоевского воспринимались как явный анахронизм). В образе Фрола Силина изображен некий образцовый селянин, совершающий благородные поступки и отличающийся чрезвычайной чувствительностью. Известно ироническое отношение Достоевского как к стилистике Карамзинской прозы, так и к ее социально-художественному содержанию. В статье «Книжность и грамотность» (1861) Достоевский говорит, что нельзя судить о душе «народа по карамзинским повестям и по фарфоровым пейзанчикам». Упоминание Фомой Фомичом Фрола Силина (так же как и называние им в одном ряду Пушкина и Бороздны) обнаруживает неосновательность его собственных писательских притязаний.

«Брюссельские тайны» — один из многочисленных романов (русский перевод вышел без имени автора), представляющий собой подражание чрезвычайно популярным в 40-е годы «Парижским тайнам» Э. Сю. В серьезной критике «Брюссельские тайны» получили крайне невысокую оценку.

«Переписчик»... это тот, который пишет в журнал письма? — Скорее всего здесь содержится намек на критика А. В. Дружинина, автора «Писем иногороднего подписчика в редакцию «Современника» о русской журналистике», которые печатались в «Современнике» на рубеже 1840—1850-х годов. Статьи Дружинина написаны от лица провинциального помещика, внимательно следящего за столичной периодикой и находящегося в курсе литературной жизни.

Стр. 114. Шематон (от фр. chômer—бездельничать) — бездельник, шалопай.

Стр. 116. Журналь де деба — парижская газета, имевшая большой литературный отдел. Для Фомы Опискина она является символом либеральных настроений.

Стр. 131. Вы грубы. Вы так грубо толкаетесь в человеческое сердце, так самолюбиво напрашиваетесь на внимание...— Ср. «Выбранные места из переписки с друзьями»: «Ты горд, говорю тебе, и вновь повторяю тебе: ты горд; сторожи над собой и спасай себя от гордости заране. Начни с того, что уверь самого себя, что ты всех глупее в России и что с этих только пор следует сурьезно поумнеть тебе, и слушай с таким вниманием всякого дельца, как бы ровно ничего не знал и всему от него хотел поучиться» (Г оголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VIII, с. 348).

Стр. 132. ... сам Макиавель или какой-нибудь Меркаданте... — Макиавелли Никколо ди Бернардо (1469—1527) — итальянский политический, деятель и писатель. Меркаданте Саверио (1797—1870) —итальянский композитор. Возможно, Фома Фомич путает Меркаданте с Данте.

Стр. 135. Парафы — росчерк пера.

Стр. 139. ...будет нечто похожее на Гретна-Грин... — Гретна-Грин — деревня на границе Англии и Шотландии, где можно было заключить брак

без соблюдения обычных юридических и церковных формальностей.

...корчил Бурцова... — А. П. Бурцов (ум. 1813 г.) — гусарский офицер, воспетый Денисом Давыдовым:

Бурцов, ера, забияка,

Собутыльник дорогой!

Ради рома и ... арака

Посети домишко мой!

(«Призвание на пунш», 1804)

Стр. 149 чтоб тебя называли «Верный»... какой-то балбес прибрал на это рифму «скверный».— Очевидно, здесь содержится намек на хорошо известный современникам исторический факт. «В ознаменование отличного подвига», совершенного И. В. Шервудом (первым доносчиком по делу декабристов), к его фамилии по высочайшему повелению было добавлено слово «Верный». В обществе его прозвали Шервуд скверный.

Стр. 169. Черепословие (френология) — учение, согласно которому качества и наклонности человека можно определить по форме его черепа.

Стр. 180 ...заставал Фому за Поль-де-Коком...— Шарль Поль де Кок (1794—1871) — французский писатель, автор популярных романов.

Стр. 182. Девять лет как Педро Гомец... — Стихотворение Козьмы Пруткова «Осада Памбы», как уже было сказано, впервые напечатано в третьем номере «Современника» за 1854 год (сатирическое приложение «Литературный ералаш»). Как полагает В. Я. Кирпотин, герой стихотворения Дон Педро является «ироническим подобием» Ростанева (см. Кирп отин В. Я. Ф. М. Достоевский. Творческий путь (1821—1859). М., 1960, с. 539-540).

Стр. 184. ...еще в романах Радклиф читал. — Анна Радклиф (1764 — 1823) — английская писательница, автор романов «кошмаров, ужасов и тайн», популярных в России. Особенной известностью пользовался ее роман «Удольфские тайны».

Бенедиктинцы — члены католического монашеского ордена.

Стр. 186. ...что, например, значит метла, лопата, чумичка, ухват? — В июльском номере «Отечественных записок» за 1851 год была напечатана статья А. Н. Афанасьева «Религиозно-языческое значение избы славянина». В 1861 году Достоевский, именуя ее «статьей о метле, ухвате и лопате и о значении их в древней русской мифологии», иронически спрашивал: «Не в таких ли статьях видят «Отечественные записки» обращение к народности? Если так, то взгляд их и понятие о народности довольно оригинальны» («Г-бов и вопрос об искусстве»). Обилие статей на этнографические темы связано с эпохой цензурного террора (1848—1855), когда они призваны были восполнить отсутствие в журналах другого, более актуального материала. 20 октября 1859 года Достоевский писал брату: «Помнишь — литературные суждения п<олковни>ка Ростанева о литературе, о журналах, об учености «Отеч<ественных> записок» и проч. Непременное условие: чтоб ни одной строчки Краевский не выбрасывал из этого разговора. Мнения п<олковни>ка Ростанева не может ни унизить, ни обидеть Краевского. Пожалуйста, настой на этом. Особенно упомяни» (Письма, т. I, стр. 268).

Стр. 188. Вы помещик. Вы должны бы сиять, как бриллиант, в своих поместьях... Не думайте, чтоб отдых и сладострастие были предназначением помещичьего звания... Не отдых, а забота, и забота перед богом, царем и отечеством! Трудиться, трудиться обязан помещик, и трудиться как последний из крестьян его! — Ср. наставления Гоголя русскому помещику: «Возьмись за дело помещика, как следует за него взяться в настоящем и законном смысле... Взыщет с тебя бог, если б ты променял это звание на другое, потому, что всяк должен служить богу на своем месте, а не на чужом ... И где ни появляйся, появляйся так, чтобы от твоего прихода глядело все живей и веселей, изворачиваясь молодцом и щеголем в работе... Возьми сам в руки топор или косу...» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч., т. VIII., с. 322, 324, 325).

Стр. 197. — Малаги захотел! — проворчал он (господин Бахчеев.— И. В.) чуть не вслух.— И вина-то такого спросил, что никто не пьет! Ну, кто теперь пьет малагу, кроме такого же, как он, подлеца?

В «Литературных воспоминаниях» И. И. Панаева приводится весьма схожий эпизод, связанный с Гоголем. Панаев рассказывает об ужине, устроенном одним петербургским знакомым Гоголя в его честь. Гоголь приехал поздно, решительно отказался от ужина и не пожелал попробовать ни одного из многочисленных вин.

«— Чем же вас угощать, Николай Васильич? — сказал наконец в отчаянии хозяин дома.

— Ничем, — ответил Гоголь, потирая свою бородку: — впрочем, пожалуй, дайте мне рюмку малаги.

Однако малаги именно и не находилось в доме. Было уже между тем около часа, погреба все заперты... Однако хозяин разослал людей для отыскания малаги.

Но Гоголь, изъявив свое желание, через четверть часа объявил, что он чувствует себя не очень здоровым и поедет домой.

— Сейчас подадут малагу,— сказал хозяин дома,— погодите немного.

— Нет, уж мне не хочется, да к тому же поздно...

Хозяин дома, однако, умолил его подождать малаги. Через полчаса бутылка была принесена. Он налил себе полрюмочки, отведал, взял шляпу и уехал, несмотря ни на какие просьбы» (Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1950, с. 306).

Так как воспоминания Панаева были опубликованы только в 1860 году; некоторые исследователи полагают, что Достоевский лично присутствовал на этой встрече, относящейся скорее всего к сентябрю — октябрю 1848 года (тем более что Гоголю были представлены литераторы из «новых» — Гончаров, Григорович, Некрасов, Дружинин, Панаев). Однако Достоевский нигде не упоминает о своем личном знакомстве с Гоголем. Кроме того, версия этого эпизода (без упоминания имен) была впервые обнародована в «Заметках и размышлениях Нового Поэта» (то есть И. И. Панаева) в 6-м номере «Современника» за 1855 год. Достоевскому могло быть известно также и устное предание.

Стр. 201. Не надо мне монументов! — См. вступит, статью.

Стр. 209. ...несчастье есть, может быть, мать добродетели. Это сказал, кажется, Гоголь, писатель легкомысленный, но у которого бывают иногда зернистые мысли.— Ср. «Выбранные места из переписки с друзьями»: «...несчастье умягчает человека; природа его становится тогда более чуткой и доступной к прониканию предметов, превосходящих понятие человека, находящегося в обыкновенном и вседневном положении» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VIII, с. 236). Ср. также слова Гоголя из его статьи «Предметы для лирического поэта»: «Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок: все зернисто, крупно, как сам жемчуг...»

Стр. 210. Фалалея ли я полюблю? Захочу ли я полюбить Фалалея? Могу ли я, наконец, любить Фалалея, если б даже хотел? Нет...— Ср. у Гоголя: «Я не могу обнять этого человека: он мерзок, он подл душою, он запятнал себя бесчестнейшим поступком; я не пущу этого человека даже в переднюю свою; я даже не хочу дышать одним воздухом с ним; я сделаю круг для того, чтобы объехать его и не встречаться с ним. Я не могу жить с подлыми и презренными людьми — неужели мне обнять такого человека, как брата?» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч., т. VIII, с. 412).

Стр. 212. Атанде-с (фр. attendez) —положите.

Стр. 215. Зато он убил добродетельного Клита. — Александр Македонский в 328 году до н. э. поссорился во время пира с Клитом, который некогда спас ему жизнь, и в припадке гнева убил его. Имя добродетельного Клита стало нарицательным.

Стр. 217. Когда из мрака заблужденья... — Это стихотворение Некрасова было впервые опубликовано в 1846 году в «Отечественных записках». Отрывок из него приведен в качестве эпиграфа ко второй части «Записок из подполья». О полемическом использовании Достоевским этого стихотворения см. вступительную статью.

Стр. 221. ...нравственно-лукулловских капризов. — Имя древнеримского полководца Лукулла стало нарицательным: оно обозначает человека, приверженного чревоугодию и другим чувственным наслаждениям. Формула, употребленная Достоевским, необычна: акцент в ней перенесен на «духовное» при одновременном сохранении «физиологического» смысла.

Стр. 222. ...с вознаграждениями проторей и убытков... — Протори — судебные издержки.

Примечания

1

Цит. по: Гроссман Л. Жизнь и труды Достоевского, М., 1935, «Academia», с. 90.

2

Достоевский Ф. М. Письма, т. II, М.-Л., 1930, с. 586 (далее — Письма).

3

Письма, т. II, с. 246—247.

4

Там в 1846 году впервые появились «Бедные люди».

5

Цит. по кн.: Григорович Д. В. Литературные воспоминания. «Academia», Л., 1928, с. 422 (Воспоминания П. М. Ковалевского). Впрочем, не исключено, что «ошибка» Некрасова как раз и объясняется его редакторским чутьем: прекрасно зная потребности журнальной аудитории, он мог предвидеть неуспех романа, непосредственно не связанного с занимавшими общество текущими «вопросами».

6

Время в романе тоже достаточно условное: 40 — 50-е годы. Правда, в тексте есть одно более точное хронологическое указание. Илюша декламирует стихотворение Козьмы Пруткова «Осада Памбы»: впервые оно было напечатано в 3-м номере «Современника» за 1854 г.

7

Письма, т. I, М. Л., 1928, с. 246.

8

См. комментарии А. В. Архиповой в 3-м томе Поли. собр. соч. Ф. М. Достоевского (Л., 1972), а также: Туниманов В. А. Творчество Достоевского 1854—1862. Л., 1980.

9

Ростанев часто краснеет, что, как правило, является у Достоевского признаком душевного целомудрия. Его отрицательные персонажи почти лишены этого свойства: кровь приливает к их щекам только как следствие ярости или досады, но никогда — стыда.

10

Даже отсутствие чувства юмора (черта, редко прощаемая Достоевским его героям) не лишает образ Егора Ильича глубокого обаяния. Впрочем, полковник не понимает главным образом тонкой «литературной» шутки. Заметим попутно, что его комментарии «Осады Памбы» совершенно однотипны с примечаниями полкового командира к «Военным афоризмам» Фаддея Козьмича Пруткова (см. Сочинения Козьмы Пруткова. М. 1976, с. 91—103). Но поскольку «Военные афоризмы» создавались позднее «Села Степанчикова» (а опубликованы были лишь в 1922 г.), позволительно поставить вопрос о возможном («обратном») влиянии на них текстов Достоевского.

11

Знаменательно, что из всех обитателей Степанчикова открытый отпор Фоме дают лишь Сашенька и Гаврила — ребенок и слуга. Не исключено, что имя последнего ассоциативно связано с известным стихотворением Дениса Давыдова («А глядишь: наш Мирабо старого Гаврило за измятое жабо хлещет в ус да в рыло»). Думается также, что не случайно упоминание Гаврилой имени Пугачева: он вспоминает о нем (хотя и в отрицательном плане) в тот момент, когда издевательства Фомы достигают предела.

12

Не случайно Фома так рьяно оберегает свою культурную монополию и так болезненно реагирует на малейшую возможность соперничества (появление Сергея Александровича, приезд Коровкина и т. д.). Интересно сравнить эту психологическую ситуацию с той, какая изображена В. Шукшиным в его рассказе «Срезал»: деревенский демагог Глеб Капустин озабочен тем, чтобы дискредитировать в глазах мужиков приехавших из города «кандидатов» и тем самым поддержать свою репутацию эрудита и всезнайки.

13

Выражение записано Достоевским (под № 251) в «Сибирской тетради», которую он вел на каторге. Ср. «Потерял Мартын отцов алтын». (Пословицы русского народа. Сборник В. Даля в двух томах, т. 1, М., 1984, с. 83.)

14

Кроме известных ассоциаций, связанных с именем Фомы (Фома Кемпийский и др.), не следует ли указать и на эту, не учтенную в литературе о «Селе Степанчикове» пословицу? Один из ее вариантов: «На безлюдье и сидни в честь» (см. Пословицы русского народа. Сборник В. Даля в двух томах, т. 1).

15

См. Тынянов Ю. Достоевский и Гоголь (К теории пародии). П, изд. «Опояз». 1921.

16

Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1935, с. 525.

17

Цит. по кн.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, с. 215.

18

Интересно мнение акад. В. В. Виноградова, что речи Фомы Опискина «не осуществляли чистых эффектов стилистической (в собственном смысле) пародии; они смогли служить лишь средством проектировать на тип Фомы, как на экран, тень той или иной литературной физиономии» (Виноградов В. В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. М. 1976, с. 240).

19

См. Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М. 1957, с. 207-208 и др.

Content

Волгин Игорь Леонидович Село Степанчиково и его обитатели. Предисловие и комментарии

Долг, равный жизни

Комментарии

Примечания