Марсель Пруст

Сторона Германтов

© Е. В. Баевская, перевод, предисловие, примечания, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

От переводчика

…в те года, когда мы ездим в свет…

А. К. Толстой

Чтобы дать представление о том, как создавался третий том «Поисков», нам придется воссоздать общую картину работы над этим самым знаменитым французским романом ХХ века.

Первая цельная версия «Германтов» (еще не совсем такая, как та, что нам теперь известна) возникла в черновиках 1910–1911 года. В 1913 году, когда вышла из печати первая книга, «В сторону Сванна», Пруст планировал еще только два тома — «Сторону Германтов» и «Возвращенное время», в котором стороны Сванна и Германтов сойдутся вместе. На оборотной стороне обложки «Сванна» издатель Грассе предполагал поместить анонс о том, что «Германты» выйдут в 1914 году. Рукопись «Германтов» была впервые перепечатана набело уже весной 1913 года. Она предназначалась для того же Бернара Грассе (нынешний второй том, «Под сенью дев, увенчанных цветами», тогда еще не планировался). Поэтому рукопись «Германтов» сразу пошла в набор.

Но, пока делались гранки, Пруст узнал о внезапной смерти близкого человека, Альфреда Агостинелли (исследователи считают его прототипом Альбертины, великой любви героя «Поисков»). Самолет, который вел Агостинелли, потерпел крушение над Антибом и упал в море. Писатель был в таком горе, что даже не вскрывал пакеты с гранками, которые присылали из издательства, не говоря уж о том, чтобы вычитывать их и править. Он отложил книгу в сторону и больше к ней не прикасался, а тем временем 3 августа 1914 года Германия объявила Франции войну.

Бернар Грассе был призван в армию и только в 1916 году, в ответ на уговоры Пруста, согласился расторгнуть с ним договор; теперь писатель смог заключить новый договор с издательством «Нувель Ревю Франсез» («НРФ»), которое затем было преобразовано в «Галлимар». Но, пока шла война, выпускать книги все равно было невозможно, а тем временем произведение стало развиваться не так, как было предусмотрено. Теперь Пруст писал роман не подряд, а произвольно переходя от одного его места к другому. Та часть, что задумывалась как первая глава «Возвращенного времени», стала разрастаться и в 1915 году уже превратилась в отдельную книгу «Под сенью дев, увенчанных цветами» (нынешний второй том), которой явно надлежало идти после «Сванна». Начиная с 1914 года происходит работа над «Содомом и Гоморрой» (четвертый том), в 1915 году Пруст делает наброски «Пленницы» (пятый том) и дорабатывает «Под сенью дев» (второй), тогда же появляется начало «Исчезновения Альбертины» (шестой том). А над «Обретенным временем» (седьмой том), которое с самого начала задумывалось как завершение, писатель начал работать еще в 1912 году. В сущности, разбиение на семь книг, которое сегодня кажется таким логичным и стройным, было обусловлено скорее издательскими соображениями, чем волей автора или внутренними требованиями композиции. Писатель хотел издать все оставшиеся книги одновременно, ему было чрезвычайно важно, чтобы читатели не воспринимали «Поиски» как серию разрозненных произведений, а почувствовали, что это один большой роман. Он пытался протестовать против произвольного деления романа на отдельные тома: «Это противоречит духу книги». Против такого одновременного издания возражал Гастон Галлимар, которого заботила техническая и коммерческая сторона дела, а Пруст, пользуясь промедлением, все дорабатывал и дописывал «Поиски». В конце концов, как мы знаем, в июне 1919 года, вскоре после окончания войны, вышел из печати том «Под сенью дев». Теперь дело было за «Германтами». Книга была как будто готова, но все еще нуждалась в доработке и исправлениях. Вообще, девятнадцатый год оказался трудным для Пруста: мало того, что здоровье его неуклонно ухудшалось, вдобавок дом на бульваре Осман, где он снимал квартиру с 1909 года, перешел к другому владельцу, и в середине января, едва оправившись от очередной пневмонии, ему пришлось избавляться от мебели, перебираться во временное пристанище и искать другую постоянную квартиру. Больному астмой все это было мучительно. Он переехал в дом, принадлежавший талантливой актрисе Режан, матери его доброго знакомого, снял у нее квартиру на пятом этаже. Владелице дома в это время было уже шестьдесят два года, и временный жилец заимствовал у нее некоторые черточки, когда описывал старость актрисы Берма. Но в конце лета Режан, как и было предусмотрено их соглашением, попросила жильца освободить квартиру, и в октябре Пруст опять переехал, на сей раз на улицу Адмирала Амлена, в квартиру на шестом этаже, да еще и без лифта; он полагал, что этот переезд опять временный, но новое жилище оказалось последним. Сразу после переезда он вновь взялся за роман и стал пересматривать новые гранки «Германтов», уже поступившие из «НРФ».

Ход работы нарушило радостное, в сущности, событие: в ноябре 1919 года том «Под сенью дев, увенчанных цветами» удостоился Гонкуровской премии. Эта премия стоила автору многих волнений и огорчений, но, с другой стороны, что ни говори, впервые в жизни к нему пришло признание. Не слава, конечно, не успех, но все же признание понимающей публики. Пруст, чувствуя себя переутомленным и больным, обратился к главному редактору издательства «НРФ», критику Жаку Ривьеру, с просьбой прислать ему «кого-нибудь образованного… чтобы читал [ему] вслух гранки первой части „Стороны Германтов“»[1]. Так в качестве помощника у Марселя Пруста очутился молодой Андре Бретон. Правда, совместная работа оказалась не очень продуктивной: Бретон приходил к нему читать вслух всего один раз, и позже, в письме поэту Филиппу Супо, Пруст жаловался, что в тексте осталось огромное количество опечаток, которые ему пришлось выправлять самостоятельно.

Возглавлявший издательство Гастон Галлимар понимал, что слишком толстые книги отпугивают читателей, и под его нажимом Пруст согласился, хоть и не сразу, на публикацию книги двумя частями. Он торопил издателя, надеялся, что роман еще успеет выйти весь целиком при его жизни, а Галлимар объяснял все новые задержки то забастовками, то нехваткой бумаги и других типографских материалов… Таким образом, первая часть «Германтов» вышла из печати только в октябре 1920 года, а вторая весной 1921-го, под одной обложкой с первой частью «Содома и Гоморры».

Как только вышла из печати первая часть «Германтов», друзья автора — мадам Стросс, Люсьен Доде, Жан Кокто — поспешили его поздравить и выразить свое восхищение, зато вознегодовали те, кто усмотрел в персонажах сходство с собой. Маркиз д’Альбуфера узнал себя в Робере Сен-Лу и объявил, что прерывает с Прустом отношения, графиня де Шевинье узнала себя в герцогине Германтской и настолько обиделась, что рассорилась с автором и в гневе сожгла все его письма. Пруст огорчался, Кокто его утешал: «Фабр написал книгу о насекомых, но он же не просил насекомых ее читать». Отклики в прессе были скорее благоприятны, хотя не обошлось без обвинений в снобизме, а это означало, что книгу читают поверхностно, не добираясь до ее смысла. Отзывы на вторую часть «Германтов», да еще объединенную с первой частью «Содома и Гоморры», еще более противоречивы: например, критик Поль Судэ в «Ле Тан» объявляет автора «Бергсоном и Эйнштейном психологического романа», и тут же Бине-Вальмер в «Комедиа» предупреждает читателей об «извращениях, в которых г-н Пруст черпает удовольствие». Но писатель, несмотря на все ухудшающееся состояние здоровья, вовсю готовит к выходу следующий том, то есть вторую часть «Содома и Гоморры».

Мы уже говорили о том, что процесс работы над «Поисками» кажется несколько хаотичным, в нем много случайностей, неожиданностей, а результат получился на редкость стройный и гармоничный. Не случайно в последнем, седьмом томе герой «Поисков» сравнивает свое произведение с готическим собором, это очень точный образ, дающий представление о том, как сочетается в романе прихотливость с упорядоченностью:

…Чтобы каждый том воспринимался как часть единого целого, писатель… должен готовить свою книгу тщательно, постоянно перестраивая части, как войска во время наступления, терпеть ее, как усталость, повиноваться ей, как правилу, строить, как церковь, соблюдать, как диету, побеждать, как препятствие, завоевывать, как дружбу… И в таких больших книгах есть части, которые вы успели только наметить и, скорее всего, никогда их не кончите, именно из-за обширности плана, замысленного архитектором. Увы, как много огромных соборов остались недостроенными!

И даже при том, что повествование беспрестанно то забегает вперед, в будущее, то возвращается к прошлому, о котором уже было сказано, да и не раз, — если отойти на некоторое расстояние, то ясно видишь: «В сторону Сванна» — это наше детство, «Под сенью дев, увенчанных цветами» — отрочество, «Сторона Германтов» — юность. Рассказчик, с малых лет покоренный поэзией имен, постигает наконец разницу между именем человека и самим этим человеком, именем города и самим этим городом. Он проникает наконец в таинственный круг, манивший его с тех самых пор, как он любовался в детстве витражами старинной комбрейской церкви и смотрел в волшебном фонаре историю Женевьевы Брабантской, — иными словами, он входит в общество родовой аристократии и как по волшебству обретает дар двойного зрения, дар видеть обычных, не лишенных достоинств, но лишенных тайны и подчас таких забавных людей — и не терять контакта с таинственной, прекрасной стариной и животворной поэзией, прячущимися в их именах.

Скажем два слова о пресловутом психологизме Пруста: сам писатель уверял, что его роман не столько психологический, сколько интроспективный, то есть основан на постоянном самонаблюдении. Видимо, именно поэтому психологические открытия Пруста приложимы к любому из нас.

А о социологическом значении «Германтов», возможно, лучше всех высказался философ Рене Жирар в книге «Романтическая ложь и романная правда»:

Имеет ли книга Пруста социологическую ценность? б…с Пруста, говорят нам, интересует лишь старая аристократия. Его творчеству недостает «охвата и объективности»…[2]

Да нет же, утверждает философ, ничего подобного:

…Марсель Пруст в большинстве сфер буржуазной и даже народной жизни обнаруживает… бессмысленную борьбу противоположностей, ненависть к сокрытому божеству, изгнание неугодных и мертвящие табу б…с

Благодаря этому постепенному расширению свойственной роману правды понятие снобизма можно распространить на самые разные круги и профессии. В «Поисках потерянного времени» есть снобизм профессоров, врачей, судей и даже горничных. Именно то, как Пруст употребляет слово «снобизм», позволяет ему разработать ту «абстрактную» социологию, которая приложима к любой среде, но особенно действенны ее принципы в самых богатых и праздных слоях общества[3].

В «Германтах» Пруст вовсю продолжает играть на мандельштамовской «упоминательной клавиатуре». Но теперь, когда мы отправились в сторону Германтов, к именам писателей, художников, музыкантов, исторических деятелей добавился чуть не весь Готский альманах, причем вполне реальные аристократические фамилии уживаются на страницах романа с вымышленными. Поэтому книга снабжена довольно подробными примечаниями, которые могут быть интересны тем, кто хотел бы заглянуть в рабочий процесс писателя, понять, почему он приводит такую-то цитату или упоминает такое-то событие, какого героя он придумал, а какого списал с натуры. Однако мы избегаем слишком углубляться в генеалогические дебри, предоставляя наиболее любознательным читателям проводить самостоятельные исследования на этот счет.

Цитаты в предисловии, тексте и комментариях переведены мной, за исключением тех случаев, когда указано имя переводчика.

Напоследок спешу поблагодарить тех, без чьей помощи этот том, кстати самый длинный из семи, едва ли увидел бы свет. Благодарю за консультации и поддержку моего учителя и коллегу профессора Жозефа Брами, а также мою коллегу Катрин Келли за постоянную помощь в работе над французским текстом; моих редакторов Елену Березину и Алину Попову за самоотверженную и строгую правку; всех друзей, читавших первые варианты перевода, помогавших искать ссылки, поддерживавших меня и ободрявших, в первую очередь Наталью Мавлевич, Семена Шлосмана, Софи Бенеш и многих, многих других.

Елена Баевская

Часть первая

Леону Доде[4],

автору «Путешествия Шекспира», «Дележа ребенка», «Черного светила», «Призраков и живых», «Мира образов» и многих других шедевров.

Несравненному другу, в знак признательности и восхищения.

М. П.

Утренний щебет птиц раздражал Франсуазу. Она вздрагивала от каждого слова, доносившегося сверху, с этажа «горничных»; их шаги ее тревожили, она гадала, кто это там ходит; а все потому, что мы переехали. Конечно, на седьмом этаже нашего старого жилья прислуга сновала взад и вперед не меньше, но там Франсуаза всех знала и в каждом шуме ей слышался дружеский привет. А теперь даже к тишине она прислушивалась с болезненным вниманием. Наш новый квартал был тихим, а бульвар, на который выходило наше старое жилье, — шумным, и от пения случайного прохожего (даже издали звучавшего отчетливо, как основная тема в оркестре) на глаза изгнанницы Франсуазы наворачивались слезы. Я смеялся над ней, пока она, удрученная тем, что приходится покидать дом, «где нам отовсюду было сплошное уважение», по заведенному в Комбре обычаю с рыданиями укладывала сундуки и причитала, что наш старый дом несравнимо лучше любого другого; но я ведь и сам так трудно осваивался со всем новым, хотя со старым расставался легко; поэтому, видя, как она изнемогает из-за переезда в дом, где швейцар нас еще не знал и не оказывал Франсуазе почтения, необходимого ей для правильного питания души, я внутренне примирялся с нашей постаревшей служанкой. Она-то могла меня понять, не то что молоденький лакей, который был и не из Комбре вовсе и ничего общего с Комбре не имел: для него переезд в другой квартал был вроде каникул, и смена обстановки бодрила его, как путешествие; ему казалось, что мы за городом, и напавший на него насморк, словно простуда, которую подхватываешь в вагоне, где дует из окна, давал ему восхитительное чувство, будто он недавно любовался природой; чихая, он всякий раз радовался, что ему подвернулось такое шикарное место, — ведь он всегда хотел служить у хозяев, которые много путешествуют. Поэтому, не думая о нем, я пошел прямо к Франсуазе; но за то, что при отъезде я насмехался над ее слезами, теперь она с ледяным равнодушием отнеслась к моей печали, именно потому, что и сама чувствовала то же самое. У возбудимых людей вместе с их воображаемой «чувствительностью» обостряется эгоизм: они терпеть не могут, когда другие выставляют напоказ недуги, которые все больше и больше беспокоят их самих. Франсуаза прислушивалась к малейшему своему недомоганию, но, если болел я, отворачивалась, чтобы не порадовать меня своей жалостью или хотя бы просто тем, что заметила, как мне худо. Когда я попытался поговорить с ней о нашем новом доме, она повела себя точно так же. Впрочем, через два-три дня, пока меня еще «температурило» от последствий переезда и я, словно удав, недавно проглотивший быка, чувствовал, как у меня при виде длинного сундука, который моему взгляду предстояло «переварить», мучительно выпячиваются выпуклости и шишки, Франсуазе пришлось сходить на старую квартиру за забытыми носильными вещами, и, переменчивая, как все женщины, она потом рассказывала, что чуть не задохнулась на нашем бывшем бульваре, что по дороге она «наплуталась», что в жизни не видела таких неудобных лестниц, как в том доме, и что не вернется туда жить «ни за какие коврижки», пускай ей хоть миллионы посулят (предположение, ни на чем не основанное), и что в нашем новом жилище все — то есть кухня и коридоры — «налажено» куда лучше. Самое время сказать, что переехали мы ради бабушки, хотя ей об этом говорить остерегались (она начала прихварывать, и ей нужно было больше свежего воздуха), и что наша новая квартира примыкала к особняку Германтов.

В том возрасте, когда мы прозреваем в Именах образ непознаваемого, который сами же в них вложили, они по-прежнему означают для нас и реальное место, тем самым заставляя нас приравнять одно к другому, — и вот в каком-нибудь городе мы ищем душу, а ее там нет и быть не может, но мы уже бессильны изгнать ее из имени этого места; причем мало того, что имена, уподобляясь аллегорическим картинам, придают индивидуальность городам и рекам, испещряют их разными узорами, населяют чудесами, — то же самое они проделывают и с чуждой нам социальной средой: они внушают нам веру, что в каждом знаменитом замке, особняке или дворце обитает его владычица или фея, точно так же, как обитает дриада в каждом лесу и наяда в каждом ручье. Иногда фея, прячущаяся на дне своего имени, преображается в угоду нашему воображению, которое ее питает; так атмосфера, окружавшая у меня в душе герцогиню Германтскую, годами оставалась лишь отсветом стеклышка из волшебного фонаря да отблеском церковного витража, а потом, когда совсем другие мечты пронизали эту атмосферу пенной влагой бурных потоков, ее краски постепенно померкли.

Но фея чахнет, если мы сближаемся с реальным человеком, который носит то же имя, потому что теперь уже имя отражает этого человека, а у него нет ничего общего с феей, хотя она еще может воскреснуть, если мы от него отдалимся; но если мы останемся рядом с ним, фея умрет навсегда, а вместе с ней исчезнет имя; так роду Лузиньянов было предначертано угаснуть в тот день, когда сгинет фея Мелюзина[5]. И если раньше, уцелев под позднейшими записями, на поверхности Имени могло проступить первоначальное изображение, прекрасный портрет незнакомки, которой мы никогда не встречали, то теперь оно превращается в обыкновенную фотографическую карточку, в которую мы заглядываем, чтобы понять, знаем ли мы проходящую мимо даму и нужно ли с ней раскланиваться. Ведь стóит ощущению, знакомому по минувшим годам (подобно записывающему музыкальному инструменту, хранящему звук и манеру игры музыкантов, которые на нем играли прежде[6]), извлечь из нашей памяти звук этого имени с тем особым тембром, который улавливало в нем наше ухо в те прежние времена, — и сразу, хоть имя вроде бы все то же, мы уже чувствуем, сколько времени пролегло между мечтами, которые в разные эпохи нашей жизни означал для нас этот звук. На мгновение услыхав опять ту самую листву, что шелестела давно минувшей весной, мы извлечем из нее, как из тюбиков с краской, верный оттенок, забытый, таинственный и свежий оттенок дней, которые мы, казалось, помнили и раньше, пока, словно плохие художники, располагали все наше прошлое на одном холсте, изображая его в условных и однообразных тонах произвольной памяти. А на самом деле наоборот, каждый миг этого прошлого, запечатленный в творческом порыве, слагался в особую гармонию, был прописан тогдашними красками, о которых мы теперь уже понятия не имеем, и только иногда они внезапно пленяют нас, если, к примеру, спустя столько лет нашего слуха коснется имя Германт, и на мгновение прозвучит не по-нынешнему, а так, как звучало оно для меня в день, когда выходила замуж мадмуазель Перспье, и вернет мне тот самый сиреневый цвет, такой неправдоподобно нежный, новенький, бархатистый цвет пышного шарфика, что был на молодой герцогине, и цвет ее глаз, подобных цветущим барвинкам, которые нельзя сорвать, барвинкам, осененным лучистой улыбчивой синевой. А еще имя Германт, прилетевшее из тех времен, похоже на шарик, наполненный кислородом или другим газом: когда мне удается его проколоть, извлечь из него то, чем он надут, я вдыхаю тот же комбрейский воздух, что в давнишний год, в давнишний день, воздух, смешанный с запахом боярышника, колеблемого ветерком, прорывавшимся из-за угла на площадь, предвестником дождя, ветерком, который время от времени сдувал солнце в сторону и расстилал его лучи поверх шерстяного красного ковра в ризнице, примешивая к алому цвету ослепительно розовый, чуть не телесный оттенок герани и какую-то вагнерианскую нежность, что добавляла столько благородства праздничному ликованию. Нам редко выпадают подобные минуты в головокружительном водовороте повседневности, где имена служат чисто практическим целям, где они обесцвечиваются, подобно пестрой юле, которая кружится так быстро, что кажется не цветной, а серенькой, — и разве что изредка мы нет-нет да и почувствуем, как в недрах совсем уже мертвых, выдохшихся звуков дрожит и обретает свою изначальную форму, свой прежний силуэт изначальная сущность имен; зато, когда мы задумываемся и, желая вернуться к прошлому, пытаемся мысленно замедлить, приостановить вечное движение, пока оно тащит нас все дальше и дальше, — постепенно перед нашим взором возникают в одном ряду, но совершенно отдельно друг от друга, все оттенки, которые на протяжении нашей жизни являло нам последовательно одно и то же имя.

Вероятно, какой-то образ мерещился мне, когда моя кормилица, не знавшая, как и я до сих пор не знаю, о ком сложена ее старинная песенка, баюкала меня, напевая «Слава маркизе Германтской», или несколькими годами позже, когда моя няня преисполнялась гордости, если старенький маршал Германт останавливался на Елисейских Полях и со словами: «Какой милый ребенок!» извлекал из карманной бонбоньерки шоколадную конфету, но тут уж я ничего не знаю. Годы моего раннего детства мне уже не принадлежат, не имеют ко мне отношения, я знаю о них только из рассказов других людей, не больше, чем о том, что было до моего рождения. Но позже это самое имя постепенно вызывает у меня в памяти по очереди семь-восемь разных лиц; самыми прекрасными были самые первые, но потом действительность мало-помалу теснила меня с рубежей, которые я не в силах был удержать, и я отходил на прежние позиции, а в конце концов и вовсе отступал. Герцогиня Германтская постоянно перелетала из одного замка в другой, причем каждый замок выстраивался из ее имени, год от году вбиравшего в себя соки из невзначай услышанных мною слов, вносивших поправки в мои мечты; и тогда уже эти мечты начинали отражаться в камнях замка, которые оказывались зеркальными, как поверхность облака или озера. Сеньор и его дама вершили судьбы своих вассалов с вершины донжона, плоского, как лист бумаги (на самом деле это была просто оранжевая полоска света на небе), и донжон этот высился на самом краю «стороны Германтов», в которую мы с родителями столько раз ходили ясными днями по течению Вивонны, а позже сменился страной, пронизанной бурными потоками, где герцогиня учила меня ловить форель и говорила, как называются багрово-фиолетовые цветы, гроздьями ниспадавшие с низких оград окрестных садов; за садами начинались наследственные владения, поэтичные земли, из которых, подобный испещренной геральдическими цветками золотистой башне, дошедшей до нас из глубины веков, вздымался над Францией горделивый род Германтов, — и было это, когда еще пустовали небеса там, где позже вырастут соборы Парижской и Шартрской Богоматери; когда на холме над городом Ланом еще не вознесся собор, словно ковчег на вершине горы Арарат после потопа, полный патриархов и праведников, тревожно глядящих из окон и гадающих, настал ли конец гневу Господню, тот самый ковчег, несущий в себе семена всевозможных растений, что потом разрастутся по всей земле, тот самый ковчег, полный скота, рвущегося наружу и чуть ли не лезущего вверх на башни, так что быки уже мирно бродят по крыше и смотрят сверху на равнины Шампани, — но путешественнику, под вечер покидающему Бовэ, еще не видны провожающие его по всем поворотам дороги, расправленные на золотом закатном фоне черные раскидистые крылья собора. Этот замок Германт был похож на место, где развернется действие романа, это был воображаемый пейзаж, который мне так трудно было себе представить, а потому так хотелось увидеть, — Германт, подобный острову посреди реальных земель и дорог, которые вдруг в каких-нибудь двух лье от вокзала преисполнялись геральдических подробностей; я так помнил имена соседних городков и деревень, словно они были расположены у подножия Парнаса или Геликона, и они представлялись мне бесценными, ведь это были, в смысле топографии, материальные условия, необходимые для того, чтобы свершилось нечто таинственное. Я вновь видел гербы, повторявшиеся в нижней части комбрейских витражей; век за веком каждую их четверть заполняли владения, которые благодаря бракосочетаниям и приобретениям слетались в этот властительный дом из всех уголков Германии, Италии и Франции: необъятные северные земли и богатые южные города примыкали к Германту, становились его частью и, теряя свою материальность, аллегорически вписывали свой зеленый донжон или серебряный замок в его лазурное поле. Я слыхал о знаменитых шпалерах Германтов и видел, как эти шпалеры, средневековые, синие, слегка грубоватые, выделяются, словно облако, на фоне имени, багряного и легендарного, на опушке древнего леса, где когда-то охотился Хильдеберт[7], и, вглядываясь в этот чистый таинственный фон, в эти земли, в эти уходящие вдаль столетия, я воображал, что, наподобие странника, запросто проникну в их секреты, если на мгновение перенесусь в Париж герцогини Германтской, властительницы здешних мест и дамы озера[8], словно в ее лице и словах заключены и особая прелесть местных лесов и равнин, и все те несравненные черты старины, что и в ветхом своде законов из ее архивов. Но потом я познакомился с Сен-Лу и узнал от него, что замок называется Германт только с XVII века, когда его купила семья Германтов. До того они жили по соседству, а их титул ведет свое происхождение не из этого края. Деревню Германт построили после замка и дали ей то же имя; до сих пор имеет законную силу документ, оговаривающий ограничения в планировке улиц и в высоте домов, а все для того, чтобы не закрывать вид из замка. А шпалеры изготовлены по рисункам Буше[9], куплены в XIX веке одним из Германтов, любителем изящных искусств, и развешаны рядом с посредственными сценами охоты, которые написал он сам, в отменно уродливой гостиной, отделанной кумачом и плюшем. Этими разоблачениями Сен-Лу привнес в имя Германтов посторонние примеси, и я уже не мог, как раньше, выстраивать стены замка исключительно из звуков его названия. И тогда внутри этого имени истаял замок, отраженный в озере, так что теперь жилищем, обрамлявшим жизнь герцогини Германтской, представлялся мне ее парижский особняк, особняк Германтов, хрустальный, как ее имя, ведь ничто мутное, ничто материальное не затуманивало и не нарушало его прозрачности. Известно, что церковь — это не только сам храм, но и собрание верующих; вот так и особняк Германтов вобрал в себя всех, кто участвовал в жизни герцогини, но эти ее близкие, которых я никогда не видел, оставались для меня лишь именами, овеянными славой и поэзией, и знались они исключительно с теми, кто тоже оставался именем, а потому тайна герцогини становилась все глубже и неприступней, окруженная их необъятным, постепенно сходящим на нет ореолом.

Я и мысли не допускал, что у гостей на ее праздниках могут быть тела, усы, ботинки, что они могут произнести что-нибудь не только банальное, но даже оригинальное на обычный, разумный и человеческий лад, а потому водоворот имен, не более материальный, чем пиршество призраков или бал привидений, клубившийся вокруг статуэтки из саксонского фарфора, то есть герцогини Германтской, оставался прозрачным, будто окна ее стеклянного особняка. Позже, когда Сен-Лу рассказал мне занятные истории о капеллане его кузины, о ее садовниках, особняк Германтов превратился, подобно какому-нибудь Лувру в стародавние времена, во что-то вроде замка, окруженного прямо посреди Парижа угодьями, унаследованными по древнему праву, чудом дошедшему до наших дней, — и на этих землях по-прежнему сохранялись все ее феодальные привилегии. Но и это последнее пристанище развеялось, когда мы переехали поближе к маркизе де Вильпаризи, в одну из квартир по соседству с герцогиней Германтской, расположенную во флигеле, примыкавшем к ее особняку. Это был один из старых больших домов, какие, наверно, можно увидеть еще и сейчас; часто на парадный двор такого дома — не то нанесенные набегающим валом демократии, не то доставшиеся по наследству от старых времен, когда представители разных ремесел жались поближе к сеньору, — выходили задние комнаты лавчонок и мастерских, а то и будка сапожника или закуток портного: в те времена, когда эстетика строителей еще не обрекала такие строеньица на снос, они мостились к бокам соборов: тут вам и швейцар-сапожник, который к тому же разводит кур и цветы, а в глубине, в той части дома, что считается, собственно, «особняком», — «графиня», выезжающая в ветхой коляске, запряженной парой лошадей, в шляпке, осененной настурциями, судя по всему, сбежавшими из садика при ложе швейцара, причем рядом с кучером садится лакей, соскакивающий с козел, чтобы занести визитные карты с загнутыми уголками в каждый аристократический особняк в округе[10], а хозяйка знай себе улыбается и слегка машет рукой всем без разбору, детям привратника и горожанам, снимающим помещения в доме, которых она в презрительной своей любезности и эгалитарном высокомерии вечно путает.

В доме, куда мы переехали, важная дама, живущая в глубине двора, была элегантна и еще молода. Это была герцогиня Германтская, и благодаря Франсуазе я вскоре кое-что узнал о нашем особняке. Дело в том, что Германты (которых Франсуаза часто называла «нижние» или «те внизу») были предметом ее неустанного интереса с самого утра, когда, причесывая маму, она бросала запретный, неудержимый, беглый взгляд на двор и говорила: «Надо же, две монахини, ну ясно, эти к нижним идут» или «Ох какие фазаны чудные в окне кухни, понятно, откуда такие взялись, это герцог охотился», — и до самого вечера, когда, подавая мне все, что нужно для отхода ко сну, она, бывало, слышала звуки фортепьяно, отзвук песенки, и делала вывод: «У тех внизу гости, ишь веселятся», и ее правильное лицо, обрамленное совсем уже седыми волосами, озарялось юной улыбкой, воодушевленной и благопристойной, благодаря которой ее черты на миг разглаживались, проникались жеманным лукавством, как перед контрдансом.

Но больше всего возбуждал интерес Франсуазы, больше всего радовал ее и терзал тот миг, когда распахивались обе створки входных дверей и герцогиня садилась в коляску. Обычно это происходило вскоре после того, как у наших слуг завершалось священнодействие, коего никому не дозволено было прерывать, то есть обед; в это время они были «табу», и даже отец и тот не смел беспокоить их звонками, понимая, впрочем, что никто не побеспокоится ни на первом звонке, ни на пятом, так что этот неподобающий поступок он совершит без всякого толку и себе же во вред. Ведь с тех пор как Франсуаза постарела, она по каждому удобному поводу напускала на себя неодобрительный вид, и на лице ее, испещренном красными клинышками прожилок, невнятно отражалась долгая память о ее сетованиях и о подспудных причинах ее недовольства. Впрочем, она высказывала их и вслух, но так, в воздух, так что мы не могли расслышать как следует то, что она говорила. У нее это называлось причитать целый божий день: ей казалось, что так оно нам досаднее, обиднее и вообще оскорбительнее.

Покончив с последними ритуалами, Франсуаза, которая, как в церквах первых христиан, воплощала в себе и пастыря и паству, наливала себе последний бокал вина, снимала с шеи салфетку, сворачивала ее, вытирая с губ последние винные и кофейные капли, продевала ее в кольцо, скорбным взором благодарила «своего» юного лакея, предлагавшего ей в избытке усердия: «Еще немножко винограда, мадам, уж очень хорош», и поскорей шла открывать окно под тем предлогом, что «в этой мерзкой кухне» слишком жарко. Поворачивая ручку оконной рамы, чтобы высунуться и подышать свежим воздухом, она тем временем уже успевала равнодушно оглядеть двор и убеждалась, что герцогиня еще не готова; на мгновение ее горящий презрительный взгляд задерживался на упряжке, а затем глаза ее, уделив каплю внимания земной суете, обращались к небесам: она заранее чувствовала, как безоблачно небо, как свеж и чист воздух, как пригревает солнце, и в уголке под крышей находила местечко, где каждую весну прямо под трубой от камина в моей комнате вили гнездо голуби, точь-в-точь такие, как те, что ворковали у нее на кухне в Комбре.

«Ох, Комбре, Комбре», — взывала она. (И так напевно звучал ее голос, пока она причитала, и таким по-арльски ясным было ее лицо, что можно было заподозрить, будто она родилась на юге и утраченная родина, которую она оплакивает, — это ее вторая, новая родина. Но скорее всего это было бы заблуждением: ведь, в сущности, в каждой провинции есть свой «юг» и у множества савойцев или бретонцев проскальзывают в голосе эти певучие чередования долгих и кратких, по которым узнается южный говор.) «Ох, Комбре, кабы вновь тебя увидать, край ты мой любимый! Кабы день-деньской глядеть на твой боярышник да на сирень нашу бедную, да слушать зябликов, да Вивонну, как она журчит себе, ровно кто-то шепчется, а не эту проклятущую сонетку, а то наш молодой хозяин и полчаса не посидит, чтобы не позвонить, и я знай себе несусь по этому проклятому коридору. Да еще ему и не угодишь, медленно бегу, ему хочется, чтобы я слышала до того, как он позвонит, а как на минуточку замешкаешься, он уже беснуется. Ох, бедный мой Комбре! Не увижу тебя небось, пока не помру, пока не швырнут меня, как камень, в могилу. И не услышу я оттуда, как пахнет наш дивный белый боярышник. Но сдается мне, что даже в могиле я буду слышать три звонка проклятой сонетки, которые мне и так уже всю жизнь отравили».

Но тут ее перебивал голос жилетника во дворе, того самого, который когда-то так понравился бабушке, когда она ходила в гости к маркизе де Вильпаризи; Франсуазе он нравился ничуть не меньше. Слыша, как наше окно распахнулось, он задирал голову и упорно пытался привлечь внимание соседки, чтобы с ней поздороваться. И тут ради г-на Жюпьена брюзгливое лицо нашей старой кухарки, огрубевшее от прожитых лет, дурного настроения и жара плиты, озарялось кокетством юной девушки, какой была в свое время Франсуаза, и с прелестной смесью осторожности, непринужденности и целомудрия она махала рукой жилетнику дружелюбно, но молча, потому что, пренебрегая мамиными требованиями не выглядывать во двор, она все-таки не доходила до того, чтобы болтать, свесившись из окна: по мнению Франсуазы, мама бы ее за это изрядно «приструнила». Франсуаза кивала жилетнику на запряженную коляску с таким видом, будто говорила: «Недурные лошадки!», а сама бормотала: «Вот старая корова!» и знала заранее, что сейчас он приложит руку к губам наподобие рупора, чтобы она слышала его ответ вполголоса: «А у вас бы тоже были такие, если бы вы захотели, а может, и побольше, просто вы этим не интересуетесь».

И Франсуаза со скромной, уклончивой и польщенной ужимкой, означавшей: «Каждому свое, а мы люди простые», затворяла окно из опасения, как бы ее не застала мама. Эти «вы», у которых могло бы быть лошадей побольше, чем у Германтов, на самом деле были мы, но Жюпьен был прав, говоря «у вас», потому что, не считая некоторых чисто индивидуальных утех самолюбия (например, когда на нее нападал кашель и весь дом боялся заразиться от нее катаром, а она с нахальной ухмылкой утверждала, что у нее нет никакой простуды), Франсуаза была похожа на растения, живущие в тесном союзе с каким-нибудь животным, снабжающим их пищей, которую добыло, сожрало, переварило для них и передало им в том виде, в каком они могут ее усвоить; она жила с нами в симбиозе, и на нас, со всеми нашими заслугами, состоянием, положением в обществе, лежал долг доставлять ей нехитрые радости, льстившие ее самолюбию, и вдобавок к ним бесспорное право свободно отправлять культ обеда согласно старинному обычаю, включавшему в себя и глоток свежего воздуха у окна после обеда, и неторопливые походы за покупками, и непременные выходные, чтобы навестить племянницу, — словом, все жизненно необходимые ей удовольствия. Поэтому понятно, что первые дни на новом месте, где никому еще не ведомы были почетные титулы моего отца, Франсуаза просто погибала от хвори, которую сама она называла тоской, тоской в том властном смысле, который она приобретает у Корнеля[11] или в предсмертных записках солдат-самоубийц, убивающих себя потому, что слишком «тоскуют» по невесте, по родной деревне. Франсуазу от тоски живо исцелил именно Жюпьен: он немедленно обеспечил ей такую же сильную радость, как если бы мы решили купить экипаж, причем даже более утонченную. «Хорошие они люди, эти Жюльены (у Франсуазы новые слова часто сливались в сознании с теми, которые она уже знала), прямо на лице у них написано». И в самом деле, Жюпьен, новый друг Франсуазы, сумел сам понять и другим объяснить, что у нас нет экипажа просто потому, что мы его не хотим. Дома он бывал мало, потому что получил должность в одном министерстве. Он жил с «девчонкой», которую бабушка в свое время приняла за его дочку, и перестал шить жилеты, потому что это потеряло смысл с тех пор, как девочка, давным-давно, совсем еще малышкой, сумевшая прекрасно починить бабушке юбку, когда та пришла в гости к маркизе де Вильпаризи, занялась шитьем дамских юбок. Поначалу подручная швея у какой-то портнихи, она сметывала, подшивала оборки, пришивала пуговицы или кнопки, поправляла талию с помощью булавок, но быстро стала второй, а потом и первой мастерицей, обзавелась клиентурой из дам хорошего общества и работала теперь дома, то есть у нас во дворе, чаще всего вместе с одной-двумя подружками по ателье, превратившимися в ее подмастерьев. Теперь уже присутствие Жюпьена требовалось меньше. Конечно, малышке, которая теперь выросла, часто приходилось шить и жилеты. Но с помощью подружек она справлялась. Поэтому Жюпьен, ее дядя, подыскал себе место службы. Сперва его отпускали домой в полдень, а затем он окончательно заменил чиновника, которому поначалу только помогал, и стал возвращаться прямо к ужину. К счастью, его вступление в должность произошло лишь через несколько недель после нашего переезда, так что любезность Жюпьена достаточно долго поддерживала Франсуазу, смягчая ее страдания в первое, самое трудное время. Впрочем, не отрицая, что для Франсуазы он оказался действенным «укрепляющим препаратом», должен признаться, что поначалу Жюпьен не очень мне понравился. Если смотреть с расстояния в несколько шагов, его глаза навыкате полностью опровергали румянец на лице и толстые щеки: в их взгляде плескалось столько сочувствия, отчаяния и задумчивости, что казалось, он или очень болен, или сражен огромным горем. На самом деле ничего этого не было и в помине, а в разговоре, причем говорил он, кстати, превосходно, его голос звучал холодно и насмешливо. Из-за этого разлада между взглядом и речью было в нем что-то фальшивое, неприятное; казалось, его самого это стесняет, будто он заявился в пиджаке на прием, где все одеты во фрак, или в разговоре с высокопоставленной особой не знает толком, как к ней следует обращаться, а потому отделывается односложными ответами. Но это только для сравнения, потому что вообще-то Жюпьен говорил замечательно. Я вскоре распознал за бездонностью глаз, затоплявших все его лицо (на что вы переставали обращать внимание, когда ближе с ним знакомились), необычайный ум, соединенный с таким литературным чутьем, какое мне редко приходилось встречать в жизни: скорее всего, не обладая, в сущности, культурой, он владел самыми изысканными языковыми оборотами или усвоил их с помощью немногих наспех проглоченных книг. Самые одаренные из знакомых мне людей умерли очень молодыми. Поэтому мне казалось, что жизнь Жюпьена скоро оборвется. Была в нем доброта, участливость, безмерная деликатность, безмерное великодушие. Франсуаза скоро перестала столь остро в нем нуждаться. Она сама научилась его подменять.

Даже когда поставщик или слуга доставлял нам пакет, Франсуаза, совершенно вроде бы не обращая на него внимания, с безразличным видом кивала ему на стул, а сама продолжала заниматься своими делами, но при этом так ловко ухитрялась использовать минуты, которые он проводил на кухне в ожидании ответа от мамы, что уходил он чаще всего, насквозь проникнувшись непоколебимым убеждением, что «если у нас чего-то нет, значит мы этого не хотим». Между прочим, Франсуазе было очень важно, чтобы все знали, что у нас «водится денежка» (ей неведомо было, что одни вещественные существительные употребляются только в единственном числе, а другие только во множественном: она говорила «взять денежку» точно так, как «принести воду»), хотя богатство само по себе, богатство без добродетели вовсе не представлялось ей высшим благом, но и добродетель без богатства также не была ее идеалом. Богатство для нее было необходимым условием добродетели, без него добродетель лишалась достоинства, лишалась очарования. Франсуаза настолько слабо различала добродетель и богатство, что в конце концов наделяла первую чертами второго и наоборот: добродетель была у нее неотделима от комфорта, а в богатстве она чуяла некоторую душеспасительность.

Поскорее закрыв окно — а не то мама, уверяла она, «всыплет ей по первое число», — Франсуаза принималась, вздыхая, убирать с кухонного стола.

«На улице Лашез живут еще одни Германты, — говорил лакей, — один мой друг у них работал, он там был вторым кучером. А еще один человек, не мой друг, а его шурин, служил в одном полку с конюхом барона Германтского. „В конце концов, это же не мой отец[12]!“» — добавлял лакей, имевший привычку не только мурлыкать себе под нос модные куплеты, но еще и уснащать свою речь свежими остротами.

Франсуаза была уже не молода, к тому же ее усталые глаза смотрели на все издали, из Комбре, словно сквозь дымку; она не понимала шутки, заключавшейся в последних словах собеседника, но понимала, что он шутит, потому что эти его слова, произнесенные с нажимом, никак не связывались с темой разговора, а говоривший явно был шутником. Поэтому она одарила его благожелательной и восхищенной улыбкой, будто говоря: «Ох уж этот Виктор!» Впрочем, она была в самом деле рада, ведь она понимала, что такие остроты каким-то образом связаны с благородными удовольствиями, принятыми во всех кругах хорошего общества, куда люди ходят принарядившись и не боясь простуды. И наконец, она считала лакея своим другом, потому что он постоянно и с негодованием сообщал ей об ужасных притеснениях, которым Республика собиралась подвергнуть духовенство. Франсуаза еще не поняла, что самые безжалостные наши противники — не те, кто нам противоречит и пытается нас переубедить, а те, кто раздувает или выдумывает новости, способные повергнуть нас в отчаяние, не пытаясь их хотя бы чуть-чуть оправдать, чтобы мы, не дай бог, ни на волос не примирились с враждебными силами, которые в их рассказах предстают беспощадными и непреодолимыми, усугубляя наши муки.

«Герцогиня небось с теми-то в родне, — говорила Франсуаза, подхватывая разговор о Германтах с улицы Лашез: так в анданте возобновляется уже звучавшая тема. — Уж не помню, кто мне говорил, что один из тех выдал за герцога замуж свою кузину. В общем, это все из одной „фамильярности“. Германты — великая семья!» — уважительно добавляла она, основывая это величие одновременно и на ее многочисленности, и на блестящей славе, как Паскаль основывал истинность Религии и на Разуме, и на авторитете Писания[13]. Поскольку для обоих этих понятий она располагала только одним словом, ей казалось, что оба они сводятся к одному и тому же: ее словарный запас был как драгоценный камень с изъянами, не пропускавшими свет, — из-за этого и в мыслях у нее оставались темные места.

«Я все думаю, не „ихний“ ли это замок в Германте, в десяти лье от Комбре, — тогда выходит, что они в родстве и с их кузиной в Алжире». Мы с мамой долго ломали себе голову над тем, что же это за кузина в Алжире, пока наконец не сообразили, что под Алжиром Франсуаза подразумевала город Анжер. Иногда то, что далеко, известно нам лучше, чем то, что рядом. Франсуаза знала про Алжир из-за ужасных фиников, которые нам дарили на Новый год, а про Анжер понятия не имела. Ее язык, как весь французский язык вообще, а особенно топонимика, был усеян ошибками. «Я хотела об этом поговорить с их метрдотелем…» — И тут она сама себя перебивала, задумавшись над тонкостями этикета: «Как же это ему говорят-то?» — а затем сама же себе отвечала: «Ах да, Антуан, вот как ему говорят», — как будто имя Антуан было титулом. «Вот он бы мог нам все сказать, но он такой важный господин, уж такой зануда, можно подумать, ему язык отрезали или вообще говорить не научили. С ним говоришь, а он даже не дает ответа», — добавляла Франсуаза, говорившая «давать ответ» точь-в-точь как мадам де Севинье[14]. «Но, — неискренне добавляла она, — знай свое дело, а в чужие не суйся. И все равно так себя вести нечестно. И потом, не очень-то он ретивый (судя по этой оценке, можно было вообразить, что взгляды Франсуазы изменились, ведь когда-то в Комбре она говорила, что доблесть превращает мужчин в диких зверей, но на самом деле ничего подобного: в ее устах ретивый означало трудолюбивый). И говорят, что он вороватый как сорока, хотя сплетням не всегда можно верить. Здесь все услужающие ходят через швейцарскую, а швейцары завидуют и наговаривают герцогине. Но что да, то да: этот Антуан настоящий лодырь, и его Антуанисса такая же», — добавляла Франсуаза; чтобы обозначить жену метрдотеля, ей нужно было образовать женский род от имени Антуан, и она, видимо, бессознательно опиралась в своих грамматических построениях на слова каноник и канонисса. И была не так уж неправа. До сих пор неподалеку от собора Парижской Богоматери есть улица Канонисс — это имя (поскольку там жили только каноники) придумали французы былых времен, а Франсуаза, в сущности, была их современницей. Впрочем, тут же она предлагала новый способ словообразования, добавляя:

— А замок Германт принадлежит нашей герцогине, это ясно как божий день. Она в том краю хозяйка и градоначальственная дама. Это вам не что-нибудь.

— Понимаю, что не что-нибудь, — убежденно откликался лакей, не чувствуя в ее словах иронии.

— Ты, что ль, и впрямь думаешь, паренек, что это что-то этакое? Да для таких, как они, градоначальство вообще ничего не значит. Эх, если бы у меня был замок Германт, я бы в Париж нечасто наезжала. И о чем только думают хозяева, да вот хоть наши месье и мадам, им же на всё хватает: сидят себе в этом ужасном городе, а нет бы собраться да и поехать в Комбре, когда время есть, никто же их не держит. Ушли бы себе на покой, и чего они ждут? Пока помрут, что ли? Эх, была бы у меня краюха сухого хлеба пропитаться да немного дров обогреться зимой, давным бы давно я уехала в Комбре, в домишко моего брата. Там хотя бы настоящая жизнь, и все эти дома перед глазами не торчат, а тихо так, что ночью слышно, как поют лягушки за два лье с лишком.

— Как это, наверно, прекрасно, — восхищенно восклицал лакей, словно этот последний штрих был так же неотъемлем от Комбре, как гондолы от Венеции.

Между прочим, лакей появился в доме позже камердинера и говорил с Франсуазой о том, что было интересно ей, а не ему. Франсуаза не любила, когда ее считали кухаркой, а лакей неизменно именовал ее «экономкой», и она платила ему особой благосклонностью, какую питает принц из захудалого рода к благонамеренным молодым людям, величающим его «высочеством».

— Там хотя бы знаешь, что делаешь и какое время года на дворе. Не то что здесь — ни одного тебе лютика не найти на Пасху, все равно как на Рождество, ни тебе колокол не звякнет на колокольне, когда я поутру разгибаю мою старую спину. Там слышно, как бьет каждый час, и пускай это просто наш бедный колокол, но ты себе говоришь: «А вот и мой брат с поля домой идет», видишь, как день клонится к вечеру, звонят на молебен об урожае, и ты успеешь домой вернуться до того, как пора свет зажигать. А здесь хоть тебе день, хоть тебе ночь, идешь спать, а сама не понимаешь, как день провела, как скотина какая.

— Говорят, что в Мезеглизе тоже очень славно, — перебил лакей; на его вкус разговор принимал немного слишком абстрактный оборот, и потом ему случайно запомнилось, что за столом мы говорили о Мезеглизе.

— Ах, Мезеглиз, — подхватывала Франсуаза с лучезарной улыбкой, расцветавшей у нее на лице всякий раз, когда звучали имена Мезеглиз, Комбре, Тансонвиль. Они настолько были частью ее собственной жизни, что всякий раз, когда она встречалась с ними во внешнем мире, слышала в разговоре, ее охватывала та же радость, какую испытывают школьники в классе, когда преподаватель намекнет на какого-нибудь современника, о котором они ни за что бы не подумали, что его имя прозвучит с кафедры. А еще она радовалась потому, что для нее эти места были совсем не то, что для других: это были старые друзья, с которыми было связано много приятного, и она улыбалась им, будто наслаждаясь их остроумием, и чувствовала, что неразлучима с ними.

— Да, сынок, верно ты говоришь, в Мезеглизе очень даже славно, — отвечала она с тонкой улыбкой, — но ты-то откуда слыхал про Мезеглиз?

— Откуда я про Мезеглиз слыхал? Да кто же его не знает; мне о нем бесперечь толковали, много-много раз, — отвечал он с преступной неточностью, свойственной многим осведомителям, которые утаивают от нас истинное положение вещей каждый раз, когда мы хотим получить у них объективные сведения о том, насколько важно для других людей то, что нас касается.

— Ах, уж вы мне поверьте, там под вишнями лучше, чем тут у плиты.

В ее рассказах даже Элали превращалась в прекрасную женщину. С тех пор как она умерла, Франсуаза совершенно забыла, что не слишком-то ее жаловала при жизни, как не жаловала всех, у кого дома не было еды, кто «помирал с голоду», а потом, как последнее ничтожество, начинал «кривляться» благодаря доброхотным даяниям богачей. Она уже не страдала оттого, что Элали каждую неделю «выманивала денежку» у моей тети. А тете Франсуаза неустанно пела похвалы.

— Так вы тогда жили прямо в Комбре, у кузины вашей хозяйки? — спрашивал юный лакей.

— Да, у нее, у дорогой госпожи Октав, ах, святая она была женщина, дети мои, и все-то у нее всегда было по-доброму, по-хорошему, славная женщина, уж вы мне поверьте, не отказывала людям ни в куропаточках, ни в фазанах, ни в чем, приходите обедать хоть впятером, хоть вшестером, и мяса было вдоволь, да какого отменного, и белого вина, и красного вина, все как полагается. (Франсуаза употребляла глагол «отказывать» в том же значении, что Лабрюйер[15].) И всегда брала на себя все издержки, даже если родные при ней жили хоть месяцы, хоть годы. (Ничего худого Франсуаза о нас не хотела этим сказать, и слово «издержки» в ее устах не имело юридического смысла, а значило просто «расходы».) Ах, уж вы мне поверьте, никто оттуда не уходил голодным. Господин кюре частенько твердил, что уж кто-кто, а она наверняка войдет в Царствие Небесное. Эх, я как сейчас слышу, как бедняжка госпожа Октав говорит этаким тоненьким голоском: «Франсуаза, вы знаете, я сама-то не ем, но хочу, чтобы готовили на всех как следует, как будто для меня». Хотя это, конечно, было не для нее. Посмотрели бы вы на нее, она весила не больше, чем кулек с вишнями, просто как тень. Меня не слушала, к доктору идти не хотела. Да уж, у нее, когда ели, от спешки не давились. Она хотела, чтобы слуг кормили как следует. А здесь да вот хоть сегодня утром — еле успели заморить червячка. Все делается в спешке.

Особенно ее раздражал подсушенный хлеб, который ел мой отец. Она была убеждена, что все это «фокусы», придуманные, чтобы заставить ее «поплясать». «В жизни такого не видывал», — поддакивал юный лакей. Можно подумать, он перевидал все на свете и впитал тысячелетнюю мудрость всех стран на свете со всеми их обычаями, среди которых отсутствовал обычай питаться подсушенным хлебом. «Да, да, — ворчал дворецкий, — но все это может измениться, в Канаде рабочие вот-вот начнут бастовать, а министр на днях сказал нашему хозяину, что ему за это заплатили двести тысяч франков». Причем дворецкий ничуть не осуждал министра, и не потому что сам он был не вполне честен, а просто считал, что политики все продажны, а взяточничество считал грехом менее тяжким, чем самая пустячная кража. Ему даже в голову не пришло усомниться, хорошо ли он расслышал эти исторические слова; он не задался вопросом, возможно ли, чтобы взяточник сам рассказал об этом моему отцу, а отец не выставил его за дверь. Но философия Комбре, которую исповедовала Франсуаза, не допускала, чтобы канадские забастовки влияли на потребление подсушенного хлеба. «Можете мне поверить, — говорила она, — так уж все на свете устроено, что господа всегда нас будут гонять, а слуги всегда будут исполнять их капризы». Вопреки этой теории вечной гонки моя мама, видимо, подсчитывала время, которое у Франсуазы уходило на обед, по какой-то другой системе мер, отличавшейся от Франсуазиной, и вот уже четверть часа удивлялась: «Да чем же они там заняты, они уже больше двух часов сидят за столом». И три или четыре раза робко дергала сонетку. Франсуаза, лакей, дворецкий даже не думали спешить на зов; они воспринимали эти звонки не как приказ, а как первые звуки инструментов, когда оркестранты настраивают их перед началом концерта и мы чувствуем, что через несколько минут антракт закончится. А когда звонки начинали повторяться и становились настойчивей, наши слуги мало-помалу обращали на них внимание и понимали, что свободного времени осталось мало и скоро надо будет опять приниматься за работу; тут они вздыхали, и, набравшись решимости, лакей шел вниз выкурить папиросу перед входной дверью, Франсуаза, отпустив на наш счет несколько замечаний в духе «опять им неймется», поднималась к себе на седьмой этаж прибраться, а дворецкий, заглянув ко мне в комнату за почтовой бумагой, поспешно отправлял свою личную корреспонденцию.

Хотя дворецкий Германтов держался надменно, Франсуаза в первые же дни сообщила мне, что Германты живут в своем особняке не потому, что владеют им с незапамятных времен, а на правах жильцов, снявших его сравнительно недавно; сад, куда выходили их окна с той стороны, которой я не видел, был невелик и похож на все соседние сады; и наконец, я узнал, что в этом саду нет ни исторической виселицы, ни обнесенной крепостными стенами мельницы, ни рыбного садка, ни голубятни с колоннами, ни общинной пекарни, ни величественного амбара, ни скромного укрепленного замка, ни мостов, обычных, или подъемных, или даже перекидных, а также нет дорожных пошлин, шпилей, настенных хартий и придорожных распятий. Но я помнил, что раньше, когда Бальбекская бухта утратила свою тайну и превратилась для меня просто в один из участков соленой воды, ничем не лучше любого другого, обтекающего сушу, Эльстир мигом вернул ей неповторимость, как только объяснил мне, что это опаловый залив Уистлера[16] из его гармонии в голубом и серебряном; так и теперь: под ударами Франсуазы рухнули одно за другим все величественные строения, порожденные именем Германт, но тут какой-то старый друг отца сказал в разговоре о герцогине: «В Сен-Жерменском предместье у нее совершенно исключительное положение, ее дом — самый блестящий в Сен-Жерменском предместье». Вероятно, самый блестящий салон, самый блестящий дом — все это было ничтожно по сравнению с теми постройками, которые одну за другой возводило мое воображение. Но и в этих новых понятиях было в конце концов нечто, пускай неприметное, никак не связанное с материалом, из которого они были сделаны, а все же таинственным образом отличавшее их от всего остального.

Мне было необходимо каким-то образом исхитриться и отыскать тайну герцогини Германтской в ее «салоне», в ее друзьях — тем более что, глядя, как она утром выходит на прогулку или днем садится в карету, я ничего такого в ней не находил. Конечно, уже когда я впервые видел ее в комбрейской церкви, меня как громом поразила постигшая ее метаморфоза: цвет ее щек нисколько не отражал ни цвета имени Германт, ни вечеров на берегу Вивонны, ничем их не напоминал — она была словно божество, превращенное в лебедя, или нимфа, превращенная в иву, и вот уже, покорствуя законам природы, лебедь скользит по воде, а ива гнется на ветру, развеивая в прах мои мечты. Отблески рассеивались, но стоило мне потерять ее из виду, как они возникали вновь, как розовые и зеленые отблески заката позади разбившего их весла, и, повинуясь моей одинокой мысли, имя мгновенно подчиняло себе память о лице. Но теперь я часто видел ее в окне, во дворе, на улице, и если мне не удавалось осенить ее именем Германт, осознать, что она — герцогиня Германтская, я винил в этом свой ум, неспособный додумать до конца мысль, которой я от него требовал; но и она, наша соседка, впадала, кажется, в тот же грех; и хуже того, это ее как будто совсем не смущало, ей не было совестно, она даже не догадывалась о своем заблуждении. Например, она, герцогиня Германтская, заботилась о том, чтобы платья ее не отставали от моды, словно воображала себя обыкновенной женщиной, такой как все, и стремилась к той элегантности, в которой любая другая могла с ней сравниться и даже, возможно, ее перещеголять; я видел, как на улице она с восторгом смотрит на какую-то нарядную актрису, а по утрам, когда она собиралась на прогулку, можно было подумать, что ее страшит суд прохожих, чья вульгарность на самом деле только сильнее бросалась в глаза, пока мимо них как ни в чем не бывало скользила ее недосягаемая жизнь: я наблюдал, как она серьезно, без тени легкомыслия, без малейшей иронии, страстно, самолюбиво, недобро, словно королева, согласившаяся изображать субретку в комедии, которую ставят во дворце, разыгрывает перед зеркалом столь недостойную ее роль элегантной дамы: в мифологическом забвении своего изначального величия она проверяла, хорошо ли натянута вуалетка, разглаживала рукава, поправляла манто, точь-в-точь божественный лебедь, когда он встряхивается по-птичьи и, не поведя глазами, словно нарисованными по обе стороны клюва, вдруг набрасывается не глядя на пуговку или зонтик, забывая о своей божественной природе. Я был как путешественник, который, испытав разочарование при первом взгляде на город, говорит себе, что, возможно, проникнется его прелестью, если осмотрит музеи, познакомится с местными жителями, поработает в библиотеках: я говорил себе, что, если бы меня принимали у герцогини Германтской, если бы я вошел в число ее друзей, проник в ее жизнь, я бы понял, что кроется в ее имени под сверкающей, оранжевой оболочкой, что там таится на самом деле, объективно, видимое другим людям, ведь не зря же друг моего отца говорил, что круг Германтов даже в Сен-Жерменском предместье находится на особом положении.

Я подозревал, что там ведут жизнь, далекую от опыта, происходящую из совсем другого источника; она представлялась мне настолько особенной, что на вечерах у герцогини, по моим представлениям, просто не могли бывать реальные люди, те, с которыми я когда-то водил знакомство. Ведь не могла же природа этих людей вдруг полностью перемениться, а значит, они говорили бы у Германтов примерно то же, что и я от них слышал; но в таком случае их собеседникам пришлось бы снизойти до того, чтобы отвечать им на том же человеческом языке, и на вечере в самом блестящем салоне Сен-Жерменского предместья в какие-то мгновенья происходило бы то же самое, что я уже переживал, — а это было невозможно. Надо признать, что с некоторыми трудностями мой ум не в силах был справиться, и присутствие Тела Христова в гостии представлялось мне не более таинственным, чем этот самый блестящий салон предместья, раскинувшегося на правом берегу, даром что по утрам из моей спальни слышно было, как там выбивают диваны и кресла. Но хотя демаркационная линия, отделявшая меня от Сен-Жерменского предместья, была чисто условной, от этого она казалась мне еще реальнее; я чувствовал, что даже коврик перед входом Германтов, о котором моя мама однажды, заметив его, когда дверь была открыта, посмела сказать, что он совсем истрепался, располагался уже в Сен-Жерменском предместье, по ту сторону таинственного экватора. Да и, в сущности, когда я время от времени замечал из окна нашей кухни их столовую и сумрачную галерею, где мебель была обита красным плюшем, все эти стулья, и кресла, и диваны просто не могло не осенять таинственное очарование Сен-Жерменского предместья, они были неотъемлемы от него, географически в нем расположены, — ведь если вас допускали в эту столовую, значит, вы оказывались в Сен-Жерменском предместье, дышали его атмосферой, потому что все те, кто перед трапезой располагался рядом с герцогиней Германтской на кожаном канапе в галерее, обитали в Сен-Жерменском предместье. Вероятно, не только в предместье, но и на других приемах, среди вульгарного сборища франтов, время от времени царил по вечерам один из этих людей, которые, в сущности, не люди, а имена, так что, когда пытаешься их себе представить, перед глазами встает то рыцарский турнир, то королевский лес. Но здесь, в самом блестящем салоне Сен-Жерменского предместья, в сумрачной галерее, бывали только они. Это были колонны из драгоценного матерьяла, колонны, которыми держался храм. Даже когда собиралась только семья, герцогиня Германтская могла выбирать гостей только из их числа, и на обедах на двенадцать персон за накрытым столом они были словно золотые статуи апостолов из Сент-Шапель, столпы и символы святости вокруг алтаря. Когда герцогиня Германтская распоряжалась после обеда подавать ликеры и оранжад в уголке сада за высокой каменной оградой, позади особняка, я никак не мог отделаться от мысли, что если посидишь с девяти до одиннадцати вечера на железных стульях, наделенных такой же магической силой, что и кожаное канапе, то тебя неизбежно овевает ветерок Сен-Жерменского предместья, иначе просто быть не может, все равно как если приляжешь отдохнуть днем в оазисе Фигиг[17], значит, ты в Африке и нигде больше. Выделить среди прочих какие-то предметы, каких-то людей и создать атмосферу могут только воображение или вера. Увы, как видно, никогда в жизни не ступить моей ноге туда, где таятся живописные уголки, утесы и обрывы, местные достопримечательности и сокровища искусства Сен-Жерменского предместья. Оставалось только трепетать, проплывая мимо в открытом море и замечая, будто купол дальнего минарета, или верхушку пальмы, или контуры мануфактуры, или подступы к экзотическому лесу (без малейшей надежды когда-нибудь к ним пристать), потрепанный коврик заветного берега.

Но если особняк Германтов начинался для меня с входной двери, то относившаяся к нему территория простиралась, по мнению герцога, намного дальше: всех жильцов он, по-видимому, представлял себе фермерами, мужланами, стяжателями национального имущества, с которыми нечего считаться, и их мнение было ему безразлично: утром он брился у окна в ночной рубашке, а во двор спускался, смотря по погоде, в одной сорочке, в пижаме, в ворсистом шотландском пиджаке неописуемого цвета, в каком-нибудь коротком светлом пальтишке, из-под которого торчал пиджак, и смотрел, как конюх гоняет перед ним рысью недавно купленную лошадь. Эти лошади не раз ломали витрину у Жюпьена, и тот, к негодованию герцога, обращался к нему за возмещением убытков. «Зная, сколько добра творит герцогиня во всем доме и в приходе, — говорил герцог, — какая низость со стороны этого проходимца требовать у нас чего бы то ни было». Но Жюпьен держался стойко и, казалось, знать не знал, какое такое «добро» творит герцогиня. А между тем она делала много хорошего, но ведь нельзя благодетельствовать всем подряд, поэтому память о том, как осчастливишь кого-то одного, служит предлогом, чтобы обойти кого-то другого, отчего этому другому будет еще обиднее. Впрочем, не только в смысле благотворительности, а и в других отношениях наш квартал (и вся округа, простиравшаяся в разные стороны на дальние расстояния) представлялся герцогу продолжением его двора, длинной беговой дорожкой для его лошадей. Поглядев, как новая лошадь скачет сама по себе, он велел запрягать и прогонять ее по всем соседним улицам, а конюх бежал рядом с каретой, держа в руках вожжи и заставляя ее носиться взад и вперед мимо герцога, который высился на тротуаре, огромный, в светлых своих одеяниях, — во рту сигара, голова задрана вверх, любопытный монокль следит за животным — а потом наконец вскакивал в экипаж и, правя лошадью сам, чтобы ее испытать, отправлялся на Елисейские Поля на свидание с любовницей. Во дворе герцог Германтский здоровался с двумя супружескими парами, принадлежавшими отчасти к его миру; с одной из этих пар он был в родстве; они, подобно семьям рабочих, никогда не сидели дома и не нянчили детей, потому что жена по утрам отправлялась в «Скола канторум»[18] изучать контрапункт и фугу, а муж к себе в ателье, заниматься резьбой по дереву и тиснением по коже; другой парой были барон и баронесса де Норпуа, всегда одетые в черное, отчего жена была похожа на женщину, выдающую стулья напрокат в парке, а муж на гробовщика; эти по нескольку раз в день ходили в церковь. Они доводились племянниками нашему знакомому бывшему посланнику; отец даже встретил его как-то раз на лестнице, но не понял, откуда он вышел: отец полагал, что такой уважаемый человек, связанный узами дружбы с выдающимися умами Европы и, вероятно, вполне равнодушный к суетным аристократическим притязаниям, никак не мог поддерживать отношения с этими никому не известными и ограниченными высокородными святошами. В доме они жили недавно; как-то раз Жюпьен во дворе подошел что-то сказать барону, который как раз раскланивался с герцогом Германтским, и по незнанию назвал его «господином Норпуа».

— Ах, господин Норпуа, нет, это воистину перл! Погодите, скоро этот субъект станет именовать вас «гражданином Норпуа»! — воскликнул, обернувшись к барону, герцог Германтский. Наконец-то он получил возможность выплеснуть раздражение на Жюпьена, обращавшегося к нему «господин», а не «ваша светлость».

Однажды герцогу Германтскому понадобилось узнать у моего отца что-то связанное с его профессией, и он с изысканной учтивостью заглянул к нам собственной персоной. В дальнейшем он часто обращался к отцу по-соседски с просьбами, и бывало, чуть герцог увидит, как отец спускается по лестнице, обдумывая какую-нибудь работу и мечтая избежать любой встречи, он тут же бросает своих конюхов, останавливает отца во дворе, расправляет ему воротник пальто с обходительностью, унаследованной от королевских прислужников былых времен, берет его за руку, и, удерживая ее в своей и даже поглаживая, как бы доказывая с придворным бесстыдством, что прикосновение к его драгоценной коже отцу не возбраняется, вцепляется в отца, сильно раздосадованного и мечтающего, как бы ускользнуть, и провожает его за самые ворота. Однажды, когда они с женой выходили из экипажа, он любезнейшим образом с нами раскланялся; вероятно, он сказал ей, как меня зовут, но разве можно было надеяться, что она запомнит меня по имени или в лицо? Да и что за убогая участь, когда тебя отрекомендовали всего-навсего одним из жильцов! Куда пристойней было бы повстречаться с герцогиней у госпожи де Вильпаризи, которая как раз передала мне через бабушку приглашение и даже, зная, что я намерен заниматься литературой, добавила, что у нее я познакомлюсь с писателями. Но отец считал, что я слишком молод для светских визитов, а кроме того, постоянно беспокоился о моем здоровье и совсем не хотел, чтобы у меня появлялись новые поводы для уходов из дому.

Один из выездных лакеев герцогини Германтской часто беседовал с Франсуазой, и я слышал, как он перечисляет кое-какие салоны, где бывала герцогиня, но не представлял их себе: ведь они принадлежали той части ее жизни, которая виделась мне в ореоле ее имени, — разве в моих силах было их вообразить?

— Сегодня вечером у принцессы Пармской большой вечер с театром теней, — говорил лакей, — но мы туда не едем, потому что в пять часов у госпожи герцогини поезд в Шантийи: она едет на два дня в гости к герцогу Омальскому и берет с собой горничную и камердинера. А я остаюсь. Принцесса Пармская будет недовольна, она уже прислала госпоже герцогине писем пять, не меньше.

— А в замок Германт вы в этом году уже не поедете?

— Впервые не поедем: у господина герцога ревматизм и доктор запретил туда переезжать, пока не установят калорифер, а раньше мы там жили каждый год до самого января. Если калорифер не будет готов, может быть, госпожа герцогиня поедет на несколько дней в Канны погостить у герцогини де Гиз, но это еще не точно.

— А в театр вы ездите?

— Иногда ездим в оперу, по дням, на которые у принцессы Пармской абонемент, это раз в неделю бывает; говорят, там очень роскошно, там тебе и пьесы, и опера, все что хочешь. Госпожа герцогиня не захотела брать абонемент, но мы все равно туда ездим, то в ложу к одной подруге, то к другой, а то еще в бенуар принцессы Германтской, жены кузена господина герцога. Она сестра герцога Баварского.

— А вы, значит, карабкаетесь к себе наверх, — говорил выездной лакей, который, даром что отождествлял себя с Германтами, о всех вообще хозяевах рассуждал с большим тактом, а потому обращался к Франсуазе с таким же уважением, как если бы она служила у какой-нибудь там герцогини. — Крепкое у вас здоровье, сударыня.

— Ох, кабы не проклятые ноги! По ровной дорожке еще туда-сюда (по ровной дорожке означало во дворе или на улице, где Франсуаза с удовольствием прогуливалась, короче, по ровной поверхности), но вот по этим чертовым лестницам! До свидания, сударь. Вечером увидимся.

Особенно ей нравилось болтать с выездным лакеем с тех пор, как он объяснил ей, что сыновья герцога часто носят титул принцев, который остается за ними до смерти их отца. Вероятно, культ знати так живуч во французском народе, потому что, смешиваясь с духом мятежа и накладываясь на него, он уходит корнями прямо во французскую почву. Вот и Франсуазе вы могли сколько угодно толковать о гении Наполеона или о беспроволочном телеграфе — она и внимания не обращала и не замедляла движений, которыми очищала от золы камин или накрывала на стол, но стоило ей услышать подробности из жизни знати, например что младший сын герцога Германтского именуется по обычаю принцем Олеронским, и она ахала: «Как красиво», застывая в восхищении, словно перед витражом.

А от камердинера принца Агриджентского, с которым она познакомилась, поскольку он часто приносил герцогине письма, Франсуаза узнала, что в обществе ходят упорные слухи о браке маркиза де Сен-Лу с мадмуазель д’Амбрезак и это уже почти дело решенное.

Жизнь герцогини Германтской перетекала то в виллу, то в бенуар, и они казались мне такими же волшебными местами, как ее апартаменты. Курорты, куда ездила герцогиня, ежедневные праздники, связанные с ее особняком колеями, остававшимися от колес ее экипажа, отличались от всех прочих именами де Гизов, Парма, Германтов-Баварских. Эти имена говорили мне, что жизнь герцогини состоит из сменяющих друг друга курортов и праздников, но ничего не объясняли о ней самой. Каждый курорт, каждый праздник толковал ее жизнь по-своему, но тайны не рассеивал, а только видоизменял ее, и жизнь герцогини просто переносилась с места на место, защищенная переборками, заключенная в сосуд, покуда вокруг бушевали волны всеобщего существованья. Герцогиня могла обедать на Средиземном море в дни карнавала — но не где-нибудь, а на вилле госпожи де Гиз, и там она, царица парижского света в белом пикейном платье, казалась среди множества принцесс такой же гостьей, как все, а потому волновала меня еще сильнее, еще виднее было, что это именно она, и всякий раз она выглядела по-новому, словно прима-балерина, когда она, повинуясь прихотливой хореографии, по очереди меняется местами с сестрами-балеринами; она могла смотреть театр теней, но не где-нибудь, а на вечере у принцессы Пармской, слушать трагедию или оперу, но в бенуаре принцессы Германтской.

В телесном облике человека заключено для нас все, что может с ним произойти в жизни, живет память о тех, с кем он знаком, или недавно расстался, или скоро увидится; поэтому, когда, узнав от Франсуазы, что герцогиня Германтская пойдет пешком обедать к принцессе Пармской, я видел, как ближе к полудню она спускается из своей квартиры в светлом атласном платье, над которым ее лицо разрумянилось тем же алым оттенком, что закат солнца, — передо мной возникали все радости Сен-Жерменского предместья, сгустившиеся в ее фигурке, словно в раковине, между двумя льдистыми створками розового перламутра.

У отца был в министерстве друг, некий А. Ж. Моро; чтобы отличаться от других Моро, он, подписываясь, всегда ставил перед фамилией эти свои инициалы, так что его для краткости называли А. Ж. Уж не знаю каким образом этот самый А. Ж. обзавелся билетом на гала-представление в Опере и послал его моему отцу; в этом спектакле должна была играть сцену из «Федры» Берма, которую я не видел с того моего первого разочарования, и бабушка упросила отца, чтобы он уступил билет мне. Правду сказать, я не слишком-то стремился послушать Берма, хотя за несколько лет до того мысль о ней так меня возбуждала. И я не без меланхолии заметил в себе это равнодушие к тому, что раньше было мне нужнее здоровья, нужнее покоя. Не то чтобы остыла во мне жажда рассмотреть поближе драгоценные частички реальности, смутно угаданные моим воображением. Но оно уже не связывало эти частички с декламацией великой актрисы; с тех пор, как я побывал у Эльстира, та внутренняя вера, с которой я относился к ее игре, к трагическому искусству Берма, устремилась к шпалерам, к современным картинам; я уже не преклонялся с тою же неизменной верой, с тою же постоянной страстью перед великой актрисой, ее манерой произносить слова роли, ее позами, и их «двойники» в моем сердце мало-помалу погибли, как погибали «двойники» покойников в Древнем Египте, которые требовалось непрестанно питать, чтобы из них не утекла жизнь[19]. Само ее искусство поблекло и захирело. В его недрах больше не обитала душа.

Когда с билетом, подаренным отцу, я поднимался по большой лестнице Оперы, я заметил человека, которого принял поначалу за г-на де Шарлюса, обладавшего похожей осанкой; он обернулся, спрашивая о чем-то у театрального служителя, и я понял, что ошибся, хотя ясно было, что незнакомец принадлежит к тому же общественному классу, что и г-н де Шарлюс, судя не только по тому, как он одет, но и по манере говорить с контролером и капельдинершами, из-за которых ему пришлось задержаться. Дело в том, что в ту эпоху несмотря на индивидуальные черты людей сохранялась заметная разница между богатым щеголем из высшей аристократии и любым богатым щеголем из мира финансов или крупной промышленности. Эти последние утверждали свой светский лоск тем, что говорили с нижестоящими резко и высокомерно, а знатный вельможа — кротко, с улыбкой, с преувеличенным смирением и терпением, притворяясь, что он обыкновенный зритель, словно считал это привилегией своего отменного воспитания. Возможно, видя его благодушную улыбку, призванную скрыть непреодолимую границу особого мирка, заключенного у него внутри, какой-нибудь сынок богатого банкира, входивший в этот миг в театр, принял бы этого важного вельможу за ничтожного человечка, если бы не разительное сходство с недавно опубликованным всеми иллюстрированными газетами портретом, изображавшим принца Саксонского, племянника авcтрийского императора, находившегося в этот момент в Париже. Я знал, что он в большой дружбе с Германтами. Подойдя ближе, я услыхал, как предполагаемый принц Саксонский, улыбаясь, говорит: «Номера ложи я не знаю, ее кузина сказала, что мне достаточно спросить, где ее ложа».

Вероятно, это и был принц Саксонский; вероятно, перед его мысленным взором, пока он произносил слова «ее кузина сказала, что мне достаточно спросить, где ее ложа», витала герцогиня Германтская (чья невообразимая жизнь могла, стало быть, приоткрыться мне на миг, когда я увижу ее в бенуаре кузины), и его особенный, дружелюбный взгляд и эти простые слова куда больше абстрактных мечтаний ласкали мне сердце, попеременно касаясь его то лучами возможного счастья, то лучами неверного очарования. Во всяком случае, произнося эту фразу, он из рядового вечера моей обыденной жизни пролагал мне возможный путь в новый мир; упомянув слово «бенуар», ему указали коридор, сырой и исчерченный трещинками; казалось, он вел в морские гроты, в мифологическое царство наяд. Передо мной был просто господин во фраке, удалявшийся по коридору; но я, словно неумело наводя на него зеркальцем солнечный зайчик, безуспешно пытался совместить с ним мысль, что передо мной принц Саксонский и что он идет к герцогине Германтской. И хотя он был один, эта мысль, посторонняя, неосязаемая, огромная, передвигавшаяся скачками, как световое пятно, словно летела впереди и вела его, как богиня, невидимая для остальных людей, направляющая греческого воина.

Я отыскал свое место, пытаясь точно припомнить подзабытый стих из «Федры». Когда я его декламировал про себя, в нем выходило неправильное число стоп, но, поскольку я не пытался их сосчитать, мне казалось, что он своей расхлябанностью вообще не напоминает классический стих. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что для того, чтобы эту чудовищную фразу превратить в двенадцатисложник, нужно вычеркнуть из нее шесть слогов или даже больше. Но вдруг стих вспомнился мне, непоправимые шероховатости бесчеловечного мира исчезли, как по волшебству; слоги мгновенно улеглись в размер александрийской строки, все излишнее отделилось легко и упруго, как воздушный пузырек, лопающийся на поверхности воды. И чудовищная несообразность, над которой я бился, оказалась на самом деле одной-единственной стопой.

Сколько-то мест в партере поступали в кассу, их раскупали снобы и любопытные, жаждавшие увидеть вблизи людей, которых они нигде больше не могли бы рассмотреть. И в самом деле, здесь приоткрывался на всеобщее обозрение краешек подлинной светской жизни этих людей, обычно скрытой от глаз: принцесса Пармская сама распределила между своими друзьями ложи, балконы и бенуары, и зала была словно салон, где каждый переходил с места на место, садился то здесь, то там, поближе к какой-нибудь знакомой даме.

Рядом со мной оказались вульгарные люди, которые не были знакомы с держателями абонементов, но хотели показать, что способны их узнать, и вслух называли их по имени. Они рассуждали о том, что обладатели абонементов приходят сюда, как к себе в салон, намекая, что они не обращают внимания на спектакль. Но на самом деле все было наоборот. Какой-нибудь высокоодаренный студент, купивший билет в партер, чтобы послушать Берма, думает только, как бы не запачкать перчатки, не побеспокоить никого, поладить со случайным соседом, улыбнуться в ответ на каждый скользнувший по нему взгляд, отвернуться с нелюбезным видом, случайно встретившись глазами с знакомым, которого заметил в зале, а потом, после тысячи сомнений, все-таки решиться подойти и с ним поздороваться — и в этот самый миг три удара гонга его настигают на полдороге и обращают в бегство, как евреев в Красном море, между бушующих волн зрителей и зрительниц, которым приходится вставать, меж тем как он наступает им на ноги и рвет подолы платьев. А светские люди, наоборот, расселись в своих ложах, в самой глубине, как в маленьких висящих в воздухе салонах, из которых убрали одну стену, или в кафе, отделанном в неаполитанском стиле, где сейчас закажут желе, не стесняясь ни зеркал в золотых рамах, ни красных сидений; они опирались равнодушной ладонью на золоченые колонны, поддерживающие этот храм театрального искусства; их не волновали преувеличенные почести, которые словно воздавали им две статуи, протягивающие по направлению к ложам пальмовые и лавровые ветви, — и казалось бы, только они одни и способны были бы, отрешась от забот, слушать пьесу, если бы им хватило на это ума.

Сначала были только смутные сумерки, в которых внезапно, как блик от невидимого драгоценного камня, высвечивались то пара знаменитых глаз, то подобный медальону Генриха IV на черном фоне склоненный профиль герцога Омальского, к которому взывала невидимая дама: «Монсеньор, позвольте забрать у вас пальто!», на что принц возражал: «Как можно, госпожа д’Амбрезак, будет вам». Несмотря на его вялое сопротивление, она все-таки избавляла его от пальто, и все завидовали, что ей выпала такая честь.

Но в других бенуарах, почти везде, белые божества, населявшие эти темные пределы, прятались у стен и оставались невидимы. Однако по мере того как спектакль шел к концу, их формы, смутно подобные человеческим, одна за другой томно отделялись от темных глубин, которые они устилали, и полуобнаженные их тела, вздымаясь к свету, замирали на вертикальной границе и на слегка освещенной поверхности, где их блистательные лица возникали позади смешливой, пенной и легкой зыби пернатых вееров, под пурпуром перемешанных с жемчугами волос, чьи изгибы, казалось, следовали волнам морского прибоя; дальше начинались кресла партера, приют смертных, навсегда отделенных от темного и прозрачного царства, чьи границы здесь и там отмечала текучая и плотная поверхность прозрачных, зеркальных глаз, принадлежавших морским богиням. Ведь откидные кресла вдоль берегов и очертания чудовищ в партере запечатлевались в этих глазах согласно одним только законам оптики, повинуясь исключительно углу падения, как те две категории в окружающей реальности, про которые мы знаем, что у них нет души, такой же, как наша, пускай хоть в зачаточном состоянии, а потому почитаем неразумным посылать им улыбки или взгляды, — в эти два разряда входят минералы и люди, с которыми мы не знаемся. А по эту сторону границы их владений лучезарные морские девы то и дело оборачивались к бородатым тритонам, цеплявшимся за расселины пропасти, или к какому-нибудь водяному полубогу, у которого вместо головы отшлифованный волнами морской камешек с налипшими на него гладкими водорослями, а вместо глаз кружок из горного хрусталя. Девы наклонялись к ним, угощали их конфетами; иногда из глубокой тени сквозь расступившуюся волну выныривала новая нереида, опоздавшая, улыбчивая и смущенная; а потом наступал антракт, и, не надеясь более услыхать мелодичный ропот земли, вызвавший их на поверхность, сестры ныряли все вместе и растворялись во тьме. Но из всех этих убежищ, на пороги которых, ведомые легкомысленным стремленьем повидать деянья людей, ступали любопытные богини, редко подпускающие к себе смертных, самым прославленным было скопление полумрака, известное под именем бенуара принцессы Германтской.

Подобно великой богине, издали надзирающей за играми низших божеств, принцесса по собственной воле укрылась чуть позади на боковой кушетке, алой, словно коралловая ветвь, рядом с широким стеклообразным мерцаньем, которое, вероятно, было зеркалом и наводило на мысль о перпендикулярном, темном и текучем разрезе, который оставляет луч в ослепленном хрустале вод. Со лба принцессы ниспадал, подобно какому-то морскому растению, большой белый цветок, похожий и на цветок, и на перышко, весь пушистый, как птичье крыло; он струился вдоль щеки, кокетливо, влюбленно и резво обегая ее контур, и щека словно наполовину пряталась в нем, как прячется розовое яйцо в мягком гнезде зимородка. Волосы принцессы покрывала сеть, доходившая до самых бровей, а потом возникавшая опять на уровне шеи; в этой сетке с жемчужинами чередовались белые раковинки, которые добывают кое-где в южных морях, — морская мозаика, только что выплеснутая волной, время от времени окунавшаяся во тьму, но и во тьме чувствовалось присутствие человека — такой ослепительной подвижностью обладали глаза принцессы. Красота, возносившая ее превыше всех прочих сказочных дочерей полумрака, далеко не вся была чисто материальной, вписанной в плечи, руки, стан. Нет, именно прелестная незавершенность этого стана оказывалась отправной точкой, необходимым первым эскизом невидимых линий, которыми глаз невольно продолжал видимые черты, — фантастических линий, возникавших вокруг живой женщины, как излучение идеальной фигуры, высвеченное в темноте.

— Это принцесса Германтская, — сказала моя соседка своему спутнику, старательно добавив несколько лишних р в слове принцесса, чтобы ясно было, как ей смешон этот титул. — На жемчугах она не экономит. Если бы у меня было их столько, я бы, пожалуй, не выставляла напоказ все сразу; по-моему, это дурной тон.

Однако, узнавая принцессу, все те, кто стремился выяснить, кто находится в зале, чувствовали, как в сердцах у них воздвигается трон, по праву предназначенный красоте. Ведь герцогиню Люксембургскую, госпожу де Мариенваль, госпожу де Сент-Эверт и многих других узнавали по таким приметным чертам, как большой красный нос в сочетании с заячьей губой или морщинистые щеки в сочетании с усиками. И эти их черты вполне могли восхищать зрителей, потому что были такой же условностью, как буквы: из них складывалось знаменитое имя, внушавшее почтение, да к тому же они навевали мысль, что в уродстве есть нечто аристократическое, а если у гранд-дамы красивое лицо, это совершенно неважно. Но подобно тому, как некоторые художники вместо букв своего имени рисуют внизу картины какую-нибудь красивую фигурку — бабочку, ящерицу, цветок[20], — так и принцесса отмечала угол своей ложи изящной фигурой и прелестным лицом, давая понять, что красота может служить самой что ни на есть благородной подписью; присутствие герцогини Германтской, которая приводила с собой в театр только тех, кто и в другое время тесно с ней общался, было, по убеждению поклонников аристократии, наилучшим удостоверением подлинности картины, изображавшей бенуар принцессы, своего рода напоминанием о сцене из обычной, но такой особенной жизни принцессы в ее мюнхенском и парижском дворцах.

Наше воображение — как испорченная шарманка, которая вечно играет не то, чего от нее хотят; всякий раз, как я слышал о принцессе Германтской-Баварской, во мне запевало воспоминание о каком-нибудь шедевре XVI века. Теперь, когда я видел, как она протягивает цукаты толстому господину во фраке, нужно было от этого отделаться. Разумеется, я был весьма далек от вывода, что она и ее гости — такие же люди, как все прочие. Я прекрасно понимал, что все, что они здесь делают, — просто игра: им нужно разыграть пролог к драме их истинной жизни (причем по-настоящему важную часть этой жизни они, надо думать, играли не здесь), и, повинуясь неведомым мне ритуалам, они сейчас этим заняты: угощают друг друга конфетами, то берут конфету, то отказываются, и эти жесты ничего не выражают, они заданы заранее, как движения балерины, когда она то встает на пуанты, то кружится вокруг какой-нибудь шали. Кто знает? Быть может, протягивая конфеты, богиня произносит ироническим тоном (я видел, что она улыбается): «Хотите конфетку?» Какая разница? Мне бы показались такими восхитительно утонченными, в духе Мериме или Мельяка, намеренно небрежные слова, с которыми богиня обращалась к полубогу, а тот понимал, какие возвышенные мысли вкладывают они оба в эти краткие реплики, зная, что близится миг, когда они вновь заживут своей истинной жизнью, — и вот он подхватывал игру и отвечал: «Да, я бы взял вишенку». И я бы слушал этот диалог с тою же ненасытностью, как какую-нибудь сцену из «Мужа дебютантки»[21], где тоже отсутствовали поэзия и глубокие мысли, все то, что было мне так близко, хотя Мельяк, на мой взгляд, мог бы запросто украсить ими свою пьесу, но в этом изъяне мне мерещилась особая утонченность, условная и оттого еще более таинственная и назидательная.

— Вон тот толстяк — маркиз де Ганансэ, — убежденно произнес мой сосед, плохо расслышав имя, которое прошептали у него за спиной.

Маркиз де Паланси медленно перемещался в прозрачном сумраке — шея вытянута, корпус изогнут, круглый выпученный глаз прилип к стеклышку монокля — и, казалось, замечал публику в партере не более, чем рыба, проплывающая за стеклянной стенкой аквариума, замечает толпу любознательных посетителей. Время от времени он останавливался, почтенный, одышливый, замшелый, и зрителям невозможно было решить, то ли он страдает, то ли спит, то ли плавает, то ли мечет икру, то ли просто дышит. Я завидовал ему, как никому другому: ведь он, казалось, так привык к этому бенуару, так равнодушно принимал у принцессы конфеты, а она при этом устремляла на него взгляд своих прекрасных глаз, высеченных из бриллианта и словно источавших в такие минуты поток ума и дружелюбия, но, когда ничто ее не волновало, возвращавшихся к состоянию чистой материальной красоты, к исключительно минеральному блеску, а если она, повинуясь мельчайшему побуждению, слегка ими поводила, они заволакивали глубину партера нечеловеческими, горизонтальными и роскошными огнями. Тем временем вот-вот должен был начаться тот акт «Федры», где играла Берма, и принцесса пересела в первый ряд ложи; словно участвуя в спектакле, на новом месте она оказалась по-другому освещена, и я видел, как изменились не только цвет, но и вещество, из которого были сделаны ее драгоценности. И в осушенной, вынырнувшей из глубин ложе, уже не принадлежавшей подводному миру, принцесса из нереиды превратилась в превосходную трагическую актрису в бело-голубом тюрбане, одетую в костюм Заиры, а может быть, и Оросмана[22]; а потом, когда она уже сидела в первом ряду, я увидел, что мягкое гнездо зимородка, нежно защищавшее розовый перламутр ее щек, пушистое, сверкающее и бархатистое, обернулось огромной райской птицей.

Тут я оторвал взгляд от ложи принцессы Германтской, потому что меня отвлекла маленького роста женщина, плохо одетая, некрасивая, с горящими глазами, усевшаяся вместе с двумя молодыми людьми через несколько кресел от меня. Потом поднялся занавес. Я не мог не печалиться, думая о том, что ничего не осталось от моей прежней готовности мчаться хоть на край света, чтобы, ничего не упуская, наблюдать какое-нибудь необыкновенное явление; тогда мой ум был всегда наготове, подобно тем высокочувствительным пластинкам, которые астрономы привозят в Африку или на Антильские острова, чтобы тщательнейшим образом изучить комету или затмение[23]; тогда я трепетал, что какая-нибудь туча (или дурное настроение артистки, или шум в публике) помешает зрелищу явиться в полную силу; тогда я полагал, что это уже будет совсем не то, если я приеду не в тот самый театр, что считается святилищем этой артистки и где существенной, хотя и второстепенной частью ее появления под маленьким красным занавесом мне казались контролеры с белыми гвоздиками, которых нанимала она сама, изгиб галереи, нависающей над амфитеатром, полным плохо одетых людей, капельдинерши, продававшие программки с ее фотографией, каштаны на площади, все эти собратья и сподвижники моих тогдашних впечатлений, представлявшиеся мне накрепко с ними слитыми. «Федра», сцена объяснения[24], Берма, — для меня их существованье было безраздельно. Они существовали сами по себе, в стороне от мира повседневного опыта, до них надо было добраться, я впитывал из них лишь то, что мог, а распахнув глаза и душу пошире, мог уловить еще самую каплю. Но какая это была радость! То, что доныне я вел такую незначительную жизнь, оказывалось безразлично, не важнее, чем минуты, потраченные на одевание, на сборы перед уходом из дому, потому что вне всего этого существовало нечто настоящее, хорошее, то, до чего нелегко добраться, чем невозможно обладать, нечто надежное, — «Федра» и манера Берма произносить слова роли. Насыщенный этими мечтами о совершенстве в драматическом искусстве, мечтами, которые в любое время дня, а то и ночи можно было бы извлечь из моей головы в огромных количествах, если бы кому-нибудь в те времена вздумалось проанализировать ее содержимое, я был словно гальванический элемент, вырабатывающий электричество. Было время, когда я пошел бы слушать Берма, даже если бы чувствовал, что умираю. Но теперь, подобно холму, что издали кажется лазурным, а вблизи вписывается в круг самых заурядных предметов, открытых нашему взору, все это покинуло область непреложного и превратилось в такое же явление, как все прочие: я все видел и слышал, потому что оказался здесь, артисты были сделаны из того же теста, что мои знакомые, они старались как можно лучше произнести строки из «Федры», а сами строки уже не были совершенно особыми, не поражали высшим смыслом и неповторимостью — это были недурные стихи, вполне достойные войти в огромную кладовую французской поэзии, с которой были тесно связаны. Вдобавок, хотя предмет точившего меня упрямого желания более не существовал, зато никуда не делся вкус к упорным мечтам, менявшимся от года к году, но неизменно приводившим меня к внезапным порывам, не считавшимся с опасностью; от этого мое разочарование бывало еще мучительней. Какой-нибудь день, когда я отправлялся больной посмотреть на картину Эльстира в таком-то замке или на готическую шпалеру, был точь-в-точь похож на давно минувший день, когда мне предстояло уехать в Венецию, или на тот, когда я ходил слушать Берма, или уезжал в Бальбек, а потому я заранее чувствовал, что предмет, ради которого я иду на жертвы, очень скоро станет мне безразличен, и даже если я окажусь совсем близко от него, то, возможно, не пойду взглянуть на эту картину, на эти шпалеры, ради которых согласен был терпеть и бессонные ночи, и приступы болезни. Цель моих усилий была так неустойчива, что я чувствовал, насколько тщетны сами усилия, и в то же время — какие они титанические, точь-в-точь неврастеник, который чувствует себя вдвое более усталым, если заметить ему, что он устал. А между тем моя мечтательность окружала ореолом все, на что обращалась. И даже в самых плотских моих желаниях, всегда устремленных в определенную сторону, сосредоточенных вокруг одной и той же мечты, я узнавал тот же первый импульс, ту же идею, за которую готов был жизнь отдать; в самом центре ее, как в тех грезах, что одолевали меня в Комбре вечерами, проведенными за чтением, стояло понятие совершенства.

Теперь я уже без прежней снисходительности следил, как добросовестно стараются Арисия, Исмена и Ипполит передать словами и игрой нежность или гнев. И не то чтобы эти артисты — а они были те же самые — не пытались по-прежнему и так же осмысленно придать голосу то льстивый тембр, то нарочитую двусмысленность, а жестам то безудержный трагизм, то выражение кроткой мольбы. Их интонации приказывали голосу: «Будь нежным, пой соловьем, ласкай слух» или наоборот «Звучи яростно», а потом накидывались на него, заражая своим буйством. Но мятежный голос, отстраняясь от их декламации, не шел на уступки и оставался таким, каков он был от природы, сохранял свои постоянные изъяны или прелестный тембр, вульгарность или фальшь, и в нем явственно слышались все его акустические и социальные особенности, а чувство, заключенное в стихах, которые он произносил, на него не влияло.

И жестикуляция этих артистов точно так же говорила их рукам и пеплумам: «Будьте величественны!» Но непокорные руки шевелили от локтя до плеча бицепсами, которые знать не знали о роли: они продолжали толковать о ничтожной повседневности, а вместо расиновских нюансов выставляли напоказ игру мускулов и вздымали драпировки, ниспадавшие в согласии с законами падения тел, умерявшимися только вялой податливостью тканей. Тут моя соседка воскликнула:

— Ни одного хлопка! И что она на себя напялила! Постарела, никуда не годится, в таких случаях пора на покой.

Соседи на нее зашикали, молодые спутники пытались ее урезонить, и теперь ярость полыхала только у нее в глазах. Причем эта ярость явно была вызвана успехом, славой, ведь за душой у Берма при всех ее огромных заработках были одни долги. Она вечно отменяла назначенные свидания, деловые и дружеские, на которые ей некогда было явиться, по улицам вечно спешили ее посыльные с поручением отказаться от гостиницы или квартиры, которые она снимала заранее, но никогда в них не въезжала, отменить заказ на море духов для мытья собак, уплатить неустойку директорам всех театров. А если более существенных расходов не было, она, даром что не отличалась сладострастием Клеопатры, все равно ухитрялась проматывать целые царства — на пневматички и наемные экипажи от «Юрбен»[25]. Но миниатюрная дама была актрисой-неудачницей и смертельно ненавидела Берма. А Берма как раз вышла на сцену. И тут, о чудо, произошло то, что бывает, когда учишь вечером урок, изнуряешь себя, и все зря, а наутро, проснувшись, обнаруживаешь, что помнишь задание наизусть; или когда, страстно напрягая память, пытаешься представить себе лицо человека, который умер, — и не можешь, а потом, когда уже о нем не думаешь, он вдруг встает у тебя перед глазами совсем как живой: талант Берма, ускользавший от меня, когда я так жадно пытался добраться до самой его сути, теперь, спустя годы забвения, пробился сквозь мое безразличие, предстал мне со всей непреложностью — и я пришел в восторг. Когда-то, пытаясь представить себе ее талант в чистом виде, я стремился отделить то, что видел и слышал, от самой роли, общей для всех актрис, игравших Федру; я заранее изучил эту роль, желая изъять ее, чтобы в остатке оказался только талант мадам Берма. Но талант, который я искал отдельно от роли, существовал только в слиянии с ней. То же самое происходит с любым великим музыкантом (кажется, так было с Вентейлем, когда он принимался музицировать): если играет такой великий пианист, ты уже не понимаешь, в самом ли деле это пианист, потому что, когда он играет, дело совсем не в череде мускульных усилий, тут и там увенчанных блестящими эффектами, не во всей этой мешанине нот, в которой слушатель, особенно неискушенный, усматривает талант во всей его материальной ощутимости и весомости; его игра так прозрачна, так насыщена тем, что он исполняет, что самого исполнителя уже не видно: он превратился в окно, сквозь которое виден шедевр. Я различал замыслы Арисии, Исмены, Ипполита, окружавшие их голоса и мимику словно каймой, то величественной, то изысканно-тонкой; но у Федры все это оставалось внутри, и я не в силах был мысленно оторвать ее находки, ее взлеты от того, как она произносит текст, какие позы принимает, уловить в строгой простоте, в мнимой монотонности ее игры эти приемы, которые из этой игры не выбивались, потому что пропитали ее насквозь. В голосе Берма не оставалось ни одного звука, призванного просто заполнить пустоту, ничего ускользнувшего от осмысления, он не расплескивал вокруг актрисы излишек слез, — не то что мраморные голоса Арисии и Исмены, истекавшие слезами, потому что не умели впитать их в себя; нет, ее голос смягчался до последней частички, как инструмент великого скрипача, о котором говорят, что у него прекрасный звук, желая похвалить не физические особенности звучания, а возвышенную душу; и как в античном пейзаже на месте исчезнувшей нимфы бьет неодушевленный источник, так конкретный и внятный замысел преобразовывался в ее голосе в особое качество тембра, в странную, уместную и холодную прозрачность. Руки Берма словно подчинялись самим стихам в том же порыве, что исторгал слова из ее уст, вздымались над ее грудью подобно листьям, уносимым потоком воды; ее манера держаться на сцене развивалась медленно, постепенно менялась; она вырабатывалась путем мыслительных усилий совсем другой глубины, чем те, что отразились в жестах других актрис: зримые результаты ее мысли словно отрывались от замысла и растворялись в окружавшем Федру сиянии, в трепете богатых и сложных его стихий, которые очарованный зритель принимал не за достижение актрисы, а за приметы самой жизни; а белые покрывала, изнемогающие, покорные, казались живой материей, будто сотканные полуязыческим, полуянсенистским страданием, вокруг которого они тесно обвивались, образуя хрупкий трепетный кокон; и все это — голос, манера держаться, жесты, покрывала — витало вокруг тела этой мысли, то есть стиха (причем оно, в отличие от человеческих тел, не было мутным заслоном, мешающим рассмотреть душу, но чистейшим и свежайшим ее одеянием, и она лучилась в нем, доступная созерцанию); все это было только дополнительными пеленами, не скрывавшими, а возвеличивавшими душу, пока она уподоблялась им и наполняла их; все это было только потоками разных прозрачных субстанций, которые, накладываясь друг на друга и преломляясь, еще ярче заставляли сверкать заточенный в них и пронзавший их насквозь центральный луч, еще шире распространяли во все стороны окружавшую его материю, все более драгоценную, прекрасную и насыщенную пламенем. Игра Берма творила второе произведение искусства вокруг первого, и это второе тоже одухотворял гений.

По правде сказать, мое впечатление, более благоприятное на этот раз, не так уж отличалось от сложившегося когда-то. Просто я не противопоставлял его больше предвзятой, абстрактной и ложной идее актерского гения; теперь я понимал, что это и есть актерский гений. Мне подумалось, что Берма не доставила мне радости, когда я смотрел ее в первый раз, потому что я слишком уж хотел ее увидеть — как в свое время Жильберту на Елисейских Полях. Может быть, между этими двумя разочарованиями было и другое, более глубокое сходство. Яркий, необычный человек или яркое, необычное произведение (или его исполнение) воздействуют на нас по-особому. Мы заранее запаслись понятиями «красоты», «великолепного стиля», «патетики», и, пожалуй, нам может иногда показаться, что мы распознаём эти качества в банальном таланте или правильных чертах лица, а тут вдруг нашему пытливому уму навязывается некая форма, не имеющая для него интеллектуального эквивалента, и ему еще предстоит определить, что в ней ему незнакомо. Он слышит пронзительный звук, странную вопросительную интонацию. Он задается вопросом: «Это прекрасно? Это меня восхищает? Но что это — богатство красок, благородство, могущество?» А в ответ опять слышится пронзительный голос, непостижимо вопросительная интонация, и какое-то неведомое существо из плоти и крови со всем деспотизмом навязывает ему свое впечатление, не оставляя ни малейшего простора для «более широкого истолкования». И вот почему в самом деле прекрасные произведения, когда изо всех сил в них вслушиваешься, приносят нам больше всего разочарований: ведь среди множества понятий, которые есть у нас в запасе, ни одно не соответствует нашему собственному впечатлению.

Вот это я и видел теперь в игре Берма. Да, это было благородство, это была осмысленность роли. Теперь я видел достоинства щедрой, поэтичной, властной трактовки; вернее, именно так было принято это называть — ведь называем же мы светила именами Марса, Венеры, Сатурна, хотя ничего мифологического в них нет. Чувствуем мы в одном мире, а мыслим и называем в другом, мы можем установить соответствие между этими мирами, но не можем заполнить разрыв между ними. И невелик вроде бы этот разрыв, этот пробел, который мне предстояло преодолеть, когда я впервые пошел на спектакль Берма и слушал изо всех сил, но как-то не мог пустить в ход усвоенные понятия «благородства интерпретации», «оригинальности», и захлопал в ладоши только после момента пустоты, словно благородство и оригинальность дошли до меня не благодаря полученному впечатлению, а из заранее припасенных понятий, из радости, с которой я себе твердил: «Наконец-то я слышу Берма». И разница между самобытной личностью, неповторимым произведением и нашим понятием о красоте так же огромна, как между чувством, которое они в нас вызывают, и понятиями любви и восторга. Мы их просто не узнаем. Мне не понравилось слушать Берма (как не понравилось встречаться с Жильбертой). Я себе сказал: «Значит, я ею не восхищаюсь». И все же я тогда только и думал о том, как бы углубиться в игру Берма, только это меня и занимало, я пытался как можно шире распахнуть свое восприятие, чтобы вместить в него содержание ее игры. Теперь я понимал, что это и было восхищение.

Исполняя роль, Берма не просто являла нам гений Расина — но разве это был гений одного Расина?

Сперва я так и подумал. Но заблуждение мое рассеялось, когда акт из «Федры» окончился и актеры перестали выходить на вызовы; все это время старая актриса, моя соседка, в ярости простояла выпрямившись во весь свой крошечный рост и скрестив руки на груди в знак того, что не присоединяется ко всеобщим аплодисментам, желая, чтобы все обратили внимание на эту демонстрацию, с ее точки зрения вызывающую, но никем не замеченную. Следующая пьеса была новинкой, раньше она показалась бы мне легковесной и случайной, никому не известной и обреченной поэтому на одно-единственное исполнение. Но от нее я не испытывал такого разочарования, как от классической пьесы, когда видишь, как нетленный шедевр, замкнутый в тесноте сцены и длительности одного представления, разыгрывается точно так же, как случайная однодневка. И потом, я догадывался, что каждая тирада это новой пьесы, которая явно нравилась публике, когда-нибудь будет у всех на слуху, даром что в прошлом ее никто знать не знал, и я мысленно осенял ее этой грядущей известностью с помощью усилия, обратного тому, как, бывает, воображаешь себе шедевр в момент его трепетного явления на свет, когда никто еще не слыхал его названия и кажется, он никогда не будет красоваться в одном ряду с другими творениями автора, озаренный теми же лучами. А эта роль окажется в списке самых прекрасных ролей актрисы, рядом с Федрой. Пожалуй, сама по себе эта роль не блистала литературными красотами, но Берма была в ней так же великолепна, как в роли Федры. И тогда я понял, что для актрисы произведение писателя — не более чем нейтральный материал, из которого она творит свой актерский шедевр; так Эльстир, великий художник, с которым я познакомился в Бальбеке, нашел сюжеты для двух равно замечательных картин в заурядном школьном здании и в соборе, который и сам по себе был шедевром. И как художник растворял дом, повозку, людей в великолепном потоке света, который смешивал их в одно, так Берма расстилала огромные полотнища ужаса или нежности поверх слов, тоже расплавленных, приглаженных или вздыбленных, — а у посредственной артистки все эти слова вылетали бы по отдельности. Причем каждое слово у Берма интонировалось по-своему, а декламация не разрушала стиха. А ведь это уже первый элемент упорядоченной сложности и красоты: когда мы слышим рифму, то есть нечто одновременно и похожее на предшествующую рифму, и совсем другое, причем эта новая рифма продиктована предыдущей, но варьирует ее, вводит новое понятие, — мы чувствуем, как накладываются друг на друга две системы: мысль и метрика. Берма к тому же объединяла слова, стихи и целые «тирады» в более пространные пассажи, и было сущим удовольствием наблюдать, как один такой пассаж замирает, пресекается, сходит на нет, прежде чем начнется другой; так поэт наслаждается тем, что придерживает на рифме слово, которое вот-вот сорвется с губ, а композитор перемешивает слова либретто, подчиняя их единому ритму, который противоречит им и подчиняет их себе. Так Берма искусно встраивала и в текст современного драматурга, и в стихи Расина мощные образы горя, благородства, страсти; это были ее собственные шедевры, по которым ее можно было узнать, как узнают художника в портретах, которые он пишет с разных людей.

Мне уже не хотелось, как когда-то, чтобы Берма застыла в той или другой позе, или чтобы задержалась игра красок, озарившая ее на краткий миг, когда она оказалась в луче света, и тут же померкшая, или чтобы актриса повторила один и тот же стих сто раз подряд. Я понимал теперь: то, чего я когда-то так требовательно желал, противоречило воле поэта, актрисы, великого художника-декоратора, режиссера; это летучее очарование стиха, эти зыбкие, постоянно преображающиеся жесты, эти сменяющие друг друга картины, — все это был мимолетный итог, скоропреходящая цель, недолговечный шедевр, к которому стремилось театральное искусство; желая остановить это мгновенье, слишком пристальный взгляд влюбленного зрителя все разрушал. Мне даже не хотелось поскорее прийти опять послушать Берма; я был доволен тем, что есть; раньше, чтобы не разочароваться в предмете моего поклонения, в Жильберте или Берма, я слишком уж перед ними преклонялся: я словно требовал наперед у завтрашнего впечатления ту радость, в которой мне отказало вчерашнее. Я не пытался вникнуть в эту мою радость — а ведь тогда бы она, пожалуй, могла принести мне больше пользы; я просто говорил себе, как когда-то мои соученики по коллежу: «Решительно, Берма у меня на первом месте», смутно догадываясь, что, закрепив за нею первое место и показав, что она нравится мне больше других актрис, я не вполне точно описываю ее гениальность, хотя, конечно, на душе становится легче.

Когда началась вторая пьеса, я смотрел в ту сторону, где была ложа принцессы Германтской. Принцесса как раз повернула голову движением, намечавшим восхитительную линию, которую я мысленно продолжил в пространстве, и посмотрела в глубину ложи; гости встали на ноги и обернулись туда же, выстроившись двумя шпалерами, а между ними прошествовала кузина принцессы, герцогиня Германтская, только что вошедшая в ложу с величественной самоуверенностью богини, но в то же время с необыкновенной кротостью, благодаря которой само ее опоздание и то, что, явившись посреди представления, она заставила всех встать с мест, искусно добавляло окутывавшему ее белому муслину оттенок наивности, застенчивости и смущения, смягчавших ее победоносную улыбку; она подошла к кузине, присела в глубоком реверансе перед белокурым молодым человеком в первом ряду и, обернувшись к священным морским чудовищам, плававшим в глубине пещеры, к божествам Жокей-клуба, в том числе к г-ну де Паланси, на чьем месте мне особенно хотелось оказаться, раскланялась с ними непринужденно, как со старыми друзьями, словно намекая на тесные отношения изо дня в день на протяжении последних пятнадцати лет. Я чувствовал присутствие тайны, но не мог разгадать загадку этого ласкового взгляда, которым она одаряла друзей; он полыхал синевой, пока герцогиня протягивала руку то тем, то этим, и если бы я в силах был разложить его с помощью призмы и проанализировать обнаруженное скопление кристаллов, мне бы удалось, быть может, разглядеть самую суть незнакомой жизни, мерцавшей в них в этот миг. Следом за женой шел герцог Германтский, сверкая моноклем, зубами, ослепительной белизной плиссированной манишки, от которых, чтобы не затмевать их сияние, чуть отставали его брови, губы, фрак; он держался очень прямо и, не повернув головы, опускал простертую руку на плечи низших божеств, уступавших ему дорогу, отчего они, покорствуя его властному жесту, опускались на свои места, а затем низко склонился перед белокурым молодым человеком. Герцогиня, по слухам, подсмеивалась над «преувеличениями» своей кузины (причем словцо, которое она считала истинно французским и совершенно невинным, мигом обретало в ее устах германскую поэтичность и восторженность); она словно угадала, что в этот вечер принцесса будет в одном из туалетов, которые сама она называла «маскарадными», и решила дать ей урок хорошего вкуса. Вместо великолепных и мягких перьев, венчавших голову принцессы и спускавшихся до самой шеи, вместо сетки, усеянной раковинками и жемчугами, волосы герцогини были украшены простой эгреткой, которая, осеняя ее нос с горбинкой и глаза навыкате, напоминала птичий хохолок. Ее шею и плечи омывал белоснежный поток муслина, над которым бился веер из лебяжьих перьев, но корсаж платья был отделан лишь металлическими блестками в форме стрелок и бусинок да бриллиантами, а само платье облегало ее тело с истинно британской пунктуальностью. Наряды были совершенно разные, но когда принцесса уступила кузине кресло, в котором сидела до сих пор, обе они повернулись друг к другу — и тут стало ясно, что каждая восхищается тем, как одета другая.

Завтра, быть может, герцогиня Германтская улыбнется, описывая чересчур сложную прическу принцессы, но наверняка подчеркнет, что кузина тем не менее была очаровательна и отменно элегантна; а принцесса, которой, вообще говоря, не по вкусу был холодноватый, строгий, чересчур утонченный стиль кузины, обнаружит, что в этой сдержанности, в этой нелюбви к излишествам есть нечто восхитительно изысканное. И вообще между ними царило согласие, всемирное тяготение, предопределенное воспитанием и сглаживавшее противоречия между их манерой одеваться и даже повадками. Утонченность манер протянула между ними невидимые магнитные линии, и это силовое поле умеряло врожденную экспансивность принцессы, а жесткость герцогини в этом поле смягчалась, наполнялась кротостью и обаянием. Если зрители поднимали глаза к ярусу, они видели там в двух ложах «туалеты», из которых один, якобы сравнимый с нарядом принцессы Германтской, как казалось баронессе де Мариенваль, придавал этой даме налет чудаковатости, самодовольства и дурного воспитания, а другой, свидетельствуя об упорном стремлении любой ценой напоминать наряд и шарм герцогини Германтской, лишь превращал госпожу де Камбремер в провинциальную пансионерку, прямую, будто через нее продернута проволока, сухопарую и угловатую, с каким-то похоронным плюмажем, вертикально торчавшим в волосах; точно так же в пьесе, которую сейчас играли на сцене, довольно было роль Берма, которая была по силам только ей одной, поручить любой другой исполнительнице, чтобы оценить ту особую поэзию, что исходила от великой актрисы. Возможно, г-же де Камбремер нечего было делать в зале, где в ложах (даже самых верхних, снизу напоминавших пузатые корзины, которые плотно заполнили человеческими цветами и подвесили к аркам свода на алых ремнях бархатных переборок) были подобраны одна к одной только самые блистательные дамы нынешнего сезона; эту эфемерную панораму вскоре предстояло видоизменить смертям, скандалам, болезням, ссорам, но теперь она, завороженная вниманием, жарой, головокружением, пылью, элегантностью и скукой, замерла на миг в этом вечном и трагическом пространстве бессознательного ожидания и безмятежного оцепенения, которое потом вспоминается как затишье перед взрывом бомбы или началом пожара.

Причина, по которой г-жа де Камбремер находилась в зале, заключалась в том, что принцесса Пармская, подобно большинству высочеств чуждая снобизму, но зато снедаемая гордыней и страстью к благотворительности, соперничавшей в ней с любовью к тому, что она считала искусством, абонировала в зале несколько лож для женщин, которые, как г-жа де Камбремер, не принадлежали к высшей аристократии, но были связаны с ней разными человеколюбивыми начинаниями. Г-жа де Камбремер не сводила глаз с герцогини и принцессы Германтских, что было ей совсем нетрудно, ведь она была с ними, в сущности, незнакома, и никто бы не подумал, что она набивается на приветствие. А между тем вот уже десять лет с неиссякающим терпением она стремилась к цели, состоявшей в том, чтобы ее принимали у этих двух великосветских дам. Она рассчитала, что через пять лет должна этого добиться. Но она опасалась не дожить до этого дня, потому что ее настигла беспощадная болезнь, причем она, претендуя на медицинские познания, считала, что знает, насколько ее болезнь неизлечима. Но в этот вечер по крайней мере она была счастлива при мысли, что все эти совершенно незнакомые ей дамы увидят рядом с ней человека их круга, молодого маркиза де Босержана, брата г-жи д’Аржанкур; он тоже принадлежал к обоим кругам, и женщины из низшего очень любили показаться в его обществе в присутствии высшего. Он сидел позади г-жи де Камбремер, повернув кресло наискосок, чтобы лорнировать другие ложи. Он знал здесь всех и, с очаровательным изяществом изгибая стройный стан, склонял в приветствии благородную белокурую голову и слегка привставал с кресла, почтительно и вместе с тем непринужденно улыбаясь голубыми глазами и аккуратно вписываясь наискось в угол ложи, напоминая старинный эстамп, изображающий высокородного аристократа, одновременно надменного и услужливого. Он часто соглашался сопровождать г-жу де Камбремер в театр; в зале и на выходе, в вестибюле, он честно оставался при ней среди более блестящих приятельниц, которых поминутно встречал в толпе, но избегал с ними заговаривать, чтобы их не смущать, словно сам он был в неподобающей компании. Если мимо проходила принцесса Германтская, прекрасная и легкая, как Диана, влача за спиной неописуемое манто, и все головы поворачивались к ней, и все взоры ее провожали (а особенно взор г-жи де Камбремер), г-н де Босержан погружался в разговор с соседкой, а на ослепительно-дружескую улыбку принцессы отвечал словно нехотя, через силу, с благовоспитанным и милосердным холодком человека, сознающего, что сейчас его любезность пришлась бы некстати.

Даже если бы г-жа де Камбремер не знала, что ложа бенуара принадлежит принцессе, она бы все равно догадалась, что герцогиня там гостит, по тому, с каким интересом она, в угоду принцессе, вглядывалась в спектакль, разыгрывавшийся на сцене и в зале. Но одновременно с центростремительной силой на герцогиню воздействовала и центробежная, вызванная тою же любезностью; под влиянием этой силы герцогиня опять и опять обращала внимание на свой собственный туалет, свою эгретку, свое колье, свой корсаж, а также на туалет принцессы; она словно провозглашала себя подданной своей кузины, ее рабыней, которая и пришла-то сюда лишь затем, чтобы ее повидать, и готова по первому слову хозяйки ложи следовать за ней куда угодно, а на остальную публику смотрит лишь как на сборище странных чужаков, даром что среди них было немало друзей, в чьих ложах она гостила раньше, оказывая им целую неделю точно такие же знаки исключительной и относительно безраздельной преданности. Г-жу де Камбремер удивило, что герцогиня Германтская в тот вечер была в театре. Она знала, что та надолго уехала в замок Германт, и думала, что она еще там. Но ей рассказывали, что, когда в Париже давали интересующий герцогиню спектакль, та, попив чаю с охотниками, сразу велела закладывать лошадей и на закате мчалась галопом через сумеречный лес, потом по дороге, садилась в Комбре на поезд и вечером оказывалась в Париже. «Может быть, она нарочно приехала из замка Германт, чтобы послушать Берма», — в восхищении думала г-жа де Камбремер. Она припоминала, как Сванн сказал однажды на том двусмысленном жаргоне, который роднил его с г-ном де Шарлюсом: «Герцогиня — одна из благороднейших дам в Париже, она принадлежит к самой избранной, самой изысканной элите». Мне, возводившему жизнь и образ мыслей обеих кузин (но только не внешность — ведь я их уже видел) к Баварскому королевскому дому, к герцогам Германтским и Конде, их соображения о «Федре» были бы интереснее, чем суждение величайшего критика на свете. Потому что в его суждении я бы обнаружил только ум — пускай превосходящий мой собственный, но, в сущности, тот же ум. А то, что думали герцогиня и принцесса Германтские, обогатило бы меня драгоценным материалом, приоткрывающим для меня природу этих двух поэтических созданий; я, опираясь на их имена, воображал себе, о чем они думают, наделял их мысли непостижимым очарованием и, одержимый лихорадочной ностальгией, жаждал, чтобы их мнение о «Федре» вернуло мне прелесть летних вечеров, когда я ходил гулять в сторону замка Германт.

Г-жа де Камбремер пыталась понять, что же такого особенного в туалетах обеих кузин. А я не сомневался, что никто, кроме них, не может так одеваться, и не только по той же причине, по какой ливреи с красным воротником или голубыми отворотами принадлежали некогда исключительно Германтам и Конде, а скорее потому что они были как птицы, для которых перья — не просто украшение, а продолжение их тел. Наряды этих двух женщин представлялись мне то снежным, то лучезарным воплощением их внутренней жизни; и мне казалось, что точно так же, как движения принцессы Германтской, несомненно исполненные скрытого смысла, так и перья, ниспадавшие со лба принцессы, и ослепительный, усыпанный блестками корсаж ее кузины что-то означают, что это неповторимые знаки, которыми каждая из них отмечена, — и мне хотелось проникнуть в их значение: от одной из них была неотделима райская птица, как павлин от Юноны; а расшитый блестками корсаж другой не посмела бы надеть никакая другая женщина, все равно как сверкающую, бахромчатую эгиду Минервы. И когда я смотрел на эту ложу, то гораздо сильнее, чем при взгляде на театральный потолок, расписанный холодными аллегориями, меня охватывало чувство, будто обычные облака чудесным образом расступились и в зазоре между ними мне приоткрылось собрание богов, которые под сенью алого шатра, в сияющем просвете между двумя небесными столпами смотрят человеческий спектакль. Я созерцал этот мимолетный апофеоз со смешанным чувством: на душе у меня было спокойно, и в то же время я сознавал, что бессмертным до меня нет дела; правда, однажды герцогиня видела меня рядом со своим мужем, но наверняка не запомнила, и я не страдал, наблюдая, как со своего места в ложе бенуара она смотрит на публику в партере, на эти безымянные и собирательные звездчатые кораллы, потому что, к счастью, чувствовал, что и сам растворился в них, как вдруг, вероятно в силу закона преломления, я — едва различимое простейшее, лишенное индивидуальности, — оказался на пути безмятежного излучения двух голубых глаз и увидел, как в них промелькнула искра узнавания: из богини герцогиня превратилась в женщину и, показавшись мне в тот же миг в тысячу раз прекрасней, подняла затянутую в белую перчатку руку, лежавшую на барьере ложи, и дружески мне помахала; тут же мой взгляд скрестился с непроизвольным жарким огнем, полыхнувшим из глаз принцессы, когда она просто глянула, любопытствуя, с кем это поздоровалась кузина, а та, узнав меня, обрушила на меня блистательный небесный ливень своей улыбки.

Отныне каждое утро задолго до того, как герцогиня выходила из дому, я долго шел кружным путем, чтобы занять место на углу улицы, по которой она обычно шла, и когда мне казалось, что миг ее появления близок, я с рассеянным видом шагал навстречу, глядя в другую сторону, и, только поравнявшись с ней, смотрел на нее с таким видом, словно никак не ожидал ее увидеть. Первые дни, чтобы как-нибудь ее не пропустить, я ждал возле дома. И всякий раз, едва распахивались ворота (пропуская стольких людей, но только не ее), их сотрясение отдавалось у меня в сердце дрожью, которая долго потом не хотела уняться. И никакой неведомый и фанатичный поклонник великой актрисы, томимый ожиданием перед входом для артистов, никакая толпа ненавистников или обожателей, собравшаяся, чтобы выплеснуть злобу на осужденного или осыпать почестями великого человека, который должен скоро проследовать этой дорогой, не волновались так при малейшем звуке, доносящемся из театра, тюрьмы или дворца, как волновался я, поджидая выхода этой высокородной дамы, которая шествовала, скромно одетая, и умела ступать так изящно (но совсем по-другому, чем входя в салон или в театральную ложу), что для меня в целом мире не оставалось никого, кроме нее, а утренняя прогулка превращалась у нее в настоящую поэму элегантности, в самое утонченное украшение, в самый редкостный цветок, распустившийся ясным днем. Но через три дня, опасаясь, что швейцар обратит внимание на мой маневр, я стал уходить гораздо дальше и подкарауливать герцогиню где-нибудь по дороге, там, где она обычно шла. До того вечера в театре я в хорошую погоду часто отправлялся перед обедом на короткую прогулку; в дождь, дождавшись первого же просвета, тоже выходил на минутку, ступал на еще мокрый тротуар, превратившийся под солнечным светом в золотой лак, и тут в апофеозе перекрестка, сверкавшего под бронзовым, пронизанным лучами туманом, я вдруг замечал какую-нибудь пансионерку в сопровождении учительницы или молочницу с белоснежными рукавами и замирал, прижимая руку к сердцу, так и летевшему навстречу чужой жизни; я пытался вспомнить, на какой улице, в какую минуту, за какой дверью безвозвратно исчезла девочка, за которой я иногда шел следом. К счастью, мимолетность этих образов, которые я лелеял, обещая себе, что постараюсь увидеть их снова, мешала им как следует укорениться в моих воспоминаниях. Но не беда: мне не так обидно было болеть, не так обидно сознавать, что мне всё не хватает силы духа, чтобы приняться за работу, начать книгу, земля представлялась мне приятнее, жизнь интереснее, с тех пор как я обнаружил, что на парижских улицах, точь-в-точь как на бальбекских, расцветают неведомые красавицы, которых я так часто пытался выманить из рощ в Мезеглизе, и каждая вызывала во мне сладострастное томление, которое лишь она одна могла утолить.

Вернувшись из Оперы, наутро я добавил к образам, которые мечтал вновь увидать в последние дни, образ герцогини Германтской — высокой, с легкими белокурыми волосами, уложенными в сложную прическу, с обещанием нежности в улыбке, которую она послала мне из ложи своей кузины. Я собирался идти той дорогой, которую, по словам Франсуазы, облюбовала герцогиня, а заодно к концу занятий и урока катехизиса поспеть к школе, чтобы вновь увидеть двух девушек, встреченных позавчера. Но то и дело мне представлялась блистательная улыбка герцогини, от которой веяло на меня такой лаской. И, сам толком не понимая, чем занимаюсь, я отваживался соотнести все это (так женщина прикладывает к платью драгоценные пуговицы, полученные в подарок, чтобы видеть, как они будут смотреться) с усвоенными когда-то романтическими понятиями (например, понятием о том, что меня может полюбить женщина, что мы можем жить с ней общей жизнью), которые вырвались на свободу благодаря холодности Альбертины, преждевременному отъезду Жизели, а до того — добровольной и слишком затянувшейся разлуке с Жильбертой; и тут же я сопрягал с этими понятиями образы то одной, то другой встреченной девушки, а потом сразу пытался приспособить к ним воспоминание о герцогине. По сравнению с этими понятиями воспоминание о ней было не бог весть что, так, маленькая звездочка в конце длинного хвоста пылающей кометы; вдобавок сами понятия были мне хорошо известны задолго до знакомства с герцогиней Германтской, а вот воспоминание, напротив, было несколько зыбким, порой от меня ускользало; понадобилось немало часов, чтобы это смутно витающее во мне наравне с образами других привлекательных женщин воспоминание постепенно превратилось в единственную и окончательную, исключительную по отношению к любому другому женскому образу ассоциацию с романтическими понятиями, усвоенными мной задолго до него; за те несколько часов, пока оно сохранялось у меня в голове ярче всего, мне следовало бы догадаться, додуматься, что это, собственно, такое; но я тогда не знал, каким важным оно станет для меня; оно просто было сладостным, как первое свидание с герцогиней Германтской у меня в душе, и только этот первый набросок и был похож на оригинал, только он был срисован с натуры, только на нем герцогиня Германтская была настоящая; только в те несколько часов, пока я хранил это воспоминание, не слишком им дорожа, оно и было чарующим, потому что тогда к нему все время свободно, неторопливо, неустанно, без малейшего принуждения, без малейшей тревоги обращались мои понятия о любви; позже, по мере того как эти понятия все больше его укрепляли, оно с их помощью набрало силу, но стало еще более зыбким; вскоре я уже не мог его вернуть; и в мечтах я, конечно, совершенно его искажал, потому что всякий раз, когда я видел герцогиню Германтскую, я ощущал, причем всякий раз по-другому, этот зазор между тем, что я воображал, и тем, что видел. Я, конечно, по-прежнему, как только герцогиня показывалась в конце улицы, замечал ее высокий рост, лицо, озаренное ясным взглядом, легкие волосы — все то, ради чего приходил; но зато спустя несколько секунд, когда, сперва отвернувшись, чтобы она не догадалась, что я пришел нарочно ради встречи с ней, а потом, поравнявшись с ней, я поднимал на нее взгляд, мне представало хмурое лицо, усеянное красными точками, не то от холодного воздуха, не то от кожного раздражения; на мое неизменное приветствие она отвечала холодным кивком, в котором не было ни следа той сердечности, что на представлении «Федры», а наоборот, мой поклон словно удивлял и раздражал ее. Тем временем образы двух девушек вели у меня в сердце неравную борьбу с образом герцогини за мою влюбленность, и все-таки через несколько дней именно память о герцогине стала всплывать чаще всего словно сама по себе, а ее соперницы поблекли; в конце концов я, в сущности по собственной воле, по своему выбору и для своего удовольствия, перенес на нее все свои любовные мысли. Я уже не думал ни о девушках, изучающих катехизис, ни о давешней молочнице, а между тем у меня исчезла всякая надежда найти на улице то, за чем я туда ходил, — нежность, которую посулила улыбка в театре, силуэт, ясное лицо, белокурые волосы; вблизи все это оказалось совсем не так. Теперь я даже не мог сказать, как выглядит герцогиня Германтская, по каким приметам я ее узнаю: общий облик оставался неизменным, но лицо что ни день менялось, так же как шляпа и платье.

Почему в какой-нибудь день я по охватившей меня счастливой дрожи понимал, что не зря вышел из дому и повстречаюсь с герцогиней, когда видел издали, что ко мне приближается под сиреневой шляпкой кроткое и гладкое лицо, чье очарование симметрично распределено вокруг двух синих глаз, а линия носа словно расплывается? Почему я испытывал такое же волнение, так же притворялся равнодушным, так же рассеянно отводил взгляд, как накануне, когда на боковой улице возникали под шапочкой цвета морской волны видимые в профиль нос, похожий на птичий клюв, и румяная щека, перечеркнутая пронзительным глазом, словно у какой-нибудь египетской богини? А однажды это оказалась не женщина с птичьим клювом, а точь-в-точь настоящая птица: платье герцогини скрывалось под мехами, и даже шапочка была меховая, так что платья было совсем не видно и казалось, что сама она от природы покрыта шерсткой, как какой-нибудь гриф, обросший толстыми, густыми, взъерошенными и мягкими перьями, напоминающими мех. Посреди всего этого природного оперения виднелась маленькая головка, а на ней изгибался клювик и таращились пронзительные синие глаза навыкате. В такой-то день я часами ходил взад и вперед по улице, не замечая герцогини, как вдруг в глубине лавочки, торгующей молоком, притаившейся в этом аристократически-простонародном квартале между двумя особняками, мне виделось размытое и незнакомое лицо элегантной дамы, рассматривавшей творожные сырки, и прежде чем я успевал ее рассмотреть, меня, словно молния, которую замечаешь прежде чем охватишь всю картину целиком, настигал взгляд герцогини; в другой раз, так ее и не встретив, я слышал, как бьет полдень, и, понимая, что ждать больше не имеет смысла, понуро брел к дому; приуныв, я невидящим взглядом провожал какую-то карету, как вдруг понимал, что дама в карете, чьи бледные, безвольные или, наоборот, напряженные и полные жизни черты под круглой шляпой, увенчанной высокой эгреткой, складываются в лицо незнакомки, которую я, казалось, не узнавал, кивнула не кому-нибудь, а мне, и что эта дама не кто иная, как герцогиня Германтская, причем она со мной поздоровалась, а я ей даже не ответил. А иногда я сталкивался с ней у входа в дом, перед ложей швейцара, чьи испытующие взгляды были мне ненавистны; он рассыпался перед ней в приветствиях, а заодно, по-видимому, ябедничал. И вся прислуга Германтов с трепетом следила за их диалогом, прячась за шторами, хотя ничего не могла расслышать, а в результате кто-нибудь из слуг, на которого сплетник-швейцар «донес», лишался выходного. Передо мной являлись одно за другим разные лица герцогини Германтской, занимавшие то большее, то меньшее пространство в общем ее облике, но любовь моя не была прикована к какой-то одной части ее плоти или наряда, сменявших друг друга день ото дня; она могла почти полностью преображать их и обновлять, но волнение мое оставалось неизменным, потому что я видел: и новая пелеринка, и незнакомая щека принадлежат все той же герцогине Германтской. Я любил ту невидимку, что приводила все это в движение; меня печалила ее враждебность, меня завораживало ее приближение, мне хотелось проникнуть в ее жизнь и разогнать ее друзей. Все равно, с голубым перышком или с алым румянцем, — все, что она делала, оставалось для меня важнее всего.

Сам бы я наверно не догадался, что надоедаю герцогине этими ежедневными встречами, но я косвенным образом понял это по замкнутому, неодобрительному и жалостливому выражению на лице Франсуазы, помогавшей мне одеваться для утренних прогулок. Как только я просил, чтобы она принесла мой костюм, в ее изможденных, усохших чертах явственно проступал дух противоречия. Я даже не пытался завоевать доверие Франсуазы: я чувствовал, что это невозможно. Каким-то образом, я никогда не мог понять каким, она всегда знала наперед обо всех неприятностях, которые могли произойти с родителями и со мной. Возможно, в этом не было ничего сверхъестественного, просто информация поступала к ней особыми, лишь ей доступными путями; так дикие племена узнают новости за несколько дней до того, как почта доставит их европейцам-колонистам, но получили они их не с помощью телепатии, а благодаря огням на холмах, которые зажигают туземцы. Так, что касается моих прогулок, может быть, слуги герцогини Германтской слышали, как она жалуется, что ей надоело вечно на меня натыкаться, и пересказали это Франсуазе. В сущности, если бы родители приставили ко мне другую прислугу вместо Франсуазы, я бы на этом ничего не выиграл. В каком-то смысле во Франсуазе было меньше от служанки, чем во всех остальных. Она и чувствовала по-другому, бывала то доброй и милосердной, то жестокой и высокомерной, хитрой, но ограниченной, кожа у нее была белая, а руки красные: она была настоящей деревенской барышней, чьи родители сперва «жили припеваючи», а потом разорились и пришлось их дочке поступить в услужение. Ее присутствие в нашем доме было все равно что деревенский воздух и жизненный уклад на ферме пятидесятилетней давности, которые перенеслись к нам как-то вспять, словно загородная жизнь к путешественнику. Как витрина в провинциальном музее, украшенная своеобразными изделиями, какие кое-где доныне шьют и отделывают по краям тесьмой крестьянки, наша парижская квартира украшалась речами Франсуазы, которые были подсказаны ей чутьем к преданию, вынесенному из родных мест, и опирались на древнейшие правила. Она умела, будто цветной ниткой, наметить словами и вишни, и птиц своего детства, и кровать, на которой умерла ее матушка, — эта кровать стояла у нее перед глазами. Но несмотря на все это, как только она переехала в Париж и поступила к нам на службу, она стала разделять идеи и произвольные суждения слуг с других этажей (впрочем, на ее месте это делал бы кто угодно) и вознаграждала себя за почтение, которое обязана была к нам питать, пересказывая нам, какие дерзости говорит своей хозяйке кухарка с пятого этажа, причем с таким удовольствием, что мы впервые начинали испытывать что-то вроде солидарности с несносной соседкой с пятого этажа и, пожалуй, впервые чувствовали, что мы все-таки господа. Наверное, эти перемены в характере Франсуазы были неизбежны. Иное существованье столь выбивается из общепринятых норм, что неизбежно порождает какие-нибудь пороки: это относится к жизни короля в Версале, окруженного придворными, или к не менее странной жизни фараона, или дожа, или королевских придворных, чья жизнь еще причудливее королевской. Существованье слуг отличается еще более чудовищной странностью, и мы не замечаем этого только по привычке. Но даже если бы я отказался от Франсуазы, я был обречен постоянно иметь дело с одной и той же прислугой и терпеть от нее мелкие несообразности. Позже место Франсуазы занимали самые разные люди, но все они уже обладали общими недостатками, присущими слугам, да еще и рядом со мной быстро обрастали новыми. Каждый выпад предполагает определенный ответный удар; вот так, чтобы шероховатости моего характера не задевали их, они вырабатывали в своем собственном характере углубление, точно соответствующее торчащему выступу в моем, зато там, где у меня оказывался прорыв в обороне, они выдвигали свою позицию вперед. Сам я не сознавал своих слабых мест, как не сознавал и бросков вперед, которые были возможны именно потому, что противная сторона в этом месте сдавала позиции. Но по мере того, как мои слуги портились, они открывали мне глаза на мои слабости. По тем недостаткам, которыми они неизменно обрастали, я узнавал собственные недостатки, врожденные и неизменные; их характеры служили мне чем-то вроде негатива моего собственного. Когда-то мы с мамой очень потешались над г-жой Сазра, говорившей о слугах: «это племя, эта порода». Но должен сказать, что я потому и не собирался менять Франсуазу на кого-нибудь другого, что другой все равно неизбежно принадлежал бы к племени слуг вообще и к породе моих слуг в частности.

Возвращаясь к Франсуазе, ни разу в жизни не пришлось мне испытать унижение без того, чтобы заранее не прочесть на лице Франсуазы заготовленного впрок сочувствия; а если ее жалость бесила меня и я пытался, наоборот, напустить на себя победительный вид, мое притворство неуклонно разбивалось о ее почтительное недоверие и сознание собственной непогрешимости. Она всегда знала правду, хотя и помалкивала о ней, а только делала губами такое движение, будто дожевывает кусок. Она помалкивала, во всяком случае долгое время я так думал, потому что в те времена еще воображал, что правду передают с помощью слов. Слова, которые я слышал, надежно внедряли свое незыблемое значение в мой чуткий мозг, и я даже мысли не допускал, что кто-нибудь может мне сказать, что он меня любит, а на самом деле он меня не любит, и в этом я не уступал той же Франсуазе, которая без малейшего сомнения читала в газете, что один священник или просто какой-то господин в ответ на требование, отправленное по почте, пришлет нам бесплатно лекарство от всех болезней или совет, как в сто раз умножить наш доход. (Зато когда наш врач давал ей простейшую мазь от насморка, она, столь бесчувственная к самым ужасным страданиям, стенала, что ей пришлось втянуть в себя страшную гадость, уверяла, что у нее изнутри весь нос горит и что никаких нет сил терпеть.) Но Франсуаза первая показала мне на примере (хотя я понял это лишь много времени спустя, когда получил новые и мучительные тому доказательства, как будет видно из последних томов этой книги, причем получил их от существа, которое было мне намного дороже), что правда узнается не из того, что нам говорят, и, быть может, чтобы ее узнать, не нужно ждать слов и даже не нужно, в сущности, их понимать: правда проявляется в мельчайших внешних признаках, а то и в каких-то невидимых глазу явлениях, которые в мире характеров подобны атмосферным изменениям в мире природы. Я бы, пожалуй, мог об этом догадаться, ведь мне и самому в то время часто доводилось произносить слова, в которых не было ни капли правды, о чем невольно свидетельствовало множество моих движений и поступков (и Франсуаза прекрасно умела их истолковать); я бы, пожалуй, мог об этом догадаться, но ведь я тогда и сам не знал, что время от времени лгу и мошенничаю. Причем ложь и мошенничество рождались у меня, как у всех прочих, мгновенно и непроизвольно, чтобы защитить нечто для меня важное и нужное, поэтому мой ум, устремленный к высокому идеалу, не мешал моему характеру творить исподтишка эти срочные и жалкие делишки и не удостаивал их внимания. Когда вечерами Франсуаза ласково спрашивала разрешения посидеть у меня в комнате, ее лицо казалось мне прозрачным, я видел ее искренность и доброту. Но Жюпьен, не гнушавшийся сплетнями, о чем я тогда не подозревал, передавал мне позже, что она говорила, будто я полное ничтожество, негодяй и всегда рад ей напакостить. Эти слова Жюпьена сразу же развернули перед моими глазами новый снимок с наших с Франсуазой отношений, выполненный в незнакомых мне тонах, совсем непохожий на тот, ясный и четкий, которым я так часто любовался и на котором Франсуаза меня обожала и не упускала случая похвалить; и я понял, что не только мир физических явлений выглядит по-разному, смотря по тому, как мы его видим, но, вероятно, любая реальность отличается от того, что мы, как нам представляется, наблюдаем непосредственно: деревья, солнце и небо оказались бы совсем не такими, как мы их видим, если бы у тех, кто на них смотрит, глаза были устроены по-другому или если бы эти существа воспринимали все не глазами, а другими органами, которые представляли бы им деревья, небо и солнце не зрительными образами, а как-нибудь иначе. Как бы то ни было, благодаря Жюпьену передо мной разверзся просвет, сквозь который я увидел реальный мир, и это меня потрясло. А ведь речь шла всего-навсего о Франсуазе, о которой я не так уж беспокоился. Но разве и во всех отношениях между людьми не то же самое? И до какого отчаяния я могу дойти, если то же происходит и в любви? Но этот секрет ждал меня в будущем. Сейчас речь шла еще только о Франсуазе. Искренне ли она верила в то, что говорила Жюпьену? Или просто хотела поссорить меня с Жюпьеном, может быть, для того, чтобы дочку Жюпьена не взяли на ее место? Так или иначе, я понял, что невозможно прямо и непосредственно убедиться в том, что Франсуаза меня любит или терпеть не может. И она первая заронила во мне мысль о том, что человек не предстает нам в ясном и неизменном виде, как я считал раньше, со всеми его достоинствами, недостатками, планами, намерениями по отношению к нам (как сад со всеми его клумбами, когда мы смотрим на него сквозь ограду); человек — это тень, в которую мы не в силах проникнуть, которую невозможно изучить непосредственно; мы создаем себе на его счет разные верования с помощью его слов и даже поступков, но и те и другие дают нам неполные, да к тому же и противоречивые сведения; это тень, сквозь которую, как мы воображаем, поочередно и все так же правдоподобно сверкает то ненависть, то любовь.

Я в самом деле любил герцогиню Германтскую. Величайшим счастьем, о котором я мог молить Бога, было бы для меня, чтобы он обрушил на нее все мыслимые бедствия, чтобы она лишилась крова, чтобы все от нее отвернулись и чтобы она, разоренная, обесчещенная, утратившая все привилегии, разделявшие нас с ней, пришла ко мне просить убежища. Я воображал, как это будет. Подчас вечерами из-за каких-нибудь перепадов в погоде или в моем здоровье перед моим мысленным взором разворачивался забытый свиток, на котором были записаны впечатления из прошлого, но вместо того чтобы воспользоваться рождавшимися во мне новыми силами, вместо того чтобы с их помощью расшифровать собственные мысли, обычно от меня ускользавшие, вместо того чтобы взяться наконец за дело, я принимался говорить вслух сам с собой, возбужденно думал о чем-то внешнем, и все это выливалось в ненужные речи и движения, в сущий приключенческий роман, бесплодный, фальшивый, где впавшая в нищету герцогиня молила меня о помощи, а я по воле обстоятельств был уже, наоборот, богатым и могущественным. Так я часами выдумывал обстоятельства, произносил фразы, которые скажу герцогине, принимая ее под своим кровом, и все оставалось по-прежнему; увы, в реальной жизни моя избранница соединяла в себе, пожалуй, все мыслимые преимущества, а потому я никак не мог надеяться, что сумею ее чем-нибудь пленить; она была богата, как первые богачи, да к тому же еще и знатна, не говоря уж о ее женском обаянии, благодаря которому она была законодательницей мод и царила надо всеми.

Я чувствовал: ей не нравится, что я каждое утро попадаюсь ей навстречу, но даже если бы у меня хватило духу два-три дня удержаться и, жертвуя собой, остаться дома, она, скорее всего, не заметила бы моего отсутствия или приписала его какой-нибудь помехе, от меня не зависящей. А я на самом деле никак не мог перестать попадаться у нее на пути, разве что исхитриться и подстроить самому себе какое-нибудь препятствие, несовместимое с выходом из дому, ведь сильнее страха ей не угодить была во мне непрестанная потребность встречаться с ней, на миг завладеть ее вниманием, не пропустить ее приветственного кивка. Мне бы следовало на некоторое время уехать, но духу не хватало. Иногда я об этом подумывал. Тогда я говорил Франсуазе собрать мои чемоданы, а потом сразу просил их распаковать. Но нас всех искушает бес передразнивания, да к тому же мы боимся прослыть старомодными, а потому отметаем самые надежные и естественные формы самовыражения; и вот, заимствуя словцо из лексикона племянницы, Франсуаза говорила, что я псих. Она этого не любила, обычно она говорила, что я «в сомнениях», потому что, когда ей не приходила охота соперничать с молодежью, она предпочитала язык Сен-Симона[26]. Правда, еще меньше она любила, когда я разговаривал как хозяин. Она знала, что такое поведение мне не свойственно и не подобает; она выражала это по-своему: «не к лицу вам командовать». У меня достало бы духу уехать из дому только ради того, чтобы приблизиться к герцогине Германтской. И в этом не было ничего невозможного. В самом деле, каждое утро я болтался по улице, одинокий, униженный, удрученный тем, что ни одна мысль, которой я хотел с ней поделиться, никогда до нее не дойдет, и эти прогулки могли продолжаться до бесконечности, нисколько не помогая мне достичь цели, — а ведь я бы мог приблизиться к герцогине Германтской, если бы уехал за много лье от нее к каким-нибудь ее знакомым, весьма взыскательным в выборе друзей, но ко мне относившимся благожелательно, и эти люди могли бы упомянуть ей обо мне и пусть не добиться от нее всего, к чему я стремился, но хотя бы рассказать ей о моих желаниях; пускай бы я вместе с этими людьми просто подумал, не смогут ли они передать ей то-то и то-то, и благодаря им мои одинокие, немые мечты приняли бы новый облик, вылились в слова, поступки — и это бы стало уже шагом вперед, почти исполнением желания. Я беспрестанно грезил о том, как она, воплощение «Германтов», живет своей таинственной жизнью, мечтал проникнуть в эту жизнь, пускай не напрямую, а пользуясь как рычагом каким-нибудь общим знакомым, кому не заказан путь в особняк герцогини и на ее вечера, кто имеет право подолгу беседовать с ней; может быть, обратиться к ней издали было бы полезней, чем каждое утро предаваться созерцанию?

Мне казалось, что я ничем не заслужил ни дружбы Сен-Лу, ни его восхищения, и мне они были безразличны. Внезапно я их оценил: мне захотелось, чтобы он поделился ими с герцогиней Германтской, я готов был его об этом попросить. Влюбленный жаждет поведать любимой женщине обо всех своих скромных преимуществах, — обычно так поступают люди обездоленные и надоедливые. Этим обожателям мучительно сознавать, что их преимущества ей неизвестны, и они утешаются мыслью, что она, наверно, подозревает за ними какие-нибудь неведомые достоинства именно потому, что сами они никогда не попадаются ей на глаза.

Сен-Лу уже давно не приезжал в Париж, не то из-за службы, как он сам говорил, удерживавшей его на месте, не то, скорее, от горя, которое причиняла ему любимая женщина: он уже дважды был на грани разрыва с ней. Он много раз говорил, как было бы хорошо, если бы я приехал к нему в гарнизон, название которого так меня обрадовало на другой день после его отъезда из Бальбека, когда я прочел это название на конверте первого же письма, присланного другом. Гарнизон располагался ближе к Бальбеку, чем можно было подумать судя по пейзажу, в котором не чувствовалось никакой близости к морю; это был один из тех аристократических и военных городков, окруженных просторными полями, где в ясные дни часто стоит вдали какая-то прерывающаяся звонкая дымка; и как тополя высятся изогнутым занавесом, отмечающим излучины невидимой реки, так эта дымка отмечает перемещения полка во время маневров; и сама атмосфера улиц, проспектов, площадей этого городка со временем вобрала в себя непрестанное военно-музыкальное мерцание, так что самый грубый грохот телеги или трамвая постепенно переходил в чуть слышные сигналы горна, бесконечно отдающиеся в ушах, оглушенных тишиной. Городок был так близко от Парижа, что я мог приехать скорым поездом, вернуться домой, увидеть маму, бабушку и лечь спать в собственной постели. К тому времени как я это понял, я был измучен болезненным желанием, и мне не хватило духу решить, что я не возвращаюсь немедленно в Париж и остаюсь здесь; но ни на что другое мне тоже не хватило духу, и я не остановил слугу, который уже понес мой чемодан к фиакру, и сам пошел за ним с пустотой в душе, как положено путешественнику, присматривающему за багажом и не думающему ни о какой бабушке, которая его ждет, и сел как ни в чем не бывало в экипаж, будто знал, чего хочу (хотя на самом деле я вообще уже не думал, чего хочу), и дал кучеру адрес кавалерийской части. Я рассчитывал, что Сен-Лу переночует в эту ночь со мной в гостинице, чтобы мне было не так тоскливо при первом соприкосновении с незнакомым городом. Часовой пошел его искать, а я ждал у дверей казармы, большого здания, похожего на корабль, содрогавшийся от гулкого ноябрьского ветра, откуда то и дело, поскольку было уже шесть часов вечера, выходили на улицу по двое люди, враскачку, словно причалили ненадолго в каком-то экзотическом порту.

Появился Сен-Лу, весь подвижный, как на шарнирах; перед ним порхал его монокль; я не назвался часовому: мне хотелось насладиться радостным удивлением друга.

Внезапно он меня заметил и, покраснев до ушей, воскликнул:

— Нет, какая досада! Я только что заступил на дежурство и всю неделю не выйду за пределы казармы!

И, беспокоясь о том, как я буду ночевать один эту первую ночь, — ведь он лучше всех знал, какие приступы тревоги бывают у меня по вечерам, потому что в Бальбеке часто замечал их и облегчал мне как мог, — он сетовал, умолкал, оборачивался ко мне, улыбался, посылал мне разнообразные взгляды, то напрямую, то через монокль, и во всем этом сквозил намек на чувство, охватившее его при моем появлении, а также другой намек — на нечто важное, чего я по-прежнему не мог себе объяснить, но теперь это стало важно и для меня: это была наша дружба.

— Боже мой, где же вам ночевать? Честно говоря, не могу вам посоветовать ту гостиницу, где мы живем, она по соседству с выставкой, там скоро начнутся праздники и будет твориться полное безумие. Нет, лучше вам выбрать гостиницу «Фландрия», это старинный маленький дворец XVIII века, даже древние шпалеры сохранились. Все смотрится «старинным» и «историческим».

Сен-Лу при каждом удобном случае говорил «смотрится» вместо «выглядит», потому что разговорный язык, как и письменный, время от времени нуждается в этих легких изменениях смысла слов, в более изощренном его выражении. И точно так же как журналисты часто не знают, из какой литературной школы взялись заимствованные ими «красоты», так и Сен-Лу был обязан своим словарем и даже слогом трем разным эстетам, о которых он понятия не имел, но бессознательно усвоил навязанный ими стиль. «К тому же, — заключил он, — эта гостиница вполне приспособлена к вашей слуховой гиперестезии. У вас не будет соседей. Это, конечно, хилое преимущество, завтра может приехать другой постоялец, так что выбирать эту гостиницу по таким ненадежным критериям не стóит. Но я ее вам советую из-за ее убранства. Номера очень славные, мебель вся старинная и удобная, в этом есть что-то надежное». Но я не обладал такой артистической натурой, как Сен-Лу, уютное жилье приносило мне лишь поверхностное удовольствие и не могло успокоить начинавшуюся тревогу, такую же томительную, как когда-то в Комбре, когда мама не приходила сказать мне спокойной ночи, или в день приезда в Бальбек, в комнате со слишком высоким потолком, пропахшей ветиверией. Сен-Лу догадался об этом по моему остановившемуся взгляду.

— Но вам же не до этого симпатичного дворца, милый вы мой, вы совсем побледнели, я-то, скотина, толкую вам тут о шпалерах, а вам на них и посмотреть не захочется. Я знаю комнату, в которую вас поселят, мне лично она кажется веселенькой, но вы с вашей чувствительностью — дело другое. Не думайте, что я не понимаю, я сам этого не испытываю, но представляю себя на вашем месте.

Во дворе какой-то унтер-офицер гонял лошадь, пускал ее вскачь и так увлекся, что не отвечал на приветствия солдат, зато обрушивал на тех, кто оказывался у него на дороге, залпы ругани; он улыбнулся Сен-Лу и, заметив, что тот не один, а с другом, поздоровался. Но в этот момент лошадь, вся в пене, встала на дыбы. Сен-Лу бросился вперед, схватил ее за уздечку, мигом усмирил и вернулся ко мне.

— Да, — сказал он, — уверяю вас, я все понимаю и сам страдаю, когда вам плохо; мне больно думать, — продолжал он, ласково положив мне руку на плечо, — что, если бы я мог побыть с вами, я бы сумел, может быть, поболтать с вами до утра и тем немного утешить вас в печали. Я готов дать вам сколько угодно книжек почитать, но вы же не сможете читать, если вам будет не по себе. И мне никак не удастся найти себе замену: я это делал уже два раза подряд, когда приезжала моя подружка.

И он нахмурился от огорчения, а заодно и от озабоченности, как врач, который пытается подобрать мне лекарство.

— Разведи скорее огонь в моей комнате, — сказал он проходившему мимо солдату. — Ну давай же, пошевеливайся, живей.

Потом снова обернулся ко мне, и монокль вместе с близоруким взглядом вновь напомнили о нашей дружбе.

— Невероятно! Вы здесь, в этой казарме, где я столько о вас думал, просто глазам не верю, мне кажется, что это сон. Ну что, здоровье как будто получше? Сейчас вы мне всё об этом расскажете. Давайте уйдем со двора, поднимемся ко мне, ветер немыслимый, я его даже уже не чувствую, но вы-то не привыкли, как бы вам не замерзнуть. А за работу взялись? Нет? Смешной вы человек! Будь у меня ваши способности, я бы, кажется, писал с утра до вечера. Вам больше нравится сидеть без дела. Какая жалость, что посредственности вроде меня всегда готовы трудиться, а те, кому это дано, не хотят! И я еще даже не спросил вас о том, как поживает ваша бабушка. Я не расстаюсь с ее Прудоном.

В это время по лестнице медленными шагами спустился высокий, красивый, величественный офицер. Сен-Лу приветствовал его и на миг перестал вертеться, покуда его рука взлетала к козырьку кепи. Но он выбросил руку таким энергичным движением, выпрямился так резко, что, как только приветствие завершилось, она упала так стремительно, внезапно изменив положение плеча, ноги и корпуса, что все тело не столько замерло в неподвижности, сколько натянулось, как струна, и это напряжение погасило все жесты, — и предыдущие, и те, что готовились. Между тем офицер, невозмутимый, благожелательный, важный, величавый, словом, полная противоположность Сен-Лу, тоже неторопливо поднес руку к козырьку кепи.

— Мне нужно переговорить с капитаном, — шепнул мне Сен-Лу, — пожалуйста, подождите у меня в комнате, на четвертом этаже, вторая дверь направо, я очень скоро приду.

Он торопливыми шагами (монокль порхал во все стороны впереди) направился прямо к достойному и неспешному капитану, которому как раз подвели коня, и он, прежде чем вскочить в седло, раздавал приказы, сопровождая их прекрасно отработанными благородными жестами, будто заимствованными с батального полотна, — словно воин Второй империи собирался в бой, а ведь он просто уезжал к себе домой, на квартиру, которую снимал в Донсьере[27], причем квартира этого наполеонида, словно по иронии судьбы, была расположена на площади Республики! Я поднялся по лестнице, то и дело рискуя поскользнуться на обитых гвоздями ступеньках, и пошел по коридору, заглядывая по дороге в спальни с голыми стенами, где в два ряда выстроились кровати и воинское снаряжение. Мне показали комнату Сен-Лу. Я немного помедлил перед закрытой дверью, потому что за ней что-то происходило; какой-то предмет передвинули, другой уронили; я чувствовал, что комната не пустует, что там кто-то есть. Но это шумел огонь в камине. Он никак не мог гореть спокойно, он ворочал поленья, причем весьма неуклюже. Я вошел; он как раз покатил одно полено и начал дымить другим. И даже когда он не шевелился, он, как какой-нибудь мужлан, все время производил какие-нибудь звуки; пока я на него смотрел, я слышал, что это трещит огонь, но, будь я по ту сторону стены, я бы решил, что там кто-то сморкается и ходит по комнате. Наконец я сел. Обои либерти и старинные немецкие ткани XVIII века не пропускали в комнату запах, которым было пропитано все здание, грубый, затхлый и с гнильцой, как пеклеванный хлеб. Здесь, в этой очаровательной комнате, мне было бы так хорошо и спокойно пообедать и заснуть. Мне почти казалось, что сам Сен-Лу где-то здесь, потому что на столе лежали книги, с которыми он работал, а рядом фотографии, среди которых я заметил свою и герцогини Германтской, и огонь наконец освоился с камином и, подобно зверю, замершему в страстном, безмолвном и истовом ожидании, только изредка выстреливал угольками, которые тут же крошились на мелкие искры, или языком лизал стенку камина. Я слышал, как тикают часы Сен-Лу, вероятно, они лежали где-то близко. Но тиканье все время перемещалось, потому что самих часов я не видел; мне казалось, что оно звучит позади меня, впереди, справа, слева, а иногда делается тише, словно донеслось издали. Внезапно я обнаружил часы на столе. Теперь я слышал тиканье все время в одном и том же месте, больше оно никуда не девалось. Я воображал, что слышу его в этом месте, но на самом деле я не слышал, а видел, у звуков места не бывает. Правда, мы связываем их с движениями, так что они приносят пользу, предупреждая нас о том, что предметы сдвинулись с мест, и убеждая, что эти перемещения необходимы и естественны. Конечно, бывает иногда, что какой-нибудь больной, которому плотно заткнули уши, не слышит, как огонь копошится, вот как теперь, в камине у Сен-Лу, как кропотливо мастерит головешки и золу, а потом роняет их в свою корзину; он не слышит проходящего трамвая, чья музыка через равные промежутки времени разлетается над главной площадью Донсьера. Он читает себе, и страницы переворачиваются беззвучно, словно их листает Господь Бог. Тяжеловесный шум наполняющейся ванны становится тише, легче и удаляется, как небесный щебет. Когда звук отодвигается от нас, делается тоньше, мы больше уже не чувствуем в нем никакой угрозы для себя; только что мы сходили с ума из-за ударов молотка, которые, казалось, разнесут вдребезги потолок у нас над головой, и вот уже нам нравится ловить те же самые звуки, легкие, ласкающие слух, дальние, как щебет листвы, играющие с зефиром где-то на дороге. А когда мы раскладываем пасьянс на картах, не слыша их, нам кажется, что мы их не перекладывали, что они шевелятся сами собой и, предвосхищая наши желания, затеяли с нами игру. И кстати, можно задуматься вот над чем: не следует ли с Любовью (а заодно с жизнелюбием и любовью к славе, потому что, как говорят, некоторым людям эти чувства известны) вести себя, как тот, кто при шуме не умоляет, чтобы он прекратился, а затыкает себе уши; не лучше ли по его примеру переключить наше внимание и оборонительный инстинкт на себя самих, да и самим замкнуться в себе, облегчить себе задачу, заняться не другим существом, которое мы любим, а собственной способностью страдать из-за этого существа.

Возвращаясь к звуку, можно уплотнить ватные шарики, затыкающие слуховой проход, и они заставят девицу, барабанившую у нас над головой бравурную пьеску, играть пианиссимо; а если шарик пропитать жиром, его деспотии немедля подчинится весь дом, его власть распространится даже на улицу. Пианиссимо уже недостаточно: шарик мгновенно захлопнет крышку рояля и урок музыки прервется; господин, который расхаживал у нас над головой, внезапно замрет на месте; машины и трамваи встанут, словно ожидается приезд главы государства. И наступившая тишина, иногда вместо того чтобы охранять наш сон, даже мешает уснуть. Еще вчера постоянный шум непрестанно докладывал нам обо всем, что происходило на улице и в доме, а потом в конце концов усыплял, как скучная книга; сегодня на поверхности молчания, простершегося над нашим сном, нам таинственно слышится лишь самый сильный грохот, легкий, как вздох, не связанный ни с каким другим звуком, — и так настойчиво требует истолкования, что мы просыпаемся. А уберите на мгновение вату, защищавшую нашу барабанную перепонку, — и внезапно вселенную вновь озарит ослепительно светлый и яркий звук; стремительно вернется домой племя изгнанных шумов, и перед нами словно запоют ангелы-музыканты: это произойдет возрождение голосов. И вот уже пустынные улицы на мгновение заполнились быстрым стрекотом поющих трамваев: они налетают и снова уносятся вдаль. И даже больной у себя в комнате создает пускай не огонь, как Прометей, но все же шум от огня. А делая ватные тампоны то толще, то тоньше, будто нажимаешь по очереди на две педали, регулирующие звуки внешнего мира.

Но бывает, что шумы исчезают не на краткий миг. Тот, кто полностью оглох, не может даже разогреть себе молоко, если не будет внимательно следить, убрав крышку, за белой гиперборейской пеленой, напоминающей снежный буран: этому предупреждению лучше подчиниться и, уподобясь Господу, заставившему расступиться воды, выключить электричество, потому что закипающее молоко уже вспухает судорожным яйцом, приподнимается то с одного боку, то с другого, набухает, вздымает и круглит колеблющиеся покровы, образованные складчатой пенкой, и вот уже один из них взметнулся перламутровой метелью, но если вовремя отключить ток и предотвратить электрическую бурю, пенка закружится и опадет, превратившись в лепестки магнолии. А если больной не успел быстро принять необходимые меры предосторожности, скоро его книги и карманные часы захлестнет молочным приливом, так что лишь верхушки будут виднеться над белой морской гладью, и придется ему звать на подмогу старую служанку, а она, будь он хоть выдающийся политик или великий писатель, скажет ему, что ума у него как у пятилетнего ребенка. А то еще в волшебной спальне, перед закрытой дверью, возникает какой-нибудь человек, которого только что тут не было: это гость, вы не слышали, как он вошел, и изъясняется он исключительно жестами, как в одном из нынешних кукольных театриков, таких желанных тому, кто потерял вкус к звучащему слову. Но ведь потеря одного из пяти чувств прибавляет миру столько же красоты, сколько и приобретение: и теперь наш полностью глухой человек с наслаждением гуляет по земле, превратившейся в эдем до сотворения звука. Самые высокие водопады разворачивают перед его взором свои хрустальные полотнища, спокойные, как море в штиль, как райские ручейки. До того, как он оглох, шум был для него формой восприятия, в которую облекались причины разных движений, поэтому, если предметы перемещаются беззвучно, ему теперь кажется, что они это делают беспричинно; лишенные какого бы то ни было звукового сопровождения, они словно действуют сами по себе, как живые: шевелятся, замирают, вспыхивают по собственной воле. Как доисторические крылатые чудовища, они взлетают сами по себе. В одиноком, без соседей, доме глухого прислуга и так, до того как хозяин полностью оглох, уже вела себя всё более сдержанно, а теперь по молчаливому уговору и вовсе превратилась в собрание немых, словно королевские придворные в феерии. А здание, которое глухой видит из окна, — казарма, церковь, мэрия — оказывается простой декорацией, тоже как на сцене. Если в один прекрасный день это здание обрушится, то поднимется облако пыли, во все стороны полетят обломки, но само здание, в котором материальности даже меньше, чем в театральном дворце, хотя стены у дворца тоньше, рухнет посреди волшебной вселенной так, что падение его тяжелых тесаных камней не замарает кристально чистой тишины ни единым вульгарным звуком.

Тишина в казарменной комнатке, где я очутился, была далеко не такой полной, но тут она прервалась. Открылась дверь, быстрыми шагами вошел Сен-Лу, роняя из рук монокль.

— Ах, Робер, как у вас хорошо, — сказал я. — До чего было бы прекрасно, если бы мне можно было здесь пообедать и переночевать!

И в самом деле, не будь это запрещено, как спокойно, как беспечально мне было бы здесь, под защитой безмятежной, бдительной и веселой атмосферы, которую поддерживала тысяча дисциплинированных и не ведающих тревоги воль, тысяча беззаботных умов, в этой многолюдной общине, что зовется казармой, где время принимает форму действия, где унылый колокол, отбивающий время, заменен радостной фанфарой, играющей сигналы, и ее голос — словно звучное воспоминание, рассеянное мелкой пылью, развеянное и застывшее облаком над городскими мостовыми; этот музыкальный голос уверен, что его слушают, ведь он передает не только приказ командира выполнять команду, но и совет мудрости быть счастливыми.

— Ах, так вам больше хочется ночевать здесь, рядом со мной, а не отправляться одному в гостиницу, — со смехом сказал мне Сен-Лу.

— Робер, жестоко с вашей стороны иронизировать, — возразил я, — вы же знаете, что это невозможно и что там мне будет ужасно плохо.

— Что ж, вы мне льстите, — отвечал он, — потому что я как раз догадался, что вам больше захочется остаться сегодня вечером здесь. И сейчас я ходил к капитану именно для того, чтобы спросить у него разрешения.

— И он разрешил? — воскликнул я.

— С легкостью.

— Я его обожаю!

— Ну, это слишком. А теперь дайте-ка я позову денщика и велю ему заняться нашим ужином. — добавил он.

Я отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Несколько раз заходили товарищи Сен-Лу, то один, то другой. Он всем давал от ворот поворот.

— Ну-ка проваливай.

Я просил, чтобы он позволил им остаться.

— Ни в коем случае, они вас уморят скукой: это люди совершенно некультурные, только и умеют говорить, что о скачках, да разве что еще о том, как лошадей чистить. И потом, я не хочу, чтобы они мне испортили драгоценные минуты, о которых я столько мечтал. Поймите, когда я говорю о том, какие ограниченные мои товарищи, я вовсе не имею в виду, что всем военным не хватает ума и кругозора. Ничего подобного. Наш командир — человек замечательный. Он читал курс лекций по военной истории, который построил как систему рассуждений и доказательств, наподобие алгебры. Это даже с эстетической точки зрения прекрасно, тут и индукция, и дедукция, вы бы не остались к этому равнодушны.

— Это тот самый капитан, что разрешил мне остаться здесь?

— Нет, боже упаси, тот, которого вы бог знает за что «обожаете», — дурак неописуемый. В том, что касается солдатского питания, жилья и обмундирования, он незаменим: часами занимается этим с сержантом и закройщиком. Вот его уровень. Кстати, он, как многие другие, глубоко презирает того замечательного офицера, о котором я вам рассказываю. Его все сторонятся, потому что он франкмасон и не ходит к исповеди. Нет, принц де Бородино ни за что не пригласит к себе этого мелкого буржуа. Какая все-таки наглость со стороны человека, чей прадед был скромным арендатором, и сам он, не будь наполеоновских войн, стал бы, по всей видимости, таким же арендатором. Впрочем, он и сам понимает, что в обществе он ни рыба и ни мясо. В Жокей-клуб этот так называемый принц почти не ходит: стесняется, — добавил Робер, который из духа подражания одинаково твердо усвоил и социальные теории своих учителей, и светские предрассудки родных и теперь сам не замечал, как любовь к демократии сочетается в нем с пренебрежением к имперской знати.

Я смотрел на фотографию его тетки и, думая о том, что Сен-Лу — владелец этой фотографии и мог бы ее, вероятно, мне подарить, ценил его еще больше и мечтал оказать ему множество услуг: в обмен на нее я бы ничего не пожалел. Ведь эта фотография была словно еще одна встреча с герцогиней Германтской, и более того, встреча надолго, как будто наши отношения зашли уже так далеко, что она остановилась возле меня в летней шляпке и впервые дала вдоволь полюбоваться припухлостью щеки, линией затылка, уголком бровей (до сих пор они были от меня скрыты, ведь она так поспешно проходила мимо, впечатления были так сбивчивы, воспоминания так мимолетны); если бы я мог наглядеться на все это, и на грудь, и на руки женщины, которую видел всегда только в глухом платье, это было бы для меня сладостным открытием и милостью. Эти линии, которые мне представлялись почти запретными для взгляда, — я мог бы их изучить, как в учебнике единственной геометрии, которая имела для меня цену. Позже, приглядевшись к Роберу, я обнаружил, что он и сам немного напоминает фотографию своей тетки, и тайна этого сходства взволновала меня не меньше, ведь даром что его черты не были заимствованы у нее, но все-таки происхождение у них было общее. Черты герцогини Германтской были в моем представлении пришпилены к Комбре, однако и нос, похожий на ястребиный клюв, и пронзительные глаза пригодились также, чтобы изваять лицо Робера, правда, второй экземпляр оказался тоньше, кожа нежнее, но само его лицо можно было, в сущности, наложить на лицо его тетки. Я с жадностью узнавал в нем характерные черты рода Германтов, сохранившего всю свою особость в огромном мире, не затерявшегося в нем и стоящего особняком в своем небесно-орнитологическом величии: ведь он, этот род, как будто восходил к мифологическим временам и произошел от союза богини с птицей.

Робер, не понимая причин моего умиления, был тем не менее тронут. А я совсем растаял: меня разнежило тепло от камина и шампанское, от которого на лбу у меня выступили капельки пота, а на глазах слезы; шампанское было подано к куропаткам; я вкушал их с восторгом профана, обнаружившего вдруг в каком-то определенном образе жизни, доныне ему неизвестном, нечто, как он думал, несовместимое с этим самым образом жизни (будто вольнодумец, отменно пообедавший в гостях у священника). А проснувшись наутро, я подошел к окну Сен-Лу, очень высокому, из которого было видно далеко вокруг, и с любопытством стал рассматривать мою соседку, сельскую местность, которой накануне не заметил, потому что приехал слишком поздно, когда она уже спала, утонув в темноте. Но хотя проснулась она рано утром, я увидал ее, распахнув окно, так, как видел бы из окна замка или с берега пруда: она была еще вся закутана в мягкий белый утренний наряд, сотканный из тумана, сквозь который я почти ничего не разглядел. Правда, я знал, что не успеют солдаты во дворе почистить лошадей, как она сбросит свое одеяние. Пока что мне виден был только жалкий холм, уже освещенный солнцем, выгибавший худую и шероховатую спину напротив казармы. Сквозь ажурную занавеску изморози я, не отрывая взгляда, следил за этим незнакомцем, который впервые смотрел на меня. Но позже, когда я привык приходить в казарму, я все время помнил, что холм здесь, а значит, даже если я его не вижу, он реальнее, чем бальбекский отель, чем наш парижский дом, которые как будто умерли для меня, поскольку их здесь не было и я не очень-то верил в их существованье; и незаметным для меня образом отраженная форма этого холма всегда накладывалась на все до одного мои донсьерские впечатления, а если говорить о первом утре — на приятное ощущение тепла, исходившее от шоколада, приготовленного денщиком Сен-Лу в этой уютной комнате, которая оказалась чем-то вроде оптического центра линзы, направленной на холм (мысль о том, чтобы не просто смотреть, а прогуляться к нему, представлялась неосуществимой из-за этого самого тумана). Туман, пропитавший очертания холма, связавшийся со вкусом шоколада и со всей тканью моих тогдашних мыслей, оросил все мои мысли того времени, даром что я думал о нем меньше всего на свете; так с бальбекскими впечатлениями осталось у меня связано немеркнущее цельное золото, а комбрейские помнились мне словно написанные гризайлью благодаря соседству наружных лестниц из черноватого песчаника. Впрочем, поздним утром туман рассеялся, солнце для начала пустило в него безо всякого успеха несколько стрел, изукрасивших его бриллиантами, но потом сломило его сопротивление. Холм подставил свой серый круп лучам, а они спустя час, когда я вышел в город, уже заражали восторгом красноту листьев, красноту и синеву предвыборных плакатов на стенах, и меня самого подхватил этот же восторг, погнал по улице, заставил петь, и я с трудом удержался от того, чтобы не запрыгать от радости.

Но на второй день мне уже пришлось спать в гостинице. А я знал заранее, что на меня неизбежно навалится тоска. Она была как неуловимый запах, с рождения пропитывавший мне каждую новую комнату, то есть вообще каждую комнату: ведь в той, где я обычно жил, меня как будто и не было: мои мысли блуждали в другом месте, а вместо себя оставляли только привычку. Но этой менее чувствительной служанке я не мог поручить заниматься моими делами на новом месте: я приехал сюда до нее, один, мне предстояло здесь как-то познакомить со всей обстановкой мое «я», с которым я встречался редко, с перерывами в несколько лет, но каждый раз это было все то же «я», не повзрослевшее со времен Комбре, с первого приезда в Бальбек, безутешно плакавшее на краешке разобранного чемодана.

Но я заблуждался. Я не успевал грустить, потому что ни на минуту не оставался один. В старинном дворце сохранился некий излишек роскоши, бесполезный в современной гостинице; оторвавшись от всякого практического применения, он жил своей праздной жизнью: коридоры, что бесцельно кружили, пересекаясь как попало и замыкаясь в самих себе; вестибюли, длинные, как коридоры, и отделанные, как гостиные; гостиные, казавшиеся не столько частью дома, сколько его обитательницами, которых не пускали ни в один номер, а потому они бродили вокруг моего и тут же явились предложить мне свое общество — досужие, но не беспокойные соседки, привидения низшего порядка, явившиеся из прошлого, которым дозволено было бесшумно маяться у дверей номеров, занятых жильцами, и каждый раз, когда я натыкался на них по пути, они вели себя с молчаливой предупредительностью. В сущности, понятие жилья, места, где протекает сейчас наше существованье, где мы просто укрываемся от холода и от посторонних людей, было совершенно неприложимо к этому дому, совокупности комнат, реальных, как сообщество жильцов, пускай бесшумных, но все-таки вам приходится с ними встречаться, или уклоняться от встреч, или приветствовать, возвращаясь домой. Я смотрел с невольным почтением на большую гостиную, которая с XVIII века усвоила привычку растягиваться между своими потускневшими от времени золочеными пилястрами, под облаками расписного потолка, и ее не хотелось беспокоить. Ее удивленно обегали бесчисленные комнаты и комнатки поменьше, вызывавшие во мне простое и дружелюбное любопытство; они ничуть не заботились о симметрии и в беспорядке разбегались во все стороны вплоть до самого сада, куда с легкостью спускались по трем выщербленным ступенькам.

Если я хотел незаметно войти или выйти, избежав лифта или главной лестницы, к моим услугам была лестничка поменьше, внутренняя, ею уже не пользовались: она подставляла мне ступеньки, так ловко пригнанные одна к другой, что казалось, в их градации была соблюдена идеальная пропорция, как в красках, вкусах или ароматах, где именно эта градация так часто возбуждает в нас особую чувственность. Но чтобы испытать это ощущение, спускаясь и поднимаясь по ступенькам, нужно было приехать сюда; так когда-то, лишь побывав на высокогорном курорте, я обнаружил, что от обычного дыхания можно получать чувственное наслаждение. Когда я впервые коснулся ногами этих ступенек, я ощутил такую свободу от усилий, какую дают только вещи, которыми мы долго пользовались: они были мне хорошо знакомы, хоть я никогда еще по ним не ходил, словно я уже предугадывал в них блаженство привычности, которое впиталось, вросло в них, заложенное прежними владельцами, ходившими по ним каждый день, но ко мне еще не пристало и, по мере того как я буду с ними осваиваться, могло только ослабеть. Я открыл спальню, двойные двери затворились за мной, портьера впустила тишину, опьянившую меня ощущением могущества; мраморный камин, украшенный медной литой решеткой, о котором напрасно было бы думать, что он годится только в образцы искусства времен Директории, овеял меня своим огнем, а коротконогое кресло помогло согреться со всеми удобствами, словно я сидел на ковре. Стены стискивали комнату в объятиях, отделяли от остального мира, а чтобы в нее вошло и уместилось все, что придавало ей завершенность, даже расступились перед книжным шкафом и предусмотрели углубление в том месте, где стояла кровать, по обе стороны которой колонны слегка приподымали потолок алькова. А в глубине спальня продолжалась двумя туалетными комнатами во всю ее ширину; на стене второй из них, чтобы напитать ароматом одинокую задумчивость, за которой ходил туда постоялец, висели излучавшие негу четки из семян ириса; и если, удаляясь в это последнее убежище, я оставлял двери открытыми, они не просто его утраивали, не просто радовали меня наряду с сосредоточенностью еще и созерцанием пространства, но и прибавляли к удовольствию от уединения, которого никто и ничто не может нарушить, чувство свободы. Этот приют выходил во двор, прекрасный одинокий двор, который я тоже рад был заполучить в соседи, когда на другое утро его обнаружил: в нем, запертом между высокими стенами, почти лишенными окон, росло всего два пожелтевших деревца, которым все же удавалось придать чистому небу сиреневый оттенок.

Перед сном мне захотелось выйти из комнаты и осмотреться в моих феерических владениях. Я прошелся по длинной галерее, которая по очереди преподносила мне все, что имелось у нее в запасе на случай, если мне не захочется спать: кресло в уголке, спинет, синюю фарфоровую вазу на консоли, полную цинерарий, и, в старинной раме, призрак дамы былых времен, с напудренными волосами, перевитыми голубыми цветами, и с букетом гвоздик в руке. В конце галерея завершалась сплошной стеной, без единой двери; эта стена простодушно сказала мне: «Теперь иди назад, но ты же сам видишь, здесь ты дома», а мягкий ковер, чтобы не остаться в долгу, добавил, что если ночью я не засну, то спокойно могу прийти сюда босиком, а окна без ставней, выходившие в поля, заверили меня, что они все равно не собираются спать и я могу приходить спокойно, когда захочу, не опасаясь никого разбудить. А за драпировкой я застиг только маленькую комнатенку, ей некуда было убежать, потому что дальше была стена, и вот она сконфуженно пряталась там, испуганно глядя на меня своим круглым окошком, синим от лунного света. Я лег, но перина, миниатюрные колонны и камин притянули мое внимание к тем меткам, которых не было в Париже, и помешали мне соскользнуть в область обычных грез. Именно в такие минуты наше внимание начинает стягиваться вокруг сна и влиять на него, видоизменять, соотносить с каким-нибудь рядом воспоминаний, и образы, наполнившие мои сновидения в ту первую ночь, пришли совсем из другой памяти, чем та, из которой обычно черпал их мой сон. Попытайся я во сне вновь нырнуть в привычную память, тогда и кровати, к которой я еще не успел приспособиться, и осторожности, требовавшейся от меня всякий раз, когда я ворочался в постели, — всего этого мне бы хватило, чтобы выровнять новое течение моих сновидений или хотя бы не отстать от него. Ведь сон все равно что восприятие внешнего мира. Стóит нам изменить своим привычкам — и вот он уже окрашен поэзией; стоит нам нечаянно уснуть прямо на кровати во время раздевания — и вот уже изменились масштабы сна, и мы почувствовали его красоту. Просыпаешься, видишь на часах четыре; это четыре утра, а не пополудни, но нам представляется, что прошел уже целый день: сон продолжался всего несколько минут, причем мы вовсе и не собирались спать, но нам чудится, что он снизошел к нам с небес в силу некоего божественного права, огромный и круглый, как золотая императорская держава. По утрам, когда я с досадой думал, что дедушка уже готов и меня ждут, чтобы идти всем вместе в сторону Мезеглиза, меня будил полковой духовой оркестр, каждый день проходивший у меня под окнами. Но два-три раза — говорю это потому, что нельзя правдиво описать жизнь людей, если не омыть ее сном, в который она погружается и который ночь за ночью обтекает ее, как море обтекает полуостров, — так вот, два-три раза мой сон оказался настолько устойчивым, что вынес натиск музыки и я ничего не слышал. В другие же дни он рано или поздно поддавался, но сознание мое, словно óрган, благодаря предварительному обезболиванию сперва вовсе не чувствующий прижигания, а потом принимающий его за легкий ожог, еще пряталось в бархатистой оболочке сна; острые иголки флейт казались ему нежными касаниями, ласкали, словно неразборчивый и свежий утренний щебет; так тишина превращалась в музыку, но после краткого перерыва опять возвращалась в мой сон даже раньше, чем успевали промаршировать драгуны, и похищала у меня последние цветки из бравурного букета звуков. И сфера моего сознания, задетая этими ослепительными стебельками, была так ограничена, сон настолько вводил ее в заблуждение, что позже, когда Сен-Лу меня спрашивал, слышал ли я музыку, я уже сомневался, не вообразил ли я себе опять звук оркестра, как когда-то по утрам, когда слышал малейший стук на городских мостовых. Может быть, я слышал его только во сне, боясь проснуться, или наоборот, не проснуться и пропустить шествие солдат. В самом деле, часто, когда я спал, а сам, наоборот, думал, что меня разбудил шум, я потом целый час воображал, что бодрствую, хотя на самом деле был погружен в дрему и на экране своего сна разыгрывал сам для себя разные спектакли, где исполнителями были легкие тени, причем мне чудилось, будто я присутствую на этих спектаклях, хотя это было невозможно: ведь я спал. Бывает в самом деле: засыпаешь, и вдруг оказывается, что все, чем ты занимался днем, произошло во сне — будто тебя столкнули, сонного, на другую дорогу, не ту, по которой бы ты прошел наяву. Та же самая история сворачивает в сторону и кончается иначе. Вопреки всему, мир, в котором мы живем, пока спим, настолько другой, что те, кому трудно засыпать, пытаются прежде всего выбраться из этого, нашего. Часами они, зажмурившись, безнадежно прокручивают в голове те же мысли, над которыми бились бы и с открытыми глазами, но затем приободряются, спохватившись, что рассуждение, которым была отягощена предыдущая минута, явно противоречит законам логики и простой очевидности, и этот короткий «провал» означает, что перед ними приоткрылась дверь, через которую им, пожалуй, удастся увильнуть от восприятия реальности, отойти от нее подальше и немного от нее отдохнуть, а это позволит им более или менее крепко уснуть. Но если удалось отвернуться от реальности, это уже важный шаг: мы достигли первых пещер, где «самовнушенья», как колдуньи, стряпают адское варево, воображаемые хвори или обострения нервных болезней, и караулят момент, когда начнется наконец кризис, нараставший, пока мы спали и ничего не помнили, начнется и прервет наш сон.

Неподалеку раскинулся потаенный сад, где, подобно неведомым цветам, произрастают самые разные сны: сны, происходящие от дурмана, от индийской конопли, от множества эфирных эссенций, сон от белладонны, опиумный, валериановый сон, цветы, которые не размыкают своих лепестков, пока в один прекрасный день к ним не придет незнакомец, которому было суждено явиться, — и тогда он притронется к ним, и они раскроются, и долго будут испускать аромат своих особенных снов для восхищенного и изумленного человека. В глубине сада есть монастырский пансион, из его открытых окон слышно, как ученицы повторяют уроки, выученные перед сном: эти уроки они будут знать только проснувшись; но предвестьем их пробуждения тикает внутренний будильник: его так хорошо завела наша тревога, что, когда хозяйка придет сказать, что уже семь часов, мы будем готовы. Из окон этой спальни видны сны, в ней беспрестанно трудится забвение любовных горестей; иногда его работу прерывает и разрушает какой-нибудь кошмар, полный смутной памяти, но забвение тут же вновь принимается за дело; по мрачным стенам спальни висят, даже когда мы проснемся, воспоминания о снах, но такие затемненные, что часто мы замечаем их впервые только в разгар дня, когда невзначай на них упадет луч в чем-то сходной мысли; иные из этих снов были ясны и гармоничны, пока мы спали, а потом стали так неузнаваемы, что, не сумев их распознать, мы только и можем, что поспешно предать их земле, как слишком быстро разложившихся мертвецов или как вещи, настолько пораженные порчей, что вот-вот рассыплются в пыль, так что самый искусный реставратор не сможет восстановить их форму и что-нибудь с ними сделать.

Возле ограды есть каменоломня: глубокие сны приходят сюда искать вещества, которые пронизывают голову спящего такими твердыми субстанциями, что невозможно его разбудить даже самым солнечным утром, пока его собственная воля не примется наносить удар за ударом секирой, как молодой Зигфрид[28]. По ту сторону есть еще и кошмары; врачи глупейшим образом уверяют, будто они изматывают больше, чем бессонница, хотя на самом деле они, наоборот, позволяют мыслителю ускользнуть от забот; кошмары разворачивают перед нами причудливые альбомы, там наши покойные родители — с ними приключился тяжелый несчастный случай, но есть надежда на скорое исцеление. А до тех пор мы держим эти кошмары в маленькой крысиной клетке, они меньше белых мышей и покрыты огромными красными прыщами, из которых торчат перья, и обращаются к нам с речами в духе Цицерона. Рядом с альбомом вращающийся диск будильника, из-за него на нас нападает мгновенный приступ тоски оттого, что нам сию минуту нужно вернуться в дом, который уже пятьдесят лет как разрушен, и по мере того как удаляется сон, изображение дома сменяется другим, третьим, четвертым, пока, наконец, диск не остановится, и тогда нам представится то, что мы увидим, когда откроем глаза.

Иногда я ничего не слышал, погруженный в один из тех снов, куда проваливаешься, как в нору, а потом радуешься, когда выберешься оттуда, отяжелевший, перекормленный, переваривая все то, что тебе принесли проворные вегетативные силы, подобные нимфам, вскормившим Геракла, — пока мы спали, они хлопотали с удвоенной силой.

Такой сон называют свинцовым; пробудившись от него, кажется, и сам на несколько мгновений превращаешься в простую свинцовую фигурку. Теперь ты никто. Ищешь ускользнувшую мысль, ищешь сам себя, как потерянную вещь, — но как же удается в конце концов обрести собственное я, свое, а не чужое? Если задуматься, почему в нас воплощается та личность, что была раньше, а не какая-нибудь другая? Непонятно, чем продиктован наш выбор и почему из миллиона людей, которыми мы могли бы оказаться, мы цепляемся именно за того, кем были накануне? Что направляет нас после того, как произошел настоящий разрыв (например, полное погружение в сон или сновидения, не имеющие с нами ничего общего)? Это была настоящая смерть, как будто сердце перестало биться, и только ритмичные движения языка нас оживляют. Вероятно, комната, даже если мы видели ее всего один раз, пробуждает в нас воспоминания, за которые цепляются другие, более ранние. Или мы сознаем какие-то из них, дремавшие в нас? Воскрешение, или пробуждение ото сна, этого благодетельного приступа умопомешательства, похоже, в сущности, на то, что происходит, когда мы припоминаем чье-нибудь имя, или стихотворную строчку, или забытую песенку. И быть может, воскрешение души после смерти можно представить себе, как проявление памяти.

Я выныривал из сна; меня влекло залитое солнцем небо, но удерживала свежесть последних утр, ярких и холодных, с которых начинается зима; я смотрел на деревья, где листья были обозначены только одним-двумя золотыми или розовыми мазками, и казалось, будто они висят в воздухе, вплетенные в невидимую ткань; я поднимал голову, вытягивал шею, а тело еще наполовину пряталось под одеялом; как хризалида на пороге метаморфозы, я состоял из двух разных существ, и каждому из них требовалась своя среда: взгляду моему хватало красок без тепла, грудь, наоборот, заботилась не о красках, а о тепле. Я вставал не раньше, чем разведут огонь, и смотрел на прозрачную, нежную картину сиреневого и золотистого утра, искусственно добавляя ему недостающую часть тепла, для чего помешивал угли в камине, пылавшем и дымившем, как хорошая трубка, и огонь, не хуже трубки, дарил мне наслаждение, одновременно и грубое, потому что основывалось на физическом ощущении, и утонченное, потому что за ним клубились, бледнея, чисто зрительные образы. На обоях в моей туалетной комнате по кричаще-красному фону были рассыпаны черные и белые цветы: я боялся, что мне не так легко будет к этому приспособиться. Но на самом деле я просто видел в них нечто новое, они приглашали не к ссоре, а к общению, придавали новый оттенок певучей радости моему пробуждению; по их настоянию в сердце у меня расцветало что-то вроде маков, и мир представлялся совсем иным, чем в Париже, когда я видел его из этого дома, похожего на веселую ширму, обращенного не в ту сторону, что родительский дом, и овеянного чистым воздухом. В иные дни меня точило желание увидеть бабушку или беспокойство о том, как она себя чувствует; а не то я вспоминал о каком-нибудь неоконченном деле, оставленном в Париже; иногда всплывало в памяти какое-нибудь затруднение, которым даже здесь я ухитрялся себя терзать. То та, то другая забота мешала мне спать, и я оказывался бессилен перед печалью, мгновенно заполнявшей все мое существо. Тогда я посылал из гостиницы кого-нибудь в казарму с запиской для Сен-Лу: я писал ему, что, если это возможно чисто практически (я знал, что это было очень трудно), я был бы рад, если бы он ко мне заглянул. Час спустя он был уже здесь, и, слыша колокольчик у дверей, я чувствовал, как тревоги меня отпускают. Я знал, что они сильнее меня, но он сильнее, чем они, и внимание мое переключалось с них на него, от которого все зависело. Он входил и приносил с собой свежий воздух, окружавший его с утра, пока он успевал переделать множество дел; вокруг него устанавливалась живительная среда, такая непохожая на атмосферу моей комнаты, и я тут же естественным образом к ней приспосабливался.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я вас побеспокоил; мне как-то нехорошо на душе, вы, наверно, и сами догадались.

— Да нет, я просто подумал, что вам хочется меня увидеть, и я решил, что с вашей стороны это очень мило. Я страшно рад, что вы меня позвали. Так что же? дела так себе? Как вам услужить?

Он выслушивал мои объяснения, отвечал точно и ясно, но еще до того, как он начинал говорить, я под его влиянием становился похож на него; по сравнению с важными заботами, ради которых он всегда оставался таким проворным, бодрым, сосредоточенным, мои печали, еще недавно терзавшие меня каждую минуту, представлялись мне, как и ему, ничтожными; я был как человек, который несколько дней кряду не может открыть глаза, и вот он зовет врача, и тот ловко и нежно заворачивает ему веко, вынимает песчинку и показывает ее больному, избавляя его сразу и от недомогания, и от беспокойства. Все мои тревоги разрешались телеграммой, которую Сен-Лу брался отправить. Моя жизнь сразу так менялась, казалась мне такой прекрасной, я чувствовал в себе столько сил, что мне хотелось действия.

— Что вы сейчас будете делать? — спрашивал я у Сен-Лу.

— Расстанусь с вами: через три четверти часа у нас учения, мне нужно там быть.

— Вам было трудно ко мне вырваться?

— Нет, ничуть, капитан был очень любезен, он сказал, что, раз это ради вас, я непременно должен поехать, но мне не хотелось бы, чтобы он думал, что я этим злоупотребляю.

— А если я быстро соберусь и сам поеду туда, где у вас маневры? Мне это было бы очень интересно, а в перерывах нам бы, может быть, удалось поговорить.

— Не советую: вы не спали, вы вбили себе в голову какую-то чепуху, которая, уверяю вас, не стоит внимания, но теперь она вас больше не беспокоит, так что лягте поудобнее и поспите, это очень поможет восстановить солевой баланс ваших нервных клеток; только не засните слишком быстро, а то скоро у вас под окнами пройдет наш чертов оркестр; после этого все будет тихо, а увидимся мы вечером, за ужином.

Но вскоре я стал часто выбираться на полковые учения; я заинтересовался теорией военного дела, о которой рассуждали за ужином друзья Сен-Лу, и все дни был одержим желанием присмотреться вблизи к их командирам, самым разным; так человек, поглощенный главным образом изучением музыки, живущий концертами, с удовольствием ходит в кафе, где можно соприкоснуться с жизнью оркестрантов. Чтобы попасть туда, где проходили маневры, мне нужно было совершать долгие пешие переходы. Вечером, после ужина, я иной раз не мог высидеть прямо, словно при головокружении. На другой день я замечал, что не слышал оркестра, как раньше, в Бальбеке, в те вечера, когда Сен-Лу возил меня ужинать в Ривбель, не слышал концерт на пляже. А когда я хотел встать, на меня тут же нападало восхитительное изнеможение, сочленения моих мышц и сосудов от усталости делались чувствительными и словно привязывали меня к невидимому полу глубоко внизу. Я был полон сил, чувствовал, что буду жить долго, а все потому, что возвращался к благодетельной усталости комбрейского детства, наступавшей на другой день после наших прогулок в сторону замка Германт. Поэты уверяют, что, когда входим в дом или сад, где жили в юности, мы на миг становимся такими, как были когда-то. Паломничество в эти места — дело рискованное, оно может увенчаться как успехом, так и разочарованием. Уж лучше искать в себе самих те места, которые связаны для нас с теми или другими годами нашей жизни. В известной мере для этого годится сильная усталость, а после нее хороший ночной отдых. Они хотя бы приводят нас в самые подземные галереи сна, где в случае, если внутренний монолог никак не унимается, его не озаряет больше ни один отблеск минувшего дня, ни одна вспышка памяти, а еще они так добросовестно переворачивают почву и туф нашего тела, что, по мере того как наши мышцы уходят вглубь, изгибаются во все стороны, тянутся к новой жизни, на поверхность выступает сад, в котором мы играли детьми. Чтобы вновь его увидеть, не нужно путешествовать: чтобы его найти, нужно спуститься. То, чем была покрыта земля, уже не на ней, а под ней; чтобы посетить мертвый город, мало экскурсии — тут нужны раскопки. Но мы увидим, что еще вернее, чем все эти материальные перемещения, с гораздо большей и изощренной точностью, с помощью куда более легкого, бесплотного, головокружительного, непогрешимого, бессмертного полета приводят нас к прошлому некоторые беглые и случайные впечатления.

Иногда я уставал еще сильнее, когда по нескольку дней смотрел на маневры, не имея возможности прилечь. Каким блаженством было потом возвращение в гостиницу! Когда я вновь оказывался в постели, мне казалось, что я наконец ускользнул от тех чародеев и колдунов, что населяют излюбленные «романы» нашего XVII века. Сон и неторопливое пробуждение наутро превращались в сущую волшебную сказку. Это было божественно, но, надо думать, еще и шло мне на пользу. Я говорил себе, что от самых тяжких страданий есть убежище и уж что-что, а покой и отдых можно обрести всегда. Эти мысли заводили меня довольно далеко.

В дни, свободные от учений, если Сен-Лу не мог отлучиться из казармы, я часто ходил его проведать. Идти было далеко; нужно было выйти из города, перейти через виадук, по обе стороны которого мне открывались необъятные дали. На возвышенности всегда веял сильный ветер, продувавший насквозь здания, с трех сторон окружавшие двор, и они постоянно гудели, как пещера ветров. Пока Робер был занят службой, я ждал у дверей его комнаты или в столовой, болтая с его друзьями, с которыми он меня познакомил (а потом уже я приходил повидаться с ними даже когда знал, что его нет), и видел за окном, на сотню метров подо мной, голые поля, где, однако, то тут, то там виднелись уже зеленые стрелы, блестящие и прозрачные, словно эмаль: это были новые всходы, часто еще мокрые от дождя и освещенные солнцем; иногда я слышал, как друзья Робера говорили о нем, и очень скоро понял, как все его любят и почитают. Добровольцы, принадлежавшие к другим эскадронам, молодые богатые буржуа, видевшие аристократическое общество только извне и никогда в него не проникавшие, восхищались не только характером Сен-Лу; их симпатия подогревалась тем блеском, которым, по их представлениям, был окружен этот молодой человек: часто, когда все уезжали в Париж в увольнительную, они видели, как он ужинал в кафе де ла Пэ в обществе герцога д’Юзеса и принца Орлеанского[29]. И поэтому с его красивым лицом, с его развинченной походкой, небрежной манерой отдавать честь, с вечным парением его монокля, с причудливостью его слишком высоких кепи, его брюк из слишком тонкого, слишком розового сукна они связывали понятие «шика», которого, по их убеждению, лишены были самые элегантные офицеры полка, даже величественный капитан, тот, кому я был обязан разрешением ночевать в казарме: по сравнению с Сен-Лу он казался слишком напыщенным и чуть не вульгарным.

Кто-то говорил, что капитан купил новую лошадь. «Пускай покупает каких угодно лошадей. В воскресенье утром я встретил в аллее Акаций Сен-Лу, и с каким же шиком он ездит верхом!» — отвечал ему собеседник со знанием дела, ведь эти молодые люди принадлежали к тому классу, где пускай не общаются с высшим светом напрямую, но благодаря деньгам и досугу не отличаются от аристократии во всем, что касается моды и что можно купить за деньги. Кое в чем, например в одежде, они разбирались даже лучше, выглядели безупречнее, чем Сен-Лу с его вольной и небрежной элегантностью, которая так нравилась моей бабушке. Каким переживанием было для этих сыновей богатых банкиров и биржевых маклеров поехать после театра поесть устриц и увидеть за соседним столиком сержанта Сен-Лу! И сколько рассказов потом звучало в казарме в понедельник после увольнительной: кто-нибудь, из того же эскадрона, что Сен-Лу, встретился с ним накануне, и тот «очень любезно» с ним поздоровался, а другой, хоть и из другого эскадрона, решил, что Сен-Лу тем не менее его узнал, потому что, кажется, два или три раза навел на него свой монокль.

— А мой брат заметил его в Кафе де ла Пэ, — говорил третий, который весь день провел у своей любовницы. — Говорят, что фрак на нем был слишком просторный и сидел на нем кое-как.

— А в каком он был жилете?

— Не в белом, а в сиреневом, расшитом какими-то пальмами, с ума сойти!

Бывалые солдаты (люди из народа, понятия не имевшие о Жокей-клубе[30], а просто зачислявшие Сен-Лу в категорию очень богатых сержантов, к которым они относили всех, в том числе и разорившихся, чьи доходы или долги исчислялись крупными суммами и кто проявлял щедрость к солдатам) не видели ничего аристократического ни в походке, ни в монокле, ни в брюках, ни в кепи Сен-Лу, но интересовались ими не меньше и тоже усматривали в них особый смысл. В этих особенностях они видели характер, стиль, которые раз и навсегда приписали самому популярному сержанту в полку, видели манеры, присущие только ему и никому больше, видели презрение к тому, что подумают начальники, причем все это казалось им естественным следствием того, что он так хорошо относился к солдатам. Утренний кофе в общей спальне или послеобеденный отдых на койке казались слаще, когда кто-нибудь из бывалых солдат на радость разнеженному и жаждущему подробностей отделению расписывал кепи, принадлежавшее Сен-Лу.

— Высокое, как мой вещмешок.

— Ладно, старина, не заливай, быть не может, чтобы такое высокое, как твой вещмешок, — перебивал какой-нибудь юный лиценциат филологии, щеголявший подобными словечками, чтобы его не принимали за новобранца, влезая в спор, чтобы услышать подтверждение факту, который его восхищал.

— Ах, не такое высокое, как мой вещмешок? Ты его что, измерял? Говорю тебе, полковник так таращился на нашего сержанта, будто хотел на гауптвахту отправить. А Сен-Лу, молодец, и в ус себе не дует: ходит туда-сюда, кивает, голову вскидывает и моноклем поигрывает в придачу. Посмотрим, что теперь капитан скажет. Может, и ничего не скажет, да только уж точно не обрадуется. А в самом кепи ничего такого нет особенного. Говорят, у него дома, в городе, штук тридцать таких.

— Откуда ты это взял, старина? Чертов капрал тебе сказал, что ли? — дотошно допытывался юный лиценциат, демонстрируя владение новыми грамматическими формами, недавно усвоенными, так что теперь ему было лестно уснащать ими свою речь.

— Взял откуда? Да его же денщик мне сказал, черт побери.

— Да уж, вот кому удача привалила.

— Еще бы! Деньжат у него побольше, чем у меня, уж это точно. И еще сержант ему все свои вещи отдает, и то, и это. Он в столовой не наедался. Приходит туда наш Сен-Лу, кашевар своими ушами слышал: «Хочу, чтобы его кормили как следует, сколько надо, столько и заплачу».

И, стараясь искупить энергичными интонациями незначительность слов, ветеран передразнивал Сен-Лу, пускай не слишком умело, но все были в восторге.

Я уходил из казарм, до захода солнца немного гулял, а потом отправлялся к себе в гостиницу, где часа два отдыхал и читал, дожидаясь, когда настанет время идти ужинать с Сен-Лу в другую гостиницу, где жили он и его друзья. На площади вечер водружал на остроконечные крыши замка розовые облачка, подбирая их под цвет кирпичей и для вящей гармонии подсвечивая кирпичи отблеском заката. Мои нервы омывал такой мощный поток жизни, что никакими движениями мне его было не исчерпать; каждый мой шаг по булыжнику мостовой пружинил, словно на каблуках у меня были крылышки Меркурия. В одном фонтане плескался алый цвет, в другом вода уже стала опаловой от лунного луча. Между фонтанами играли дети, кричали, носились по кругу, повинуясь неписаному распорядку дня, как стрижи или летучие мыши. Старинные дворцы и оранжерея Людовика рядом с гостиницей, в которых теперь разместились Сберегательный банк и армейский корпус, были уже подсвечены изнутри бледными золотистыми газовыми лампами, которые в еще светлом воздухе очень шли этим высоким и широким окнам XVIII века, где не успели погаснуть последние отблески заката: так лицу, пышущему румянцем, идет светлое перламутровое ожерелье; тут наконец я решался вернуться к моему камину и лампе, которая одна во всей гостинице боролась с наступающими сумерками; ради нее я шел к себе в номер еще до наступления полной темноты — шел с радостью, словно мне предстояло полакомиться чем-то вкусным. И в комнате меня захлестывала та же полнота ощущений, что на улице. Она выгибала видимую поверхность вещей, кажущихся нам обычно плоскими и пустыми, желтые языки пламени, грубую синюю бумагу небес, которую вечер, как школьник, изрисовал розовыми штопорообразными каракулями, скатерть с необычным узором на круглом столе, где ждали меня стопка линованой бумаги и чернильница рядом с романом Берготта, так что и потом мне всегда казалось, будто в них щедро заложено какое-то особое существованье и я сумел бы его извлечь, если повезет. Я с радостью думал о казарме, из которой только что ушел, о флюгере, вертевшемся по воле ветра. Для меня, как для ныряльщика, что дышит через трубку, выступающую над поверхностью воды, это была целительная связь с жизнью, с вольным воздухом, и связали меня с ними эта казарма, и эта вышка обсерватории, и поля вокруг нее, исчерченные зелеными эмалевыми каналами; я мечтал о драгоценной привилегии — и пускай бы она сохранялась за мной как можно дольше — приходить, когда захочу, под эти навесы и в эти казарменные здания, приходить и твердо знать, что встречу радушный прием.

В семь я одевался и опять уходил; теперь я направлялся в гостиницу, где жил и столовался Сен-Лу. Мне нравилось идти туда пешком. Было совсем темно, а на третий день с приближением ночи стал подниматься ледяной ветер, вероятно, предвещавший снег. Я шагал и, казалось бы, должен был непрестанно думать о герцогине Германтской; я и приехал к Роберу в гарнизон только для того, чтобы попробовать как-то к ней приблизиться. Но воспоминания и горести не стоят на месте. В иные дни они уходят так далеко, что мы едва их различаем и думаем, что они нас покинули. Тогда мы начинаем обращать внимание на что-нибудь другое. И улицы этого городка еще не были для меня просто средством, чтобы попасть из одного места в другое, как дóма, где все нам привычно. Жизнь обитателей этого незнакомого мира представлялась мне чудесной, и часто я застывал надолго в темноте перед какими-нибудь освещенными окнами, впиваясь взглядом в правдивые и таинственные сцены существованья, в которое не мог проникнуть. Иной раз гений огня показывал мне картину в багровых тонах, а на ней таверну, которую держал торговец каштанами; там два сержанта, положив портупеи на стулья, играли в карты, не подозревая, что выхвачены из тьмы по воле волшебника, словно актеры в театре, и явлены такими, какие они есть в эту самую минуту, глазам невидимого для них прохожего, остановившегося у окна. А в тесной лавке старьевщика сгоревшая до половины свеча, отбрасывая красный отблеск на какую-нибудь гравюру, превращала ее в сангину; свет массивной лампы, борясь с темнотой, золотил кусок кожи или осыпал сверкающими блестками кинжал на картинах, которые были всего-навсего скверными копиями, и драгоценная позолота была словно патина прошлого или лак великого художника, а убогая конура, где все сплошная подделка и мазня, преображалась в бесценного Рембрандта. Иногда мой взгляд забирался выше, и я заглядывал в какую-нибудь просторную старинную квартиру, если окна ее не были закрыты ставнями; там мужчины и женщины вели жизнь амфибий, каждый вечер приспосабливались к существованью в другой стихии, не той, что днем; они медленно плавали в жирной жидкости, которая с наступлением темноты беспрестанно сочилась из резервуаров ламп и затопляла комнату до самого верха каменных и стеклянных стен, и, перемещаясь в ней, распространяли вокруг себя маслянистые золотые водовороты. Я шел дальше, и часто сила моего желания останавливала меня в темном переулке перед собором, как когда-то по дороге в Мезеглиз; мне казалось, что сейчас из тьмы возникнет женщина и насытит это желание; если вдруг я чувствовал, что во мраке мимо меня скользнуло женское платье, жесточайшее наслаждение не давало мне поверить, что его прикосновение было случайно и я пытался обнять перепуганную незнакомку. В этом готическом переулке было для меня нечто столь реальное, что, если бы я сумел «подцепить» женщину и овладеть ею, ничто бы не могло меня разубедить в том, что свело нас с ней античное сладострастие, даже если бы она оказалась обыкновенной девкой, торчавшей там каждый вечер: зима, мое одиночество, темнота и средневековье овеяли бы ее тайной. Я размышлял о будущем: мне казалось, что забыть герцогиню Германтскую было бы ужасно, но, в сущности, благоразумно, и впервые мне пришло в голову, что это возможно и даже, пожалуй, легко. В полной тишине квартала до меня доносились слова и смех полупьяных прохожих, возвращавшихся по домам. Я останавливался на них поглядеть, я смотрел в ту сторону, откуда донесся шум. Но ждать приходилось долго: меня окружала такая плотная тишина, что даже далекие звуки раздавались в ней очень четко и громко. И наконец гуляки проходили, но не мимо меня, как я надеялся, а где-то далеко позади. Не то виноваты в этой акустической ошибке были перекрестки и расположение домов, отражавших звук, не то в незнакомом месте нам вообще трудно понять, откуда исходит шум, но и направление, и расстояние я то и дело определял неправильно.

Ветер усиливался. Была в нем шероховатость, взъерошенность, предвещавшая снегопад; я выходил на главную улицу и вскакивал в трамвайчик; офицер на площадке отвечал не глядя на приветствия проходивших по тротуару неуклюжих солдат, чьи лица раскрасил мороз; казалось, из-за резкого перехода от осени к началу зимы городок переместился дальше на север, и эти раскрасневшиеся лица напоминали румяные физиономии брейгелевских крестьян, веселых, подвыпивших и замерзших.

А в гостиницу, где я встречался с Сен-Лу и его друзьями, начинавшиеся праздники привлекли много народу, местных и издалека; на двор, который мне нужно было пересечь, выходили рдеющие кухни, там крутились на вертелах цыплята, на решетках жарилась свинина и живые омары доходили на «адском огне» (так это называлось у хозяина гостиницы), а в самом дворе толклась толпа, достойная «Переписи в Вифлееме» старых фламандских мастеров[31]: новоприбывшие собирались кучками, спрашивали у хозяина или его помощников, получат ли они здесь стол и кров (причем те, если просители приходились им не по вкусу, советовали им поискать пристанище в городе), а мимо тем временем проходил поваренок, ухватив за шею трепыхавшуюся домашнюю птицу. А в большом зале ресторана, который я пересек в первый день, чтобы добраться до отдельного кабинета, где ждал мой друг, все наводило на мысль о евангельской трапезе, изображенной со старинным простодушием и фламандской любовью к чрезмерности, — изобилие украшенных и дымящихся рыб, пулярок, тетеревов, бекасов, голубей, которых, запыхавшись, приносили официанты, для скорости скользя по паркету, и расставляли на огромном столе, где их тут же разделывали; однако, поскольку к моему появлению многие посетители уже кончали обедать, вся эта снедь громоздилась там невостребованная, словно все это великолепие и расторопность служителей не столько отвечали желаниям обедающих, сколько выражали почтение к священному тексту, тщательно воплощенному в его буквальном смысле, но простодушно уснащенному деталями, заимствованными из местной жизни и выдававшими стремление явить взорам великолепие праздника благодаря обилию съестного и усердию услужающих. Один из них в конце зала о чем-то мечтал, застыв перед сервантом; он один не суетился и, наверно, был в состоянии мне ответить, так что я решил узнать у него, в каком помещении для нас накрыли стол, повсюду были расставлены жаровни, чтобы подогревать кушанья для запоздавших, а в центре зала, наоборот, были выставлены десерты, покоившиеся на руках у великана, опорой которому служила огромная утка, казалось, хрустальная, а на самом деле изваянная изо льда, которую каждый день в истинно фламандском духе вырезал раскаленным клинком повар-ваятель, и я, лавируя между жаровнями, рискуя быть сбитым с ног другими услужающими, пошел прямо к этому мечтателю; мне казалось, что я узнаю в нем традиционную фигуру священных сюжетов: его лицо было копией тех курносых, простодушных и небрежно прорисованных физиономий с их мечтательным выражением, по которым видно, что они уже почти предвосхищают божественное присутствие, пока остальные еще ни о чем не догадываются. Добавим, что в честь близящихся праздников к этому изваянию добавилось небесное пополнение в виде отряда херувимов и серафимов. Юный ангел-музыкант, на вид лет четырнадцати, с личиком, обрамленным белокурыми волосами, не играл, правда, ни на одном инструменте, а грезил перед гонгом или стопкой тарелок, пока менее ребячливые ангелы метались по необъятным пространствам зала, сотрясая воздух беспрестанным колыханием полотенец, свисавших вдоль их тел наподобие острых крыльев на полотнах старых мастеров. Опасливо огибая зыбкие границы этих областей, осененных пальмовыми ветвями, откуда небесные служители выныривали, словно из эмпирея, я проложил себе путь в небольшой кабинет, где находился стол Сен-Лу. Я нашел там нескольких его друзей, которые всегда ужинали с ним вместе, все дворянского сословия, не считая одного-двух разночинцев, но таких, в ком дворяне учуяли друзей еще с лицея и с кем охотно общались, доказывая этим, что ничего не имеют против буржуа, даже республиканцев, лишь бы они чисто мыли руки и ходили к мессе. В первый же раз перед тем, как сели за стол, я отвел Сен-Лу в уголок и при всех, но так, чтобы никто не слышал, сказал:

— Робер, время и место выбраны неудачно для того, что я вам хочу сказать, но это совсем ненадолго. В казарме я все забываю у вас спросить: это у вас фотография герцогини Германтской там, на столе?

— Да, конечно, она ведь моя милая тетя.

— Надо же, я совсем с ума сошел, я это знал и раньше, но как-то об этом не думал; о господи, ваши друзья, наверно, теряют терпение, давай быстро договорим, а то они на нас смотрят, или отложим до другого раза, не важно.

— Да нет же, продолжайте, они подождут.

— Нет, нехорошо, не хочу быть невежливым, они такие славные, и вообще, это все неважно.

— Так вы знаете нашу славную Ориану?

Говоря «славная Ориана», как до того «милая», Сен-Лу вовсе не имел в виду, что герцогиня Германтская такая уж «славная». В подобных случаях «милая», «прекрасная», «славная» просто усиливают смысл местоимения «наша», обозначающего, что мы с этой особой знакомы, но нам не приходит в голову, что бы такого сказать о ней постороннему человеку. Для начала говорят «славная», а потом в удобный момент добавляют «Вы с ней часто видитесь?», или «Я ее уже сто лет не видел», или «Мы с ней увидимся в этот вторник», или «Она уже, наверно, не первой молодости».

— Сказать не могу, как забавно, что это ее фотография, ведь мы теперь живем в ее доме, и я узнал про нее невероятные вещи (мне трудно было бы сказать, какие именно), так что теперь она меня страшно интересует с литературной точки зрения, понимаете, я бы сказал — с бальзаковской точки зрения, вы с полуслова поймете, что я имею в виду, вы же такой умница; но хватит, а не то ваши друзья сочтут меня невежей!

— Ничего они не сочтут, я им сказал, что вы несравненны, и они робеют больше вашего.

— Вы слишком добры. Дело вот в чем: герцогиня Германтская не подозревает, что я с вами знаком, не правда ли?

— Понятия не имею; я ее не видел с лета, потому что с тех пор, как она вернулась домой, у меня еще не было увольнительной.

— Видите ли, меня уверяли, что она считает меня круглым дураком.

— Ну, не может быть: Ориана не светоч, конечно, но она совсем не глупа.

— Вы знаете, мне вообще совершенно не хочется, чтобы вы оповещали всех вокруг о том, как хорошо вы ко мне относитесь, ведь я лишен самолюбия. Меня даже огорчает, что вы расхвалили меня вашим друзьям (к которым мы через секунду вернемся). Но если бы вы могли рассказать ее светлости герцогине Германтской, какого вы обо мне высокого мнения, и даже с некоторыми преувеличениями, я был бы страшно рад.

— С большим удовольствием, и если это все, о чем вы просите, мне это совсем не трудно, но какая вам разница, что она о вас думает? По-моему, вам это должно быть просто смешно; в общем, если дело только в этом, мы с вами все обсудим или при всех, или когда останемся одни, потому что боюсь, вам утомительно столько времени стоять на ногах и в таком неловком положении, ведь у нас сколько угодно возможностей побыть вдвоем.

Как раз благодаря этой неловкости я и собрался с духом обратиться к Роберу с просьбой; я воспользовался присутствием посторонних как предлогом, чтобы говорить кратко и бессвязно: так легче было лгать, потому что я ведь лгал, утверждая, что забыл о родстве моего друга с герцогиней; кроме того, у Робера не оставалось времени спросить, зачем, собственно, мне хочется, чтобы герцогиня знала, что я с ним дружу, что я умен и так далее — эти расспросы меня бы смутили, потому что я не мог на них ответить.

— Робер, вы же такой умница, мне странно, что вы не понимаете: не нужно спорить с друзьями о том, что их порадует, нужно просто это сделать. Просите меня о чем угодно, мне даже очень хочется, чтобы вы меня о чем-нибудь попросили, уверяю вас, я не стану требовать объяснений. Я даже больше попрошу, чем в самом деле хочу; мне не так уж нужно познакомиться с госпожой герцогиней Германтской, но, чтобы вас испытать, мне следовало бы сказать вам, что я жажду у нее пообедать, и я знаю, что вы бы этого не сделали.

— Я не только это сделал бы — я это сделаю.

— Когда же?

— Как только вернусь в Париж, скажем, через три недели.

— Посмотрим… хотя она не захочет. Но я вам несказанно благодарен.

— Что вы, не за что.

— Не говорите так, это потрясающе, потому что теперь я оценил вашу дружбу: о важной вещи я прошу или о пустяковой, о приятной или неприятной, в самом деле об этом мечтаю или просто вас испытываю — неважно: вы говорите, что сделаете это, и доказываете, насколько вы умный и тонкий человек. Глупец стал бы спорить.

Сен-Лу только что как раз спорил; но, может быть, я хотел задеть его самолюбие и поймать на слове, а может, я говорил искренне, и единственным мерилом истинной дружбы представлялась мне та польза, которую друг готов был мне принести в отношении того единственного, чем я дорожил, то есть моей любви. Потом я добавил, не то из лицемерия, не то под влиянием истинной вспышки нежности, вызванной благодарностью, корыстью и тем сходством, которым наделила природа герцогиню Германтскую и ее племянника Робера:

— Нам в самом деле пора присоединиться к вашим друзьям, а я попросил вас только об одном из двух одолжений, причем о менее важном, второе для меня важней, но я боюсь, что вы мне откажете: вас не будет раздражать, если мы перейдем на ты?

— Какое там раздражать, что вы! Радость! Слезы радости! Неведомое блаженство![32]

— Как я вам благодарен… тебе благодарен. Когда же ты начнешь? Я так рад, что вы можете ничего не говорить госпоже герцогине Германтской, довольно уже и того, что мы перешли на ты.

— Мы сделаем и то, и другое.

— Ах, Робер! Послушайте, — сказал я Сен-Лу позже, за ужином, — смешно, как прерывается наш разговор, а я почему-то опять к нему возвращаюсь… помните, я с вами говорил об одной даме?

— Да.

— Вы же понимаете, кого я имею в виду?

— Помилуйте, вы меня считаете безнадежным дураком и тупицей.

— Не могли бы вы дать мне ее фотографию?

Я хотел попросить ее только на время. Но когда заговорил, оробел и почувствовал, как нескромна моя просьба; чтобы не показать виду, я сформулировал ее еще грубее и попросил больше, чем собирался, будто в этом не было ничего особенного.

— Нет, я должен сперва спросить у нее разрешения, — отвечал он.

И тут же покраснел. Я понял, что у него появилась задняя мысль и что он меня заподозрил в том же; я понял, что он поможет моей любви, но лишь наполовину, с поправкой на свои моральные принципы, и это было мне отвратительно.

И все-таки я был тронут, видя, как по-другому ведет себя со мной Сен-Лу, когда мы с ним не вдвоем, а как будто втроем, где третья сторона — его друзья. То, что он обращался со мной ласковей и дружелюбней, не произвело бы на меня впечатления, если бы я считал, что он это делает нарочно, но я чувствовал его искренность; его обращение объяснялось тем же, чем и все то, что он, вероятно, говорил друзьям в мое отсутствие и о чем умалчивал, когда мы оставались вдвоем. Наедине с ним я, разумеется, догадывался, что ему приятно со мной болтать, но он почти никогда не выражал этого удовольствия вслух. Теперь он слушал те же мои речи, которыми обычно наслаждался, не подавая виду, а сам краем глаза поглядывал, произвели ли они на его друзей то впечатление, на какое он рассчитывал, и соответствует ли оно его обещаниям. Он был словно мамаша дебютантки, напряженно следящая за каждой репликой дочери и за отношением окружающих. Я произносил слово, которое, будь мы с ним вдвоем, вызвало бы у него просто улыбку, а теперь он боялся, что они не поняли, и переспрашивал: «Как, как ты сказал?», чтобы я повторил и чтобы все обратили на это слово внимание, и тут же поворачивался к остальным, и невольно, глядя на них и заливаясь смехом, словно требуя, чтобы они тоже смеялись, он давал мне понять, как высоко он меня ценит и как часто, должно быть, говорил им об мне. Я словно впервые видел себя со стороны, как человек, который читает свое имя в газете или смотрится в зеркало.

В один из вечеров мне захотелось рассказать довольно забавную историю о г-же Бланде, но я тут же остановился, вспомнив, что Сен-Лу уже знает эту историю: когда на другой день по приезде я попытался ее ему рассказать, он перебил меня словами: «Вы уже рассказывали мне об этом в Бальбеке». Каково же было мое удивление, когда он стал уговаривать меня продолжать, уверяя, что не знает этой истории и что ему будет очень занятно послушать. Я возразил: «Вы просто забыли, скоро вы ее узнаете». — «Нет, клянусь, ты что-то напутал. Никогда ты мне ее не рассказывал. Давай же». И во все время моего рассказа он с лихорадочным восхищением переводил взгляд с меня на своих товарищей и обратно. И только завершив свой рассказ под всеобщий смех, я понял, как ему хотелось, чтобы его товарищи оценили мое остроумие; потому он и притворился, что не помнит эту историю. Вот что значит дружба.

На третий вечер со мной разговорился один из его друзей, с которым у меня не было случая побеседовать раньше; я слышал, как он потом вполголоса расписывал Роберу, какое удовольствие получил от этой беседы. И в самом деле мы проговорили с ним почти целый вечер над бокалами сотерна, не спеша их допивать; нас отделяла и оберегала ото всех чудесная завеса симпатии, которая порой вспыхивает между людьми и, не имея ничего общего с физическим влечением, остается самой непостижимой из всех чувств. Такой загадкой показалась мне в Бальбеке дружба, которую питал ко мне Сен-Лу: ее нельзя было объяснить тем, что нам интересно было беседовать, в ней не было ничего материального, она была невидима, неосязаема, вроде газа флогистона[33], и все же Робер явственно ощущал в себе это чувство и упоминал о нем с улыбкой. И быть может, в нашей симпатии, родившейся за один-единственный вечер, как расцветает цветок, в этом жарком маленьком кабинете, было что-то еще более удивительное. Я не удержался и, когда Робер заговорил со мной о Бальбеке, спросил у него, вправду ли его брак с мадмуазель д’Амбрезак — дело решенное. Он меня уверил, что не только ничего не решено, но об этом даже речи никогда не было, что он никогда не встречался с ней и не имеет о ней никакого понятия. Если бы я в этот миг увиделся с кем-нибудь из светских людей, сообщавших об этом браке, они бы объявили мне, что мадмуазель д’Амбрезак выходит замуж совсем не за Сен-Лу, а Сен-Лу женится отнюдь не на мадмуазель д’Амбрезак. Я бы очень удивил их, если бы напомнил, что совсем недавно они предсказывали нечто противоположное. Чтобы эта салонная игра могла продолжаться, громоздя вокруг каждого имени все новые и новые лживые новости, природа наделила тех, кто любит в нее играть, очень короткой памятью, но зато огромной легковерностью.

Еще раньше Сен-Лу упоминал мне о другом своем товарище, тоже обедавшем с нами; с ним он особенно крепко подружился, потому что только они двое из всей компании были за пересмотр дела Дрейфуса[34].

— Ну, он не такой, как Сен-Лу, он одержимый, — сказал мой новый друг, — а иногда может и покривить душой. Сперва говорил: «Давайте дождемся, что скажет генерал де Буадефр; я хорошо его знаю, он умница, прекрасный человек, на его мнение смело можно положиться». А когда узнал, что Буадефр настаивает на виновности Дрейфуса, оказалось, что с Буадефром считаться нечего: клерикализм и штабные предрассудки не дают ему судить беспристрастно, а ведь до истории с Дрейфусом не было более пылкого клерикала, чем наш друг. Потом он нам сказал, что так или иначе мы узнаем правду, потому что дело попадет в руки Сосье, а он — солдат-республиканец (сам-то наш друг из семьи ультрамонархистов), это человек непреклонный, твердых убеждений. Но когда Сосье объявил, что Эстергази невиновен, он, не усомнившись в Дрейфусе, объяснил решение Сосье нелестным для генерала образом[35]. Оказывается, генерала Сосье ослепляет его милитаризм (причем заметьте, что этот наш товарищ сам не только клерикал, но и милитарист, по крайней мере раньше он был и милитаристом, и клерикалом, а теперь уж я и не знаю, что думать). Его семья просто в отчаянии от таких его идей.

— Подумать только, — сказал я, полуобернувшись к Сен-Лу, чтобы вовлечь его в разговор и не отгораживаться от него, но не теряя из виду и его товарища, — считается, что на человека влияет среда, особенно интеллектуальная. Положим, человек таков, каковы его убеждения, но убеждений ведь гораздо меньше, чем людей, так что все люди, которые придерживаются одних убеждений, друг на друга похожи. Однако убеждения совершенно нематериальны, поэтому те, кто окружает человека только физически, на его убеждения никак не влияют.

В этот момент Сен-Лу перебил меня, потому что один молодой военный кивнул ему на меня и сказал: «Дюрок, вылитый Дюрок». Я не знал, что это должно означать, но чувствовал, что говоривший смотрит на меня застенчиво и более чем дружелюбно. Сен-Лу не удовольствовался этим его сравнением. Захлебываясь от восторга, который еще подогревался желанием продемонстрировать меня друзьям во всем блеске, он нахваливал меня, как жеребца, первым прибежавшего к финишу: «Знаешь, из всех, кого я знаю, ты самый умный». Тут он спохватился и добавил: «И еще Эльстир. Ты же не обидишься? Сам понимаешь, честность превыше всего. Для сравнения: я тебе это говорю, как кто-то сказал Бальзаку: вы самый великий романист нашего века, вы да еще Стендаль. Крайняя степень честности, сам понимаешь, а в сущности, глубочайшее восхищение. Ну что, на Стендаля ты не согласен? — добавил он с простодушным доверием к моему суждению, выразившимся в прелестной улыбке и по-детски вопросительном взгляде его зеленых глаз. — О, прекрасно, вижу, ты со мной согласен, а вот Блок Стендаля терпеть не может, и, по-моему, это страшная глупость. „Пармская обитель“, что ни говори, великая книга! Я рад, что ты со мной согласен. А скажи, кто тебе больше всего нравится в „Пармской обители“? — спрашивал он с юношеским задором (и его грозная физическая сила придавала этому вопросу какой-то опасный оттенок), — Моска? Фабрицио?» Я робко отвечал, что в Моска есть что-то общее с г-ном де Норпуа. Тут юный Зигфрид — Сен-Лу покатился со смеху. Не успел я добавить: «Но Моска гораздо умнее и не такой педант», как Робер закричал «браво» и в самом деле захлопал в ладоши, повторяя сквозь приступы хохота: «Нет, но как точно! Изумительно! Ты неподражаем!» Пока я говорил, Сен-Лу не хотел, чтобы окружающие мешали мне своим одобрением, он требовал, чтобы все молчали. Подобно тому как дирижер стучит палочкой по пульту, усмиряя музыкантов, если кто-нибудь начнет шуметь, так Сен-Лу выбранил нарушителя: «Жиберг, — сказал он, — помолчите, когда другие говорят. Вы скажете потом. Ну, продолжайте же», — обратился он ко мне.

Я перевел дух — мне уже было показалось со страху, что он заставит меня начать сначала.

— А поскольку убеждения не имеют ничего общего с корыстью, — продолжал я развивать свою мысль, — и не извлекают никакой пользы из преимуществ отдельных людей, то человек, имеющий убеждения, не руководствуется корыстью.

— Да, друзья мои, он вас всех за пояс заткнул, — воскликнул Сен-Лу, следивший за мной так тревожно и заботливо, как будто я шел по канату. — Так что вы хотели сказать, Жиберг?

— Я говорил, что ваш гость очень напоминает мне майора Дюрока. Я словно слышал его голос.

— Мне это тоже часто приходило в голову, — отозвался Сен-Лу, — у них немало общего, но вы увидите: в нашем госте есть и много такого, чего в Дюроке нет.

Между прочим, брат этого друга Сен-Лу, воспитанник «Скола канторум», думал о каждом новом музыкальном произведении совсем не то, что его отец, мать, кузены, приятели по клубу, а в точности то же самое, что другие питомцы «Скола канторум»; вот так и Сен-Лу, этот сержант-дворянин (который Блоку по моим рассказам представлялся исключительной личностью, поскольку Блока трогало, что этот человек принадлежит к той же партии, что он сам, и в то же время из-за своего аристократического происхождения и религиозного воспитания он представлялся ему существом другой породы, чарующим, словно туземец далекой страны), обладал такой же «ментальностью» (это слово как раз входило в моду), как все дрейфусары вообще и Блок в частности, и на нее ничуть не влияли ни семейные традиции, ни карьерные соображения. А один кузен Сен-Лу женился на юной восточной принцессе, о которой говорили, что она пишет стихи, такие же прекрасные, как у Виктора Гюго или Альфреда де Виньи, но, несмотря на это, считалось, что по натуре она совершенно непостижимое создание, настоящая восточная принцесса-затворница из дворца Тысячи и одной ночи[36]. Лишь писателям была дарована привилегия более близкого знакомства с ней, и они не столько с разочарованием, сколько с радостью обнаруживали, что в разговоре она напоминает отнюдь не Шехерезаду, а скорее гениального поэта, такого как Альфред де Виньи или Виктор Гюго.

С этим молодым человеком, как, впрочем, и с остальными друзьями Робера, да и с ним самим, мне больше всего нравилось беседовать о казарме, о гарнизонных офицерах, об армии в целом. Все, что нас окружает, вплоть до самых мелочей, приобретает неизмеримо более крупный масштаб, когда мы среди этих вещей едим, разговариваем, живем повседневной жизнью: они поразительно вырастают в наших глазах, а остальной мир не может с ними тягаться и становится каким-то бесплотным; поэтому я и начал интересоваться разными обитателями гарнизона, офицерами, которых замечал во дворе, когда шел повидаться с Сен-Лу или просыпался оттого, что под моими окнами проходит полк. Мне хотелось подробнее узнать о майоре, которым так восхищался Сен-Лу, и про курс истории, который должен был меня восхитить «даже с эстетической точки зрения». Я знал, что Робер иной раз грешит пустословием, но зато иногда в его разговоре сверкают глубокие мысли, усвоенные и понятые им во всей полноте. Увы, его армейскому окружению не могло прийтись по вкусу, что он в этот момент был крайне озабочен делом Дрейфуса. Он мало говорил об этом, потому что за столом был единственным дрейфусаром; остальным претила самая мысль о пересмотре дела, исключение составлял лишь мой сосед по столу, мой новый друг: его убеждения еще не определились. Мой сосед был пылким поклонником полковника, считавшегося образцовым офицером, а тот при каждом удобном случае клеймил позором агитацию против армии, из-за чего слыл антидрейфусаром; в то же время до моего нового приятеля дошли кое-какие высказывания командира, из которых можно было заключить, что тот сомневается в виновности Дрейфуса и с уважением относится к Пикару. Этот слух оказался явно недостоверным, как все слухи, возникающие неведомыми путями вокруг любого громкого дела. Вскоре полковник, которому поручили допросить бывшего начальника разведывательного управления, обошелся с ним невыносимо грубо и высокомерно. Мой сосед, конечно, не смел прямо спросить у полковника о его мнении, но хотя бы любезно сообщил Сен-Лу — с ужимкой правоверной католички, сообщающей знакомой еврейке, что ее кюре осуждает убийства евреев в России и восхищается щедростью некоторых израэлитов, — что полковник не такой упрямый и фанатичный противник дрейфусаров, по крайней мере некоторых дрейфусаров, как кое-кто утверждает.

— Меня это не удивляет, — заметил Сен-Лу, — ведь он умный человек. Но все-таки его ослепляют сословные и клерикальные предрассудки. Ах, вот майор Дюрок, профессор военной истории, о котором я тебе говорил, — обратился он ко мне, — вот кто, по-моему, полностью разделяет наш образ мыслей. Меня очень бы удивило, если бы это было не так, ведь он не только человек огромного ума, но и радикал-социалист и франкмасон.

Из любезности к друзьям Робера, которым тягостно было выслушивать его дрейфусарские речи, а также из интереса к другим темам, занимавшим меня больше, я спросил у соседа по столу, правда ли, что рассуждения майора о военной истории доставляют эстетическое наслаждение своей красотой.

— Это чистая правда.

— Но что вы под этим подразумеваете?

— Ну например, кто бы ни писал о военном деле, в его писаниях все факты, все события, вплоть до самых незначительных, — это знаки, отражающие идею, которую нужно уловить, и часто под этими знаками кроются другие, как на палимпсесте. Получается, что в них кроется такая же стройная система взглядов, как в любом научном труде и в любом произведении искусства, и они дают такую же пищу уму[37].

— А нельзя ли пример?

— Прямо так взять и привести пример трудно, — перебил Сен-Лу. — Например, читаешь, что такой-то корпус попытался сделать то-то и то-то… И сразу оказывается, что каким-то определенным значением наделены и название корпуса, и его состав. Допустим, операцию предпринимают уже не в первый раз, тогда, если на этот раз ее проводит другой корпус, это может оказаться знаком того, что предыдущие были уничтожены или понесли огромные потери и теперь они не в состоянии довести дело до конца. Тогда нужно выяснить, какой именно корпус был уничтожен, были ли это ударные силы, остававшиеся в резерве для решающей атаки: ведь если новый корпус слабее того, который был разбит, ему вряд ли удастся одержать победу. Вдобавок, если кампания ведется уже давно, сам этот новый корпус может быть сформирован из кого попало, и все это может дать нам сведения о том, какими силами располагает воюющая сторона, как скоро приблизится момент, когда она начнет уступать силам противника, и все это придаст другое значение операции, которую попытается предпринять этот корпус, потому что если он уже не сможет возместить свои потери, то даже его успех на самом деле будет лишь математически непреложным движением к окончательному разгрому. Впрочем, не меньшее значение имеет регистрационный номер противостоящего ему корпуса. Если, например, это войсковое подразделение намного слабее, но ему удалось победить несколько важных подразделений противника, характер операции меняется: пускай даже дело кончится потерей позиций, которые защищал противник, это означает большой успех, если столь малыми силами удалось нанести противнику такой значительный урон. Сам понимаешь, уж если при анализе участников операции мы обнаруживаем столько важного, то изучение самой позиции, дорог и железнодорожных путей, которые она контролирует, провианта и боеприпасов, которые она прикрывает, тем более играет огромную роль. Следует изучить весь, так сказать, географический контекст, — сказал он со смехом. (И на самом деле это выражение доставляло ему такое удовольствие, что в дальнейшем каждый раз, когда он его употреблял, даже спустя месяцы, он смеялся точно таким же смехом.) — Пока одна из воюющих сторон готовит операцию, если ты читаешь, что недалеко от позиции один из ее патрулей был уничтожен второй воюющей стороной, ты, кроме всего прочего, можешь сделать вывод, что первая стремилась разведать оборонительные работы, с помощью которых вторая рассчитывает отбить ее атаку. Особо кровопролитная акция может означать желание разбить противника, но может означать и попытку удержать его на прежних позициях, или предпринять ответные действия не там, где он атакует, или даже хитростью привлечь войска противника в это место с помощью особо яростной атаки. (Это классическая хитрость, которая была в ходу во время наполеоновских войн.) С другой стороны, чтобы понять значение маневра, его возможную цель и, соответственно, вычислить, какими еще маневрами он будет сопровождаться и какие за ним последуют, полезней обратить внимание не столько на то, что объявляет командование, потому что это может быть попыткой обмануть противника или скрыть возможность поражения, сколько на военный устав этой страны. Никогда нельзя исключать вероятность того, что маневр, предпринятый армией, при данных обстоятельствах предписан действующим уставом. Например, если устав велит сопровождать фронтальную атаку фланговой и эта последняя оказалась отбита, а командование утверждает, что это была диверсия, никак не связанная с фронтальной атакой, правду, возможно, следует искать не в том, что заявляет командование, а в уставе. Причем у каждой армии не только свой военный устав, но и свои традиции, свои привычки, свои доктрины. Кроме того, нельзя пренебрегать изучением дипломатических акций, которые постоянно воздействуют и реагируют на военные действия. Незначительные на первый взгляд события, не понятые современниками, объяснят тебе, что неприятель рассчитывал на помощь, которую, как явствует из этих событий, он не получил, а потому выполнил на самом деле только часть своей стратегической задачи. Словом, если ты умеешь правильно читать военную историю, то, что обычным читателям кажется запутанным повествованием, оказывается для тебя последовательностью взаимосвязанных событий: так знаток живописи, видя картину, умеет заметить, как одет персонаж, что у него в руках, а неискушенный посетитель музея видит только нагромождение красок да борется с головной болью. Но на большинстве картин мало заметить кубок в руках у персонажа — надо знать, почему художник вложил ему в руки кубок, что этот кубок символизирует; так и военные операции, помимо их непосредственной цели, обычно оказываются по замыслу генерала, командующего кампанией, подражанием каким-нибудь прежним сражениям, которые служат новому сражению своего рода предысторией, библиотекой, эрудицией, этимологией, аристократическими предками, если хочешь. Заметь, что я сейчас не говорю о местных особенностях, о пространственной специфичности сражений. А она тоже существует. Такое-то поле боя во все времена было и всегда остается полем именно этого единственного боя. Оно стало местом сражения потому, что соединило в себе определенные географическое условия, геологические особенности, все вплоть до изъянов, способных помешать противнику (например, река, разделяющая его надвое), что и сделало его подходящим полем боя. Таким оно было, таким и останется. Мастерскую художника нельзя устроить в первой попавшейся комнате, сражение нельзя дать на первом попавшемся поле. Есть места, как нарочно для этого предназначенные. Но я опять-таки не об этом, а о типе сражения, которому подражают, об особой стратегической имитации, о тактическом пастише, если угодно: битва при Ульме, битва при Лоди, при Лейпциге, при Каннах. Не знаю, будут ли еще войны и между какими народами, но если будут, то уверяю тебя, что повторятся (причем сознательно, по воле военачальников) и Канны, и Аустерлиц, и Росбах, и Ватерлоо[38], не говоря о других сражениях, и кое-кто не стесняется об этом говорить. Маршал фон Шлиффен и генерал фон Фалькенхаузен[39] приготовили для Франции заранее битву при Каннах по образцу Ганнибала, с удерживанием противника по всему фронту и продвижением обоих флангов, особенно правого, в Бельгии, а Бернгарди предпочитает косвенный порядок Фридриха Великого[40], при Лейтене, а не при Каннах. Другие не высказываются так напрямик, но заверяю тебя, старина, что Боконсей, командир эскадрона, офицер, с которым я тебя недавно познакомил и которого ждет блестящее будущее, наизусть вызубрил атаку Праценских высот, знает ее вдоль и поперек, держит про запас, и, если когда-нибудь ему представится случай, он своего не упустит и разыграет ее как по нотам. И прорыв центра под Риволи тоже еще повторится, если только будут войны. Все это устарело не больше Илиады. Добавлю, что мы буквально обречены на фронтальные атаки, потому что никому не хочется вновь впасть в ошибку 1870 года, все предпочитают наступать и только наступать. Меня смущает лишь то, что эту великолепную теорию отвергают, по моим наблюдениям, только отсталые люди, а между тем один из моих молодых наставников, Манжен, гениальный теоретик, настаивает, что не следует все же отказываться от обороны, временно, разумеется. И трудно на это возразить, ведь он приводит в пример Аустерлиц, где оборона была только прелюдией к атаке и к победе[41].

Эти теории Сен-Лу приводили меня в восторг. Они внушали мне надежду, что, возможно, в донсьерской жизни, когда я глядел на офицеров, которые при мне болтали и пили сотерн, набрасывавший на их лица чудесные блики, меня не обманывало то самое укрупнение масштаба, что еще недавно в Бальбеке так возвеличивало короля и королеву Океании, компанию четырех гурманов, молодого игрока, зятя Леграндена, — а ведь теперь они настолько уменьшились в моих глазах, что их как будто вообще не было. Пожалуй, мне не грозило, как это всегда бывало до сих пор, назавтра охладеть к тому, что очаровывало меня сегодня; тот человек, которым я был вот сейчас, не был обречен на скорое исчезновение, потому что я не просто загорелся на несколько вечеров пылкой и мимолетной страстью ко всему, что касалось военной жизни: все, что рассказал мне Сен-Лу об искусстве ведения войны, сообщало этой моей страсти прочный интеллектуальный фундамент и настолько укрепляло ее, что я искренне, не пытаясь с собой лукавить, верил — когда я уеду, труды моих донсьерских друзей не перестанут меня занимать, и скоро я вновь сюда вернусь. Но чтобы окончательно убедиться, что военное искусство в самом деле искусство в высшем смысле этого слова, я сказал Сен-Лу:

— Вы меня очень заинтересовали, прости, я хотел сказать: ты меня очень заинтересовал, но знаешь, меня беспокоит одно сомнение. Я чувствую, что могу увлечься военным искусством, но мне нужно поверить, что оно не очень отличается от других искусств и что в нем есть еще что-то, кроме правил. Вот ты говоришь, что битвы влекут за собой подражания. В самом деле, когда замечаешь, что сквозь современное сражение просвечивает другое, старинное, в этом, как ты говоришь, есть своя эстетика, и сказать не могу, до чего мне нравится эта идея. Но неужели гений полководца ничего не значит? Неужели он просто действует по правилам? Или все же, при равной учености, бывают военачальники, превосходящие всех прочих, как бывают великие хирурги, которые, столкнувшись с проявлениями двух заболеваний, одинаковых с физиологической точки зрения, как-то чувствуют, может быть благодаря опыту и умению интерпретировать этот опыт, что вот в этом случае нужно сделать то-то и то-то, а в другом — нечто другое, что в этом случае нужна операция, а в том без нее лучше обойтись?

— Ну конечно! Известно, что иной раз Наполеон не атаковал, хотя по всем правилам должен был атаковать — но его удерживала таинственная прозорливость. Взять хотя бы Аустерлиц или указания, которые он давал Ланну в 1806 году[42]. Но военачальники сплошь и рядом по-доктринерски копируют какой-нибудь маневр Наполеона и приходят к диаметрально противоположному результату. В 1870 году тому были десятки примеров. Однако даже если мы просто хотим вычислить, чего ждать от противника в дальнейшем, то, что он предпринял до сих пор, — не более чем симптом, который может предвещать самые разные последствия. И любая из наших догадок с успехом может подтвердиться, точно как в медицине, где, опираясь исключительно на умозаключения и науку, невозможно решить, имеет ли незримая опухоль фиброзный характер, нужно ее оперировать или нет. У великого полководца, как у великого врача, все решает чутье, озарение, знакомое какой-нибудь мадам де Теб[43] (ты меня понимаешь!). Вот я тебе говорил, просто для примера, что` может означать рекогносцировка в начале сражения. Но она может означать и что угодно другое, например попытку внушить неприятелю, что атака начнется в таком-то месте, хотя на самом деле она произойдет в другом, или отвлечение противника, чтобы он не заметил подготовки к намеченной операции и скопил и расставил по местам войска не там, где они на самом деле нужны, или намерение выяснить, какими силами располагает враг, прощупать его, понять, в чем состоит его план. Иной раз в операцию вовлечены огромные силы, но это все равно не доказывает, что это не обманный маневр: пускай ее проводят взаправду, чтобы уж наверняка провести неприятеля, но все это просто для отвода глаз. Будь у меня время рассказать тебе с этой точки зрения про войны Наполеона — уверяю тебя, что за этими простыми классическими перемещениями войск, которые мы воспроизводим, и ты их увидишь на полевых учениях, если не поленишься прогуляться, поросенок… нет, прости, я же знаю, что ты болен! — так вот, на войне понимаешь, что за этими перемещениями стоят зоркость, логика и непрестанный поиск высшего командования, — и все это глубоко волнует, как свет простого маяка, обычный свет, но в то же время и эманация духа, свет, обшаривающий пространство, чтобы уберечь от гибели корабли. И я, наверно, напрасно толкую тебе только о военной литературе. На самом деле, подобно тому как состав почвы, направление ветра и освещение указывают, в какую сторону разрастется дерево, так и условия, в которых развивается кампания, и особенности местности, на которой совершается маневр, в какой-то мере определяют, какой план изберет генерал, и ограничивают его выбор. Можно предсказать продвижение армий вдоль горной цепи, из одной долины в другую, по таким-то и таким-то равнинам: в нем есть почти такая же неизбежность и такая же грозная красота, что и в горной лавине.

— Значит, теперь у тебя получается, что у полководца нет свободы выбора, а у противника нет возможности угадать его план, — а только что ты говорил мне совсем другое.

— Ничего подобного! Помнишь, в Бальбеке мы вместе читали книгу по философии, о том, как богат мир возможностей по сравнению с реальным миром[44]. Ну вот, в военном искусстве то же самое. В заданной ситуации напрашиваются четыре разных плана, и генерал выбрал один из них — так заболевание может развиваться по разным схемам, и врач должен быть к этому готов. И здесь опять причиной неопределенности оказываются слабость и величие человека. Предположим, например, что из четырех разных планов генерал по второстепенным причинам (таким, как дополнительные цели, или ограниченное время, или недостаточное снабжение личного состава) выбрал план номер один, не лучший, но зато менее дорогостоящий, более стремительный и осуществимый в более зажиточной местности, где легче прокормить армию. Он может начать с этого первого плана, и противник сперва станет в тупик, но вскоре разгадает, в чем он состоит, а потом этот план потерпит неудачу из-за чрезмерных трудностей — или, если угодно, из-за человеческой слабости — и генерал откажется от него и перейдет ко второму, третьему или четвертому. Но возможно, — и это, на мой взгляд, свидетельствует о человеческой силе, — он начнет с первого плана просто для виду, чтобы потом напасть на противника с той стороны, откуда он не ждет нападения. Например, под Ульмом Мак ждал неприятеля с запада, а окружили его с севера, откуда он не ждал опасности[45]. Хотя это, пожалуй, не лучший пример. Битва под Ульмом — один из лучших образцов обходного маневра, и ее непременно будут воспроизводить в будущем, ведь это не только классический пример, который будет вдохновлять генералов, но и своеобразный эталон, неизменный (хотя, конечно, не единственный, так что у нас всегда остается выбор), как один из типов кристаллизации. Но это все несущественно, потому что мы имеем дело с искусственными построениями. Если обратиться еще раз к нашей философской книге, это как рациональные принципы или научные законы: реальность с ними более или менее согласуется, но вспомним великого математика Пуанкаре: он не убежден, что математика — неукоснительно точная наука. Что же до уставов, о которых я тебе говорил, они, в сущности, имеют второстепенное значение, и, кстати, их время от времени меняют. Например, мы, кавалеристы, живем по Уставу полевой службы тысяча восемьсот девяносто пятого года, в сущности устаревшему, поскольку он основан на старой и отжившей доктрине, согласно которой кавалерийская атака оказывает скорее моральное воздействие на противника, устрашает его. Между тем самые разумные из наших учителей, цвет кавалерии, например тот майор, о котором я тебе рассказывал, полагают, напротив, что исход сражения решает настоящая схватка, когда дерутся на саблях и на пиках, и победителем становится самый стойкий, тот, кто не просто оказывает моральное давление и запугивает, но и превосходит противника физической силой.

— Сен-Лу прав, и в новом Уставе полевой службы, вероятно, отразится эта эволюция, — произнес мой сосед.

— Я не в претензии на тебя за подтверждение моих слов: нашего друга твои суждения убеждают явно лучше, чем мои, — со смехом заметил Сен-Лу: не то его слегка раздражала возникшая между нами симпатия, не то он из любезности хотел закрепить ее, объявив о ней во всеуслышание. — Кстати, я, пожалуй, приуменьшил значение уставов. Их, конечно, иногда меняют. Но в остальное время они управляют военной обстановкой, на их основе планируют сражения, стягивают войска. Если они отражают неверную стратегическую концепцию, они могут оказаться первопричиной поражения. Тебе это, наверно, кажется немного заумным. Главное, имей в виду, что военное искусство развивается в основном благодаря войнам как таковым. В ходе более или менее затяжной кампании каждая воюющая сторона пользуется уроками, которые ей дают успехи и промашки противника, совершенствует методы неприятеля, а тот, в свою очередь, совершенствует свое мастерство. Но все это в прошлом. Из-за чудовищного прогресса артиллерии войны будущего, если они вообще не прекратятся, станут такими короткими, что не успеют воюющие извлечь уроки из обучения, как заключат мир.

— Не будь таким обидчивым, — возразил я Сен-Лу, отвечая на первую часть его реплики. — Я жадно впитывал каждое твое слово!

— Если ты не будешь сердиться и позволишь мне тебя дополнить, — подхватил друг Сен-Лу, — я скажу, что сражения подражают другим сражениям и накладываются одно на другое не только благодаря уму военачальника. Может случиться, что из-за собственной ошибки (например, из-за недооценки сил противника) командующему придется требовать от армии чрезмерных жертв, и какие-нибудь части пойдут на эти жертвы с таким же несравненным самопожертвованием, какое наблюдалось у их предшественников в какой-то прежней битве, и войдут в историю в качестве нового примера, аналогичного предыдущему, так что эти примеры окажутся взаимозаменяемыми: в том же 1870 году взять хотя бы прусскую гвардию у деревни Сен-Прива или алжирских стрелков при Фрешвиллере и Виссембурге[46].

— Как точно: взаимозаменяемыми! Прекрасно! Какой ты умница, — отозвался Сен-Лу.

Эти последние примеры произвели на меня впечатление, как всякий раз, когда в частном мне приоткрывали общее. Но по-настоящему меня интересовала гениальность в военном деле: мне хотелось понять, в чем она заключается, что предпримет гениальный полководец, когда битва вот-вот обернется поражением, как он себя поведет в заданных обстоятельствах, там, где лишенный гениальности военачальник не сумел бы противостоять неприятелю — а ведь, по словам Сен-Лу, это было вполне возможно и не раз удавалось Наполеону. И, желая понять, что такое военная доблесть, я требовал сравнения между генералами, чьи имена мне были знакомы, объяснений, кто лучше умел командовать людьми, кто лучше владел тактикой, и, пожалуй, изрядно наскучил моим новым друзьям, но они и виду не подавали, отвечая мне с неистощимой добротой.

Я чувствовал, что огражден не только от необъятной, простиравшейся во все стороны ледяной тьмы, откуда слышался иногда разве что паровозный свисток, от которого даже радостнее было сознавать, что мы-то здесь, и что часы отзванивают время, к счастью, не очень позднее, и молодые люди еще не скоро разберут свои сабли и поспешат домой; и по-прежнему далеки от меня все заботы внешнего мира, и даже воспоминание о герцогине Германтской, а все благодаря доброте Сен-Лу, становившейся словно мощней и надежней, благодаря тому, что к ней добавлялась доброта его друзей, а еще благодаря теплу этого зальчика в ресторане и вкусу изысканных кушаний, которые нам приносили. Моему воображению они доставляли не меньше радости, чем чревоугодию; иногда их еще обрамляла малая частица природы, из которой они были извлечены, бугорчатая раковина устрицы, еще хранившая несколько капель соленой воды, или узловатая ветвь винограда с пожелтевшими ягодами и листьями, — несъедобные, поэтичные и далекие, как пейзаж, напоминавшие нам за ужином поочередно то о сиесте в тени виноградника, то о морской прогулке; в другие вечера изначальная особость блюд являлась нам благодаря усилиям повара, представлявшего каждый продукт в его природном окружении, как произведение искусства; рыбу в пряном отваре приносили в продолговатом глиняном блюде, и там она высилась, возлежа на груде голубоватых трав, цельная, но искривленная — ведь ее бросали живьем в кипящую воду, — окруженная кольцом ракушек, в которых притаились крошечные морские существа, составлявшие ее свиту, крабы, креветки и мидии, и казалось, она была рождена в одном из керамических блюд Бернара Палисси[47].

— Я ревную, я в ярости, — сказал мне Сен-Лу не то в шутку, не то всерьез, намекая на бесконечные разговоры с глазу на глаз, которые мы вели с его другом. — Вы что, считаете его умнее меня? Он нравится вам больше, чем я? Теперь, значит, все для него? (Мужчина, безумно влюбленный в женщину и живущий в окружении мужчин, которым нравятся женщины, иной раз позволяет себе шуточки, на которые бы не отважились те, кому видится в них менее невинный смысл.)

Когда завязывался общий разговор, все избегали упоминать Дрейфуса, опасаясь обидеть Сен-Лу. Однако спустя неделю два его товарища заметили ему, что странно, как это он, живя исключительно в военной среде, оказался таким дрейфусаром и чуть не антимилитаристом. «Дело в том, — сказал я, не желая углубляться в существо дела, — что влияние среды не так важно, как мы думаем…». Я, конечно, хотел на этом остановиться и не собирался опять пускаться в рассуждения, которые изложил Сен-Лу несколькими днями раньше. И тем не менее, поскольку я почти буквально повторил те же самые слова, которые он от меня уже слышал, в оправдание я добавил: «На днях я уже…» Но я упустил из виду оборотную сторону восхищения, которое Робер питал ко мне и к нескольким другим людям. Это восхищение сопровождалось тем, что он полностью усваивал наши идеи и через два дня уже забывал, что это идеи не его. Поэтому, сосредоточившись на моем скромном утверждении, Сен-Лу повел себя так, будто сам всегда так и думал, и поскольку, на его взгляд, я вторгся в его владения, счел своим долгом пылко меня приветствовать и одобрить:

— Ну конечно! Среда вообще не имеет значения!

И так энергично, словно боялся, что я перебью или не пойму, добавил:

— Настоящее влияние оказывает интеллектуальная среда! Человек таков, каковы его убеждения!

На мгновение он замолчал, улыбнулся с таким видом, будто хорошо все обдумал, уронил монокль и, буравя меня взглядом, с вызывающим видом изрек:

— Все люди одинаковых убеждений похожи.

Он явно совершенно не помнил, что несколько дней тому назад услышал от меня же эти слова, хотя сами слова, наоборот, запомнил прекрасно.

Не всегда я приходил в ресторан к Сен-Лу в одном и том же настроении. Какое-нибудь воспоминание или горе могут так далеко от нас отодвинуться, что мы их больше не замечаем, но они возвращаются, причем бывает, что надолго. В иные вечера, идя по городу в ресторан, я так изнывал без герцогини Германтской, что едва мог дышать: казалось, что искусный анатом разрезал мне грудь, удалил кусок плоти и заменил таким же по размеру куском бесплотного страдания, равной долей ностальгии и любви. И даром, что разрез потом зашили аккуратными стежками, трудно живется тому, у кого вместо органов сидят внутри сожаления о другом человеке: в груди от них как будто все время тесно, и потом, какое странное ощущение, когда постоянно приходится думать о части собственного тела! Кажется все-таки, что заслуживаешь большего. При малейшем ветерке вздыхаешь не только от стеснения в груди, но и от тоски. Я смотрел на небо. Если там было ясно, я говорил себе: «Может быть, она за городом, смотрит на эти же звезды, и кто знает, а вдруг, когда я приду в ресторан, Робер мне скажет: „Хорошая новость! Я получил письмо от тети, она хочет тебя видеть, она едет сюда“». Мысли о герцогине Германтской я обнаруживал не только на небе. Каждый порыв ласкового ветерка словно приносил мне весть о ней, как когда-то весть о Жильберте на нивах Мезеглиза: мы не меняемся — в чувство, которое питаем к какому-нибудь человеку, мы переносим множество дремлющих чувств поменьше, которые этот человек в нас пробудил, хотя к нему они не имеют отношения. А потом что-то в нас заставляет как-то оправдать эти отдельные чувства, приобщить их к чувству более всеобъемлющему, общему для всего человечества: ведь отдельные люди и страдания, которые они нам причиняют, для нас лишь один из поводов вступить в отношения с человечеством. К моему горю примешивалось какое-то удовольствие именно потому, что я знал: оно — частичка всемирной любви. Иной раз мне казалось, что я узнаю горести, которые принесла мне когда-то Жильберта, узнаю печаль, нападавшую на меня по вечерам в Комбре, после того как мама уходила из комнаты, а порой мне вспоминались некоторые страницы Берготта, и, пожалуй, все эти муки не имели прямого отношения к герцогине Германтской, к ее холодности, к ее отсутствию, не были связаны с ней, как причина со следствием в уме ученого, но я и мысли не допускал, что герцогиня тут ни при чем. Ведь бывает же неопределенная физическая боль, иррадиирующая из больного органа в другие места, но стоит доктору нажать на нужную точку, как боль прекращается и проходит без следа. А сперва то, что боль ширится, растет, придавало ей какую-то роковую неизбежность, мы были не в состоянии понять, почему нам больно, и даже объяснить, где болит, и воображали, что излечиться от нее невозможно. Шагая к ресторану, я говорил себе: «Вот уже две недели я не видел герцогини Германтской». Две недели — казалось бы, ничего страшного, но дело-то было в герцогине Германтской, и я считал каждую минуту, и мне это было невыносимо. Причем не только звезды, не только ветерок, а даже сами эти арифметические подсчеты были для меня исполнены муки и поэзии. Каждый день теперь был словно подвижная вершина колеблющегося под ногами холма: я чувствовал, что с одной его стороны я могу спуститься к забвению, а с другой — ринуться навстречу жажде увидеть герцогиню. И я колебался то в одну, то в другую сторону, не в силах обрести устойчивое равновесие. Как-то раз я сказал себе: «Сегодня вечером наверно придет письмо», а за обедом набрался храбрости и спросил у Сен-Лу:

— Не получил ли ты известия из Парижа?

— Получил, — хмуро ответил он, — причем дурное.

Я перевел дух: ясно было, что горе именно у него и что известие от его возлюбленной. Но вскоре я понял, что одним из его последствий будет то, что Робер еще долго не сможет ввести меня к своей тетке.

Я узнал, что между ним и его возлюбленной вышла размолвка, не то по переписке, не то она как-то утром приехала, чтобы увидеться с ним между двумя поездами. А до сих пор все ссоры между ними, даже не такие крупные, всегда казались окончательными. Его подруга вечно была в дурном настроении, топала ногами, рыдала ни с того ни с сего, как дети, которые вдруг запираются в темном чулане, не идут обедать, ничего не желают объяснять, а если, исчерпав все аргументы, им дают оплеуху, рыдания только усиливаются. Сен-Лу жестоко страдал от этой ссоры, хотя сказать «жестоко страдал» было бы упрощением: эти слова не давали ни малейшего представления о том, как ему было больно. Потом он оказался один, и ему не оставалось ничего другого, как только думать об уехавшей подруге (которая перед отъездом с уважением отметила, до чего он энергичен), и тут тревоги, терзавшие его в первые часы, постепенно отступили перед непоправимой очевидностью, а когда тревоги прекращаются, испытываешь такое облегчение, что в самой несомненности ссоры открылось ему какое-то очарование, словно это была не ссора, а примирение. Немного погодя он снова начал страдать, теперь уже от неожиданной и непредвиденной боли, которую причинял себе, размышляя о том, что она, возможно, вовсе не хотела разрыва и даже ждет, чтобы он сделал первый шаг; а пока они в ссоре, она из мести может в любой вечер где-нибудь что-нибудь этакое учинить, но ему стоит только телеграфировать ей, что он едет, и тогда она ничего такого не учинит; и ведь может быть, тем, что он зря теряет время, воспользуются другие, и через несколько дней мчаться к ней будет уже бесполезно: она найдет себе другого. Все это было возможно, но он ничего не знал, подруга молчала, и в конце концов он настолько обезумел от горя, что допускал что угодно — что она прячется где-то в Донсьере или уехала в Индию.

Всем известно, что молчание — сила; но, с другой стороны, это сильное оружие в руках у тех, кого мы любим. Она усиливает тревогу того, кто ждет. Ничто не подхлестывает нашего желания увидеть любимое существо больше, чем преграды, а какая преграда непреодолимее молчания? Известно также, что молчание — пытка; оно способно свести с ума узника в тюрьме. Но в сто раз худшая пытка, чем молчать самим, — это мука выносить молчание тех, кого мы любим! Робер все время бился над вопросами: «Чем же она так занята, что молчит? Наверно, изменяет мне с другими?» А еще он думал: «Что же я ей сделал, чтобы она так молчала? Может, она меня ненавидит, и это уже навсегда». Так, терзаемый ревностью и раскаянием, он в самом деле сходил с ума от ее молчания. Кстати, этот вид молчания не только мучительнее тюрьмы, он и есть тюрьма. Да, бесплотная, но непреодолимая стена, заслон из пустого воздуха, непроницаемого для взгляда покинутого. И какой оптический инструмент чудовищнее молчания, являющего нам не одну исчезнувшую, а тысячу, и каждая из них предает нас по-своему? Иногда Роберу вдруг становилось легче, и он надеялся, что молчание вот-вот прервется, что придет долгожданное письмо. Он его видел, оно уже было здесь, он прислушивался к каждому шороху, он оживал, он бормотал: «Письмо! Письмо!» Ему уже мерещился вдали на мгновенье воображаемый оазис нежности, но потом он снова брел по реальной и бесконечной пустыне молчания.

Он заранее переживал все горести разрыва, ни одной не упуская, а в иные минуты ему казалось, что он в состоянии их избежать: так люди улаживают все дела, собираясь в изгнание, которое никогда не произойдет, и мысли их временами начинают метаться, отрываясь от них и не зная, где окажутся завтра, словно сердце, вырванное из груди, которое еще продолжает биться. Во всяком случае, надежда на возвращение подруги помогала ему перенести разрыв; так вера в то, что он останется жив, помогает солдату идти навстречу гибели. Но самое неприхотливое из всех растений, выращенных человеком, — это привычка: чтобы выжить, ей не нужна питательная почва, она первая пробивается на самом, казалось бы, мрачном утесе; быть может, поначалу притворяясь, будто смирился с разрывом, позже Робер бы искренне к нему приспособился. Но неопределенность вместе с воспоминаниями об этой женщине постоянно раздували в нем чувство, похожее на любовь. Однако он заставлял себя не писать ей: вероятно, он полагал, что при определенных условиях жить без подруги не так мучительно, как с ней, тем более после такого расставания ему просто необходимо было дождаться от нее извинений — только тогда, воображал он, она сохранит в душе если не любовь к нему, то хотя бы приязнь и уважение. Он довольствовался тем, что бегал к телефону, который недавно провели в Донсьере, и узнавал у горничной (он сам же ее и пристроил к своей подруге), как та поживает, или давал ей поручения. Правда, связаться с ней было сложно и требовало все больше времени, потому что подруга его верила своим литературным друзьям, твердившим, что столица безобразна, а главное, квартирному хозяину надоело терпеть бесконечные вопли ее животных — собак, обезьяны, канареек и попугая, — и недавно она сняла домик с участком недалеко от Версаля. Между тем сам он в Донсьере не смыкал ночью глаз. Как-то раз у меня в гостях усталость свалила его с ног, и он ненадолго задремал. Но тут же начал говорить во сне, порывался куда-то бежать, чему-то препятствовать, твердил: «Я слышу, вы не… вы не…» Потом он проснулся. Он сказал, что ему снилось, будто он за городом, у старшего квартирмейстера. И тот старается не пустить его в некоторую часть его дома. Но Сен-Лу догадался, что у старшего квартирмейстера гостит один очень богатый и совершенно порочный лейтенант, который, как он знал, домогается его подруги. И вдруг во сне он явственно слышит повторяющиеся ритмичные крики, какие всегда испускала его возлюбленная в самые сладострастные минуты. Он попытался силой заставить квартирмейстера отвести его в ту комнату. А тот его удерживал и не пускал, и все это с оскорбленным видом, мол, как это гость позволяет себе такую нескромность, — Робер сказал, что никогда этого не забудет.

— Какой дурацкий сон, — добавил он, задыхаясь.

Но я-то видел, что добрый час после этого он то и дело был готов бежать к телефону и умолять свою подругу о примирении. Мой отец незадолго до этого тоже провел телефон, но не знаю, насколько это могло послужить Сен-Лу. Да и вообще, мне казалось не вполне уместным, чтобы мои родители — пускай не они сами, а только их телефон — посредничали между Сен-Лу и его любовницей, какой бы она ни была возвышенной и благородной. Кошмар, пережитый Сен-Лу, мало-помалу изгладился из его сознания. Он приходил ко мне с рассеянным, застывшим взглядом все эти ужасные дни, и череда их вырисовывалась передо мной, как великолепная округлость прочных чугунных перил, у которых Робер застыл, гадая, какое решение примет его возлюбленная.

Наконец она спросила, согласится ли он ее простить. Как только он понял, что разрыва можно избежать, ему открылись все невыгоды нового сближения. К тому же он страдал уже меньше и почти смирился со своей болью, а если их связь возобновится, то кто знает, быть может, через несколько месяцев ему снова придется страдать от душевных ран. Колебался он недолго. Возможно, он колебался просто потому, что наконец был уверен, что любовницу можно вернуть, а раз это возможно, значит, так и будет. Она только попросила его не приезжать в Париж до первого января, чтобы дать ей возможность успокоиться. У него не хватало духу поехать в Париж, а с ней не повидаться. С другой стороны, она согласилась поехать с ним путешествовать, но для этого надо было, чтобы он получил настоящий отпуск, а капитан де Бородино никак не соглашался предоставить ему этот отпуск.

— Досадно, что из-за этого откладывается наш с тобой визит к моей тетке. Но я наверняка приеду в Париж на Пасху.

— На Пасху мы к ней поехать не сможем, я уже буду в Бальбеке. Но это совершенно неважно.

— В Бальбеке? Но вы же туда ездили только в августе!

— Да, но в этом году меня туда посылают раньше из-за здоровья.

Больше всего он боялся, как бы я не подумал дурно о его подруге после всего, что он мне рассказывал. «Она такая вспыльчивая просто потому, что слишком искренняя, чувства захватывают ее всю целиком. Но это благороднейшее создание. Ты не представляешь себе, сколько в ней тонкости, сколько поэзии. Каждый год на День поминовения усопших она ездит в Брюгге[48]. Здорово, правда? Если ты с ней когда-нибудь познакомишься, сам увидишь, какая это возвышенная натура…» И, благо его насквозь пронизал тот особый язык, на котором говорили в литературной среде вокруг этой женщины, он добавил: «В ней есть нечто звездное и, пожалуй, жреческое, ну, ты понимаешь, что я хочу сказать: что-то от поэта и от пророка».

Весь ужин я придумывал, под каким бы предлогом Сен-Лу мог попросить тетку, чтобы она приняла меня без него. Этим предлогом оказалось мое желание вновь увидеть картины Эльстира, великого художника, с которым мы оба познакомились в Бальбеке. Впрочем, это был не просто предлог: когда я ходил к Эльстиру, я просил у его живописи, чтобы она подарила мне способность понять и полюбить что-то такое, что было бы лучше, чем она сама: настоящую оттепель, подлинный уголок провинции, живых женщин на пляже (в лучшем случае я заказал бы ему портрет реальности, в которую не умел вникнуть, — боярышниковую тропу, и не для того, чтобы сохранить для меня ее красоту, а для того, чтобы открыть мне на нее глаза); теперь же, наоборот, желание во мне возбуждали оригинальность и прелесть тех картин, и больше всего я хотел увидеть другие полотна Эльстира.

Причем мне казалось, что каждая его картина — нечто иное, чем живописные шедевры других художников, пускай даже более великих. Его живопись была как обнесенное высокой стеной королевство с неприступными границами, выстроенное из небывалого матерьяла. Жадно собирая немногие журналы, где публиковались о нем статьи, я узнал, что пейзажи и натюрморты он начал писать недавно, а начинал с картин на мифологические сюжеты (фотографии двух таких картин я видел у него в мастерской), а позже долго находился под влиянием японского искусства.

Некоторые полотна, самые характерные для разных его манер, хранились в провинции. Какой-нибудь дом в городке Лез-Андели, где находился один из его прекраснейших пейзажей, манил меня в путешествие не меньше, чем деревушка под Шартром, где в шершавый строительный камень был вставлен знаменитый витраж; и к обладателю этого шедевра, к человеку, который, подобно астрологу, замкнулся в своем доме грубой постройки на главной деревенской улице и искал ответов на свои вопросы в одном из тех зеркал, что отражают мир, в картине Эльстира, за которую уплатил, быть может, несколько тысяч франков, — к этому человеку влекла меня та симпатия, что сближает даже сердца, даже характеры людей, одинаково мыслящих о самом важном. Так вот, в одном из тех журнальчиков указывалось, что три выдающиеся работы моего любимого художника принадлежат герцогине Германтской. И в тот вечер, когда Сен-Лу сообщил мне о поездке своей подруги в Брюгге, у меня при всех его друзьях, в сущности, совершенно искренне вырвалось наобум:

— Послушай-ка, можно еще несколько слов о даме, о которой мы уже говорили. Помнишь Эльстира, художника, с которым мы познакомились в Бальбеке?

— Еще бы, ну конечно.

— Помнишь, как я им восхищался?

— А как же, мы и письмо ему передавали.

— Тогда, быть может, ты знаешь, по какой причине, хотя не самой главной, скорее второстепенной, мне бы хотелось познакомиться с той дамой?

— Да говори же скорей! Сколько отступлений!

— Дело в том, что она обладает по меньшей мере одной превосходной картиной Эльстира.

— Да что ты! Я и не знал.

— Эльстир наверняка будет в Бальбеке на Пасху, вы же знаете: теперь он почти круглый год проводит на том побережье. Мне бы ужасно хотелось повидать эту картину перед отъездом. Не знаю, насколько близкие отношения у вас с теткой: не могли бы вы представить меня ей с наилучшей стороны, так, чтобы она не отказала вам, а потом попросить, чтобы она позволила мне посмотреть эту картину без вас, поскольку вы будете в отъезде?

— Договорились, я вам за нее отвечаю, я все улажу.

— Робер, как я вас люблю!

— Очень мило, что вы меня любите, но еще лучше будет, если вы перейдете со мной на «ты»: вы мне обещали, и ты уже начал было обращаться ко мне на «ты».

— Я надеюсь, вы тут не об отъезде секретничаете, — сказал мне один из друзей Робера. — Вы же знаете, если Сен-Лу уедет в отпуск, это ничего не изменит, мы-то останемся. Вам будет, возможно, не так весело, но мы все из кожи вон будем лезть, чтобы вы не чувствовали его отсутствия.

В самом деле, когда все уже смирились с тем, что подруга Робера поедет в Брюгге одна, внезапно выяснилось, что капитан де Бородино, до сих пор и мысли не допускавший, что предоставит сержанту Сен-Лу длительный отпуск для поездки в Брюгге, внезапно дал на это согласие. Вот как это произошло. Принц де Бородино весьма гордился своей пышной шевелюрой и прилежно посещал лучшего в городе парикмахера, в прошлом — подмастерье парикмахера, стригшего самого Наполеона III. Капитан де Бородино был со своим парикмахером в наилучших отношениях: при всех своих величественных манерах, с простыми людьми он держался запросто. Но принц задолжал парикмахеру лет за пять, и счет его все раздувался благодаря флаконам португальского одеколона и туалетной воды «Суверен», щипцам, бритвам, ремням для правки бритв, а также мытью головы, стрижкам и так далее, между тем как Сен-Лу, обладатель нескольких экипажей и верховых лошадей, платил наличными, а потому парикмахер ценил его выше принца. Узнав, как огорчается Сен-Лу из-за того, что не может уехать с подругой, он произнес пылкую речь на эту тему перед принцем, запеленатым в белоснежный стихарь, пока цирюльник, запрокинув ему голову, угрожал ему бритвой. Повесть о галантных похождениях молодого человека исторгла у капитана-принца снисходительно-бонапартистскую улыбку. Вряд ли он думал о своем неоплаченном счете, но рекомендация парикмахера расположила его к благодушию, между тем как из уст какого-нибудь герцога вызвала бы только раздражение. Не успели смыть пену у него с подбородка, как он пообещал дать отпуск и в тот же вечер подписал его. А парикмахер вообще-то имел привычку без конца хвастаться и, будучи искусным вруном, приписывал себе всякие вымышленные подвиги, но на сей раз, оказав Сен-Лу вышеозначенную услугу, не только не раззвонил о своем добром деле, но даже словом не обмолвился об этом Роберу, словно тщеславие неотделимо от вранья, а если врать бессмысленно, то оно уступает место скромности.

Все друзья Робера говорили мне, что сколько бы я ни пробыл в Донсьере и когда бы сюда ни вернулся, в том случае, если Робер будет в отъезде, их экипажи, лошади, дома, свободное время будут к моим услугам, и я чувствовал, что молодые люди от чистого сердца готовы своим богатством, юностью, энергией поддержать меня в моей слабости.

— Вообще говоря, почему бы вам, — продолжали друзья Сен-Лу, исчерпав все уговоры, — не приезжать к нам каждый год? Вы же сами видите, наша простая жизнь вам по душе! Вы интересуетесь всем, что делается в полку, как будто вы один из наших.

А я и в самом деле с жадным любопытством продолжал допытываться, к кому из офицеров, которых я знал по имени, они относятся лучше, к кому хуже, кто, по их мнению, заслуживает большего восхищения, — так в коллеже я расспрашивал одноклассников об актерах Французского театра. Если кто-нибудь из друзей Сен-Лу вместо генерала, которого всегда называли раньше всех, какого-нибудь Галифе или Негрие[49], объявлял: «Да ведь Негрие — военачальник более чем заурядный» и бросал новое имя, вкусное и незатасканное, скажем, По или Жеслена де Бургонь[50], меня охватывало то же счастливое изумление, что в школьные годы, когда надоевшие имена Тирона или Февра отступали в тень, оттесненные внезапно воссиявшим и неистрепанным именем Амори[51]. «Лучше самого Негрие? Чем же? Приведите пример». Мне хотелось обнаружить тонкие различия даже между младшими офицерами полка, и я надеялся с помощью этих различий уловить самую сущность превосходства одних военных над другими. Среди тех, кем я больше всего интересовался, был принц де Бородино[52], ведь он попадался мне на глаза чаще всех. Но хотя Сен-Лу и его друзья отдавали должное красавцу-офицеру, обеспечивавшему эскадрону безукоризненную выправку, как человек он был им неприятен. О нем, разумеется, не говорили тем же тоном, что о некоторых офицерах, выслужившихся из солдат, или о франкмасонах, которые сторонились товарищей и угрюмостью напоминали унтеров, и все-таки капитан де Бородино, казалось, не был для них таким же офицером-дворянином, как другие, да он и впрямь от них значительно отличался, взять хотя бы его отношение к Сен-Лу. Другие пользовались тем, что Сен-Лу всего-навсего младший офицер, а значит, его могущественное семейство будет радо, если его пригласят старшие по чину (которыми бы в другом случае его родные пренебрегли), и не упускали случая зазвать его за свой стол, когда на обеде присутствовала какая-нибудь важная персона, способная помочь юному сержанту. И только капитан де Бородино поддерживал с Робером чисто служебные, хотя, впрочем, превосходные отношения. Что и говорить, деду принца чин маршала и титул принца-герцога были пожалованы самим Императором, с чьим семейством он затем породнился благодаря женитьбе, а позже отец принца женился на кузине Наполеона III и после государственного переворота дважды был министром; но сам-то принц догадывался, что это все мало что значит для Сен-Лу и круга Германтов, тем более что они придерживались совершенно других воззрений и нисколько с ним не считались. Он подозревал, что для Сен-Лу он, родня Гогенцоллернам, был не настоящим дворянином, а внуком арендатора, но зато и сам смотрел на Сен-Лу как на сына человека, чье графство было подтверждено Императором (в Сен-Жерменском предместье таких называли «обновленными графами»), человека, ходатайствовавшего о префектуре, а потом о весьма мелкой должности под началом его высочества принца де Бородино, государственного министра, к которому он в письмах обращался «Монсеньер» и который был племянником государя.

А может, и не просто племянником. Поговаривали, что первая принцесса де Бородино выказывала особое расположение Наполеону I, за которым последовала на остров Эльбу, а вторая — Наполеону III. В невозмутимом лице капитана проступали если не фамильные черты Наполеона I, то уж во всяком случае неподвижная маска заученного величия, но главное, нечто в печальном и добром взгляде этого офицера, в его висячих усах наводило на мысль о Наполеоне III; сходство было столь разительно, что когда после Седана он просил позволения последовать за Императором, Бисмарк, к которому его послали, сперва отказал ему в этой просьбе, но случайно его взгляд упал на молодого человека, уже собиравшегося уходить, и это сходство внезапно так его потрясло, что он спохватился, окликнул посетителя и дал разрешение, в котором уже успел ему отказать, как отказывал всем прочим.

Принц де Бородино часто приглашал к себе двух славных лейтенантов-разночинцев, однако не желал ни шагу сделать навстречу Сен-Лу и другим обитателям Сен-Жерменского предместья, состоявшим в том же полку, а все потому, что судил о подчиненных с высоты имперского величия и находил между ними ту разницу, что одни подчиненные знали свое место, и с ними он охотно водился, потому что при всей своей кажущейся величественности, был, в сущности, веселый и славный малый, а другие, не признавая своего подчиненного положения, претендовали на собственное превосходство, и этого он не терпел. И если все прочие офицеры полка рады были пообщаться с Сен-Лу, то принц де Бородино, даром что Робера ему рекомендовал сам маршал де Х…, ограничивался тем, что благожелательно относился к нему на службе, где молодой сержант, впрочем, вел себя выше всяких похвал, но никогда не звал к себе, не считая одного особого случая, когда ему в каком-то смысле пришлось его пригласить, а поскольку случай этот произошел при мне, то Роберу велено было привести и меня. В тот вечер, наблюдая Сен-Лу за столом у его капитана, я даже по манерам, по элегантности каждого из них легко мог судить о разнице между двумя аристократиями: старинными родами и знатью времен Империи. Детище касты, чьи недостатки вошли в его плоть и кровь, как бы он ни отрекался от них всеми силами ума, касты, которая, утратив реальную власть по меньшей мере столетие назад, давно уже считает привитые ей с детства покровительственно-дружелюбные манеры обычным упражнением, в сущности бесцельным, но забавным, вроде верховой езды или фехтования, резко отличаясь этим от буржуа, которых эта знать настолько презирает, что воображает, будто льстит им своей фамильярностью и оказывает честь бесцеремонностью, Сен-Лу при знакомстве дружески пожимал руку любому буржуа, пускай отродясь не слышал его имени, и в разговоре обращался к нему «мой дорогой» и при этом то закладывал ногу на ногу, то разваливался на стуле в развязной позе, то ухватывал пальцами лодыжку закинутой на колено ноги. В отличие от знати, чьи титулы еще не утратили значения, поскольку по-прежнему подтверждались огромными майоратами — наградой за доблестную службу и памятью о высоких постах, на которых приходилось командовать множеством людей и понимать человеческую натуру, принц де Бородино — не столько, может быть, осознанно, ясно и четко, умом, сколько всем телом, выдававшим это понимание каждой позой, всем своим поведением, — считал свой ранг истинным преимуществом; к тем самым простолюдинам, которых Сен-Лу похлопывал по плечу и брал под руку, он обращался любезно и вместе с тем важно, причем врожденные приветливость и добродушие умерялись величавой сдержанностью, а тон был проникнут искренней благожелательностью и умышленным высокомерием. Объяснялось это, по-видимому, тем, что он чувствовал себя ближе к наиболее важным посольствам и ко двору, где его отец занимал высочайшие должности и где манеры Сен-Лу с его привычкой класть локти на стол и закидывать ногу на колено, пришлись бы некстати; но главное, он меньше презирал буржуазию, ведь она была тем источником, где первый император обрел своих маршалов, свою знать, а второй нашел и Фульда, и Руэра[53].

Конечно, помыслы отца и деда на самом деле были чужды капитану де Бородино: ему не на что было их направить, ведь сам он всего-навсего командовал эскадроном, даром что был сыном или внуком императора. Но подобно тому, как дух ваятеля, давно угасший, годы спустя продолжает придавать форму изваянной им статуе, так эти помыслы укоренились, осуществились, воплотились в нем, отразились в его лице. С горячностью первого Императора распекал он какого-нибудь бригадира, с мечтательной меланхолией второго выдыхал дым папиросы. Когда, одетый в штатское, он проходил по улицам Донсьера, глаза его по-особому блистали из-под котелка, окружая капитана сиянием высочайшего инкогнито; все трепетали, когда он входил в кабинет старшего сержанта, а за ним по пятам шагали адъютант и фурьер, точь-в-точь Бертье и Массена[54]. Выбирая сукно на брюки для своего эскадрона, он устремлял на капрала-портного взор, способный разрушить замыслы Талейрана и обмануть Александра; а подчас, осматривая приготовленные для солдат квартиры, он замирал, в его прекрасных голубых глазах отражалась мечта, он теребил усы, и все это с таким видом, будто трудится над объединением Пруссии и Италии. И тут же он из Наполеона III преображался в Наполеона I, выговаривал подчиненным за то, что амуниция не начищена до блеска, и требовал, чтобы ему принесли на пробу солдатской еды. А дома у него, в его частной жизни, когда он принимал жен офицеров-буржуа (при условии, что офицеры не были франкмасонами), мало того что угощение подавалось на синем королевском саксонском фарфоре, достойном посланника (этот сервиз был подарен его отцу Наполеоном и в провинциальном доме капитана на бульваре выглядел еще изысканнее, как те фарфоровые редкости, которые туристам нравятся куда больше в деревенском буфете старинного имения, приспособленного под процветающую ферму, привлекающую толпу покупателей), но не таил он от гостей и других даров Императора: это были благородные и чарующие манеры — они тоже восхитили бы всех, будь ими наделен обладатель самой что ни на есть представительской должности, хотя в глазах некоторых «высокое» происхождение обрекало его на пожизненный остракизм, оскорбительный и несправедливый, — и непринужденность обращения, и доброта, и благожелательность, и взгляд, под синей своей эмалью, тоже королевской, хранящий образы древней славы, — взгляд, подобный таинственной, светящейся, пришедшей из прошлого реликвии. А насчет отношений с буржуазией, которые принц поддерживал в Донсьере, следует кое-что добавить. Подполковник превосходно играл на рояле, жена начальника медицинской службы пела так, будто получила диплом Консерватории[55]. Обе супружеские пары раз в неделю обедали у господина де Бородино. И это им было, разумеется, лестно, ведь они знали, что, уезжая в отпуск в Париж, принц обедает там у госпожи де Пурталес, у Мюратов[56] и так далее. Но они думали: «Он простой капитан, ему еще везет, что мы к нему приходим. Впрочем, он наш истинный друг». Но когда господин де Бородино, издавна предпринимавший шаги, чтобы перебраться поближе к Парижу, получил назначение в Бовэ[57], он переехал и сразу же полностью забыл обе супружеские пары, как забыл донсьерский театр и ресторанчик, где часто обедал; к огромному негодованию подполковника и начальника медицинской службы, ни тот, ни другой ни разу за всю дальнейшую жизнь не получили от него ни одной весточки.

Как-то утром Сен-Лу признался мне, что написал моей бабушке, рассказал ей, как я поживаю, и, поскольку между Парижем и Донсьером уже была налажена телефонная связь, подал ей идею поговорить со мной по телефону. Словом, в этот же день она должна была меня вызвать, и он посоветовал мне не позже чем без четверти четыре прийти на почту. Телефон тогда еще не был так распространен, как в наши дни. Однако привычка так быстро лишает всякой таинственности священные силы, с которыми мы соприкасаемся, что, когда меня не соединили немедленно, я подумал только, что все это очень долго и весьма неудобно; мне хотелось чуть ли не жалобу написать. Как всем нам теперь, мне казалось, что восхитительное волшебство, которым мы внезапно овладели, вершится недостаточно быстро, пускай даже оно в несколько мгновений доставляет к нам того, с кем нам хотелось поговорить, и вот он здесь, хоть и невидимый, но в то же время и у себя за столом, в том самом городе, где живет (бабушка, само собой, в Париже), в далеких краях, где, возможно, и погода другая, и ничего нам не известно ни о его обстоятельствах, ни о том, чем он занят, но сейчас он нам об этом расскажет и по нашему капризу во мгновение ока, вместе со всем, что его окружает, перенесется за сотни лье, приникнет к нашему уху. А сами мы словно персонаж сказки, которому волшебница, по его просьбе, явила в необыкновенном сиянии его бабушку или невесту в тот миг, когда она листает книгу, или проливает слезы, или рвет цветы в двух шагах от наблюдателя, и в то же время очень далеко, в том месте, где она находится на самом деле. Чтобы свершилось это чудо, нам нужно всего лишь поднести губы к волшебной мембране и призвать (хотя иной раз, не скрою, это занимает довольно много времени) Недремлющих Дев, чьи голоса мы слышим каждый день, а лиц никогда не видим; это наши ангелы-хранители, ревниво охраняющие врата, что ведут в безбрежную тьму; по изволению этих Всемогущих Дев отсутствующие возникают рядом с нами, пускай нам и не дозволено на них взглянуть: это Данаиды, повелительницы невидимого, что беспрестанно опорожняют, и наполняют, и передают друг дружке кувшины звуков; это ироничные Фурии — в тот самый миг, когда мы нашептываем признанья подруге, надеясь, что никто нас не слышит, они безжалостно кричат нам: «Слушаю!»; это неизменно сердитые служанки Тайны, обидчивые жрицы Незримого, фрейлины телефона!

И едва во тьме, полной видений, внятной лишь нашему слуху, прозвучал наш призыв, тут же раздается легкий шум, неразборчивый шум преодолеваемых пространств, и вот уже до нас донесся голос любимого человека.

Это он, его голос говорит с нами, он здесь. Но как далек этот голос! Сколько раз я не мог слышать его без тоски, и как будто из-за того, что невозможно, не пропутешествовав много часов кряду, увидеть ту, чей голос раздается так близко от моего уха, острее чувствовал, как обманчива иллюзия самой ласковой близости и какое расстояние может нас разделять с любимыми в тот самый миг, когда кажется, стоит лишь руку протянуть, чтобы их удержать. Такой близкий голос, он в самом деле здесь — несмотря на разлуку и расстоянье! Но это и чаянье вечной разлуки! Как часто я слушал, не видя, ту, что говорила со мной издалека, и мне чудилось, что ее голос взывает ко мне из бездны, откуда нет возврата, и на меня веяло ужасом, что обрушится на меня в тот день, когда этот же голос (одинокий и уже не привязанный к телу, которого я больше никогда не увижу) станет нашептывать мне на ухо свои слова, слетающие с губ, уже недоступных для моих поцелуев, потому что они навсегда обратились в прах.

В тот день в Донсьере чудо не произошло. Когда я пришел на почту, оказалось, что бабушка уже звонила; я вошел в кабину, линия была занята, там кто-то бормотал, не зная, очевидно, что отвечать некому, потому что, как только я поднес к уху трубку, этот кусок дерева начал болтать, как Полишинель; я заставил его замолчать, точь-в-точь как в кукольном театре, положив трубку на рычаг, но как только я вновь подносил ее к уху, она, подобно Полишинелю, возобновляла свою трескотню. В конце концов я потерял всякую надежду, окончательно положил трубку на рычаг, желая пресечь конвульсии этого голосистого обрубка, тараторившего до последней секунды, и пошел искать служащего, а он мне сказал немного подождать; потом я заговорил, и внезапно, после нескольких мгновений тишины, услышал голос, который, казалось мне, я так хорошо знал — а на самом деле не знал, ведь до сих пор, что бы ни говорила мне бабушка, я всегда следил за смыслом слов по раскрытой партитуре ее лица, где важную роль играли глаза; а сам ее голос я слушал сегодня впервые. Пропорции ее голоса словно изменились с тех пор, как он оказался самостоятельным и зазвучал соло, без аккомпанемента, исполняемого чертами лица, и тут я обнаружил, какой он добрый и кроткий; впрочем, возможно, до сих пор в нем никогда не звучало так много теплоты: бабушка чувствовала, что я далеко, что я страдаю, и дала волю всей той нежности, которую обычно сдерживала и таила из педагогических соображений. Он был кроток, но до чего же он был печален — его кротость была словно совсем уж очищена от малейшей суровости, от малейшего сопротивления окружающим, от малейшего эгоизма, никакому другому человеческому голосу невозможно было быть таким; деликатный, а потому хрупкий, он словно в любую минуту готов был надломиться, прерваться чистым потоком слез; и оттого, что он оказался со мной один, лишенный маски-лица, я впервые улавливал в нем горести, всю жизнь проделывавшие в нем тонкие трещинки.

Я слышал голос, ничего больше, но только ли от голоса проснулось во мне это новое душераздирающее ощущение? Нет конечно, но одиночество голоса было словно символ, воплощение и прямое следствие другого одиночества, бабушкиного, ведь она рассталась со мной в первый раз в жизни. Указания и запреты, которые я постоянно слышал от нее в повседневной нашей жизни, скука послушания или горячка мятежа, умерявшие мою к ней нежность, исчезли в этот миг, а может быть, и на будущее (ведь бабушка больше не требовала, чтобы я был при ней, у нее в повиновении, — сейчас она говорила мне о своей надежде, что я останусь в Донсьере или, во всяком случае, побуду там как можно дольше, и это наверняка пойдет на пользу и моему здоровью, и работе); под маленьким раструбом, прижатым к моему уху, осталась только наша взаимная нежность, освободившаяся от напора повседневных противоречивых порывов и страстей, а потому непобедимая и завладевшая мною безраздельно. Как только бабушка сказала, чтобы я оставался в Донсьере, мне тут же страшно, безумно захотелось домой. Она предоставляла мне свободу, а я и вообразить не мог, что она когда-нибудь на это согласится, и от этой свободы внезапно мне стало так тяжело на душе, как будто я получил ее после бабушкиной смерти, как будто я-то ее люблю по-прежнему, а она навсегда меня покинула. Я кричал: «Бабушка, бабушка!» и хотел ее поцеловать, но со мной был только голос, неосязаемый призрак, такой же, быть может, как тот, что явится мне после ее смерти. «Поговори со мной!» — но в этот момент я перестал слышать ее голос и остался совсем один. Бабушка меня больше не слышала, связь прервалась, мы были отрезаны друг от друга, недосягаемы друг для друга, я продолжал ее звать на ощупь в темноте и чувствовал, что ее зов до меня тоже не долетает. Меня трясло от того самого ужаса, что давным-давно напал на меня в детстве, в тот день, когда я потерял бабушку в толпе; ужас не оттого, что я не мог ее найти, а оттого, что знал: она меня ищет и понимает, что я тоже ее ищу; ужас такой, будто обращаешься к тем, кто уже не может ответить, и хочешь, чтобы они хотя бы услышали все, чего ты не высказал им раньше, и уверили тебя, что больше не страдают. Мне казалось, что возлюбленная тень уже ускользнула от меня и затерялась среди других теней, и, один перед аппаратом, я все повторял понапрасну: «Бабушка, бабушка!», как Орфей, оставшись один, повторяет имя покойной. Я собирался уйти с почты, разыскать Робера в ресторане и сказать ему, что мне, вероятно, вот-вот придет телеграмма, из-за которой мне нужно будет уехать, и мне бы следовало на всякий случай узнать расписание поездов. Но все-таки, прежде чем решиться, я хотел последний раз воззвать к Девам Ночи, к Посланницам речи, к безликим Божествам; но капризные Стражницы не пожелали распахнуть волшебные врата, впрочем, вероятно, это было и не в их силах: напрасно они вновь и вновь неустанно призывали, по своему обычаю, почтенного изобретателя типографии, и юного принца, шофера и любителя импрессионистов (он же племянник капитана де Бородино), — ни Гуттенберг, ни Ваграм[58] не отвечали на их заклинания, и я удалился, чувствуя, что Невидимое безответно.

Вернувшись к Роберу и его друзьям, я не признался им, что сердце мое уже не с ними, что мой отъезд — дело решенное и пересмотру не подлежит. Сен-Лу как будто поверил, но позже я узнал, что он с первой минуты понял, что мои колебания — сплошное притворство и что назавтра меня уже здесь не будет. Пока его друзья, не обращая внимания на то, что кушанье стынет, искали вместе с ним в справочнике подходящий поезд на Париж, а в холодной звездной ночи раздавались свистки локомотивов, я уже не чувствовал того умиротворения, которым столько раз по вечерам оделяла меня дружба тех и дальний шум других. А ведь в этот вечер все по-прежнему было на месте, и друзья, и поезда. Теперь предстоящий отъезд угнетал меня меньше: ведь я уже не должен был думать о нем один, я направил на исполнение своего плана более здравые и умелые силы моих энергичных друзей, товарищей Робера, а также и других могучих созданий, поездов, чьи разъезды взад и вперед по утрам и вечерам между Донсьером и Парижем, как я теперь понимал, откалывали крошку за крошкой от слишком уж плотного и невыносимого бремени моей долгой разлуки с бабушкой, ежедневно напоминая о возможности вернуться.

— Я не сомневаюсь, что ты сказал правду и еще не собираешься от нас уезжать, — со смехом сказал Сен-Лу, — но сделай так, будто ты уезжаешь, и приходи завтра утром пораньше ко мне попрощаться, а не то я рискую тебя больше не увидеть; я обедаю в городе, капитан мне разрешил; мне нужно будет вернуться к двум часам, потому что потом мы до конца дня отправимся на учения. Я обедаю за три километра отсюда и надеюсь, хозяин дома доставит меня в казарму вовремя.

Не успел он это сказать, как за мной пришли из гостиницы: меня приглашали на почту для телефонного разговора. Я понесся туда, потому что почта уже закрывалась. В ответах, которые давали мне служащие на мои вопросы, то и дело мелькало слово «междугородный». Я был уже вне себя от беспокойства, потому что вызов поступил от бабушки. Наконец дали связь. «Бабушка, это ты?» Женский голос с сильным английским акцентом ответил мне: «Да, но я не узнаю вашего голоса». Я тоже не узнавал голоса моей собеседницы, и потом, бабушка не обращалась ко мне на «вы». Наконец все объяснилось. Имя того молодого человека, которого вызвала на переговоры его бабушка, было очень похоже на мое, и жил он в пристройке к гостинице. Поскольку вызов произошел в тот самый день, когда я звонил бабушке, я ни на миг не усомнился в том, что это она мне звонит. А это оказалось простым совпадением: и почта, и гостиница допустили ошибку.

На другое утро я опоздал и упустил Сен-Лу, который уже уехал обедать в соседний замок. Около половины второго я вышел побродить вокруг казармы, чтобы застать его, когда он вернется, как вдруг, переходя через какую-то улицу, увидел тильбюри, летевший в том же направлении; проносясь мимо, он заставил меня посторониться; экипажем правил сержант с моноклем в глазу, это был Сен-Лу. Рядом сидел друг, у которого Робер обедал, — я уже встречал его как-то раз в гостинице, где собирались его друзья. Я не осмелился окликнуть Робера, поскольку он был не один, но, надеясь, что он возьмет меня с собой, я попытался привлечь его внимание поклоном, что было вполне оправдано присутствием незнакомого лица. Я знал, что Робер близорук, но надеялся, что если уж он меня увидит, то непременно узнает, однако он заметил мой поклон и ответил на него, но не остановился и унесся прочь, не сбавляя скорости, не улыбнувшись, даже ни один мускул у него на лице не дрогнул: он только две минуты держал руку поднятой до уровня кепи, словно приветствуя незнакомого солдата. Я побежал к казарме, но до нее было еще далеко; когда я добрался, полк уже строился во дворе, куда меня не пустили, и я был в отчаянии, что не сумел проститься с Сен-Лу; я поднялся в его комнату, его там уже не было; мне оставалось узнать о нем у кучки солдат, освобожденных от маневров по болезни, у новобранцев, также освобожденных, и у молодого дворянина-ветерана, смотревших, как строится полк.

— Вы не видали сержанта Сен-Лу? — спросил я.

— Он уже вышел, — отвечал ветеран.

— Я его не видел, — сказал бакалавр.

— Не видел? — вмешался ветеран, забыв обо мне. — Не видел нашего славного Сен-Лу, не видел, как наш паренек форсит в новых штанцах! Ух, погоди, наш капиташа увидит эти его штаны из офицерского сукна!

— Да ты шутишь, из офицерского сукна, — возразил юный бакалавр, который был болен, остался в казарме, на маневры не ехал и не без опаски пытался дерзить ветеранам. — Тоже мне офицерское, так себе сукно.

— Что?.. — в ярости воскликнул ветеран, тот, что говорил о «пареньке».

Его возмутило, что молодой бакалавр подвергает сомнению офицерское сукно паренька, но он был бретонец, родился в деревне Пенгверн-Стереден, французский выучил с таким трудом, как если бы он был англичанином или немцем, и когда он волновался, то, чтобы выиграть время, повторял одно и то же раза два-три, пока искал нужные слова, а после этой подготовки демонстрировал свое красноречие, то есть повторял несколько слов, которые знал тверже других, но без спешки, старательно выговаривая каждый звук, поскольку произношение давалось ему с трудом.

— Значит, так себе сукно? — продолжал он с яростью, постепенно возраставшей по мере того, как он все больше воодушевлялся и говорил все медленнее. — Значит, так себе сукно? А я говорю тебе, это офицерское сукно, я же говорю тебе, значит я знаю, что я говорю, а как ты думал!

— Ладно, — сказал молодой бакалавр, сраженный этой аргументацией. — Не будем разводить турусы на колесах.

— Глянь, а вот как раз наш капиташа идет. Нет, ты только посмотри на Сен-Лу: как ноги вскидывает! а как голову держит! Нипочем не скажешь, что сержант! А монокль, эх, так и летает.

Солдатам мое присутствие не мешало, и я попросил, чтобы мне тоже дали посмотреть из окна. Они не возражали, хоть и не потрудились уступить мне место. Я увидел, как, пустив лошадь рысью, величественно проследовал верхом капитан де Бородино — он, видимо, питал иллюзию, что участвует в сражении при Аустерлице. За решеткой казармы толпилась горстка прохожих, ждавших, когда полк выйдет из ворот. Принц держался на коне прямо, лицо немного заплывшее жирком, щеки по-императорски полные, глаза ясные; он, судя по всему, был в плену у некой галлюцинации, со мной с самим так бывало всякий раз, когда проезжал трамвай: в тишине, наступавшей после его грохота, я улавливал промельки и зигзаги зыбкой трепещущей музыки. Мне было очень жаль уезжать, не попрощавшись с Сен-Лу, но все-таки я уехал, потому что единственной моей заботой было вернуться к бабушке: до сих пор, когда я думал в этом городке, что там делает бабушка в одиночестве, я воображал ее такой же, как со мной — только без меня, и не представлял себе, как воздействует на нее это «без меня»; теперь нужно было как можно скорей избавиться в ее объятиях от этого фантома, о котором я до сих пор и не подозревал, фантома, вызванного ее голосом; это был образ бабушки, на самом деле разлученной со мной, смиренной, состарившейся (о чем я до сих пор никогда не догадывался), — вот она получает от меня письмо, сидя в пустой квартире, где я раньше уже представлял маму, когда уезжал в Бальбек.

Увы, именно этот фантом я и заметил, когда вошел в гостиную, не предупредив бабушку о своем возвращении, и застал ее за чтением. Я был здесь, вернее, я еще не был здесь, потому что она об этом не знала и ею владели мысли, которые она бы ни за что не обнаружила при мне, подобно женщине, застигнутой за рукоделием, которое она спрятала бы от чужих глаз, если бы успела. В силу дарованной нам на короткий срок привилегии, позволяющей в тот самый миг, когда мы только что вернулись, как бы застать врасплох собственное отсутствие, я был еще не я, а просто свидетель, наблюдатель в дорожных пальто и шляпе, посторонний, а не здешний жилец, фотограф, пришедший изготовить негатив с тех мест, которых он больше никогда не увидит. То, что автоматически предстало моим глазам в тот миг, когда я увидел бабушку, было именно фотографией. Тех, кого любим, мы видим всегда только внутри живой системы нашей любви, в вечном движении нашей беспрестанной нежности, которая не сразу позволяет нам увидеть зрительные образы их лиц, но сперва увлекает эти образы в свой водоворот и потом набрасывает их на то представление, которые мы составили себе об их лицах давным-давно, так что они пристают к нему, срастаются с ним. Почему, если в моем представлении бабушкины лоб и щеки выражали все самое деликатное, самое неизменное, что таилось в ее душе, почему, если каждый обычный взгляд есть заклинание мертвых, а каждое любимое лицо — зеркало минувшего, почему же я не упустил в ее лице ничего отяжелевшего, ничего оплывшего, ведь даже в самых обыденных жизненных спектаклях наш взгляд, заряженный мыслью, пренебрегает, по примеру классической трагедии, всеми образами, не способствующими развитию действия, и отмечает только те, что помогают разглядеть цель? Но пускай вместо нашего глаза смотреть станет бесстрастный стеклянный объектив или фотографическая пластинка, — тогда во дворе Академии вместо того, как выходит из дверей академик и окликает фиакр, мы увидим, как он спотыкается, как пытается удержаться на ногах, увидим траекторию его падения, будто он пьян или поскользнулся на льду. То же самое происходит, когда жестокий и хитрый случай не дает нашей умной и почтительной нежности вовремя вмешаться и укрыть от наших взглядов то, чего им ни в коем случае не следует видеть, когда взгляды обгоняют ее, и первыми прибывают на место, и, предоставленные сами себе, срабатывают автоматически, словно фотографическая пленка, и вместо любимого человека, которого давно уже нет на свете (но наша нежность никогда не хотела, чтобы его смерть открылась нам), предъявляют нам новое существо, которое до сих пор по сто раз на дню она облекала лживым сходством с тем, кто нам дорог. И я оказался в положении больного, который долго на себя не смотрел и, не видя собственного лица, все время старался придать ему выражение, подобающее идеальному образу, бережно хранимому у него в уме, как вдруг замечает зеркало, а в нем кривой розовый выступ носа, огромного, как египетская пирамида, посреди бесчувственного опустошенного лица, и отшатывается от этого зеркала; я-то был уверен, что бабушка — это все равно что я сам, я никогда не видел ее глазами, а только душой, и всегда в одной и той же точке прошлого, сквозь прозрачность воспоминаний, налезающих одно на другое; но внезапно в нашей гостиной, принадлежавшей к совсем другому миру, существующему во времени, другому миру, где живут чужие люди, те, о ком говорят «как он красиво стареет», на диване, под красной, тяжелой, вульгарной лампой, я обнаружил больную, старую, удрученную женщину, рассеянно скользящую по книге расстроенным взглядом и совсем незнакомую.

Когда я попросил Сен-Лу договориться, чтобы мне позволили посмотреть Эльстиров у герцогини Германтской, он мне сказал: «Я за нее отвечаю». Увы, на самом деле, кроме него, никто мне так и не ответил. Мы легко отвечаем за других: мысленно мы владеем их миниатюрными образами, которыми вольны распоряжаться по собственной прихоти. Наверно, мы все равно понимаем, что столкнемся с трудностями, связанными с натурой каждого из этих других людей, ведь они совсем не такие, как мы, и вот мы пускаем в ход разные мощные способы воздействия на их натуру, — корыстные соображения, уговоры, горячность, — чтобы нейтрализовать ее противодействие. Но отличия их натуры от нашей — это, собственно, то, что вообразила наша натура; мысленно мы сами устраняем эти трудности, и способы воздействия дозируем тоже мы. А когда мы в жизни, не в мыслях, пытаемся добиться от другого человека, чтобы он действовал по нашей воле, все меняется, и мы иной раз сталкиваемся с непобедимым сопротивлением. И самое, наверно, сильное сопротивление может оказать женщина, которая не любит, если она питает непреодолимое, до гадливости доходящее отвращение к человеку, который ее любит: за все те долгие недели, пока Сен-Лу не приезжал в Париж, его тетка так и не написала мне и не пригласила к себе посмотреть картины Эльстира — а я не сомневался, что Сен-Лу написал ей и горячо об этом попросил.

И еще один человек из нашего дома обдал меня холодом. Это был Жюпьен. Может быть, он считал, что по приезде из Донсьера мне следовало зайти к нему поздороваться, не заходя домой? Мама сказала, что это не так и удивляться не надо. Франсуаза предупреждала ее, что такой уж он человек: у него внезапно, ни с того ни с сего портится настроение. Это довольно быстро проходит.

Зима тем временем шла к концу. Однажды утром после нескольких недель снега с дождем и гроз я услышал, что из камина, вместо бестолкового, упругого и угрюмого ветра, от которого до дрожи хотелось сбежать на берег моря, доносится воркование голубей, пристроившихся в каменной стене, радужное, неожиданное, как первый гиацинт, нежно раздирающий свое щедрое сердце, чтобы из него хлынул сиреневый, атласный, звонкий цветок и, подобно распахнутому окну, впустил в мою еще закупоренную, темную комнату тепло, восторг, изнеможение первого ясного дня. В это утро я с удивлением заметил, что мурлычу себе под нос кафешантанную песенку, позабытую с того года, когда я чуть было не уехал во Флоренцию и Венецию. Так атмосфера по прихоти погоды глубоко влияет на наш организм и из неведомых запасов извлекает на свет мелодии, которые наша память не умеет сыграть с листа. Вскоре музыканту, которого я в себе слушал, стал старательно подпевать какой-то мечтатель, не успевший даже распознать, что он такое играет.

Я прекрасно понимал, что не было никаких особых причин, по которым, впервые приехав в Бальбек, я обнаружил бы, что тамошняя церковь уже не чарует меня так, как чаровала, пока я ее не знал; просто воображение мое подменяло собой глаза, присвоив себе их право смотреть, ничуть не меньше, чем сделало бы это во Флоренции, в Парме или в Венеции. Я это чувствовал. Вот так однажды вечером первого января перед афишной тумбой мне открылось, что одни праздничные дни ничем существенно не отличаются от других, и вера в их исключительность иллюзорна. Но я ничего не мог поделать: во мне жила память о временах, когда я верил, что проведу во Флоренции Святую неделю, и из-за этого город Цветов овевал праздничные дни своей аурой, и в Пасхе мне чудилось нечто флорентинское, а во Флоренции нечто пасхальное. До Пасхи было еще далеко, но в череде дней, простиравшихся передо мной, дни Святой недели сияли, выделяясь на фоне всех других. Озаренные упавшим на них лучом, словно одинокие деревенские домики, которые замечаешь издалека благодаря игре света и тени, они притягивали к себе все солнце.

Становилось теплее. Родители сами советовали мне гулять, под этим предлогом можно было продолжать мои утренние вылазки. Я-то собирался с ними покончить, чтобы не встречаться с герцогиней Германтской. Но именно из-за этого я все время думал, как бы выйти из дому, и то и дело находил новую причину, по которой мне нужно на улицу: разумеется, эта причина не имела ничего общего с герцогиней Германтской, и я с легкостью себя убеждал, что и без всякой герцогини я все равно в этот самый час рвался бы на прогулку.

Увы, меня совсем не интересовали встречи ни с кем, кроме нее, но я чувствовал, что она не возражает против встреч с кем угодно, лишь бы не со мной. Во время утренних прогулок она то и дело отвечала на приветствия всяких дураков — причем понимала, что они дураки. Но она сознавала, что их появление — дело случая, пускай оно и не сулит ей радости. А порой она их останавливала, потому что в иные минуты всем нам хочется убежать от себя, принять гостеприимство, предложенное душой другого человека, при условии, что эта душа, при всей своей простоте и нелепости, останется посторонней; а видя меня, она с раздражением чувствовала, что у меня в сердце обнаружит себя самое. И даже когда я выбирал ту же дорогу, что она, не для того, чтобы ее увидеть, а по другой причине, я дрожал, как преступник, если она проходила мимо; а иногда, пытаясь не донимать ее моим, быть может, чрезмерным поклонением, я едва отвечал на ее кивок или пристально смотрел на нее не отвечая, отчего она раздражалась еще больше и постепенно пришла к убеждению, что я нахал и невежа.

Теперь она одевалась в более легкие или, во всяком случае, более светлые платья, а на улице, по которой она шла мимо узких магазинчиков, втиснутых между широкими фасадами старинных аристократических особняков, над входом в молочную, фруктовую и овощную лавку были натянуты шторы, защищавшие от солнца, как будто уже настала весна. Я твердил себе, что вот я издали наблюдаю, как она идет, открывает зонтик, переходит дорогу, а ведь, по мненью знатоков, никто в наше время не превзошел ее в искусстве исполнять эти движения и превращать их в нечто восхитительное. Между тем она все шла вперед, не подозревая о своей всепроникающей репутации; ее узкое, непокорное тело, невосприимчивое к обожанию, кренилось под шалью из фиолетового сюрá; ее хмурые светлые глаза смотрели рассеянно и, быть может, замечали меня; она покусывала краешек губы; я с таким же любопытством смотрел, как она поправляет муфту, подает нищему милостыню, покупает букетик фиалок у цветочницы, как смотрел бы на великого художника, накладывающего мазок на холст. А когда, поравнявшись со мной, она приветствовала меня кивком, к которому иной раз добавлялась тень улыбки, это было словно она нарисовала для меня прекрасную акварель и снабдила ее дарственной надписью. Каждое ее платье представлялось мне ее естественной и необходимой средой обитания, каждое словно отражало особую грань ее души. Однажды утром во время поста, когда она шла пообедать в городе, я видел на ней бархатное светло-красное платье с небольшим вырезом у горла. Лицо герцогини под золотистыми волосами хранило задумчивое выражение. Мне было не так грустно, как обычно, потому что ее меланхолия, какая-то замкнутость, возникавшая оттого, что яркий цвет платья отделял ее от всех остальных, придавали ей нечто горестное, одинокое, и это меня обнадеживало. Мне казалось, что это платье материализовало вокруг нее алые лучи ее сердца, о котором я ничего не знал, а ведь я, быть может, мог его утешить; укрытая мистическим свечением ткани, ниспадавшей мягкими волнами, она напоминала мне святую первых лет христианства. И мне делалось стыдно, что я своим видом огорчаю эту мученицу. Но в конце концов, как говорится, улица принадлежит всем.

Улица принадлежит всем, — твердил я, переосмысливая эти слова и изумляясь, что герцогиня Германтская идет себе как ни в чем не бывало по многолюдной улице, которую то и дело поливает дождь, и улица становится бесценной, как улочки старинных итальянских городов, когда герцогиня смешивает с жизнью толпы мгновения своей тайной жизни и, загадочная, являет себя всем запросто, с роскошной безвозмездностью великих шедевров. По утрам я выходил на прогулку после бессонной ночи, поэтому днем родители велели мне полежать и постараться уснуть. Однако, если хочешь уснуть, не стоит предаваться размышлениям: в этом поможет привычка, а размышления совсем ни к чему. Но привычки мне не хватало, а мысли меня осаждали. Перед тем как заснуть, я столько думал, что мысли не унимались потом даже во сне. Это были только проблески в почти полной тьме, но их хватало, чтобы в моем сне отразилась сперва мысль о том, что я не могу уснуть, а потом, отражением этого отражения, проскальзывала мысль о том, что я сплю и во сне думаю о том, что не сплю, а потом, в силу нового преломления, мысль, что я проснулся… и снова провалился в сон, в котором я хочу рассказать друзьям, вошедшим в мою комнату, что только что во сне я воображал, будто не сплю. Их тени были едва различимы; уловить их можно было только с помощью невероятно изощренной и бесполезной восприимчивости. Так позже, в Венеции, после захода солнца, когда кажется, будто уже совсем темно, я благодаря невидимому на самом деле отзвуку последней солнечной ноты, бесконечно длившейся над каналами, словно кто-то нажал и не отпускает особую зрительную педаль, видел черные бархатные отражения дворцов, бесконечно тянувшиеся по чуть более светлой сумеречности серых вод. Один из моих снов объединял в себе то, что силилось воссоздать мое воображенье, когда мне не спалось, — некий морской пейзаж и его средневековое прошлое. Во сне я видел готический город, окруженный застывшими, как на витраже, морскими волнами. Морской проток делил город надвое; у меня под ногами плескалась зеленая вода; на противоположном берегу она омывала церковь, похожую на восточные храмы, и дома, стоявшие там аж с четырнадцатого века, так что, двигаясь в их сторону, вы словно преодолевали вспять поток времени. Мне казалось, что я уже много раз видел этот сон, в котором природа научилась у искусства, море превратилось в готику, а сам я жаждал пристать к берегам невозможного и верил, что это мне удалось. Но поскольку всему, что мы воображаем во сне, свойственно впоследствии умножаться и представляться нам хоть и новым, но уже знакомым, я полагал, что ошибаюсь. Однако выяснилось, что нет, я в самом деле часто видел этот сон.

Даже приуменьшения, присущие снам, отражались в моем сновиденье, но в символическом виде: в темноте я не мог различить лица друзей у меня в комнате, потому что мы спим с закрытыми глазами; и хотя во сне я без конца облекал свои рассуждения в слова, но, как только хотел заговорить с друзьями, слова застревали у меня в горле, потому что во сне мы не умеем говорить внятно; я хотел к ним подойти, но не мог шевельнуть ногами, потому что во сне мы не ходим; и внезапно мне становилось стыдно предстать перед ними, потому что мы спим раздетыми. В таком виде, с незрячими глазами, с запечатанными устами, со связанными ногами, с обнаженным торсом, изображение сна, порожденное самим моим сном, напоминало большие аллегорические фигуры Джотто — те, среди которых есть Зависть со змеей во рту; репродукции с этих фресок подарил мне когда-то Сванн[59].

Сен-Лу приехал в Париж только на несколько дней. Он заверил меня, что у него еще не было удобного случая поговорить обо мне с родственницей: «Ориана не очень-то любезна, — простодушно проговорился он, — я уже не узнаю мою Ориану, ее как подменили. Уверяю тебя, она не стоит твоего внимания. Ты делаешь ей слишком много чести. Хочешь, я представлю тебя моей кузине Пуактье? — добавил он, не понимая, что мне это не доставит ни малейшей радости. — Она молода, умна, тебе она понравится. Она вышла замуж за моего кузена герцога де Пуактье, он славный малый, но для нее немного простоват. Я ей о тебе рассказывал. Она просила тебя привести. Она красивей Орианы, да и моложе. И такая милая, знаешь, очень достойная особа». Эти выражения Робер усвоил недавно, а потому любил со всем пылом; они означали, что речь идет об особе утонченной: «Не скажу, что она дрейфусарка, надо же считаться с тем, к какой среде она принадлежит, но недавно она сказала: „Если он невиновен, то какой ужас, что его держат на этом Чертовом острове[60]“. Представляешь себе? И потом, она много делает для своих бывших учительниц, она добилась, чтобы им разрешили подниматься не по служебной лестнице, а по парадной. Очень достойная женщина, уверяю тебя. Ориана в глубине души ее не любит, чувствует, что уступает ей в уме».

Франсуазу снедала жалость к выездному лакею Германтов, который, даже когда герцогини не было дома, не мог сходить на свидание к невесте, потому что швейцар бы немедленно об этом донес; сама она тем не менее была в отчаянии, что отлучилась из дому в тот момент, когда меня навестил Сен-Лу, но дело в том, что она сама ушла в гости. Она неминуемо уходила из дому в те дни, когда была мне нужна. Каждый раз ей надо было повидать то брата, то племянницу, а главное, дочку, которая не так давно перебралась в Париж. Семейный характер этих посещений раздражал меня еще больше, чем то, что я лишался ее услуг, потому что я предчувствовал, что о каждом таком визите она будет говорить, как о деле совершенно необходимом согласно правилам, в которых наставляли в церкви Святого Андрея-в-полях. Кроме того, от ее оправданий у меня всегда портилось настроение, что было совершенно несправедливо; особенно меня выводила из себя манера Франсуазы говорить не просто «я была у брата» или «я была у племянницы», а «я была у брата, а потом забежала на минутку поздороваться с племянницей (или с моей племянницей, той, у которой мясная лавка)». Что касается дочки, Франсуазе хотелось, чтобы та вернулась в Комбре. Однако новоиспеченная парижанка, пристрастившись, как истинная модница, к сокращениям, к сожалению вульгарным, говорила, что и неделя, которую ей придется провести в Комбре, покажется ей бесконечной уже потому, что там нельзя достать «Энтран»[61]. Еще меньше ей хотелось навещать сестру Франсуазы, жившую в провинции, в горах, потому что, как она говорила, придавая слову «интересный» омерзительный новый смысл, «горы — это ничуть не интересно». Она не решалась вернуться в Мезеглиз, где «все люди такие дураки» и где кумушки на рынке, «деревенщины», будут набиваться к ней в родню и твердить: «Да это же дочка покойного Базиро!» По ней, лучше было бы умереть, чем вернуться и осесть в тех краях, «теперь, когда она уже отведала парижской жизни», а Франсуаза, поборница традиции, улыбалась не без сочувствия к прогрессу, который воплощала в себе новоявленная парижанка, говорившая: «Слушай, мама, если тебе не дают выходного, пошли мне пневматичку, да и все тут».

На дворе опять похолодало. «Зачем из дому уходить? За простудой, что ли?» — говорила Франсуаза, предпочитавшая сидеть дома всю неделю, пока дочка, брат и владелица мясной лавки гостили в Комбре. Впрочем, последняя из тех, в ком смутно сохранялась приверженность учению моей тети Леони касательно природных явлений, Франсуаза, упоминая об этой несвоевременной погоде, прибавляла: «Гнев Господень, и больше ничего!» Но на ее жалобы я отвечал лишь томной улыбкой: я был равнодушен к ее пророчествам, тем более что меня-то всяко ожидает хорошая погода: я уже видел, как сверкает утреннее солнце над холмом Фьезоле, я грелся в его лучах; их яркость заставляла меня то распахнуть, то наполовину прикрыть глаза — и они улыбались, наполняясь розовым светом, как алебастровые ночники. Не только колокола долетали из Италии — сама Италия прилетала вместе с ними. Трепетными руками я в мыслях приносил цветы, чтобы почтить годовщину путешествия в Италию, которое должен был совершить уже давно; дело в том, что с тех пор как в Париже так же похолодало, как в минувшем году, когда мы собирались уехать сразу после поста, каштаны и платаны на бульварах, дерево у нас во дворе, омытые текучим и ледяным воздухом, уже начали разворачивать листики, точь-в-точь нарциссы и анемоны с Понте Веккьо в чаше чистой воды.

Отец рассказал нам, что узнал от А. Ж., куда шел г-н де Норпуа, когда он его встретил в нашем доме.

— Он шел к госпоже де Вильпаризи, они близкие друзья, а я и не подозревал. Говорят, это изумительная женщина, возвышенный ум. Ты должен ее навестить, — добавил отец. — Я, признаться, был очень удивлен. Он говорил мне, что герцог Германтский в высшей степени благовоспитанный человек, а мне он всегда казался грубияном. Говорят, что он очень много знает, что у него изысканный вкус, просто он очень горд своим именем и родовитостью. Вообще, по словам Норпуа, у него блестящее положение, не только здесь, но и по всей Европе. Говорят, что австрийский император и российский император с ним совершенно на дружеской ноге. А еще папаша Норпуа мне сказал, что ты очень полюбился г-же де Вильпаризи и что у нее в салоне ты познакомишься с интересными людьми. Он мне тебя страшно расхваливал, ты встретишься с ним у маркизы, и он может подать тебе полезный совет, даже в том, что касается твоих литературных занятий. Уж я вижу, что ты ничем другим заниматься не станешь. По мнению многих, это прекрасное занятие, я-то для тебя хотел другого, но ты скоро станешь взрослым, мы не всегда будем рядом с тобой и не должны препятствовать тебе в твоем призвании.

Если бы я мог хотя бы начать писать! Но с какой бы стороны я ни приступал к этому моему плану (увы! точно так же как к планам не пить больше спиртного, рано ложиться, спать, быть здоровым), набрасывался ли я на него яростно, или подходил к нему методично, или радостно в него окунался, запрещал ли себе прогулку или откладывал ее на потом, в награду за труд, улучал ли минуту, когда чувствую себя здоровым, или пользовался нездоровьем, обрекавшим меня на целый день вынужденного бездействия, результатом моих усилий всегда оставалась белая страница, неотвратимо нетронутая и неисписанная, как нежеланная игральная карта, которую неизбежно вытаскиваешь в некоторых карточных играх, как ни хитри, чтобы от нее отделаться. Я был не более чем орудием привычек, — привычки не работать, привычки не ложиться в постель, не спать, и каждая во что бы то ни стало должна была настоять на своем; если я им не сопротивлялся, если довольствовался предлогом, который они извлекали из первого же подвернувшегося в этот день обстоятельства, позволявшего им вступить в игру, дело обходилось без особого урона: мне все-таки удавалось несколько часов отдохнуть под утро, немного почитать, обойтись без излишеств, но, стоило мне пойти им наперекор, нарочно лечь пораньше, пить только воду, работать, они раздражались и пускали в ход крайние средства: я заболевал, мне приходилось удвоить дозу спиртного, я по два дня не ложился в кровать, я даже читать больше не мог и обещал себе, что впредь буду вести себя благоразумнее, то есть не буду даже пытаться быть благоразумным; я был как жертва ограбления, уступающая грабителю из страха быть убитой.

Отец между тем уже раз-другой встречал герцога Германтского и теперь, когда г-н де Норпуа сообщил ему, что герцог — выдающийся человек, он стал внимательнее к нему прислушиваться. Как-то раз они разговорились во дворе о г-же де Вильпаризи. «Он мне сказал, что она его тетка; он произносит ее имя Випаризи. Говорит, что она необыкновенно умна. Он даже добавил, что ее дом настоящий „кабинет остроумия“», — добавил отец под впечатлением от этого расплывчатого выражения, которое попадалось ему в каких-то мемуарах, хотя точный его смысл от него всякий раз ускользал[62]. Мама глубоко почитала отца; видя, насколько ему небезразлично, что дома у г-жи Вильпаризи «кабинет остроумия», она поняла, что речь идет о чем-то важном. Хотя она давно знала от бабушки истинную цену маркизе, теперь она сразу изменила мнение в ее пользу. Бабушке слегка нездоровилось; сперва она отнеслась к идее визита неодобрительно, а затем потеряла к ней интерес. С тех пор как мы переехали на новую квартиру, г-жа де Вильпаризи несколько раз звала ее к себе. И бабушка всегда отвечала ей письмом, что сейчас она никуда не выходит; теперь она завела обыкновение не запечатывать свои письма сама, а отдавала их для этого Франсуазе. Сам же я не вполне представлял себе, что значит «кабинет остроумия», но не слишком удивился бы, застав старую даму, которую знал по Бальбеку, в каком-то «кабинете», что в конце концов и произошло.

Кроме всего этого отцу хотелось знать, много ли голосов ему принесет поддержка посланника на выборах в Академию, куда он рассчитывал баллотироваться в качестве независимого члена[63]. Он, конечно, не смел сомневаться в поддержке г-на де Норпуа, но, правду говоря, не был в ней так уж уверен. Ему говорили, что г-н де Норпуа хочет быть единственным представителем министерства в Академии и будет чинить всевозможные препятствия еще одному кандидату, который сейчас особенно был ему некстати, потому что он поддерживает другого, — но отец считал все эти разговоры злословием. Ему посоветовал выставить свою кандидатуру г-н Леруа-Больё[64], и, когда этот выдающийся экономист стал подсчитывать его шансы, отец удивился, почему среди коллег, на чью поддержку можно рассчитывать, он не назвал г-на де Норпуа. Отец не посмел спросить бывшего посланника напрямую, но надеялся, что в гостях у г-жи де Вильпаризи я узнаю, что вопрос о его избрании улажен. Этот визит был неотвратим. Агитация г-на де Норпуа в самом деле могла обеспечить отцу поддержку двух третей Академии, и отец крепко на это надеялся, тем более что посланник славился своей услужливостью: даже те, кто его недолюбливал, признавали, что он, как никто другой, любил делать людям одолжения. Кроме того, в министерстве он покровительствовал отцу явно куда больше, чем любому другому чиновнику.

Произошла у отца еще одна встреча, но принесла она ему только изумление, а потом крайнее негодование. На улице он столкнулся с г-жой Сазра — она была весьма небогата и в Париж приезжала лишь изредка, в гости к подруге. Г-жа Сазра всегда раздражала отца настолько, что маме приходилось раз в год говорить ему нежным своим и умоляющим голосом: «Друг мой, надо мне разок пригласить г-жу Сазра, она не засидится допоздна» и даже: «Послушай, друг мой, я попрошу у тебя огромной жертвы, загляни на минутку к г-же Сазра. Ты же знаешь, я не люблю тебе докучать, но это было бы так мило с твоей стороны». Отец смеялся, немного сердился и ехал с визитом. Так вот, несмотря на то что общение с г-жой Сазра не приносило отцу радости, отец, видя ее, подошел, снял шляпу, но, к величайшему его удивлению, г-жа де Сазра обдала его холодом: так здороваются из простой вежливости с человеком, совершившим нечто предосудительное и вообще осужденным отныне жить в другом полушарии. Отец пришел домой потрясенный и разъяренный. На другой день мама встретилась с г-жой Сазра в каком-то салоне. Та не подала ей руки и улыбнулась смутно-печальной улыбкой — так улыбаются подруге детства, с которой когда-то играли вместе, но потом прервали отношения, потому что эта подруга ведет разгульную жизнь, вышла замуж за каторжника или, что еще хуже, за разведенного. А ведь между ней и родителями всегда существовали глубоко уважительные отношения. Но г-жа Сазра (о чем мама не знала), единственная в Комбре, была дрейфусаркой. А отец дружил с г-ном Мелином[65] и был убежден в виновности Дрейфуса. Он с досадой послал к черту коллег, просивших его подписать прошение о пересмотре дела. Когда же он узнал, что я избрал для себя другую линию поведения, он неделю со мной не разговаривал. Его взгляды были известны. Его считали чуть не националистом. Даже бабушка, единственная в семье, в ком, казалось бы, должен был пылать благородный огонь сомнения, всякий раз, когда ей говорили, что Дрейфус, возможно, ни в чем не виноват, просто качала головой с таким видом, будто ее отвлекли от каких-то более серьезных мыслей; тогда мы еще не понимали, что это значит. Мама, раздираемая между любовью к отцу и верой в мой ум, пребывала в нерешительности, а потому помалкивала. Ну а дедушка обожал армию, хотя в зрелые годы обязанности национального гвардейца превратились у него в кошмар, и в Комбре он не мог видеть, как мимо ограды марширует полк, без того чтобы не снять шляпу, когда проходил полковник и несли знамя. Всего этого было достаточно для г-жи Сазра, даром что она прекрасно знала, как бескорыстны и порядочны отец и дед: они превратились для нее в оплот несправедливости. Мы прощаем частные преступления, но не участие в преступлении коллективном. Как только она узнала, что отец антидрейфусар, между ней и ним пролегли материки и столетия. Этим и объясняется, что на таком временнóм и пространственном расстоянии ее приветствие показалось отцу почти незаметным, а она и не подумала подать ему руку и что-нибудь сказать — ведь это все равно не сократило бы разрыва между ними.

Сен-Лу должен был приехать в Париж и обещал отвести меня к г-же де Вильпаризи, где я, не признаваясь ему, надеялся встретить герцогиню Германтскую. Он пригласил меня сперва пообедать в ресторане с его возлюбленной, которую потом собирался проводить на репетицию. Мы должны были заехать за ней в парижский пригород, где она жила.

Я попросил Сен-Лу, если можно, пообедать в том ресторане (а рестораны в жизни молодых аристократов, транжирящих деньги, значат не меньше, чем сундуки с тканями в арабских сказках), о котором Эме говорил мне, что до открытия сезона в Бальбеке он будет там служить метрдотелем. Меня, мечтавшего о множестве путешествий и так редко их совершавшего, очень манила возможность вновь повидать человека, который был частью не только моих воспоминаний о Бальбеке, но и самого Бальбека: он ездил туда каждый год; пока я вынужденно оставался в Париже из-за усталости или школьных занятий, он ранними июльскими вечерами, поджидая, когда посетители сойдутся к ужину, подолгу смотрел сквозь огромные окна ресторана, как опускается солнце и садится в море, пока за стеклом гасли последние лучи, и неподвижные крылья далеких голубоватых кораблей напоминали экзотических ночных бабочек в витрине. Метрдотель словно намагничивался в мощном поле Бальбека и сам становился для меня магнитом. Я надеялся, что, поболтав с ним, сам прильну к Бальбеку, воображу себе хоть отчасти прелести путешествия.

С утра я уехал из дому, оставив там Франсуазу — она горевала, потому что накануне вечером выездному лакею в который уже раз не удалось навестить суженую. Франсуаза застала его в слезах; он чуть не пошел надавать швейцару пощечин, но сдержался, потому что дорожил местом.

По дороге к Сен-Лу, который должен был ждать меня перед своим домом, я повстречал Леграндена; мы потеряли его из виду после отъезда из Комбре; он уже вовсю начинал седеть, но по-прежнему выглядел молодым и непосредственным. Он остановился.

— А вот и вы, — сказал он, — какой франт, да еще и в рединготе! С этой ливреей моя независимость никак не может примириться. Ну, вы-то, небось, бываете в свете, делаете визиты! А мне, чтобы мечтать над какой-нибудь полуразрушенной могилой, сгодятся и этот галстук, завязанный бантом, и мой пиджачок. Вы знаете, я ценю вашу прекрасную душу; сказать не могу, как мне жаль, что вы пренебрегаете ею в общении c язычниками. Если вы способны дышать в тошнотворной, невыносимой для меня атмосфере салонов, вы сами себе выносите приговор, вы навлекаете на свое будущее проклятие Пророка. Я вижу вас насквозь: вас тянет прогуляться «в Цирцеиных садах»[66] с обитателями замков; это порок современной буржуазии. Ах, аристократы, не прощу Террору, что он не отрубил головы им всем. Все они или опасные негодяи, или на худой конец унылые идиоты. Но если вам, бедное дитя, они кажутся занятными… Когда вы поспешите на какой-нибудь файв-о-клок, вашему старому другу будет куда лучше, чем вам: он будет один, в каком-нибудь предместье, любоваться восходом розовой луны на фиолетовые небеса. По правде сказать, я чувствую себя изгнанником на нашей Земле, я совсем с ней не связан; вся сила земного тяготения с трудом удерживает меня здесь и не дает улететь в иные пределы. Я с другой планеты. Прощайте, не обижайтесь на старинную прямоту крестьянина с берегов Вивонны, или, если угодно, с берегов Дуная[67]. В знак того, что вы мне небезразличны, я пришлю вам мой последний роман. Но вам он не понравится: это для вас недостаточно упадочно, недостаточно фен-де-сьекль, слишком искренне, слишком честно, а вам подавай Берготта, вы сами признавались, вас тянет на кушанья с душком, милые пресыщенному нёбу искателей утонченных наслаждений. В вашем кругу на меня, видать, смотрят как на старого солдафона: я виноват в том, что вкладываю в свои писания сердце, а это уже не модно; и потом, жизнь простого народа недостаточно изысканна, она неспособна заинтересовать ваших модниц. Да ладно, а все-таки вспоминайте иногда слова Христа: «Так поступай, и будешь жить»[68]. Прощайте, друг.

Я расстался с Легранденом без особых обид. Некоторые воспоминания, как общие друзья, способствуют примирениям; деревянный мостик, затерявшийся среди усеянных лютиками полей, там, где высились феодальные руины, объединял нас с Легранденом, словно два берега Вивонны.

В Париже, хотя уже началась весна, деревья на бульварах едва развернули первые листики, и, когда поезд окружной железной дороги высадил нас с Сен-Лу в пригородной деревушке, где жила его возлюбленная, с каким восторгом глядели мы на каждый палисадник, разукрашенный огромными белоснежными фруктовыми деревьями в цвету, словно временно воздвигнутыми алтарями! Это было похоже на один из тех особых, поэтичных, эфемерных местных праздников, на которые съезжаются люди издалека в определенное время года, — но здешний праздник устроила природа. Вишневый цвет облеплял ветки плотно, как белые чехлы, так что издали, оттуда, где на деревьях еще почти не было ни цветов, ни листьев, в этот солнечный и еще такой холодный день казалось, что там, за голыми ветками, уцелел растаявший повсюду снег. Но высокие груши окутывали каждый дом, каждый скромный дворик более просторной, более ровной, более сверкающей белизной, словно все строения, все участки в деревне собрались в один и тот же день к первому причастию.

У въезда в эти деревушки в окрестностях Парижа сохранились парки семнадцатого и восемнадцатого века — поместья интендантов и фавориток. Какой-то садовод использовал один из них, расположенный ниже уровня дороги, для выращивания фруктовых деревьев (а может быть, просто сохранил план огромного фруктового сада тех времен). Груши росли там в шахматном порядке, дальше от дороги, чем те, что мы видели прежде, и промежутки между ними были больше, так что получались огромные, разделенные решетчатыми оградами квадраты белых цветов, причем с каждой стороны свет ложился на них по-другому; и все эти комнаты на свежем воздухе и под открытым небом были, казалось, частью Солнечного Дворца, какой можно обнаружить где-нибудь на Крите[69]; а когда вы видели, как при перемене экспозиции играют на шпалерах лучи, будто на весенних водах, и как бушует внутри решеток искрящаяся и полная лазури, застрявшей между ветвей, белоснежная пена залитого солнцем пушистого цветка, на ум приходили то пруд, разбитый на садки, то участки моря, разгороженные для рыбной ловли или выращивания устриц.

Деревушка была старинная — древняя мэрия, золотистая, прокаленная солнцем, а перед ней, не то вместо майских шестов, не то в виде знамен, три больших грушевых дерева, изысканно разубранные белым атласом, словно для какого-то особого местного праздника.

Никогда прежде Сен-Лу не рассказывал мне с такой нежностью о своей подруге. Она одна царила в его сердце; конечно, ему не были безразличны ни будущая армейская карьера, ни положение в обществе, ни семья, но все это не имело ни малейшего значения по сравнению с любой мелочью, касавшейся его возлюбленной. Только она и всё, что имело к ней отношение, было окружено для него обаянием, бесконечно более властным, чем обаяние Германтов и всех властителей мира. Не знаю, сформулировал ли он сам для себя, что она — высшее существо, превосходящее всех, зато знаю, что он относился с уважением и трепетом только к тому, что шло от нее. Из-за нее он мог страдать, быть счастливым, из-за нее, возможно, был готов убить. Со страстным интересом он относился только к тому, чего хотела или чем занималась его возлюбленная, к тому, что происходило в узком пространстве ее лица, когда по нему, сменяя друг друга, скользили мимолетные выражения, и к тому, что в этот мог творилось в ее несравненной голове. Такой деликатный в прочих вещах, он вынашивал планы блестящей женитьбы только для того, чтобы и дальше ее содержать, чтобы удержать ее при себе. Тот, кто задался бы вопросом, во что Робер ее ценит, никакими силами, как мне кажется, не сумел бы вообразить себе столь головокружительную цену. Он не женился на ней только потому, что инстинктивно чувствовал: как только ей станет больше нечего от него ожидать, она его бросит или по меньшей мере перестанет с ним считаться, а значит, нужно, чтобы она постоянно жила, не зная, что будет завтра. Ведь он допускал, что она его не любит. Конечно, она была к нему в общем привязана — а это у людей и называется любовью, — так что временами он, должно быть, верил, что она его любит. Но, в сущности, он чувствовал, что, несмотря на всю любовь, она остается с ним только из-за его денег, а в тот день, когда ей уже нечего больше станет от него ожидать, она поспешит его бросить (потому что, думал он, при всей любви она слепо доверяет своим литературным друзьям).

— Если она сегодня будет в настроении, — сказал Сен-Лу, — я преподнесу ей подарок, который ее порадует. Это ожерелье, которое она видела у Бушрона[70]. Дороговато для меня сейчас, тридцать тысяч франков. Но у бедной моей заиньки не так много радостей в жизни. Она будет чертовски довольна. Она мне о нем рассказывала и упомянула, что кто-то, возможно, ей его подарит. Не думаю, что это правда, но на всякий случай договорился с Бушроном, чтобы он его для меня приберег — ведь он наш семейный поставщик. Я счастлив, что ты ее увидишь; знаешь, она не такая уж писаная красавица (я прекрасно видел, что думает он обратное, а говорит мне это лишь для того, чтобы восхищение мое было еще больше), но главное, она потрясающе все понимает; при тебе она, наверно, постесняется много говорить, но я заранее ликую, как представлю себе, что она скажет мне о тебе потом; знаешь, в то, что она говорит, можно вникать до бесконечности, она настоящая пифия.

По дороге к ее дому мы миновали несколько садиков, и я, не удержавшись, останавливался перед ними, потому что они были полны цветущих вишен и груш; вчера еще, по-видимому, пустые и необитаемые, потому что их никому не сдали, внезапно они наполнились жизнью и похорошели — ведь накануне в них прибыли гостьи, чьи прекрасные белые платья виднелись сквозь решетки по углам аллей.

— Послушай, я вижу, что ты, поэтическое создание, хочешь все это рассмотреть, — сказал Робер, — подожди здесь, моя подруга живет совсем рядом, я за ней схожу.

В ожидании я немного прошелся мимо скромных садиков. Поднимая голову, я видел время от времени девушек в окнах; под открытым небом и на уровне надстроенных вторых этажей то здесь, то там в новеньких светло-лиловых нарядах покачивались в листве под ветерком юные гроздья сирени, не обращая внимания на прохожего, чей взгляд долетел до их зеленых антресолей. Я узнавал в них те бледно-фиолетовые клубки, что висели у входа в парк г-на Сванна, сразу после белого заборчика, — клубки, чьи нити готовы были соткаться в изумительную провинциальную шпалеру.

Я вступил на тропу, которая вела на лужайку. Там, как в Комбре, веял пронзительный холодный воздух, но посреди жирной, влажной, деревенской земли — такая была на берегу Вивонны — откуда ни возьмись, явилась прямо ко мне на свидание, вместе с толпой приятельниц, большая белая груша: она улыбалась, выставляя против солнца, словно наглядную и осязаемую световую завесу, свои цветы, содрогающиеся под ветерком, но приглаженные и посеребренные ледяными лучами.

Внезапно возник Сен-Лу вместе со своей возлюбленной, и в этой женщине, в которой сосредоточились для него вся любовь, вся прелесть жизни, в той, чья личность, таившаяся в ее теле, как в дарохранительнице, служила моему другу точкой приложения его не знающего устали воображения, в той, которую (он это понимал) ему никогда не дано постичь, о которой он вечно размышлял, пытаясь угадать, какая она на самом деле, под покрывалом взглядов, под оболочкой плоти, — в этой женщине я мгновенно узнал «Рашель когда Господь»[71], ту самую, что несколько лет тому назад (а женщины в нашем мире, если меняется обстановка вокруг них, так быстро меняются сами) говорила хозяйке дома свиданий: «Значит, пошлите за мной завтра, если я вам для кого-нибудь понадоблюсь».

А когда за ней в самом деле «посылали» и она оказывалась одна в комнате с кем-нибудь, она так хорошо знала, чего от нее хотят, что, закрыв дверь на ключ, не то из осторожности, будучи женщиной благоразумной, не то по привычке, следуя ритуалу, она начинала снимать с себя все одежки, как у врача, который собрался вас выслушивать, и останавливалась только если этот «кто-нибудь», не любя наготы, говорил ей, чтобы она осталась в сорочке, как некоторые доктора, что, имея отменный слух и опасаясь застудить пациента, выслушивают его дыхание и сердцебиение сквозь белье. Я чувствовал, что в ней, чья жизнь, и все мысли, и все мужчины, ею обладавшие, были мне настолько безразличны, что, вздумай она мне обо всем этом рассказать, я бы слушал ее из чистой вежливости, вполуха, — что в ней настолько сосредоточились тревоги, муки, любовь Сен-Лу, что она, та, что представлялась мне заводной игрушкой, стала для него предметом бесконечных страданий, расплатой за право жить. Видя, какая пропасть пролегла между той и этой (ведь я-то знал «Рашель когда Господь» в доме свиданий), я понимал, что многие женщины, ради которых мужчины живут, из-за которых страдают, убивают себя, могут кому-то представляться тем же, чем Рашель была для меня. Мысль о том, что ее жизнь может стать предметом болезненного любопытства, наводила на меня ужас. Я мог бы немало порассказать Роберу о том, с кем она спала, но меня самого это совершенно не интересовало. А какую боль это причинило бы ему! И чего бы он только не дал за то, чтобы об этом узнать, хотя это бы ему все равно не удалось!

Мне было ясно, как много способно человеческое воображение вложить в маленькое личико, такое, как у этой женщины, если изначально с ней познакомилось именно воображение, и наоборот, на какие ничтожные, чисто материальные, лишенные всякой ценности элементы может разлететься то, что было предметом стольких мечтаний, если знакомство, напротив, было пошлым, грубым и женщину узнали совсем с другой стороны. Я понимал: то, что, как думалось мне, и двадцати франков не стоило, когда это предложили мне за двадцать франков в доме свиданий, где она была только женщиной, желающей заработать двадцать франков, может оказаться дороже миллиона, дороже семьи, дороже самых завидных вещей на свете тому, кто изначально вообразил, что перед ним неведомое создание, которое любопытно было бы изучить, трудно завоевать и удержать. Вероятно, мы с Робером видели одно и то же худое узкое личико. Но мы подошли к нему двумя противоположными путями, которые никогда не пересекутся, и мы никогда не увидим одно и то же лицо. Я увидел это лицо, эти его улыбки, движения губ, извне — черты какой-то женщины, которая за двадцать франков сделает все, что я захочу. Поэтому взгляды, улыбки, движения губ означали для меня только то, что они означают вообще, у каждого человека, я не усмотрел в них ничего индивидуального, и мне ничуть не интересно было искать за ними человеческую личность. Но то, что мне было, так сказать, предложено с самого начала, для Робера было целью, к которой он устремился по пути, полному огромных надежд, бесконечных сомнений, подозрений и грез. Он готов был платить миллион и больше, чтобы завладеть и не уступить другим то, что мне, как всем прочим, предлагали за двадцать франков. И то, что он не заполучил ее по этой цене, могло зависеть от случайности: например, та, что, казалось бы, готова отдаться, именно в этот миг ускользнула, вероятно спеша на свидание или имея другую причину, по которой именно в этот день она оказалась недоступна. И коль скоро она имеет дело с человеком чувствительным, даже если сама она этого не заметила, а тем более если заметила, начинается жестокая игра. Неспособный справиться с разочарованием, обойтись без этой женщины, он снова ее преследует, она убегает, так что в конце концов улыбка, на которую он уже не смел надеяться, обходится ему в тысячу раз дороже, чем могло бы обойтись увенчание страсти. Иной раз в подобных случаях наивный и трусливо избегающий страданий человек настолько теряет голову, что воображает девку недоступным божеством, и тогда ему уже вовек не дождаться не только увенчания страсти, но даже первого поцелуя, причем он об этом и просить не смеет, чтобы не опровергнуть собственных уверений в платонической любви. А расставаться с жизнью, так никогда и не узнав, что такое поцелуй самой любимой женщины, — страшная мука. Однако Сен-Лу повезло: его страсть вполне увенчалась успехом. Конечно, знай он, что ее милости предлагались всем подряд за один луидор, он бы невыносимо страдал, но все равно пожертвовал бы миллионом за то, чтобы их сохранить: ведь что бы он ни узнал, ему бы не удалось сойти с избранного им пути, потому что это превышает человеческие силы и, согласно некоему великому закону природы, может произойти только вопреки самому человеку, а, встав на этот путь, он мог видеть ее лицо только сквозь им же взлелеянные мечты: кроме этого лица, этих улыбок и движений губ ничто не говорило ему о женщине, чью истинную натуру он хотел бы постичь и чьими желаниями овладеть. Ее худое лицо было неподвижно, как лист бумаги, когда на него давит колоссальная сила двух атмосфер; казалось, равновесие достигалось за счет двух бесконечностей, которые надвинулись на нее с обеих сторон, и только ее присутствие не дает им слиться воедино. И впрямь, тайна Рашели виделась нам с Робером с двух разных сторон.

Это была не та «Рашель когда Господь», что казалась мне такой незначительной, нет, это была вся мощь человеческого воображения, иллюзия, из которой произрастали страдания любви, чье величие было для меня очевидно. Робер заметил, что я взволнован. Я отвел глаза от груш и вишен в саду напротив, чтобы он думал, будто меня тронула их красота. Она и в самом деле меня растрогала, словно сближала меня с чем-то таким, что мы не только видим глазами, но и чувствуем всем сердцем. Когда я принял за чужих богов эти деревца, увиденные в саду, разве я не совершил ту же ошибку, что Магдалина, когда в другом саду, в день, чья годовщина скоро наступит, она увидела человеческую фигуру и «подумала, что это садовник»? А те хранители воспоминаний о золотом веке, сулящие нам, что реальность на самом деле не то, что мы думаем, что в ней тоже могут воссиять сокровища поэзии и чудесный блеск невинности, и если мы хорошенько постараемся, они послужат нам наградой, те высокие белые фигуры, таинственно склонившиеся над тенистым уголком, где так хорошо дремать, читать, удить рыбу, — уж не ангелы ли это были?[72] Я обменялся несколькими словами с возлюбленной Сен-Лу. Мы пошли через деревню. Дома в ней выглядели ужасно. Но над самыми безобразными, будто выжженными серным дождем, распростер сверкающий щит своих невинных крыльев, усыпанных цветами, таинственный странник, задержавшийся на день в прóклятом селении, сияющий ангел: это было грушевое дерево. Сен-Лу прошел вместе со мной еще немного вперед.

— Мне бы хотелось подождать вместе с тобой, я бы даже с бóльшим удовольствием пообедал с тобой вдвоем и побыл бы только с тобой до самого вечера. Но бедная моя девочка так радуется и так мило со мной обращается — я просто не смог ей отказать. И потом, она тебе понравится: она такая литературная, такая трепетная, и обедать с ней в ресторане очень славно: она чудесная, скромная, всегда всем довольна.

По правде сказать, полагаю, что именно в то утро, один-единственный раз, Робер на миг отдалился от женщины, которую долго лепил, не жалея нежности и ласки, а потом вдруг заметил неподалеку другую Рашель, двойника прежней, но совсем другую — и эта другая оказалась просто-напросто девицей легкого поведения. Покинув прекрасный фруктовый сад, мы пошли на поезд: пора было ехать в Париж; Рашель держалась на несколько шагов впереди, и на вокзале ее узнали и окликнули какие-то вульгарные потаскушки, такие же, как она; сперва им показалось, что она одна, и они закричали: «Эй, Рашель, ты с нами? Люсьена и Жермена уже в вагоне, там еще осталось местечко, иди скорей, поехали вместе на каток», и уже совсем было собрались знакомить ее с двумя сопровождавшими их «хахалями» — приказчиками, но, видя, что Рашель слегка смутилась, с любопытством огляделись вокруг, заметили нас, извинились и распрощались с ней, на что она ответила с небольшой заминкой, но вполне дружелюбно. Это были две жалкие потаскушки в пелеринках из искусственной выдры; они выглядели примерно так же, как Рашель, когда Сен-Лу встретил ее в первый раз. Он не знал ни их самих, ни их имен, но видел, что они вроде бы очень дружны с его возлюбленной, и в уме у него мелькнула мысль, что Рашель, пожалуй, прежде не чуждалась — а может, и теперь не чуждается — той жизни, о которой он даже не подозревал, совершенно другой, чем та, что они ведут вдвоем, жизни, где женщин покупают за луидор, а он-то дает Рашели больше сотни тысяч франков в год. Он только мельком увидел эту жизнь, но заодно увидел и совсем другую Рашель, чем та, которую он знал, — Рашель, похожую на двух потаскушек, Рашель, которой цена двадцать франков. В сущности, на мгновение Рашель для него раздвоилась: в нескольких шагах от своей Рашели он увидел Рашель-потаскушку, реальную Рашель — если, конечно, Рашель-потаскушка была реальнее той, другой. Может быть, Роберу пришло в голову, что, пожалуй, он легко бы мог вырваться из нынешнего своего ада, где перед ним маячил неминуемый брак по расчету и нужно было выставить на продажу свое имя, чтобы и дальше выдавать Рашели по сотне тысяч франков в год; пожалуй, он мог бы и без этого получать от своей подружки за сущие гроши те же милости, что эти приказчики от своих потаскушек. Но как это устроить? Она перед ним ни в чем не провинилась. Если ее меньше баловать, она станет с ним хуже обходиться, не станет говорить и писать ему всё то, что его бесконечно трогало, всё, что он, немного рисуясь, цитировал приятелям, всячески подчеркивая, насколько это мило с ее стороны, но умалчивая о том, что он ее содержал, и весьма щедро, и вообще о том, что он ей что бы то ни было дарил: ему не хотелось, чтобы они думали, будто эти надписи на фотографиях и нежности в конце писем не что иное, как наикратчайшая и наиблагороднейшая форма, которую приняли преображенные сто тысяч франков. Он остерегался признаваться, что эти редкие милости Рашели им же и оплачены; но ошибкой было бы думать, что им руководило самолюбие или тщеславие, хотя люди в поисках простых объяснений глупейшим образом приписывают именно эти качества всем любовникам, да и мужьям, не знающим счета деньгам. Сен-Лу был достаточно умен, чтобы понимать, что благодаря своему славному имени и красивому лицу без малейших усилий и затрат мог бы досыта натешить свое тщеславие в светском обществе, а связь с Рашелью, наоборот, в какой-то мере отлучала его от общества, ухудшала его репутацию. Нет, так называемое самолюбие, желание притвориться, будто твоя любимая оказывает тебе явные знаки предпочтения безо всяких усилий с твоей стороны, — это просто-напросто производная от любви, потребность доказать себе и другим, что существо, которое ты так любишь, любит тебя. Рашель подошла к нам, две ее подружки тем временем отправились в свое купе; но благодаря именам Люсьены и Жермены, а также их искусственной выдре и напыщенному виду их приказчиков какое-то мгновение она еще хранила облик новой Рашели. На мгновение Робер вообразил жизнь, бурлящую на площади Пигаль, неведомых друзей, нечестно нажитые богатства, бесхитростные вечерние развлечения, прогулку или увеселительную поездку по Парижу, где залитые солнцем улицы за бульваром Клиши выглядели совсем по-другому, чем солнечная ясность, озарявшая его прогулки с любимой: они и должны были казаться другими, ведь любовь и неотделимое от нее страдание не меньше алкоголя помогают нам замечать разницу между вещами. Он подозревал теперь, что посреди Парижа есть другой, незнакомый Париж; его любовная связь представилась ему чем-то вроде исследования другой, неведомой жизни; ведь хотя рядом с ним Рашель была немного похожа на него самого, но на самом-то деле она проживала с ним изрядную часть своей собственной жизни, причем самую дорогую ее часть, если вспомнить о безумных суммах, которые он ей дарил; эта часть заставляла ее подруг лопаться от зависти, а ей самой давала надежду скопить как можно больше, а потом или уйти на покой, уехать в деревню, или пробиться в большие театры. Роберу хотелось расспросить подругу, кто такие Люсьена и Жермена, что бы они ей сказали, если бы она села в их купе, как бы они провели день все вместе; может быть, всласть накатавшись на коньках, они бы потом, совсем уже развеселившись, отправились в таверну «Олимпия»[73], не окажись там мы с Робером. На миг подступы к «Олимпии», всегда его удручавшие, возбудили в нем любопытство и тут же причинили боль, а солнце, заливавшее в этот весенний день улицу Комартен, навеяло ему смутную тоску: кто знает, может быть, если бы Рашель не познакомилась с ним, она бы сегодня отправилась туда заработать луидор. Но к чему задавать Рашели вопросы, зная заранее, что в ответ она или просто промолчит, или солжет, или скажет что-нибудь очень неприятное для него, но ничем себя не выдаст? Проводники уже закрывали двери, мы поспешно сели в вагон первого класса, на Рашели были великолепные жемчуга, напомнившие Роберу, какое она сама сокровище, он ее обнял, вновь впустил в свое сердце и там, внутри, стал ею любоваться, как всегда — не считая короткого мига, когда она привиделась ему на площади Пигаль, изображенной одним импрессионистом[74], — и поезд тронулся.

Впрочем, она и вправду была «литературной». Она без умолку говорила со мной о книгах, об ар-нуво, о толстовстве, прерываясь только, чтобы упрекнуть Сен-Лу за то, что он слишком много пьет вина.

— Ах, если бы ты мог пожить со мной хотя бы год, я бы тебя приучила пить воду и ты бы чувствовал себя намного лучше.

— Решено, давай уедем.

— Но ты же знаешь, что мне надо много работать (она серьезно относилась к драматическому искусству). И кстати, что скажет твоя семья?

И она принялась жаловаться мне на его семью — как мне показалось, с полным основанием, и Робер целиком с ней соглашался: он не слушался Рашели только в том, что касалось шампанского. Я и сам боялся, что Сен-Лу злоупотребляет вином; чувствуя, что влияние возлюбленной идет ему на пользу, я уже готов был посоветовать ему послать семью к черту. Тут на глазах у Рашели выступили слезы, потому что я имел неосторожность заговорить о Дрейфусе.

— Бедный мученик, — сказала она, подавив рыдание, — они его там уморят.

— Успокойся, Зезетта, он вернется, его оправдают, суд признает ошибку.

— Он же до этого не доживет! Правда, хотя бы на имени его детей не останется пятна. Но какие страдания он терпит, подумать только! Это меня убивает. И верите ли вы, мать Робера, такая благочестивая, говорит, что лучше ему оставаться на Чертовом острове, пускай даже он невиновен! Ужас, правда?

— Да, чистая правда, так она и говорит. Она моя мать, я не могу ей возражать, но уж конечно, в ней нет такой чуткости, как в Зезетте.

На самом деле эти обеды, «такие славные», всегда проходили очень неудачно. Как только Сен-Лу оказывался с любовницей в общественном месте, ему мерещилось, что она смотрит на всех мужчин вокруг, он мрачнел, она замечала, что у него испортилось настроение, и принималась раздражать его еще больше, возможно, для смеху, но скорее из дурацкого самолюбия: она обижалась на его тон и не хотела, чтобы он вообразил, будто она пытается его смягчить; она притворялась, что не сводит глаз с какого-нибудь мужчины, хотя, впрочем, это не всегда было только игрой. И впрямь, когда в господине, оказавшемся в театре или в кафе их соседом, или даже в кучере их фиакра, обнаруживалось хоть что-нибудь привлекательное, Робер, вооруженный ревностью, замечал это раньше своей любовницы; он немедленно убеждался, что это один из тех гнусных негодяев, о которых он толковал мне в Бальбеке, один из тех, что для забавы развращают и бесчестят женщин, и умолял подругу не смотреть на него больше, тем самым указывая ей на него. И подчас она решала, что Робер с большим вкусом выбрал объект для подозрений; тогда она переставала его дразнить, чтобы он успокоился и согласился пройтись один, а сама тем временем вступала с незнакомцем в разговор, нередко договаривалась о свидании, а то и затевала настоящую интрижку. Как только мы вошли в ресторан, я сразу заметил, что у Робера озабоченный вид. Дело в том, что Робер сразу заметил нечто, ускользнувшее от нас в Бальбеке: он увидел, что на фоне вульгарных своих товарищей Эме, с его скромным обаянием, лучится той бессознательной романтикой, что несколько лет кряду витает вокруг легких волос и греческого носа; потому-то он и выбивался из толпы других официантов. Те были почти все немолоды и являли собой ярко выраженные и чрезвычайно уродливые типажи лицемерных кюре, проповедников-ханжей, а чаще всего — вышедших в тираж комических актеров, чьи бугристые лбы уже почти нигде не увидишь, разве что на портретах, выставленных в убогих «исторических» фойе вышедших из моды театриков, где они изображены в роли лакеев или верховных жрецов; видимо, в этом ресторане нарочно отбирали именно такой персонал, или, возможно, вакансии в нем передавались по наследству, чтобы торжественно хранить этот типаж в виде этакой коллегии авгуров. К сожалению, Эме нас узнал и сам подошел взять заказ, а процессия опереточных великих жрецов потекла к другим столикам. Эме справился о бабушкином здоровье, я спросил, как поживают его жена и детки. Он с удовольствием о них рассказал — семья много для него значила. Выглядел он умным, энергичным, но держался почтительно. Подруга Робера стала к нему присматриваться с необычным вниманием. Но в запавших глазах Эме, которым легкая близорукость придавала какую-то непостижимую глубину, и во всей его неподвижной физиономии не отразилось ни малейшего ответного интереса. В провинциальной гостинице, где он прослужил немало лет до Бальбека, прелестный рисунок его лица, теперь уже несколько пожелтевший и поблекший, годами украшавший собой, наподобие гравюры с изображением принца Евгения[75], одно и то же место в конце ресторана, почти всегда безлюдного, едва ли притягивал к себе любопытные взгляды. Поэтому он долго, за отсутствием знатоков, не сознавал художественной ценности своего лица, да и не стремился себя показать, потому что по характеру был сдержан и невозмутим. Разве что какая-нибудь проезжая парижанка, остановившись в его городке, подняла на него глаза и, быть может, попросила заглянуть к ней в номер кое в чем помочь перед отъездом, и в просвечивающей насквозь, однообразной пустоте существования, которое вел этот примерный семьянин и провинциальный слуга, в самой ее глубине, осталась погребена тайна мимолетной прихоти, сокрытой навсегда ото всех. Между тем Эме заметил, как настойчиво впились в него глаза молодой актрисы. От Робера, во всяком случае, это не ускользнуло: я видел, как его лицо залил румянец, но не тот, живой, что вспыхивал от внезапного наплыва чувств, а слабый, пятнами. Он постарался поскорее отделаться от Эме и спросил:

— Почему ты так заинтересовалась этим метрдотелем, Зезетта? Ты будто собралась его рисовать.

— Ну вот, начинается, так я и знала!

— Да что начинается, детка? Хорошо, я не прав, будем считать, что я ничего не говорил. Но все-таки я имею право предостеречь тебя от этого подавальщика, которого знаю по Бальбеку (иначе мне было бы наплевать), потому что это такой прохвост, каких еще земля не носила.

Она вроде бы готова была послушаться Робера и завязала со мной литературный разговор, в который он тут же вмешался. Мне было любопытно с ней поболтать: она прекрасно знала произведения, которыми я восхищался, и наши мнения почти во всем совпадали, но я еще раньше слышал от г-жи де Вильпаризи, что она бездарна, а потому не придавал ее культуре большого значения. Она тонко шутила по самым разным поводам и была бы в самом деле очень мила, если бы не этот надоедливый жаргон литературных и художественных кружков, которым она злоупотребляла. К тому же она распространяла его на всё, о чем бы ни зашла речь: например, поскольку у нее вошло в привычку отзываться о картине, если она была кисти импрессиониста, или об опере, если она была вагнеровская: «Пожалуй, недурно!», то однажды, когда какой-то молодой человек поцеловал ее в ушко и она притворно затрепетала от наслаждения, а он, смутившись, притворился скромником, она сказала: «Ну что вы, такое ощущение… пожалуй, недурно!» Но главное, меня удивляло, что она все время употребляет при Робере его любимые выражения (скорее всего, заимствованные у ее знакомых литераторов), а он то же самое делает при ней, как будто без этого языка невозможно обойтись; они словно не понимали, что грош цена оригинальности, которой щеголяют все подряд.

За едой все у нее валилось из рук; надо думать, играя на сцене в какой-нибудь комедии, она выглядела весьма неуклюжей. Ловкость и проворство она обретала только в любви — было в ней это трогательное предвидение, свойственное женщине, которая настолько любит мужское тело, что мгновенно угадывает, что доставит больше всего наслаждения этому телу, такому непохожему на ее собственное.

Когда разговор перешел на театр, я перестал в нем участвовать: уж слишком злоязычна была Рашель, рассуждая на эту тему. Правда, в голосе ее зазвучало сострадание, когда она принялась защищать Берма в споре с Сен-Лу, что доказывало, как часто она при нем на нее нападала; «О нет, это выдающаяся женщина, — говорила она, — разумеется, ее игра нас не трогает, это уже совершенно не соответствует нашим исканиям, но не нужно отрывать ее от момента, когда она вступила на сцену: мы ей многим обязаны. Она очень недурные вещи делала, знаешь ли. И потом, она славная, такая великодушная, ей, естественно, не по душе то, что нас волнует, но у нее было довольно-таки впечатляющее лицо и весьма гибкий ум». (Движения пальцев по-разному сопровождают разные эстетические суждения. Если речь о живописи и нужно доказать, что это превосходное полотно, написанное густыми мазками, достаточно отставить большой палец. Но для «весьма гибкого ума» этого мало. Тут уже понадобятся два пальца, вернее, два ногтя, как будто вы хотите подбросить в воздух пушинку.) Но за этим исключением подруга Сен-Лу рассуждала о самых знаменитых актерах с иронией, тоном превосходства, что меня раздражало, ведь я полагал (совершенно напрасно), что она хуже их. Она прекрасно поняла, что я считаю ее посредственной актрисой и, наоборот, глубоко чту тех, кого она презирает. Но это ее не обижало: непризнанным большим талантам (таким как она), даже если они полны веры в себя, присуще особого рода смирение; признание, которого мы требуем от окружающих, соразмеряется у нас не с нашими скрытыми дарами, а с нашими очевидными успехами. (Часом позже мне предстояло увидеть в театре, как почтительна возлюбленная Сен-Лу с теми самыми актерами, о которых так сурово судила.) Поэтому, хотя мое молчание нисколько ее не обмануло, она все-таки настояла, чтобы вечером мы поужинали вместе, уверяя меня, что ни с кем никогда ей не было так приятно поговорить, как со мной. Мы были еще не в театре, мы только собирались туда после обеда, но казалось, мы уже в «фойе», украшенном старинными портретами участников труппы; лица метрдотелей словно затерялись в веках вместе с целым поколением несравненных актеров Пале-Рояля; а еще они напоминали академиков: один из них, остановившись у буфета, рассматривал груши с бескорыстной любознательностью, вполне достойной г-на Жюссьё[76]. Другие рядом с ним метали в зал взгляды, исполненные холодного любопытства: так поглядывают на публику, негромко переговариваясь между собой, прибывшие на заседание члены Академии. Все эти лица были знамениты среди завсегдатаев. Однако посетители показывали друг другу новичка с шишковатым носом, с ханжеской складкой губ, похожего на церковнослужителя, который впервые служит в этом храме, и каждый с интересом разглядывал нового избранника. Но вскоре Рашель, желая, вероятно, спровадить Робера и переговорить с Эме с глазу на глаз, принялась строить глазки молодому биржевому маклеру, обедавшему с другом за соседним столом.

— Зезетта, прошу тебя, не надо так глазеть на этого молодого человека, — произнес Сен-Лу, и лицо его еще гуще, чем в прошлый раз, подернулось красными пятнами, словно кровавой грозовой тучей, сквозь которую черты моего друга, и без того крупные, раздулись и потемнели. — Если ты решила привлечь к нам внимание, я лучше пообедаю в другом месте и дождусь тебя в театре.

Тем временем кто-то подошел к Эме и сказал, что один господин желает с ним переговорить и просит подойти к его экипажу. Сен-Лу вечно опасался, что кто-нибудь хочет передать его подруге любовную записку, поэтому он присмотрелся к карете и заметил там г-на де Шарлюса: руки его были обтянуты белыми перчатками в черную полоску, в петлице красовалась бутоньерка

— Посмотри только, — сказал он мне, понизив голос, — моя семья и тут меня выслеживает. Прошу тебя, раз уж ты хорошо знаком с метрдотелем, а я-то его не знаю, попроси его не подходить к карете, а не то он наверняка нас выдаст. Или пускай подойдет официант, который о нас понятия не имеет. Если дяде скажут, что меня тут не знают, сам он в кафе не войдет, уж я его изучил, он терпеть не может подобные заведения. Но как все-таки невыносимо: этот старый волокита сам никак не утихомирится, а меня вечно поучает, да еще и шпионит за мной!

Я дал Эме надлежащие указания, и он отправил одного из рассыльных сказать, что сам он выйти не может, а если господин в карете спросит маркиза де Сен-Лу, ответить, что его тут не знают. Вскоре карета уехала. Но подруга Сен-Лу не слышала, о чем мы шептались, и вообразила, будто речь идет о молодом человеке, за которого Робер ее упрекал, когда она строила ему глазки, и разразилась упреками:

— Еще не хватало! Теперь уже этот господин? Ты бы меня предупреждал, что ли, а то велика радость обедать в такой обстановке! Не обращайте внимания на его болтовню, он же ненормальный, — продолжала она, обернувшись ко мне, — он воображает, что это очень изысканно: вельможе положено ревновать.

По движениям ее рук и ног было видно, как она нервничает.

— Но, Зезетта, мне же самому неприятно. Ты выставляешь нас на посмешище этому господину, он решит, что ты делаешь ему авансы, а на вид он совершенно гнусный тип.

— А мне он, наоборот, очень нравится: во-первых, у него чудные глаза, и какие взгляды он бросает на женщин! Ясно, что женщины ему нравятся.

— Если ты такая дура, помолчи хотя бы, пока я не уйду, — вскричал Робер. — Официант, подайте мои вещи!

Я не знал, идти ли мне за ним.

— Нет, я хочу побыть один, — сказал он мне тем же тоном, каким только что говорил с любовницей: он словно на меня рассердился. Его ярость была как одна и та же музыкальная фраза, на которую в опере поются несколько реплик, в либретто совершенно разные и по смыслу, и по интонации, но объединенные одним и тем же чувством. Когда Робер ушел, его любовница подозвала Эме и принялась задавать ему вопросы. Затем она поинтересовалась, какое впечатление он на меня производит.

— Забавный у него взгляд, правда? Понимаете, мне было бы так занятно узнать, какие мысли бродят у него в голове, хотелось бы, чтобы он почаще мне прислуживал, и я рада была бы с ним куда-нибудь съездить. Только это, ничего больше. Мы же не обязаны любить всех, кто нам нравится, это было бы совершенно ужасно. Робер зря воображает себе невесть что. Я же все это проделываю только в мыслях, Роберу не о чем беспокоиться. (Она не сводила глаз с Эме.) Нет, вы посмотрите, какие у него черные глаза: хотелось бы знать, что в них таится.

Вскоре к ней подошел один из служащих и сказал, что Робер зовет ее в отдельный кабинет, который он занял, не пересекая зал, а войдя в тот же ресторан через другую дверь. Я остался один, потом Робер позвал и меня. Я увидел, что его подруга разлеглась на диване и хохочет, а он осыпает ее ласками и поцелуями. Они пили шампанское. «Эй, привет!» — говорила она ему, потому что это выражение, которое она услыхала недавно, показалось ей необычайно нежным и остроумным. Я скверно пообедал, я был не в духе, и, хотя Легранден тут был ни при чем, мне было досадно думать, что в этот первый весенний день я торчу в отдельном кабинете ресторана, а в конце концов окажусь за кулисами театра. Она посмотрела на часы, убедилась, что не опаздывает, угостила меня шампанским, протянула восточную папироску и отколола для меня розу от своего корсажа. И тогда я подумал: «Все-таки день не так уж плох; часы, которые я провел рядом с этой молодой женщиной, не пропали даром: я получил от нее изящный и не слишком дорогой подарок — розу, душистую папиросу, бокал шампанского». Так я себе говорил, потому что сомневался в их эстетической ценности и стремился оправдать эти скучные часы, доказать себе самому, что они не пропали зря. Может быть, мне бы следовало догадаться, что сами поиски оправдания, которое бы утешило меня в моей скуке, доказывали, что на самом деле никакого эстетического наслаждения я не испытал. А Робер и его подружка явно уже забыли и про недавнюю ссору, и про то, что все это происходило при мне. Об этом не упоминали, ничем не пытались объяснить ни ссору, ни стремительность перехода от нее к нынешним нежностям. Выпив вместе с ними шампанского, я чувствовал легкое опьянение, как в Ривбеле, хотя, наверно, не совсем такое же. Не только любая разновидность опьянения, начиная с того, что бывает от солнца или путешествия, и кончая тем, что бывает от усталости или вина, но и любая степень опьянения, от поверхностного до бездонного (как если бы ее можно было измерить особым лотом), на каждой определенной глубине обнаруживает в нас особого человека. Кабинет, в котором расположился Сен-Лу, был невелик, его украшало единственное зеркало, но висело оно так, что в нем словно отражалось добрых три десятка других зеркал, в бесконечной перспективе уходивших вдаль; прямо над рамой висела электрическая лампочка, и, когда вечером ее зажигали, за ней протягивалась вереница из трех десятков таких же лампочек; они, должно быть, внушали даже одинокому пьянице мысль о том, что пространство вокруг него растягивается по мере того как множатся ощущения, подхлестываемые алкоголем, и что даже замкнутый в одиночестве в этом тесном приюте, он все равно царит не над аллеей «Парижского сада»[77], а над чем-то более протяженным, выгнутым в виде бесконечной яркой дуги. Но ведь я сам и был этим пьяницей, и вот, вглядевшись в зеркало, я его обнаружил — незнакомого урода, который смотрел на меня. Радость от винных паров была сильнее отвращения: воодушевившись не то весельем, не то бравадой, я ему улыбнулся, и он тут же улыбнулся мне. И я чувствовал, что меня настолько поработила эфемерная власть ощущений, таких в тот миг сильных, что, быть может, единственной моей печалью была мысль, что это ужасное я, только что мною замеченное, доживает, пожалуй, свой последний день, и я никогда больше до самой смерти не встречу этого чужака.

Робер злился только на то, что мне не хотелось еще больше блеснуть перед его подружкой.

— Ну, расскажи про того господина, набитого снобизмом пополам с астрономией, которого ты встретил сегодня утром, а то я уже не помню, — и краешком глаза он посматривал на нее.

— Радость моя, да ты уже сам все и сказал, что тут добавишь?

— От тебя с ума сойдешь. Расскажи тогда про Франсуазу на Елисейских Полях, ей это страшно понравится!

— Да, конечно! Бобби при мне столько раз упоминал Франсуазу. — Она ухватила Сен-Лу за подбородок и, поскольку не умела придумать ничего нового, повторила, повернув его лицо к свету: «Эй, привет!»

С тех пор как актеры перестали быть для меня исключительно людьми, которые благодаря игре и манере произносить слова делятся с нами художественной правдой, они интересовали меня сами по себе; мне было занятно, словно передо мной мелькали персонажи старинного комического романа[78], когда я видел, как в зал входит новое лицо, какой-нибудь молодой аристократ, и вот уже инженю на сцене выслушивает признание первого любовника как-то рассеянно, а тот, ураганным огнем выпаливая любовную тираду, успевает метать пламенные взгляды на старую даму в соседней ложе, пораженный ее великолепными жемчугами; вот так, главным образом благодаря рассказам Сен-Лу о личной жизни артистов, я видел, как под покровом звучавшей пьесы, посредственной, но, впрочем, тоже для меня интересной, они разыгрывают другую пьесу, немую и выразительную; я чувствовал, как от слияния с лицом актера другого лица, картонного, разрисованного, от слияния с его душой слов роли рождаются, зреют и на час расцветают при свете рампы эфемерные и живые создания — персонажи еще одной обольстительной пьесы, и мы их любим, жалеем, восхищаемся ими, хотели бы встретиться с ними еще, когда уходим из театра, но они уже распались: отдельно актер, утративший значение, которое придавала ему пьеса, отдельно текст, не являющий нам больше лица актера, отдельно цветная пудра, которую стирают носовым платком; словом, персонажи вновь стали элементами, ни в чем не похожими на эти создания, растворившиеся сразу после спектакля, и их исчезновение, как кончина любимого человека, заставляет усомниться в реальности нашего я и задуматься о тайне смерти.

Один из номеров программы был для меня сущим мучением. В нем некая молодая женщина, которую Рашель и многие ее подруги ненавидели, должна была дебютировать со старинными песнями, причем на это выступление она и ее близкие возлагали большие надежды. У этой молодой особы был необъятный, прямо-таки карикатурный зад, зато голосок у нее был слабенький, хотя приятный, причем от волнения он звучал совсем уже тихо и контрастировал с могучей мускулатурой. Рашель рассадила в зале некоторое количество друзей и подруг: им полагалось ироническими замечаниями смущать и без того застенчивую дебютантку, чтобы она совсем пала духом и дело кончилось полным провалом, после которого директор не заключил бы ангажемента. Как только бедняжка взяла первые ноты, несколько зрителей, для того и приглашенных, стали со смехом кивать друг другу на ее спину, а несколько зрительниц, тоже участвовавших в заговоре, открыто расхохотались; каждая мелодичная нота вызывала новый взрыв демонстративного веселья, грозившего перейти в скандал. Несчастная от горя потела под своим гримом; сперва она попыталась бороться, потом стала бросать в зал отчаянные и негодующие взгляды, но от этого шиканье и свист еще усилились. Инстинкт подражания, стремление щегольнуть смелостью и остроумием вовлекли в происходящее нескольких хорошеньких актрис, которых никто не предупреждал: они обменивались друг с другом злорадными заговорщицкими взглядами и корчились от беспощадного неудержимого хохота, так что к концу второй песни, хотя в программе стояло еще пять, администратор велел дать занавес. Я старался не думать об этом инциденте; так же точно я гнал от себя мысли о том, как страдала бабушка, когда двоюродный дед, чтобы ее подразнить, угощал дедушку коньяком: мне было слишком больно представлять себе человеческую злобу. Но ведь жалость при виде несчастья, пожалуй, не всегда уместна, потому что бедняге, на которого оно обрушилось, не до переживаний: он борется со своей бедой и ему чуждо все то горе, которое мы воссоздаем в нашем воображении; вот так, вероятно, и злоба в душе негодяя лишена той чистой и сладострастной жестокости, которую нам так больно себе воображать. Ненависть вдохновляет его, ярость придает ему пыл и энергию, и никакого особого удовольствия он при этом не испытывает; только садист может этому радоваться, а негодяй считает, что заставляет страдать негодяя. Рашель безусловно воображала, что в актрисе, которую она мучает, нет ничего хорошего, и как бы то ни было, сгоняя ее со сцены шиканьем и свистом, сама она вступилась за хороший вкус, посмеялась над уродством и проучила никудышную артистку. И все-таки мне не хотелось говорить об этом инциденте, которому я не мог и не смел воспротивиться; мне было бы слишком тяжело защищать жертву и тем самым приравнивать чувства, воодушевлявшие мучителей дебютантки, к упоению жестокостью.

Но начало представления интересовало меня и в другом смысле. Благодаря ему я отчасти понял природу иллюзии, жертвой которой оказался Сен-Лу в отношении Рашели, понял, какая бездна разверзлась между двумя ее образами, которые представлялись ему и мне, когда мы на нее смотрели, да хоть этим утром под цветущими грушами. В пьеске Рашель играла крошечную, чуть не третьестепенную роль. Но на сцене она становилась совершенно другой. У Рашели было одно из тех лиц, которые издалека — не обязательно со сцены, в этом смысле для них весь мир театр — кажутся четкими, а вблизи рассыпаются. Рядом с ней вы видели только туманность, млечный путь, состоящий из веснушек да крошечных прыщиков, и ничего больше. На порядочном расстоянии все это исчезало из виду, а между впалых, втянутых щек, подобный серпу молодой луны, подымался такой тонкий, безупречный нос, что, если вы никогда не видели ее по-другому и вблизи, то вам сразу хотелось, чтобы она обратила на вас внимание, хотелось видеться с ней когда пожелаете, получить над ней власть и удержать ее рядом с собой. Меня эта участь миновала, а с Сен-Лу, когда он впервые увидел Рашель на сцене, все так и произошло. Он тогда стал ломать себе голову, как к ней подойти, как с ней познакомиться, обнаружил внутри себя новое, волшебное пространство, где жила она; оттуда исходили восхитительные излучения, но проникнуть туда он не мог. Он вышел из театра, размышляя о том, что безумием было бы написать ей письмо, все равно она ему не ответит; он был готов отдать свое состояние и имя за это существо, которое жило в нем самом, в мире, неизмеримо превосходящем все эти слишком хорошо известные ему вещи, в мире, приукрашенном страстью и мечтой, и тут он увидел, как из артистического подъезда театра, старого зданьица, которое и само было похоже на декорацию, высыпала веселая стайка актрис, занятых в спектакле, — все в очаровательных шляпках. Их поджидали знакомые молодые люди. Поскольку число человеческих пешек меньше, чем число комбинаций, которые они могут образовать, в зале, где вроде бы нет никого мало-мальски знакомого, всегда найдется кто-нибудь, кого вы давно не видели и не думали когда-нибудь встретить, и вдруг он возникает так кстати, что кажется — это перст судьбы, хотя судьба могла бы распорядиться и по-другому, окажись вы не здесь, а в другом месте, где вас обуяли бы другие желания и где повстречался бы другой старый знакомый, готовый им содействовать. Золотые ворота царства мечты захлопнулись за Рашелью раньше, чем Сен-Лу увидел, как она выходит из театра, так что веснушки и прыщики оказались не так уж важны. Все же они ему не понравились, тем более что теперь он был не один и мечта уже не имела над ним той власти, что в театре, когда он смотрел на актрису. Но хотя он больше ее не видел, она продолжала управлять его поступками, как светило, которое правит нами благодаря притяжению даже в те часы, когда оно скрыто от наших глаз. Так и случилось, что из-за влечения к актрисе с тонкими чертами лица (хотя Роберу они даже не запомнились) он, столкнувшись со старым приятелем, случайно оказавшимся тут же, попросил представить его особе со стертыми чертами и в веснушках — ведь это была та же самая женщина, а про себя он решил, что позже непременно разберется, кто же она из двух на самом деле. Она спешила и в тот раз даже ничего не сказала Сен-Лу, и лишь несколько дней спустя ему наконец удалось добиться, чтобы она рассталась с подругами и поехала с ним. Он уже ее любил. Кого томит потребность в мечте, кого снедает желание быть счастливым благодаря той, о ком он мечтал, тому не много времени надо, чтобы вручить все свои шансы на счастье женщине, которая еще несколько дней назад была лишь мимолетным, незнакомым, равнодушным видением на театральных подмостках.

Когда занавес упал и мы прошли на сцену, я оробел и попытался завязать оживленный разговор с Сен-Лу, потому что не знал, как себя вести в этом новом для меня месте, и рассчитывал, что разговор меня увлечет и поведение мое полностью ему подчинится; тогда все будут думать, что я поглощен беседой и не обращаю внимания на окружающее, и никому не покажется странным, что выражение лица у меня не такое, как полагается в этом мире, который я едва замечаю, поскольку сосредоточен на собственных словах; второпях я ухватился за первую подвернувшуюся тему.

— Знаешь, — сказал я Роберу, — ведь в день отъезда я пошел с тобой проститься, как-то у нас все не было случая это обсудить. Я с тобой тогда поздоровался на улице.

— И не говори, — отвечал он, — такое огорчение; мы встретились у самой казармы, но я не мог остановиться, потому что уже сильно опаздывал. Поверь, я очень расстроился.

Значит, он меня узнал! У меня до сих пор перед глазами стоял его отчужденный жест, когда он поднял руку к фуражке, ни единым взглядом не выдал, что он меня знает, ни единым жестом не показав, как ему жаль, что он не может остановиться. Разумеется, в тот момент он прикинулся, будто не узнаёт меня, потому что так ему было гораздо проще. Но меня поражало, как быстро он сумел принять решение и ни единым движением не выдав, что он меня узнал. Я уже замечал в Бальбеке, что с наивной искренностью лица, из-за которой сквозь щеки и скулы внезапно просвечивал всплеск каких-нибудь чувств, в нем прекрасно уживалась безукоризненная вышколенность тела, приученного, благодаря воспитанию, к притворству во имя приличий, так что он, подобно превосходному актеру, мог в полку и в светском обществе проигрывать одну за другой самые разные роли. По одной из ролей он от всего сердца меня любил и обращался со мной прямо как с братом; и он действительно был мне братом и теперь вновь вел себя по-братски, но на какой-то миг он стал совсем другим, незнакомым человеком — монокль в глазу, поводья в руках, — и этот человек, не одарив меня ни улыбкой, ни взглядом, поднес руку к козырьку фуражки и четко отдал мне честь по-военному!

Я проходил мимо еще не убранных декораций: теперь, вблизи они выглядели убого, лишившись той дистанции и того освещения, которые принял в расчет расписавший их великий художник, а когда я подошел к Рашели, оказалось, что и ее внешность пострадала ничуть не меньше. Крылья ее прелестного носа, так же как очертания декораций, остались где-то там, на той сцене, что была видна из зала. А это уже была не она, я узнал ее только по глазам, последнему прибежищу личности. И форма, и сияние этой юной звезды, еще недавно такой ослепительной, исчезли. Зато, словно на лунном диске, который, если к нему приблизишься, уже не кажется ни розовым, ни золотым, на ее лице, еще недавно таком гладком, я уже замечал только бугры, пятна да вмятины. Хотя на близком расстоянии не только женское лицо, но даже раскрашенные холсты оказались сами на себя непохожи, я был счастлив очутиться здесь, пробираться между декорациями среди закулисного беспорядка, который раньше я, любитель природы, счел бы грубым и искусственным, но теперь, благодаря Гёте, запечатлевшему его в «Вильгельме Мейстере», он являл мне своеобразную красоту; и я пришел в восторг, заметив среди журналистов и светских молодых людей, поклонников актрис, которые раскланивались, болтали, курили, будто на улице, юношу в черной бархатной шапочке, в юбочке цвета гортензии, со щеками, разрисованными красным карандашом, будто страница из альбома Ватто[79]; губы его улыбались, глаза он возвел к небу и, подавая грациозными движениями ладоней чуть заметные знаки, принадлежал, казалось, к другой породе, ничего общего не имеющей с приличными людьми в пиджаках и рединготах, среди которых он, как безумный, гнался за чарующей его мечтой, такой чуждый их повседневным заботам, такой неискушенный в обычаях их цивилизации, такой неподвластный законам природы, что зрелище это было отдохновенным и невинным, как полет мотылька, заблудившегося в толпе[80], пока я провожал взглядом непринужденные арабески, которые вычерчивали на фоне декораций его крылатые, капризные и затейливые прыжки[81]. Но Сен-Лу тут же вообразил, что его подруга оказывает внимание этому танцовщику, пока он в последний раз повторяет одну из фигур дивертисмента, в котором ему предстоит танцевать, и лицо моего друга омрачилось.

— Почему бы тебе не посмотреть в другую сторону? — угрюмо заметил он ей. — Ты же знаешь, эти плясуны не стоят веревки, на которую хорошо бы им всем вскарабкаться, а потом свалиться и сломать себе шею; и эти люди непременно побегут хвастаться направо и налево, что ты на них загляделась. И кстати, слышишь, тебе сказали, чтобы ты шла к себе в уборную одеваться. Не хватало тебе опоздать.

Три господина — все трое журналисты — видя, как разозлился Сен-Лу, заинтересовались и подошли поближе, послушать, о чем речь. С другой стороны от нас устанавливали декорацию, так что мы оказались прижаты к этим людям.

— Да я его узнала, мы с ним друзья, — воскликнула подруга Сен-Лу, глядя на танцора. — Как он сложён, вы только посмотрите на эти маленькие руки — они же танцуют, и все в нем танцует!

Танцовщик обернулся к ней, и из-под сильфа, в которого он старательно перевоплотился, проглянула человеческая сущность, задрожало и вспыхнуло правдивое серое желе его глаз между жесткими накрашенными ресницами, и рот на разрумяненном пастельном лице с обеих сторон удлинила улыбка; потом, чтобы позабавить актрису, он, словно певица, напевающая нам из любезности мотивчик, про который мы сказали, что мы его обожаем, принялся повторять движение ладонями, сам себя передразнивая остроумно, как пародист, и радостно, как ребенок.

— До чего же чудесно вы сами себе подражаете! — воскликнула она, хлопая в ладоши.

— Умоляю тебя, детка, — с отчаянием в голосе произнес Сен-Лу, — перестань ломать комедию, ты меня убиваешь, клянусь тебе, еще слово, и я не пойду провожать тебя в уборную, а просто сбегу, право же, довольно меня мучить. — И тут же он обратился ко мне с заботливостью, вошедшей у него в привычку еще в Бальбеке: — Не дыши сигарным дымом, тебе будет нехорошо.

— Вот радость будет, если ты сбежишь.

— Предупреждаю тебя, я не вернусь.

— Не смею надеяться на такую удачу.

— Знаешь что? Я тебе обещал то ожерелье, если ты будешь хорошо себя вести, но раз ты так со мной обращаешься…

— Ты весь в этом. Мне бы сразу, как только ты пообещал, понять, что ты не сдержишь слова. Хочешь лишний раз напомнить, какой ты богатый, но я, в отличие от тебя, думаю не только о деньгах. Плевать мне на твое ожерелье. Мне его подарит кое-кто другой.

— Никто больше тебе его не подарит, я договорился у Бушрона, что мне его отложат, и он обещал, что не продаст его никому, кроме меня.

— Ну конечно, ты решил меня пошантажировать и заранее принял все меры предосторожности. Не зря говорят: Марсанты — евреи-коммерсанты, породы не спрячешь, — возразила на это Рашель, обыгрывая совершенно нелепое толкование фамилии Марсантов, которая происходила на самом деле от латинских слов mater sancta, означавших «Матерь Пресвятая», однако националисты настаивали на этой игре слов из-за дрейфусарских убеждений Сен-Лу, который, кстати, стал дрефусаром из-за Рашели. (Ей меньше чем кому бы то ни было подобало причислять к евреям г-жу де Марсант, в которой светским этнографам не удавалось найти ничего еврейского, кроме свойствá с семейством Леви-Мирпуа.) — Но так и знай, ничего у тебя не получится. Обещание, данное в таких обстоятельствах, ничего не стоит. Ты со мной обошелся как предатель. Бушрон это узнает, а за ожерелье ему заплатят вдвое. Не беспокойся, скоро ты обо мне услышишь.

Робер был сто раз прав. Но в жизни все бывает так перепутано, что тот, кто сто раз прав, может один разок оказаться неправым. И я невольно вспомнил резанувшие меня, хотя, впрочем, вполне невинные слова, слышанные от него в Бальбеке: «Таким образом я держу ее в руках».

— Ты плохо поняла, что я тебе говорил про ожерелье. Я тебе его не обещал. Если ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы меня оттолкнуть, я, конечно, не стану его тебе дарить; не понимаю, почему я предатель, почему я думаю только о деньгах. И вовсе я не стремлюсь напомнить, какой я богатый, я тебе всегда говорил, что у меня за душой ни гроша, я бедняк. Напрасно ты, детка, так это воспринимаешь. И разве я думаю только о деньгах? Ты прекрасно знаешь, что думаю я только о тебе.

— Ну, начинается, — насмешливо проронила она, закатив глаза. Потом обернулась к танцовщику:

— Нет, поразительно, что он только выделывает руками! Я женщина, и то бы так не сумела. — Обернувшись к нему, она кивнула на перекошенное лицо Робера: — Подумать только, он страдает, — сказала она, понизив голос; на миг ее захлестнул порыв садистской жестокости, ничего общего не имевший с ее истинным отношением к Сен-Лу, вполне дружелюбным.

— Слушай, в последний раз тебе говорю, через неделю ты горько пожалеешь, и что бы ты тогда ни делала, я к тебе не вернусь, чаша моего терпения переполнилась, берегись, ты совершаешь непоправимую ошибку, потом раскаешься, но будет поздно.

Возможно, он говорил искренне и ему казалось, что расстаться с любовницей будет для него меньшей пыткой, чем оставаться с ней в иные минуты.

— Не стой здесь, дружок, — добавил он, обращаясь ко мне, — говорю тебе, у тебя начнется кашель.

Я кивнул ему на декорацию, преграждавшую мне путь. Он слегка коснулся шляпы и обратился к журналисту:

— Мсье, не могли бы вы бросить вашу сигару, моему другу нехорошо от дыма.

Не слушая его, Рашель пошла к себе в уборную, по дороге обернувшись к танцовщику и бросив ему уже издали ненатурально звонким и мелодичным голоском инженю:

— А с женщинами эти маленькие руки обращаются так же изящно? Ты и сам будто женщина, хорошо бы свести тебя с одной моей подружкой, мы бы все друг с другом поладили.

— Насколько мне известно, курить здесь не возбраняется, — возразил журналист. — А тем, кто болен, лучше сидеть дома.

Танцовщик загадочно улыбнулся актрисе.

— Ах, молчи, ты сводишь меня с ума, — крикнула она ему, — мы еще устроим что-нибудь такое!

— Однако вы, мсье, не слишком любезны, — по-прежнему вежливо и мягко сказал Сен-Лу журналисту с таким видом, будто считает инцидент исчерпанным.

В этот миг я увидел, как Сен-Лу поднимает руку вертикально над головой, как человек, который собрался помахать издали кому-то, кого я не вижу, или как дирижер оркестра, и подобно тому, как в симфонии или в балете простым взмахом смычка свершается переход от неистовых ритмов к изящному анданте, так же неожиданно после любезных слов Сен-Лу рука его обрушила на щеку журналиста оглушительную оплеуху.

Теперь, когда размеренным беседам дипломатов и веселым мирным искусствам пришел на смену неистовый вихрь войны, в котором удары сыплются с обеих сторон, меня бы не слишком удивило зрелище двух врагов, утопающих в крови. Но я никак не мог понять (как те люди, которые считают нелепостью, что между двумя странами вспыхивает война, хотя весь вопрос сводится к небольшому уточнению границ, или что больной умирает, хотя у него просто увеличена печень), каким образом у Сен-Лу вслед за словами, не лишенными некоторого оттенка любезности, последовал жест, совершенно из них не вытекавший, ничем с ними не связанный, жест, не только выражавший презрение к правам человека, но и нарушавший причинно-следственную связь, порожденный исключительно гневом, — жест, возникший на пустом месте. Журналист зашатался под тяжестью удара, побледнел, но, к счастью, после недолгих колебаний не решился дать отпор. Один из его друзей отвернулся и стал внимательно рассматривать за кулисами какого-то человека, которого, разумеется, там не было; второй притворился, будто ему в глаз попала соринка, и принялся с гримасой страдания на лице щипать себе веко; третий бросился прочь с криком:

— Боже мой, кажется, уже поднимают занавес, мы останемся без мест.

Я хотел заговорить с Сен-Лу, но его переполняло негодование на танцовщика — оно заволокло ему глаза и, как внутренний каркас, проступало наружу сквозь туго натянутую кожу щек; его внутреннее возбуждение передавалось полным внешним оцепенением; он был не в состоянии успокоиться, между нами словно выросла стена: он не слышал меня и не отвечал на мои слова. Друзья журналиста увидели, что все кончилось, и подошли к нему, еще дрожа. Им было стыдно за свое бегство, и теперь они изо всех сил старались его убедить, будто ничего не заметили. Поэтому один сетовал на соринку в глазу, другой распространялся о том, как по ошибке решил, что занавес уже поднимают, третий твердил о необыкновенном сходстве какого-то незнакомца с его братом. Они даже были на него несколько обижены, почему он не разделяет их переживаний.

— Как это ты ничего не заметил? Ты что, слепой?

— Вы все трусы, вот и все! — пробормотал журналист, получивший пощечину.

И тут друзья изрекли слова, совершенно не вязавшиеся с выдумками, которые они выдавали за правду (но им до этого не было дела), благо в подобных обстоятельствах эти выражения незаменимы: «Ну, закусил удила, не дуйся, какая муха тебя укусила?»

Утром, глядя на цветущие груши, я понял, на какой иллюзии покоится любовь Сен-Лу к «Рашели когда Господь». Но вместе с тем я понимал, что страдает он из-за этой любви по-настоящему. Понемногу боль, беспрестанно терзавшая его весь последний час, съежилась, улеглась у него внутри, и в глазах открылось пространство, доступное извне и податливое. Мы с ним вышли из театра и для начала немного прошлись. Я на мгновение замешкался на углу авеню Габриэль; отсюда я часто смотрел когда-то, как подходит Жильберта. Несколько секунд я силился восстановить в памяти те прежние ощущения, а потом стал догонять Сен-Лу «ускоренным» шагом, как вдруг увидал, что какой-то неказисто одетый господин остановился совсем рядом с ним и что-то ему говорит. Я решил, что это какой-то приятель Робера; тем временем они как будто еще больше приблизились друг к другу; внезапно (так бывает, когда наблюдаешь какое-нибудь редкое явление в небе) я увидел два яйцевидных тела, которые перемещались с головокружительной скоростью, образуя перед Сен-Лу нечто вроде колышущегося созвездия. Они вылетали, как камни из пращи, казалось, их было по меньшей мере семь. На самом деле это были всего-навсего два кулака Сен-Лу, мелькавшие с такой скоростью, что казалось, будто в этом безупречно живописном пространстве их гораздо больше. А весь этот фейерверк был лишь градом ударов, которые наносил Сен-Лу, и мне стало ясно, что они носят не столько эстетический, сколько агрессивный характер, как только я глянул на неказисто одетого господина, который, казалось, потерял уже и самообладание, и вставную челюсть, и немало крови. Прохожие окружили его, осыпая вопросами, на которые он отвечал явным враньем, потом оглянулся и, видя, что Сен-Лу удаляется в мою сторону, бросил ему вслед злобный и унылый, но ничуть не яростный взгляд. Сен-Лу, напротив, еще дрожал от ярости, хотя ничуть не пострадал, и его глаза еще метали молнии. Вопреки моим догадкам, этот инцидент не имел ничего общего с оплеухами в театре. Неказистый господин был просто какой-то прохожий, который, видя красавца военного, поддался страсти и сделал ему гнусное предложение. Мой друг не мог опомниться от дерзости этой «клики», которая даже не ждет, пока стемнеет, чтобы приставать к людям; он говорил о предложении этого типа с таким же негодованием, с каким газеты повествуют о вооруженном налете, совершенном среди бела дня в центре Парижа. А ведь у избитого господина были свои оправдания: когда человек охвачен жаждой наслаждения, красота сама по себе кажется ему чем-то вроде согласия. А уж Сен-Лу бесспорно был красавцем. Взбучка наподобие той, что задал незнакомцу Сен-Лу, небесполезна типам вроде того, который к нему пристал: она заставляет их как следует призадуматься, но, к сожалению, ненадолго — они просто не успевают вступить на путь исправления, который в дальнейшем избавил бы их от судебного преследования. И даром что Сен-Лу, недолго думая, хорошенько отделал этого господина, никакая взбучка, самая что ни на есть благонамеренная, не в силах сгладить противоречия и исправить нравы.

Конечно же, из-за этих происшествий, особенно из-за того, о котором он думал больше всего, Роберу захотелось побыть одному. Минуту спустя он предложил разойтись и встретиться у г-жи де Вильпаризи, причем ему бы хотелось, чтобы я пришел туда не с ним вместе, а сам по себе, чтобы все думали, будто он не провел со мной всю первую половину дня, а только что приехал в Париж.

Как я и предполагал еще до того, как познакомился с г-жой де Вильпаризи в Бальбеке, среда, в которой она жила, очень отличалась от общества герцогини Германтской. Маркиза была из тех женщин, что родились в блистательном семействе, в замужестве породнились с другим, не менее блестящим, однако в свете занимают не столь уж высокое положение, и, не считая нескольких герцогинь, которые доводятся им племянницами или свояченицами, и даже одной-двух венценосных особ, издавна принадлежащих к числу друзей дома, принимают у себя в салонах публику третьего разбора, буржуазию, провинциальную знать или дворян с каким-нибудь изъяном; из-за подобных гостей салоны этих дам давным-давно покинули истинно светские люди и снобы, не связанные с ними ни родственным долгом, ни давней близкой дружбой. Разумеется, через несколько минут я без труда догадался, почему в Бальбеке г-жа де Вильпаризи была так прекрасно, даже лучше, чем мы, осведомлена о малейших подробностях путешествия по Испании, которое совершали в это время мой отец с г-ном де Норпуа. Но несмотря на все это, невозможно было представить себе, что связь г-жи де Вильпаризи с посланником, длившаяся уже больше двадцати лет, могла повредить положению маркизы в обществе, где самые блистательные дамы выставляли напоказ менее почтенных любовников, чем г-н де Норпуа, который к тому же, по всей видимости, давно был для маркизы просто старым другом и не больше. Может быть, у г-жи де Вильпаризи были в прошлом и другие приключения? В те времена ее больше обуревали страсти, чем теперь, когда она достигла мирной и набожной старости, на которую, однако, ложился легкий отблеск тех пылких и бесследно минувших лет, и возможно, за долгие годы жизни в провинции ей не всегда удавалось избежать скандалов, о которых новые поколения ничего не знали, видя только последствия этих скандалов, — пестроту и небезупречность отбора посетителей в ее салоне, задуманном, вообще говоря, как эталон чистоты и свободы от всяких посторонних примесей. А может, она нажила себе врагов из-за злоязычия, которое приписывал ей племянник? И злоязычие это, стяжав ей успех среди мужчин, побуждало строить козни женщинам? Все это вполне возможно и ничуть не противоречит искусству г-жи де Вильпаризи изящно и проникновенно, не только словами, но даже интонациями, передавать тончайшие оттенки мысли, толкуя о стыдливости или доброте; ведь те, кто не просто умеет красиво говорить о добродетелях, но и чувствует их очарование, и понимает их суть, а потом, в мемуарах, сумеет представить их правдивое изображение, часто лишь по рождению, а вовсе не по образу жизни происходят из бессловесного, безыскусного и бесхитростного поколения, которому были присущи все эти достоинства. Они отражают это поколение, но сами порывают с ним. Вместо присущих ему черт они отмечены чуткостью и умом, не влияющими на их поведение. И неважно, были в прошлом у г-жи де Вильпаризи какие-то скандалы, из-за которых померкло ее имя, или никаких скандалов не было, — безусловно, она лишилась признания в высшем свете из-за своего ума, достойного скорее какого-нибудь писателя второго ряда, чем светской дамы.

Разумеется, вслух г-жа де Вильпаризи проповедовала не слишком заманчивые достоинства, такие как сдержанность и умеренность; но для того, чтобы воздавать должное умеренности, недостаточно одной умеренности, нужен еще литературный талант, подразумевающий неумеренную восторженность; в Бальбеке я замечал, что г-жа де Вильпаризи не признавала гениальности за некоторыми великими творцами, а лишь тонко высмеивала их, придавая своему пренебрежению изящную и остроумную форму. Но хотя словесная изощренность и меткость служили ей, чтобы высмеивать высочайшие образцы литературы и искусства, зато сами по себе эти качества развились в ней до уровня высочайшего артистизма. А такие качества оказывают на положение человека в свете потенциально пагубное влияние, как сказали бы врачи, пагубное и столь вредоносное, что за несколько лет оно разрушает самый прочный фундамент. То, что у артистических натур зовется умом, светскому обществу представляется простой напыщенностью: ведь общество неспособно разделить ту единственную точку зрения, с которой обо всем судят творческие люди, потому что та особая страсть, что заставляет творца выбрать выражение, провести параллель, совершенно непонятна светским людям, вызывает у них усталость и раздражение, от которых один шаг до неприязни. Между тем и в беседе, и в мемуарах, которые г-жа де Вильпаризи опубликовала позже, она рассуждала обо всем с чисто светским изяществом. Она мельком упоминала выдающиеся события и явления, не углубляясь в них, а иной раз и не понимая их значения, и почти ничего не запомнила из прожитых лет, хотя, впрочем, с изрядной точностью и обаянием описала все, что было в них самого легкомысленного. Но даже если в книге не описываются вещи интеллектуального порядка, все равно эта книга — плод интеллектуального усилия, и чтобы передать в книге или в беседе, которая немногим отличается от книги, всеобъемлющее ощущение легкомыслия, необходим более или менее серьезный подход к теме, а чисто легкомысленный автор на него неспособен. Когда я читаю женские мемуары, признанные гениальными, и натыкаюсь на фразу, которую цитируют как образец невесомого изящества, мне всегда кажется, что мемуаристка, чтобы достичь подобной легкости, должна была в свое время овладеть неподъемным грузом наук, нудной тяжеловесной культурой и что в юности она, по всей вероятности, казалась подружкам занудой и синим чулком. И между определенными литературными достоинствами и светским неуспехом существует настолько неизбежная связь, что, когда мы сегодня читаем мемуары г-жи де Вильпаризи, нам достаточно в них точного эпитета или метафоры, чтобы с их помощью вообразить себе изысканное, но ледяное приветствие, которое бросала старой маркизе на лестнице какого-нибудь посольства снобка вроде г-жи Леруа, при случае завозившая ей загнутую визитную карточку по дороге к Германтам, но никогда не бывавшая у нее в салоне из страха уронить себя в обществе всех этих жен врачей и нотариусов. Быть может, в ранней молодости г-жа де Вильпаризи и была синим чулком; упиваясь своими знаниями, она, быть может, порой не удерживалась от саркастических замечаний по адресу светских людей, менее умных и образованных, чем она, а таких обид люди не забывают.

И потом, талант — это не дополнительный придаток, который искусственно добавляют к разным другим достоинствам, способствующим успеху в обществе, получая в результате то, что у светских людей называется «совершенством». Талант — это естественное следствие определенного душевного склада, в котором обычно отсутствуют многие достоинства, а преобладает восприимчивость, причем другие ее проявления, которых мы не заметим в книге, могут весьма заметно давать о себе знать на протяжении всей жизни человека: это может быть любопытство к тому или другому, разные фантазии, желание поехать в какое-то место для собственного удовольствия, а вовсе не ради расширения, укрепления или просто поддержания светских связей. Я видел, как в Бальбеке г-жа де Вильпаризи укрывалась среди своих людей и не глядела на тех, кто сидел в вестибюле отеля. Но я чувствовал, что эта отрешенность — не от равнодушия, и слыхал, что не всегда маркиза так замыкалась в себе. Внезапно в ней вспыхивало желание познакомиться с каким-нибудь человеком, не имевшим ничего общего с теми, кого она у себя принимала, иногда просто потому, что он показался ей красивым, или она слышала, что он занятный, или ей почудилось, что он не такой, как все ее знакомые, которые принадлежали исключительно к самым сливкам Сен-Жерменского предместья и она их еще не ценила, воображая, что они никогда ее не бросят. А потом ей приходилось постоянно посылать приглашения человеку, которого она отличила, несмотря на его богемность или мелкобуржуазность, причем он даже не понимал, какую милость ему оказывают, а между тем упорство маркизы мало-помалу роняло ее в глазах снобов, привыкших судить о салоне не по тому, каких людей приглашает хозяйка, а скорее по тому, кого она отвергает. В молодости, бывало, г-жа де Вильпаризи, пресытившись ощущением принадлежности к цвету аристократии, развлекалась тем, что шокировала окружающих, сознательно вредила своему положению в свете, но, утратив это положение, она начала его ценить. Раньше ей хотелось показать герцогиням, что она выше их, потому что говорит и делает то, что они не смеют ни говорить, ни делать. Но теперь, когда никто из них, кроме ближайшей родни, больше к ней не ездил, ей казалось, что она как-то уменьшилась в росте, ей по-прежнему хотелось царить, но не благодаря остроумию, а по-другому. Ей хотелось привлечь всех дам, которых она раньше так старалась отвадить. Дело в том, что все мы в каждом нашем возрасте живем в замкнутом, присущем именно этому возрасту мире, и скрытность стариков мешает молодым узнать о прошлом и охватить взглядом весь жизненный цикл; и сколько женских жизней, впрочем, не слишком известных, делятся на совершенно разные периоды, из которых последний весь уходит на восстановление того, что они во втором так весело пустили на ветер! Пустили на ветер — но каким образом? Молодые люди себе этого не представляют, ведь перед глазами у них — старая и почтенная маркиза де Вильпаризи, откуда им знать, что нынешняя степенная дама, автор мемуаров, такая достойная в седом своем парике, была когда-то веселой прожигательницей жизни, которая, быть может, пленяла, быть может, разоряла мужчин, которые давно уже спят в могилах; впрочем, если она с искренней и настойчивой изобретательностью стремилась разрушить блестящее положение в свете, принадлежавшее ей по праву рождения, это отнюдь не значит, что даже в те давние годы г-жа де Вильпаризи не ценила это положение весьма высоко. Так неврастеник с утра до вечера плетет для себя паутину одиночества и бездействия, хотя сам же тяготится ими, и торопливо добавляет все новые ячейки к опутавшей его по рукам и ногам сети, но очень может быть, что мечтает он тем временем о балах, охотах и путешествиях. Мы постоянно трудимся, придавая форму нашей жизни, но при этом невольно, словно копируя рисунок, воспроизводим черты самих себя, а не того человека, которым нам было бы приятно быть. Презрительные приветствия г-жи Леруа в каком-то смысле соответствовали истинной натуре г-жи де Вильпаризи, но совершенно не отвечали ее желаниям.

Наверно, в тот момент, когда г-жа Леруа, по выражению, милому г-же Сванн, «третировала» маркизу, та пыталась утешиться воспоминанием о том, как однажды королева Мария-Амалия сказала ей: «Я люблю вас, как родную дочь». Но эти тайные королевские милости, никому не ведомые, существовали только для маркизы, покрытые пылью, как старый диплом Консерватории. Единственные светские преимущества, имеющие значение, — это те, что вплетаются в повседневность, так что, когда они исчезают, их обладателю незачем за них цепляться или предавать их огласке, потому что на их месте в тот же день появляется сотня других. Г-жа де Вильпаризи помнила слова королевы, но с удовольствием обменяла бы их на постоянный поток приглашений, поступавших к г-же Леруа; так в ресторане великий артист, никем не узнанный, чей гений не отражается ни в застенчивом выражении его лица, ни в старомодном покрое потрепанного пиджака, поменялся бы местами даже с молодым биржевиком, принадлежащим к самому смешанному обществу, который зато обедает за соседним столом с двумя актрисами, и к нему непрестанным раболепным потоком поспешают хозяин, метрдотель, официанты, рассыльные и чуть ли не поварята, что гуськом выходят из кухни, чтобы его поприветствовать, как в феериях, а тем временем вперед уже выходит смотритель винного погреба, такой же пыльный, как его бутылки, подслеповатый и колченогий, словно, вылезая из своего погреба на свет, он подвернул ногу.

Надо сказать, что хотя отсутствие г-жи Леруа в салоне у г-жи де Вильпаризи приводило хозяйку дома в отчаяние, многие гости его просто не замечали. Они понятия не имели об особом положении г-жи Леруа, известной только в высшем обществе, и не сомневались, как не сомневаются ныне читатели ее мемуаров, что приемы г-жи де Вильпаризи — самые блестящие в Париже.

Когда я расстался с Сен-Лу и, следуя совету, что дал моему отцу г-н де Норпуа, в первый раз пришел к г-же де Вильпаризи, я застал ее в гостиной, обтянутой желтым шелком, на фоне которого выделялись розовые с фиолетовым отливом, цвета спелой малины, кушетки и великолепные кресла, обитые гобеленами из Бовэ. С изображениями Германтов и Вильпаризи соседствовали портреты королевы Марии-Амалии, королевы Бельгии, принца Жуэнвиля, императрицы Австрии[82], подаренные ими самими. На г-же де Вильпаризи был черный кружевной чепчик по старинной моде; она сохраняла его, повинуясь тому же мудрому чутью к местному или историческому колориту, что хозяин какой-нибудь бретонской гостиницы, который, даром что постояльцы у него все сплошь парижане, полагает, что разумнее сохранять в одежде прислуги чепцы и широкие рукава; она сидела за маленьким бюро, а перед ней рядом с кисточками, палитрой и начатой акварелью, изображавшей цветы, были расставлены в бокалах, блюдцах, чашках пушистые розы, циннии, венерин волос, — теперь, когда из-за потока гостей она оторвалась от своей акварели, они громоздились, словно на прилавке цветочницы с какого-нибудь эстампа восемнадцатого века. В гостиной было слегка натоплено, потому что маркиза простудилась, возвращаясь из своего замка; среди гостей я застал архивиста, с которым г-жа де Вильпаризи разбирала утром собственноручные письма исторических деятелей, адресованные маркизе (им предстояло красоваться в факсимильном изображении в мемуарах, которые она писала, и удостоверять их точность), а также церемонного и оробевшего историка, который, узнав, что ей достался по наследству портрет герцогини де Монморанси[83], пришел просить у нее разрешение воспроизвести этот портрет в качестве иллюстрации к его труду о Фронде; в числе прочих посетителей оказался мой старинный приятель Блок, ныне молодой драматург: маркиза рассчитывала, что он порекомендует ей актеров, которые будут бесплатно играть на ее грядущих приемах. Правда, общественный калейдоскоп в это время переворачивался, и вскоре делу Дрейфуса предстояло отбросить евреев на последнюю ступеньку общественной лестницы. Но хотя дрейфусарский ураган уже разбушевался, в начале бури волны вздымались еще не так яростно. И потом, несмотря на то что значительная часть родни г-жи де Вильпаризи гневно возмущалась евреями, сама она до сих пор держалась в стороне от дела Дрейфуса и вообще о нем не думала. Наконец, если известные евреи, типичные для своего племени, уже находились под угрозой, то никому не ведомого молодого человека вроде Блока, скорее всего, никто бы не заметил. Он носил теперь козлиную бородку, удлинявшую его подбородок, пенсне, длинный редингот и держал в руке одну перчатку, словно свиток папируса. Неважно, что румыны, египтяне и турки ненавидят евреев. Во французском салоне различия между этими народами не так уж заметны, и когда какой-нибудь израэлит входит, словно только что из знойной пустыни, изогнув хребет, наподобие гиены, вытянув вперед шею, рассыпаясь в цветистых восточных «шалом-алейхемах», он досыта тешит всеобщий вкус к ориентализму. Нужно только, чтобы еврей был не «светский», а то он, того и гляди, станет неотличим от какого-нибудь лорда, а манеры его окажутся настолько офранцужены, что даже непокорный нос, разрастающийся, как настурция, в самые неожиданные стороны, напомнит не столько о Соломоне, сколько о Маскариле[84]. Но Блок не обрел гибкости посредством сен-жерменской выучки, не обзавелся ни английским, ни испанским дворянским достоинством и для любителей экзотики, несмотря на европейским костюм, оставался таким же необычным и пикантным, как какой-нибудь еврей кисти Декана[85]. Поразительно мощное племя: из глубины веков оно расползается все дальше, достигает современного Парижа, наших театральных фойе, окошечек наших контор, вплоть до уличных похоронных процессий, — неуязвимая фаланга, приспособившая для себя современную прическу, впитавшая, изгладившая из памяти и обуздавшая редингот; в сущности, она и сегодня неотличима от ассирийских скрибов, изображенных в церемониальных одеждах на фризе дворца Дария в Сузах[86]. (Часом позже Блок вообразил, что, когда г-н де Шарлюс спросил, не еврейское ли у него имя, его побуждал зловредный антисемитизм, хотя дело было в простой эстетической любознательности и любви к местному колориту.) Но, в сущности, когда мы удивляемся, как мало меняются некоторые племена, это не вполне справедливо по отношению к евреям, грекам, персам, словом, всем народам, которых следует ценить именно за их разнообразие. Благодаря античной живописи мы знаем лица древних греков, на фронтоне дворца в Сузах мы видели ассирийцев. И вот нам кажется, что, когда мы встречаем в обществе восточных людей, принадлежащих к той или иной группе, мы сталкиваемся с существами, которых вызвало к жизни могущество спиритизма. Мы видели только плоские картинки, но вот они обретают глубину, становятся трехмерными, растут и движутся. Юная греческая дама, дочь богатого банкира, недавно вошедшая в моду[87], похожа на фигурантку в эстетском балете на исторический сюжет, воплощающую для нас эллинское искусство, даром что театральная постановка опошляет это искусство; и наоборот, когда в салон входит турчанка или еврей, зрелище, разворачивающееся перед нами, оживляет их образы, придает им какую-то странность, словно их и в самом деле вызвали к жизни усилия медиума. И чудится, будто перед нами строит непостижимые гримасы их душа (или вернее тот комочек, в который съеживается душа, во всяком случае пока ее не заставят материализоваться), — душа, которую до сих пор нам удавалось заметить лишь краешком глаза, на миг, и только в музеях, душа древних греков, древних евреев, исторгнутая из какой-то своей незначительной, но как-никак потусторонней жизни. На самом деле то, что мы тщетно хотели сжать в объятиях, — не ускользающая от нас юная великосветская гречанка, а восхитившая нас некогда фигурка на боку амфоры. Мне казалось, что, вздумай я при освещении гостиной г-жи де Вильпаризи сделать с Блока снимки, Израиль был бы запечатлен на них (так тревожно, словно не имея ничего общего с человеческой природой, и так обманчиво, поскольку все-таки слишком похоже на все человеческое) точь-в-точь как фотография духа на спиритическом сеансе. Вообще, во всем, вплоть до всяких пустяков, изрекаемых теми, с кем мы живем бок о бок, нам чудится сверхъестественное в нашем бедном повседневном мире, где даже гений, от которого мы, столпившись вокруг него, будто вокруг вертящегося стола, ждем откровений о вечности, произносит всего-навсего те же слова, что слетели с губ Блока: «Осторожней с моим цилиндром».

— Господи, что такое министры, мой дорогой, — говорила тем временем маркиза де Вильпаризи, обращаясь главным образом к моему старинному приятелю и подхватывая разговор, прервавшийся с моим появлением, — их никто видеть не хотел. Я была совсем крошка, но помню, как король просил моего деда пригласить господина Деказа[88] на бал, где мой отец должен был танцевать с герцогиней Беррийской. «Вы меня этим порадуете, Флоримон», — сказал король. Дед был глуховат, ему показалось, что король имеет в виду де Кастри, и он счел эту просьбу в порядке вещей. Когда он понял, что речь о господине Деказе, то сперва возмутился, но делать было нечего, и тем же вечером он написал господину Деказу, умоляя оказать ему честь и снисхождение посетить его бал на будущей неделе. В то время, сударь, люди были вежливы, и хозяйке дома никогда в голову бы не пришло просто послать свою карточку, приписав от руки: «на чашку чаю», или «на чай и танцы», или «на чай и музыку». Однако все знали толк не только в вежливости, но и в дерзости. Господин Деказ принял приглашение, но накануне бала всем сообщили, что дед нездоров и праздник отменяется. Дед подчинился королю, но господин Деказ не появился у него на балу… Да, сударь, я очень хорошо помню господина Моле, он был остроумен и доказал это, когда в Академию принимали Альфреда де Виньи, но при этом очень чопорный: до сих пор вижу, как он у себя дома спускается по лестнице к обеду с цилиндром в руке.

— Ах, это весьма показательно для той эпохи, катастрофически обывательской, ведь тогда, наверно, вообще было принято не расставаться со шляпой даже дома, — заметил Блок, жаждавший воспользоваться таким редким случаем пополнить из первоисточника свои знания о тонкостях жизни аристократов в былые времена; тем временем архивист, время от времени исполнявший при маркизе роль секретаря, смотрел на нее растроганным взглядом, словно говоря: «Вот она какая, — все знает, со всеми была знакома, спрашивайте ее о чем угодно, она неповторима».

— Да нет же, — возразила г-жа де Вильпаризи, придвигая поближе бокал с венериным волосом, который собиралась рисовать, — это просто у господина Моле была такая привычка. Я никогда не видела, чтобы мой отец дома держал в руках шляпу, кроме, разумеется, тех случаев, когда его посещал король, потому что король повсюду у себя, а хозяин дома при нем не более чем гость у себя в гостиной.

— Аристотель говорит во второй главе… — начал было историк Фронды г-н Пьер, но так робко, что никто не обратил на него внимания. Уже несколько недель его терзала нервная бессонница, не поддававшаяся никакому лечению, он и не ложился больше и, замученный усталостью, выходил из дому лишь когда это требовалось по работе. У него не часто хватало сил на эти вылазки, такие простые для других, а от него требовавшие не меньше труда, чем возвращение с Луны, причем, стряхнув ради них обычное для него состояние рассеянности, он часто удивлялся, обнаружив, что жизнь других людей не приспособлена для того, чтобы постоянно идти навстречу его внезапным порывам. Иногда ради того, чтобы попасть в библиотеку, он с большим усилием поднимался на ноги и напяливал пальто, точь-в-точь герой Уэллса[89], а библиотека оказывалась закрыта. К счастью, на этот раз он застал г-жу де Вильпаризи дома и собирался взглянуть на портрет.

Блок его перебил.

— А ведь я об этом понятия не имел, — заметил он в ответ на последние слова г-жи де Вильпаризи о протоколе королевских посещений, словно в том, что он этого не знал, было нечто удивительное.

— Если уж зашла речь о посещениях такого рода, знаете, как глупо пошутил вчера утром мой племянник Базен? — спросила у архивиста г-жа де Вильпаризи. — Придя ко мне в дом, он, вместо того чтобы назваться, велел передать, что меня спрашивает королева Швеции.

— Вот просто взял и сказал! Ай да шутки у него! — воскликнул Блок, покатившись со смеху; историк тем временем улыбался с робким достоинством.

— Я была весьма удивлена, потому что всего за несколько дней до того вернулась из деревни; желая немного пожить спокойно, я попросила никому не рассказывать, что я в Париже, и понятия не имела, откуда королева Швеции сразу об этом узнала, — продолжала г-жа де Вильпаризи, поразив гостей тем, что само по себе посещение королевы Швеции не представляло для хозяйки дома ничего особенного.

Конечно, г-жа де Вильпаризи, проведя утро над документами, в которых вместе с архивистом наводила справки для своих мемуаров, сейчас безотчетно пыталась испробовать их воздействие и проверить чары на средней публике, сродни той, из которой когда-нибудь наберутся ее читатели. Правда, салон г-жи де Вильпаризи отличался от по-настоящему модного салона, где не могло быть многих буржуазных дам, которых она принимала, зато появлялись великосветские львицы из тех, кого ухитрялась зазвать к себе г-жа Леруа, но в мемуарах этот нюанс как-то не бросался в глаза; некоторые посредственные знакомства маркизы туда не попали, просто как-то не пришлись к слову, а гостьи, которые у нее не бывали, упоминались сплошь и рядом, потому что на пространстве мемуаров, по необходимости ограниченном, возможно упомянуть не так уж много народу, и если там фигурируют принцы, принцессы и исторические персонажи, то можно считать, что такие мемуары внушат читателям ощущение наивысшего блеска. По понятиям г-жи Леруа, салон г-жи де Вильпаризи был салоном третьего разбора, и г-жа де Вильпаризи страдала от мнения г-жи Леруа. Но сегодня никто уже не помнит, кто такая была г-жа Леруа, ее мнение кануло в вечность, а вот салон г-жи де Вильпаризи, где бывала королева Швеции, куда хаживали герцог Омальский[90], герцог де Брольи, Тьер, Монталамбер, Монсеньор Дюпанлу[91], прослывет в потомстве одним из самых блистательных салонов XIX века, — ведь потомство не изменилось со времен Гомера и Пиндара, и завидное положение для него связано с высокородным происхождением, королевским или почти королевским, с дружбой венценосцев, народных вождей и знаменитостей.

И всего этого понемногу было в нынешнем салоне г-жи де Вильпаризи и в ее памяти, иной раз слегка подретушированной, благодаря чему более поздние воспоминания маркизы распространялись и на прошлое. Кроме того, г-н де Норпуа, не имея возможности создать своей подруге по-настоящему высокое положение, приводил к ней зато иностранных и французских государственных деятелей, которые нуждались в посланнике и знали, что самое действенное средство ему угодить — это бывать в салоне г-жи де Вильпаризи. Может быть, г-жа Леруа тоже знала этих европейских знаменитостей. Но она была обаятельная дама, пуще всего остерегалась выглядеть синим чулком и не пускалась в разговоры с министрами о восточном вопросе, а с романистами и философами о сущности любви. «О любви? — ответила она однажды претенциозной даме, спросившей у нее, что она думает о любви. — Я часто ею занимаюсь, но никогда о ней не говорю». Когда у нее бывали литературные и политические знаменитости, она, подобно герцогине Германтской, просто усаживала их играть в покер. Часто им это нравилось больше, чем беседы на общие темы, в которые вовлекала их г-жа де Вильпаризи. Но благодаря этим разговорам, которые в светском обществе, пожалуй, звучали несколько смешно, в «Воспоминания» г-жи де Вильпаризи вошли великолепные пассажи: их украсили такие рассуждения о политике, которые сделают честь любым мемуарам и любой трагедии в духе Корнеля. К тому же потомство может узнать только о салонах дам вроде г-жи де Вильпаризи, потому что такие как г-жа Леруа не умеют писать, а если бы и умели, у них бы не нашлось на это времени. И если литературные наклонности таких дам, как г-жа де Вильпаризи, возбуждают презрение дам, подобных г-же Леруа, то ведь презрение дам, подобных г-же Леруа, в свою очередь приносит неоценимую пользу таким дамам, как г-жа де Вильпаризи: оно оставляет синим чулкам досуг, которого требует литературный труд. Потому Бог, радеющий о появлении хорошо написанных книг, вдыхает это презрение в сердца дам, подобных г-же Леруа: ему ведомо, что, если бы они приглашали к обеду таких дам, как г-жа де Вильпаризи, те бы немедленно забросили перья и чернильницы, велели заложить карету и укатили часов на восемь.

Мгновение спустя медленно и торжественно в гостиную вошла старая дама высокого роста; из-под ее высокой соломенной шляпки виднелась монументальная прическа а-ля Мария-Антуанетта. Я тогда еще не знал, что это одна из тех трех, еще остававшихся в парижском обществе дам, которые, принадлежа, подобно г-же де Вильпаризи, к самому именитому роду, были по причинам, канувшим по тьму времен и ведомых лишь какому-нибудь старому щеголю минувшей эпохи, обречены принимать лишь самое отребье, то есть тех, кого нигде больше не принимали. У каждой из этих дам была своя «герцогиня Германтская», блистательная племянница, ездившая к ней по долгу родства, и ни одной не удавалось заманить к себе «герцогиню Германтскую» двух других. Г-жа де Вильпаризи состояла в самых тесных отношениях с этими тремя дамами, но не любила их. Вероятно, их положение, очень напоминавшее ее собственное, представляло для нее не слишком приятное зрелище. И потом, они были озлоблены и постоянно соревновались друг с другом, у кого чаще играют скетчи для гостей, доказывая сами себе, что у них настоящий салон, хотя состояния их по причине бурно прожитой жизни пришли в совершенное расстройство, так что теперь им в отчаянной борьбе не на жизнь, а на смерть приходилось считать деньги и приглашать для своих спектаклей актеров, согласных играть бесплатно. Вдобавок дама с прической а-ля Мария-Антуанетта всякий раз, видя г-жу де Вильпаризи, невольно вспоминала, что на ее пятницы герцогиня Германтская не ездит. Утешалась она тем, что зато к ней каждую пятницу ездит как добрая родственница принцесса де Пуа[92] — ее собственная герцогиня Германтская, а г-жу де Вильпаризи она не навещает никогда, хотя с герцогиней очень дружит.

Тем не менее от особняка на набережной Малаке до салонов на улицах Турнон, Шез и Предместья Сент-Оноре протянулись узы столь же прочные, сколь и ненавистные, объединявшие три низвергнутых божества, и как же мне хотелось, порывшись в каком-нибудь словаре светской мифологии, узнать, какие галантные похождения, какое дерзновенное святотатство навлекли на них возмездие. Вероятно, именно одним и тем же блестящим происхождением и одним и тем же нынешним упадком во многом объяснялась их жгучая потребность одновременно и ненавидеть друг друга, и общаться друг с другом. И потом, каждой из них две других давали прекрасную возможность порадовать ее собственных гостей. А те, разумеется, воображали, что проникли в самый заповедный круг Предместья, когда их представляли обладательнице самых громких титулов, чья сестра вышла замуж за какого-нибудь герцога де Сагана или принца де Линя! Тем более что в газетах об этих так называемых салонах говорили несравненно больше, чем о настоящих. Даже самые великосветские племянники этих дам (тот же Сен-Лу, например), когда друзья просили ввести их в общество, говорили: «Я свожу вас к моей тетке Вильпаризи, или к моей тетке Х., у нее интересный салон». Главное, они знали, что им это будет проще, чем ввести тех же друзей в дома изысканных племянниц или невесток этих дам. Дряхлые старики и юные женщины, которым все рассказали старики, говорили мне, что этих старых дам не принимают по причине их крайне разнузданного поведения, а когда я замечал им, что такое поведение не помеха великосветскости, мне возражали, что у них это переходит всякие мыслимые границы. Безнравственность этих чопорных дам с безупречно прямыми спинами приобретала в устах тех, кто о них рассказывал, какие-то невероятные масштабы, соизмеримые разве что с величием доисторических эпох, когда на земле еще не перевелись мамонты. Словом, эти три Парки, увенчанные белой, розовой или голубой сединой, в свое время cвили веревки из бесчисленного числа кавалеров. Вероятно, нынешние люди так же преувеличивают грехи тех баснословных лет, как древние греки, сотворившие Икара, Тесея, Геракла из обычных людей, которые лишь слегка отличались от тех, кто спустя долгое время их обожествил. Но человека провозглашают собранием всех пороков не раньше, чем он теряет всякую способность им предаваться, а масштабы совершенного им преступления измеряют, и воображают, и раздувают исходя из масштабов гонений, которые на него обрушивает общество. В галерее символических фигур, именуемой у нас «светом», настоящие женщины легкого поведения, истинные Мессалины[93], всегда являются в торжественном облике высокомерной дамы лет семидесяти по меньшей мере, которая принимает у себя не тех, кого хочет, а тех, кого может, у которой не соглашаются бывать женщины, чье поведение дает малейший повод к порицанию, и которую папа всегда награждает «золотой розой»[94]; подчас такая дама пишет книгу о юности Ламартина, и Французская академия удостаивает ее труд награды[95]. «Здравствуй, Аликс», — сказала г-жа де Вильпаризи седовласой даме, причесанной под Марию-Антуанетту, пока дама обводила собрание пронзительным взглядом, определяя, нет ли в салоне чего-нибудь такого, что пригодилось бы для ее собственного, зная, что ей в любом случае придется обнаруживать это самостоятельно, поскольку зловредная г-жа де Вильпаризи непременно постарается это от нее скрыть. Скажем, г-жа де Вильпаризи приложила огромные усилия, чтобы не представить старой даме Блока из опасения, как бы его стараниями у нее, в особняке на набережной Малаке, не поставили тот же самый скетч, что у маркизы. Впрочем, это была месть. Накануне старая дама залучила к себе престарелую мадам Ристори[96], читавшую у нее стихи, и расстаралась, чтобы г-жа де Вильпаризи, у которой она переманила итальянскую актрису, до последней минуты об этом не узнала. А чтобы маркиза не прочла о событии в газетах и не обиделась, она сама как ни в чем не бывало приехала ей об этом рассказать. Г-жа де Вильпаризи рассудила, что знакомство со мной не чревато теми же опасностями, что с Блоком, и представила меня Марии-Антуанетте с набережной Малаке. Эта дама пыталась, совершая как можно меньше движений, сохранять и в старости фигуру богини, изваянной Антуаном Куазевоксом[97], фигуру, которая немало лет назад чаровала светскую молодежь и которую теперь горе-литераторы славили в буриме; во искупление своих бед она усвоила высокомерную осанку, свойственную людям, мечтающим рассчитаться со всем светом, но вынужденным по причине личных невзгод вечно кого-нибудь обхаживать; она с ледяным величием слегка кивнула мне, но тут же отвернулась и больше не обращала на меня внимания, будто меня тут не было. Такой манерой она преследовала двойную цель, словно сообщая г-же де Вильпаризи: «Видите, я не гонюсь за первым попавшимся знакомством, и молодые люди, что бы вы об этом ни думали, старая сплетница, ни в каком смысле меня не интересуют». Но четверть часа спустя, уходя, она воспользовалась всеобщей суматохой и шепнула мне, чтобы в ближайшую пятницу я пришел к ней в ложу, где будет одна из этой троицы, чье имя поразило мое воображение (упомянутая особа, кстати сказать, была урожденная Шуазель).

— Вы, с’дарь, собираетесь, кажется, писать о герцогине де Монморанси, — обратилась к историку Фронды г-жа де Вильпаризи ворчливо и с претензией на простонародный говорок, свойственный старинной аристократии, отчего ее отменная любезность омрачилась брюзгливой гримасой, этим досадным изъяном, присущим старости, о котором сама она и не подозревала. — Я п’кажу вам ее портрет, оригинал того, чья копия висит в Лувре.

Она встала и положила кисти рядом с цветами; стал виден ее маленький фартучек, который она повязала, чтобы не запачкаться красками, и это еще усилило тот облик деревенской жительницы, который придавали ей чепчик и очки с толстыми стеклами, хотя этот образ оспаривало великолепие ее челяди, дворецкого, подававшего чай и печенье, и ливрейного лакея, явившегося по ее звонку, чтобы осветить портрет герцогини де Монморанси, аббатисы одного из самых знаменитых капитулов на востоке Франции. Все встали. «Забавно, что в эти капитулы, где аббатисами были нередко наши двоюродные бабки, не принимали дочерей короля Франции. Это были очень закрытые капитулы». — «Не принимали дочерей короля? Но почему?» — спросил изумленный Блок. — «Да потому, что французский королевский дом унизил себя неравным браком». Изумление Блока все росло. «Неравным браком? Французский королевский дом? Почему?» — «Да потому, что породнился с домом Медичи, — самым что ни на есть бытовым тоном пояснила г-жа де Вильпаризи. — А портрет хорош, не правда ли? И прекрасно сохранился», — добавила она.

— Моя дорогая, — заметила дама, причесанная под Марию-Антуанетту, — помните, когда я приводила к вам Листа, он сказал, что именно этот портрет — копия.

— Я склонюсь перед любым суждением Листа в музыке, но в живописи!.. К тому же он уже к тому времени впадал в детство, и вообще я не припомню, чтобы он такое говорил. Но это не вы его ко мне привели. Я двадцать раз обедала с ним у княгини Сайн-Витгенштейн[98].

Удар Аликс не достиг цели, она стояла неподвижно и молчала. Ее лицо, заштукатуренное слоями пудры, было словно каменное. И со своим благородным профилем она напоминала потрескавшуюся богиню в парке на замшелом треугольном цоколе, скрытом под накидкой.

— А вот другой прекрасный портрет, — сказал историк.

Тут дверь открылась и вошла герцогиня Германтская.

— Ну, здравствуй, — сказала г-жа де Вильпаризи, не кивнув головой, и протянула вновь прибывшей руку, вытащив ее из кармана передника; затем она перестала обращать внимание на племянницу и обернулась к историку: «Это портрет герцогини де Ларошфуко…»

В это время вошел молодой слуга дерзкого вида и прелестной наружности (черты его лица были изваяны с такой точностью и с таким совершенством, что красноватый нос и слегка раздраженная кожа казались совсем недавними следами резца скульптора); на подносе у него лежала визитная карточка.

— Это господин, который приходил к вашему сиятельству уже несколько раз.

— Вы ему сказали, что я принимаю?

— Он услышал голоса.

— Ну что ж поделаешь, пригласите его. Это один господин, которого мне представили, — пояснила г-жа де Вильпаризи. — Он сказал, что мечтает быть принятым в моем доме. Я никогда не давала ему разрешения ко мне приходить. Но, в конце концов, он уже пятый раз дает себе труд сюда явиться, не нужно обижать людей. Сударь, — обратилась она ко мне, — и вы, сударь, — добавила она, указывая на историка Фронды, — представляю вам мою племянницу герцогиню Германтскую.

Историк низко поклонился, я тоже; казалось, он полагал, что вслед за этим поклоном следует произнести нечто умное и сердечное, и уже готов был открыть рот, но вид герцогини Германтской его охладил: свой торс, словно существующий независимо от нее, она устремила вперед с преувеличенной любезностью и тут же четко откинулась назад, причем по ее лицу и глазам незаметно было, чтобы они обнаружили стоявшего перед ними человека; потом, испустив легкий вздох, она обозначила ничтожность впечатления, произведенного на нее историком и мной, посредством крыльев носа, которые раз-другой дернулись, с несомненностью давая понять, что ее внимание рассеянно и ничем не занято.

Вошел навязчивый посетитель; с простодушным и восторженным видом он направился прямо к г-же де Вильпаризи; это был Легранден.

— Горячо благодарю вас за то, что вы меня приняли, мадам, — произнес он, напирая на слово «горячо», — какую редкостную, утонченную радость подарили вы старому отшельнику! Уверяю вас, что ее отголоски…

Тут он резко замолчал, потому что заметил меня.

— Я показывала этому господину прекрасный портрет герцогини де Ларошфуко, жены автора «Максим», он достался мне по наследству.

Герцогиня Германтская раскланялась с Аликс и извинилась, что в этом году, как и в прошлые, не съездила к ней в гости. «Я узнавала о вас от Мадлен»[99], — добавила она.

— Сегодня она у меня обедала, — отозвалась маркиза с набережной Малаке, удовлетворенно подумав, что г-жа де Вильпаризи никогда не могла этим похвастаться.

Тем временем я болтал с Блоком; я слышал, как переменился по отношению к нему его отец, и опасался, как бы он не позавидовал моему благополучию, поэтому я сказал ему, что его жизнь, должно быть, повеселей моей. С моей стороны это была простая любезность. Но очень самолюбивых людей такая любезность легко убеждает в том, как им повезло, или внушает им желание убедить в этом других. «Да, жизнь у меня и в самом деле прекрасная, — с блаженным видом подтвердил Блок. — У меня трое близких друзей, а больше мне и не надо, и прелестная подружка: я вполне счастлив. Немногим из смертных так щедро блаженство дарует отец наш Зевс». По-моему, он главным образом хотел похвастаться и чтобы я ему позавидовал. Кроме того, отчасти его оптимизм проистекал, пожалуй, из желания пооригинальничать. Он явно не желал отвечать на расспросы теми же банальностями, что другие люди: «Да так, ничего особенного»; например, когда я спросил: «Ну как, славно было?», имея в виду прием с танцами у него дома, на который я не смог прийти, он отозвался монотонным, равнодушным голосом, будто речь шла о другом человеке: «Да, очень славно, как нельзя лучше. Все было просто прелестно».

— Меня бесконечно интересует ваш рассказ, — сказал Легранден г-же де Вильпаризи, — я как раз на днях размышлял о том, что у вас с автором «Максим» много общего, вас роднит четкость и быстрота мысли, то, что я определил бы двумя противоречивыми формулами: ясная стремительность и запечатленная мимолетность. Сегодня вечером мне хотелось бы записывать все ваши слова — но я их запомню. Они, по выражению, помнится, Жубера[100], дружны с памятью. Вы никогда не читали Жубера? О, как бы вы ему понравились! Позволю себе прямо нынче же вечером послать вам его труды, буду гордиться тем, что познакомил вас с плодами его ума. Он не обладал вашей значительностью. Но в нем было то же изящество.

Я хотел было сразу пойти поздороваться с Легранденом, но он постоянно держался от меня как можно дальше, надеясь, вероятно, что я не услышу, какую изысканную лесть он по любому поводу расточает г-же де Вильпаризи.

Она пожала плечами, улыбнулась с таким видом, будто услыхала от него насмешку, и обернулась к историку:

— А это знаменитая Мари де Роан, герцогиня де Шеврез, в первом замужестве супруга господина де Люина[101].

— Дорогая, эта дама напомнила мне Иоланду[102]; она, кстати, навестила меня вчера; знала бы я, что вечером вы свободны, непременно бы за вами послала: ко мне неожиданно приехала мадам Ристори и читала в присутствии автора стихи королевы Кармен Сильва[103], как это было прекрасно!

«Что за вероломство, — подумала г-жа де Вильпаризи. — Наверняка об этом она и шепталась на днях с госпожой де Боленкур и госпожой де Шапоннэ»[104]. — Я была свободна, но я бы не приехала, — отозвалась она. — Я слушала мадам Ристори в ее лучшую пору, а теперь это лишь старая развалина. И потом, я терпеть не могу стихи Кармен Сильва. Как-то раз Ристори ко мне приезжала, ее привозила герцогиня д’Аоста[105], она тогда читала одну песнь из «Ада» Данте. Вот где она была несравненна!

Аликс бестрепетно перенесла удар. Она застыла как мрамор. Взгляд пронзительный и пустой, нос с благородной горбинкой. Но с одной щеки осыпались чешуйки пудры. По подбородку ветвились странные, едва заметные прожилки, зеленые и розовые. Быть может, еще зима — и она придет в упадок.

— Если вы любите живопись, сударь, взгляните на портрет госпожи де Монморанси, — сказала г-жа де Вильпаризи Леграндену, желая перебить очередную порцию комплиментов.

Герцогиня Германтская, воспользовавшись тем, что Легранден отошел, кивнула на него тетке с ироническим и вопросительным видом.

— Это господин Легранден, — вполголоса пояснила г-жа де Вильпаризи, — у него есть сестра, которую зовут госпожа де Камбремер, тебе это скажет, надо думать, больше, чем мне.

— А как же, я ее прекрасно знаю, — воскликнула герцогиня, тут же прикрыв рот рукой. — Вернее, я ее не знаю. Понятия не имею, что взбрело в голову Базену, но он бог знает где встретился с ее мужем и сказал, чтобы эта толстуха нанесла мне визит. Передать вам не могу, что это был за визит. Она рассказала мне, что ездила в Лондон, перечислила все картины из Британского музея. И прямо от вас я, вообразите себе, поеду к ней собственной персоной завозить визитную карту. Причем не думайте, что я дешево отделаюсь: под предлогом того, что умирает, она вечно сидит дома, приезжайте к ней хоть в семь вечера, хоть в девять утра, у нее для вас наготове торт с земляникой. Разумеется, она чудовище, — продолжала герцогиня в ответ на вопросительный взгляд тетки. — Невозможная женщина, она говорит «писака» и всякие такие словечки.

— А что такое «писака»? — спросила у племянницы г-жа де Вильпаризи.

— Да я понятия не имею! — воскликнула герцогиня в притворном негодовании. — Не знаю и знать не хочу. Я этим языком не владею. — Но, видя, что тетка в самом деле не знает, что такое писака, она, поиздевавшись над г-жой де Камбремер, не отказала себе в удовольствии продемонстрировать, что учености в ней не меньше, чем пуризма, и поиздеваться над теткой. — Хотя нет, — произнесла она со смешком, который умеряли остатки напускного возмущения, — это же всем известно: писака — это писатель, тот, кто пишет. Но слово кошмарное. От него у вас все зубы мудрости выпадут. Ни за что не стану его употреблять. Так, значит, это ее брат, я сперва не поняла. Хотя ничего удивительного. Она такая же тряпка и такая же всезнайка. Такая же подлиза, как брат, и такая же надоедливая. Теперь мне понятнее эти родственные узы.

— Присядь, давай попьем чаю, — сказала герцогине Германтской г-жа де Вильпаризи. — Угощайся, прошу тебя, не пойдешь же ты смотреть портреты твоих прабабок, ты их не хуже меня знаешь.

Вскоре г-жа де Вильпаризи вернулась и опять села за рисование. Все окружили ее, и я этим воспользовался, чтобы подойти к Леграндену; я не видел ничего дурного в том, что он оказался у г-жи де Вильпаризи, и сказал ему, не подумав, что обижаю его и даю ему повод считать, будто намеренно нанес ему оскорбление: «Ну что ж, месье, мое присутствие в салоне оправдано тем, что я вижу здесь вас». Г-н Легранден заключил из этих слов (во всяком случае, несколько дней спустя он высказался обо мне именно так), что я мелкий пакостник, которому нравится только сеять зло.

— Вы могли бы для начала поздороваться, это было бы вежливее, — огрызнулся он, не протянув мне руки; я не подозревал, что он способен на такую резкость, настолько в ней не было никакой логической связи с тем, что он обычно говорил: это был вопль души, исторгнутый чувством. Дело в том, что все мы твердо намерены не показывать наших чувств, а потому никогда не задумывались над тем, как их выражать. Но внезапно в нас подает голос омерзительный незнакомый зверь, и тот, к кому обращена эта невольная, отрывочная и почти неудержимая откровенность, повествующая о нашем недостатке или пороке, пугается, как от внезапной исповеди, когда ее косноязычно, обиняками обрушивает на него преступник, не сумевший удержаться от признания в убийстве, в котором вы и не думали его подозревать. Конечно, я прекрасно знал, что идеализм, и даже субъективный идеализм, не мешает великим философам быть чревоугодниками или настойчиво добиваться звания академика. Но право же, не стоило Леграндену так часто напоминать, что он не от мира сего, коль скоро все его конвульсивные порывы ярости или любезности обусловлены желанием получше устроиться именно в нашем мире.

— Разумеется, не могу же я вести себя как грубиян, — продолжал он, понизив голос, — когда меня двадцать раз кряду терзают приглашениями, несмотря на то что я имею право на свободу.

Герцогиня Германтская тем временем села. Имя ее, сопровождаемое титулом, осеняло ее персону принадлежащим ей герцогством, обступавшим ее со всех сторон; от него посреди гостиной, вокруг пуфа, на котором она сидела, веяло прохладной и золотистой свежестью германтского леса. Я только удивлялся, почему сходство с этим лесом не проступает яснее в лице герцогини: в нем не было ничего общего с царством флоры, и даже красными веточками прожилок покрыла ее щеки не геральдика, а привычка к долгим прогулкам верхом на свежем воздухе. Позже, когда герцогиня стала мне безразлична, я хорошо изучил ее особенности, например (буду придерживаться тех черт, которые уже тогда меня очаровали, хоть я еще не умел в этом разобраться), ее глаза, в которых, словно на какой-нибудь картине, раскинулось синее послеполуденное французское небо, необъятное, омытое светом даже в пасмурный день; и голос, который при первых его хриплых звуках казался почти вульгарным, а между тем в нем, как на ступеньках комбрейской церкви или кондитерской на площади, проскальзывало ленивое и густое золото провинциального солнца. Но в тот первый день я ничего не различал, мое жгучее внимание тут же обращало в пар то немногое, что мне удавалось воспринять и в чем я мог бы найти хоть что-нибудь от имени Германтов. Но я себе говорил, что именно в ней воплотилось для всех имя герцогини Германтской: непостижимая жизнь, которую обозначало ее имя, протекала в этом самом теле; именно это имя только что ввело ее в толпу необыкновенных людей, в салон, обтекавший ее со всех сторон, где она производила на окружающих такое сильное впечатление, что мне казалось, будто я вижу, как пределы ее влияния отделяет от пространства, куда эта жизнь не досягает, вскипающая размытая граница вдоль окружности, очерченной на ковре синим полосатым шелком ее юбки, и в светлых зрачках герцогини, где вперемешку плескались заботы, воспоминания, непостижимые, презрительные, насмешливые и любопытные мысли, наполнявшие эти зрачки, и посторонние образы, которые в них отражались. Возможно, я волновался бы меньше, если бы повстречал ее у г-жи де Вильпаризи на вечернем приеме, а не вот так, днем, на одном из тех чаепитий, которые для женщин всего лишь краткая остановка на городских путях, когда, не снимая шляпок, надетых для поездки по делам, они вносят в череду салонов воздух с улицы и под вечер благодаря им Париж виден нам отчетливей, чем сквозь высокие распахнутые окна, за которыми слышны колеса «викторий»; герцогиня Германтская была в канотье, украшенном васильками, и напоминали они мне не солнце далеких лет над комбрейскими нивами, где я столько раз рвал эти васильки на склонах у изгороди, окружавшей Тансонвиль, а запах и пыль в сумерках, таких как сегодня, сквозь которые совсем недавно герцогиня Германтская шла по улице де ла Пэ. Сияющая, презрительная и непонятная, губы она сложила в недовольную гримаску, а острием зонтика, в ее таинственной жизни служившего ей антенной, чертила на ковре круги; с равнодушным вниманием, с самого начала отметающим всякую возможность контакта с наблюдаемым объектом, ее взгляд обежал по очереди каждого из нас, потом обвел диваны и кресла, причем тут он потеплел, в нем появились человечность и симпатия, какие пробуждает в нас самое обычное присутствие чего-то знакомого, какой-нибудь немножко очеловеченной вещи; эта мебель была не то что мы: она принадлежала ее миру, была связана с жизнью ее тетки; потом c кресла Бовэ этот взгляд перебежал на особу, сидевшую в кресле, тут в нем зажглись проницательность и даже отчасти неодобрение, которое герцогиня Германтская, конечно, не могла выразить из уважения к тетке, это было неодобрение вроде того, какое испытала бы, если бы вместо нас увидала на креслах жирное пятно или слой пыли.

Вошел превосходный писатель Г.; он заглянул к г-же де Вильпаризи с визитом, почитая это нудной обязанностью. Герцогиня была счастлива с ним увидеться, однако не обратила на него внимания, но он, разумеется, сам к ней подошел, потому что из-за ее обаяния, такта, непринужденности почитал ее умной женщиной. Впрочем, он просто обязан был подойти к ней из вежливости, потому что благодаря его известности и обходительности герцогиня Германтская часто приглашала его к обеду, иногда даже без других гостей, только она и ее муж, а осенью в замок Германт, и запросто звала его иной раз на ужин вместе со всякими светлостями и высочествами, которым любопытно было на него взглянуть. Герцогиня вообще любила принимать представителей элиты, правда, исключительно мужчин, и ради нее они соглашались с этим условием, даже если были женаты, ведь их приглашали без жен не просто так, а потому что жены этих людей, всегда более или менее вульгарные, бросили бы тень на салон, где бывали только самые блестящие красавицы Парижа; а герцог, дабы избежать обид, объяснял этим вдовцам поневоле, что герцогиня не принимает женщин и не выносит женского общества, примерно так же он объяснял бы, что это предписание врача, или что она не переносит, когда в комнате пахнет, или что ей нельзя есть пересоленное, ездить на заднем сидении кареты или носить корсет. Правда, эти великие люди встречали у Германтов принцессу Пармскую, принцессу де Саган[106] (которую Франсуаза, постоянно слыша разговоры о ней, стала именовать Саганой, полагая, что по правилам грамматики это имя должно стоять в женском роде, коль скоро речь идет о даме) и многих других, но их присутствие оправдывалось тем, что это родственницы или подруги детства, от которых не отделаешься. Неизвестно, убеждало ли гостей объяснение герцога Германтского насчет странной болезни герцогини, состоявшей в том, что она не переносит женщин, но великие люди передавали его женам. А те, как правило, полагали, что ее болезнь — просто предлог, прикрывающий зависть: герцогиня желает одна царить среди придворных-обожателей, вот и все. Самые наивные, кроме того, думали, что у герцогини, пожалуй, особые пристрастия или скандальное прошлое, и женщины сами не хотят к ней ездить, а то, что она выдает за причуду, на самом деле вызвано необходимостью. Самые добрые, слыша, как мужья рассказывают чудеса об остроумии герцогини, верили, будто она настолько превосходит прочих женщин, что ей скучно в их обществе, ведь они ни о чем не умеют поговорить. И в самом деле, герцогине было скучно с женщинами, если их высокое происхождение не придавало им особый интерес. Но жены, которых не допускали, заблуждались, полагая, будто она хочет принимать одних мужчин для того, чтобы рассуждать с ними о литературе, науке, философии. Она об этом не говорила никогда, и уж тем более с выдающимися интеллектуалами. Подобно тому как дочери выдающихся военачальников посреди самых суетных забот традиционно хранят почтение ко всему, что относится к армии, так и она, внучка женщин, водивших знакомство с Тьером, Мериме и Ожье[107], полагала, что у себя в салоне ей следует прежде всего отвести место людям большого ума, но, с другой стороны, из-за того, как сердечно и в то же время снисходительно обращались с ними в замке Германт, она привыкла, что талантливые люди — свои, близкие, а значит, талант их никого в доме не ослепляет и говорить с ними об их произведениях не нужно, да им и самим это неинтересно. По складу ума она была похожа на Мериме, на Мельяка и Галеви, а потому ей претил словесный сентиментализм минувшей эпохи; в разговоре она отвергала любые громкие фразы, любое проявление возвышенных чувств и видела некую изысканность в том, чтобы в обществе поэта или музыканта рассуждать только о блюдах, которые подавали на стол, или о предстоящей игре в карты. Нового знакомого такая манера сбивала с толку, в этом было что-то чуть ли не таинственное. Герцогиня Германтская спрашивала, не захочет ли он навестить их, когда у них в гостях будет такой-то знаменитый поэт, и знакомый, сгорая от любопытства, являлся в назначенный час. Герцогиня беседовала с поэтом о погоде. Потом садились за стол. «Вам нравятся яйца, приготовленные таким образом?» — спрашивала она у поэта. Он отвечал утвердительно, и она, полностью с ним соглашаясь, поскольку все, что у нее было, казалось ей превосходным, даже ужасный сидр, который по ее распоряжению привозили из имения Германт, обращалась к дворецкому: «Положите этому господину еще яиц», а посторонний гость все ждал, волнуясь, когда же прозвучит то, что поэт и герцогиня наверняка имели в виду сказать друг другу — ведь недаром они встретились здесь, несмотря на тысячу трудностей, перед самым его отъездом. Но обед продолжался, одни блюда сменялись другими, иногда подбрасывая герцогине предлог для остроумной шутки или очаровательного анекдота. Однако поэт все ел, и ни герцог, ни герцогиня как будто не помнили, что он поэт. И скоро обед кончался, все прощались, причем так и ни слова не было сказано о поэзии, а ведь все ее любили, но никто о ней не заговаривал из той же сдержанности, о которой я уже получил первое представление благодаря Сванну. Эта сдержанность просто считалась хорошим тоном. Но для постороннего гостя, если он давал себе труд над этим поразмышлять, в ней было нечто ужасно унылое, и трапезы в кругу Германтов наводили на мысль о робких влюбленных, которые проводят час за часом в пустых разговорах, и вот уже пора расставаться, а великая тайна, в которой они были бы так счастливы признаться друг другу, так и не слетела у них с уст, не то из-за робости, не то из-за целомудрия, не то из-за неловкости. Добавим кстати, что если герцогине и было отчасти свойственно не затрагивать значительных тем и гости понапрасну ожидали минуты, когда в разговоре эти темы возникнут сами собой, то это у нее не было общим правилом. Ее юность прошла в несколько иной среде, тоже аристократической, но менее блестящей, а главное, менее легковесной, чем ее нынешний круг, и притом глубоко культурной. Это придало ее нынешнему легкомыслию некую прочную основу, незаметно ее питавшую; именно отсюда герцогиня извлекала цитату из Виктора Гюго или Ламартина (очень редко, впрочем, так как ненавидела выставлять свои знания напоказ), и цитата эта, всегда безупречно уместная, сопровождавшаяся прочувствованным взглядом ее прекрасных глаз, неизменно приводила всех в изумление и восторг. А иногда, ничуть не рисуясь, она даже давала какому-нибудь драматургу, члену Академии, мудрый совет, подсказывая ему смягчить ситуацию или изменить развязку.

Правда, в салоне г-жи де Вильпаризи, точно так же, как в комбрейской церкви на бракосочетании мадмуазель Перспье, в лице герцогини, красивом и слишком земном, я с трудом различал непостижимые черты ее имени, но хотя бы надеялся, что, когда она заговорит, ее глубокие, полные тайны слова будут необычны, как средневековая шпалера, как готический витраж. Но чтобы меня не разочаровали слова, которые произнесет особа, зовущаяся герцогиней Германтской, как бы я ее ни любил, мне мало было, чтобы эти слова оказались изысканными, прекрасными и полными смысла, нужно было еще, чтобы в них отразился малиновый цвет амаранта, сквозивший в последнем слоге ее имени, цвет, с первого дня удивлявший меня тем, что я не находил его во внешности герцогини, а потому предполагал, что он наверно живет в ее мыслях. Я конечно уже слышал, как г-жа де Вильпаризи, Сен-Лу, те, кого нельзя было назвать выдающимися мыслителями, запросто произносили имя герцогини, относя его к особе, которая приедет к ним в гости или с которой они собираются вместе пообедать, и, казалось, не чувствовали, что в нем незримо присутствуют и осенняя роща, и заповедный провинциальный уголок. Но скорее всего, они притворялись; так классические поэты, руководствуясь тайными замыслами, и не думают нас в них посвящать; я тоже пытался подражать их притворству и произносил самым обыденным тоном «герцогиня Германтская», как будто это имя было такое же, как все прочие. Впрочем, все уверяли, что она очень умна, блещет остроумием, а компания у нее самая что ни на есть интересная; эти речи укрепляли мою мечту. Потому что, когда люди говорили — интеллектуальная компания, остроумная беседа, я воображал вовсе не те умы, хотя бы и самые блестящие, какие встречались мне до сих пор, и мысленно составлял эту компанию вовсе не из таких людей, как Берготт. Нет, для меня ум — это было что-то неописуемое, золотистое, овеянное лесной прохладой. И если бы герцогиня Германтская вела самые что ни на есть «интеллектуальные» беседы (в том смысле, в каком я считал «интеллектуальным» какого-нибудь философа или критика), она бы, наверно, разочаровала меня этим своим необычайным талантом даже больше, чем пустячными разговорами о кулинарных рецептах, о меблировке замка или пересудами о соседках или родне, всем тем, что могло приоткрыть мне ее жизнь.

— Я думала, что застану здесь Базена, он собирался вас навестить, — сказала герцогиня тетке.

— Я твоего мужа уже несколько дней не видела, — с обидой в голосе отозвалась г-жа де Вильпаризи. — Вернее, видела только раз после той прелестной шутки, когда он велел о себе доложить как о королеве Швеции.

Изображая улыбку, герцогиня Германтская растянула губы, словно закусила вуалетку.

— Вчера мы обедали с ней у Бланш Леруа, вы бы ее не узнали, она страшно растолстела, я уверена, что она болеет.

— Я как раз говорила этим господам, что, по-твоему, она похожа на лягушку.

Герцогиня для очистки совести испустила неопределенный хрип, означавший подобающую случаю усмешку.

— Не знала, что мне принадлежит такое милое сравнение, но если так, то теперь она превратилась в лягушку, которой удалось сравняться с волом[108]. Хотя нет, все ее дородство скопилось главным образом в животе, так что теперь она скорее похожа на лягушку в интересном положении.

— О, какой забавный образ, — заметила г-жа де Вильпаризи, в глубине души немного гордясь, что племянница блеснула остроумием перед ее гостями.

— Но несколько произвольный, — откликнулась герцогиня Германтская, с иронией выделяя голосом этот изысканный эпитет, как сделал бы Сванн, — честно говоря, никогда не видела рожающей лягушки. Как бы то ни было, эта лягушка — кстати, она ничуть не просит себе царя[109], я никогда не видела ее столь игривой, как после смерти ее супруга, — так вот, она обедает у нас на будущей неделе. Я сказала, что на всякий случай вас предупрежу.

Г-жа де Вильпаризи пробрюзжала нечто неотчетливое.

— Я знаю, что позавчера она обедала у герцогини Мекленбургской, — добавила она. — Там был Аннибал де Бреоте. Он потом мне рассказывал, довольно забавно.

— На этом обеде был кое-кто гораздо остроумнее, чем Бабаль, — сказала герцогиня Германтская, которой, даром что она была накоротке с г-ном де Бреоте-Консальви, хотелось это подчеркнуть, называя его уменьшительным именем. — Там был Берготт.

Я и не думал, что здесь ценят остроумие Берготта, и вообще, мне представлялось, что его место — среди интеллектуалов, иными словами, бесконечно далеко от таинственного царства, приоткрывшегося мне под пурпурными завесами бенуара, где г-н де Бреоте развлекал герцогиню, поддерживая с ней на языке богов нечто невообразимое, то есть разговор обитателей Сен-Жерменского предместья. Я был убит, видя, как рушится равновесие и как Берготт оказывается выше г-на де Бреоте. Но, слыша продолжение разговора между герцогиней и г-жой де Вильпаризи, я особенно горько пожалел, что уклонился от дружбы с Берготтом в тот вечер, когда говорили о «Федре», и потом не поехал к нему.

— Это единственный человек, с кем мне хотелось бы познакомиться, — произнесла герцогиня, которую, словно в час притока духовных сил, явственно подхватил и повлек за собой прилив любопытства, направленного на знаменитых интеллектуалов, схлестнувшийся с встречным всплеском аристократического снобизма. — Я была бы так рада!

А ведь как легко мне было бы оказаться рядом с Берготтом, но я-то воображал, что это уронит меня в глазах герцогини Германтской, а на самом деле все было наоборот: она бы кивком пригласила меня в ложу бенуара и попросила бы, чтобы я как-нибудь привел к ней на обед великого писателя.

— Говорят, он не слишком любезен: его представили герцогу Кобургскому, а он ему ни слова не сказал, — добавила герцогиня; в ее передаче это выглядело как любопытная черта характера, как если бы она рассказала, как какой-нибудь китаец высморкался в бумажку. — Он ни разу не обратился к нему «монсеньер», — добавила она, словно развеселившись от этой детали, не менее существенной на ее взгляд, чем отказ какого-нибудь протестанта преклонить колени перед папой во время аудиенции у его святейшества.

Эти особенности Берготта ее интересовали, но она как будто не видела в них ничего предосудительного, а скорее ставила их ему в заслугу, хотя и не понимая толком, что в них похвального. Это был, конечно, странный взгляд на оригинальность Берготта, но позже я начал догадываться, что, если герцогиня Германтская, к немалому удивлению окружающих, находила Берготта остроумнее г-на де Бреоте, то это, вероятно, что-то значило. Такие опасные, брошенные невзначай и тем не менее верные суждения высказывают в обществе немногие люди, превосходящие остальных. И в них проглядывают первые штрихи той иерархии ценностей, которую установит для себя следующее поколение, вместо того чтобы вечно придерживаться прежней.

В гостиную, прихрамывая, вошел граф д’Аржанкур, поверенный в делах Бельгии и свойственник г-жи де Вильпаризи, а вскоре за ним два молодых человека, барон Германтский и его светлость герцог де Шательро, которому герцогиня Германтская, не вставая со своего пуфика, рассеянно сказала: «Здравствуй, мой милый Шательро», поскольку была в большой дружбе с матерью молодого герцога, и он с детства питал к ней огромное почтение. Высокие, тонкие, с золотистой кожей и золотистыми волосами, настоящие Германты, эти два юноши словно вобрали в себя частицу весеннего вечернего света, заливавшего большую гостиную. По тогдашней моде они привычно поставили свои цилиндры на пол рядом с собой. Историк Фронды подумал, что они смутились, как крестьянин, зашедший в мэрию и не знающий, куда девать шляпу. Воображая, что милосердно выручает юношей, показавшихся ему неловкими и робкими, он обратился к ним:

— Нет, нет, не ставьте их на пол, они испортятся.

Взгляд барона Германтского скосился вбок и, выплеснув на добродушного историка поток яркой убийственной синевы, пригвоздил его к месту.

— Как зовут этого господина? — спросил у меня барон, с которым г-жа де Вильпаризи успела меня познакомить.

— Господин Пьер, — отвечал я вполголоса.

— Пьер, а как дальше?

— Пьер — это его фамилия, он крупный историк.

— Ах вот как.

— Нет, у этих молодых людей теперь такая новая мода завелась, класть шляпы на пол, — объяснила г-жа де Вильпаризи, — я тоже никак не привыкну. Но это все-таки лучше, чем оставлять шляпу в передней, как мой племянник Робер[110]. Я ему говорю: когда я вижу, как он входит без шляпы, я принимаю его за часовщика и спрашиваю, будет ли он заводить в комнатах часы.

— Вот вы, госпожа маркиза, только что упоминали о шляпе господина Моле… право, нам придется скоро написать особую главу о головных уборах, как Аристотель[111]… — сказал историк Фронды, немного успокоенный вмешательством г-жи де Вильпаризи, хотя голос его еще звучал так тихо, что никто, кроме меня, его не услышал.

— Ну не чудо ли наша маленькая герцогиня, — сказал г-н д’Аржанкур, кивая на герцогиню Германтскую, беседовавшую с Г. — Как только в салоне появляется кто-нибудь знаменитый, он всегда оказывается рядом с ней. И разумеется, это всегда кто-нибудь выдающийся. Конечно, не каждый раз попадаются господин де Борелли, или Шлюмберже, или д’Авенель[112]. Но если не они, то Пьер Лоти или Эдмон Ростан[113]. Вчера вечером у Дудовилей[114], где, к слову, она была великолепна в своей изумрудной диадеме и пышном розовом платье с шлейфом, по одну руку от нее сидел господин Дешанель[115], по другую германский посланник: она рассуждала с ними о Китае; прочие гости держались на почтительном расстоянии и не слышали их разговора, теряясь в догадках, будет война или нет. Воистину точь-в-точь королева, собравшая вокруг себя приближенных.

Все окружили г-жу де Вильпаризи, чтобы посмотреть, как она рисует.

— У этих цветов воистину небесный розовый цвет, — сказал Легранден, — я хочу сказать, цвет розовеющего неба. — Тут он перешел на шепот, чтобы никто не услышал, кроме маркизы. — Впрочем, нет: в вашем изображении мне видится скорее шелковистость, живая алость. Ах, вы намного превзошли Пизанелло и ван Хёйсума[116] с их кропотливым и безжизненным гербарием.

Даже самый скромный художник никогда не станет возражать, если его предпочтут соперникам; он лишь постарается воздать им должное.

— У вас создается такое впечатление, потому что они писали цветы своего времени, которых мы уже не знаем, но при этом они владели замечательным искусством.

— Ах вот оно что, цветы своего времени, как это необычайно, — воскликнул Легранден.

— В самом деле, у вас прекрасно получился вишневый цвет… или майские розы, — сказал историк Фронды, немного сомневаясь насчет цветов, но с уверенностью в голосе, потому что он уже начал забывать инцидент с шляпами.

— Нет, это яблоневый цвет, — возразила герцогиня Германтская, обращаясь к тетке.

— Да, вижу, что ты настоящая деревенская жительница, распознаешь цветы, как я.

— О да, что правда, то правда! Но я думал, что яблоневый цвет уже отошел, — наудачу заметил историк Фронды, желая загладить свой промах.

— Нет, наоборот, яблони еще не цвели, они зацветут только недели через две-три, — вмешался архивист, который отчасти имел дело с собственностью г-жи де Вильпаризи, а потому лучше знал о том, что творится в деревне.

— Да, причем только в окрестностях Парижа, где они всегда цветут раньше. В Нормандии, например, у его отца, — сказала герцогиня, кивая на герцога де Шательро, — великолепные яблоневые сады на берегу моря, как на японской ширме, вот они по-настоящему расцветают только после двадцатого мая.

— Я этого никогда не вижу, — сказал молодой герцог, — у меня от цветов сенная лихорадка, такая досада.

— Сенная лихорадка? Первый раз слышу, — изрек историк.

— Это модная болезнь, — заметил архивист.

— Между прочим, когда год яблочный[117], ее может и не быть. Как сказал тот хитрый нормандец: если год яблочный… — сказал г-н д’Аржанкур, который был не вполне французом и старался выглядеть настоящим парижанином.

— Ты права, — ответила племяннице г-жа де Вильпаризи, — это с юга. Мне прислала эти ветки в подарок одна цветочница. Вас удивляет, господин Вальнер, — обратилась она к архивисту, — что цветочница присылает мне в подарок цветущие ветви? Но, хоть я и стара, у меня немало знакомых и друзья тоже есть, — с простодушной улыбкой добавила она, но мне показалось, что именно потому, что у нее были такие блестящие знакомства, ей было особенно лестно похваляться дружбой с цветочницей.

Блок встал и тоже подошел полюбоваться цветами, которые рисовала г-жа де Вильпаризи.

— Ну что ж, маркиза, — произнес историк, вновь усаживаясь на свой стул, — даже если разразится одна из тех революций, что так часто затопляли кровью историю Франции, а ведь Господи Боже мой, в наше время все может быть, — добавил он, окинув всех присутствующих бдительным взглядом, словно проверяя, не затесался ли в салон кто-нибудь неблагонадежный, чего у него, впрочем, и в мыслях не было, — с подобным талантом и знанием пяти языков вы наверняка не пропадете. — У историка было легко на душе, потому что он позабыл о своей бессоннице. Но внезапно он вспомнил, что не спал уже шесть ночей, и тяжелая усталость, вспыхнув у него в мозгу, сковала ему ноги, согнула плечи, а скорбное его лицо по-стариковски поникло.

Блок всплеснул руками, желая выразить свое восхищение, и локтем опрокинул вазу, так что вся вода пролилась на ковер.

— Воистину у вас волшебные пальцы, — сказал маркизе историк, который в этот момент сидел ко мне спиной и не заметил, какой промах совершил Блок.

А тот решил, что эти слова относятся к нему, и, чтобы скрыть, как ему стыдно за свою неуклюжесть, ответил дерзостью:

— Это совершенно неважно, я не вымок.

Г-жа де Вильпаризи позвонила, пришел лакей, вытер ковер и собрал осколки. Маркиза пригласила обоих молодых людей и герцогиню Германтскую на свой утренний прием, причем герцогине сказала:

— Не забудь сказать Жизели и Берте (герцогиням д’Обержон и де Портфен), чтобы пришли немного раньше двух и мне помогли, — таким тоном она приказала бы дополнительным метрдотелям прийти заранее, чтобы разложить фрукты в вазы.

Со своей царственной родней и с г-ном де Норпуа она церемонилась куда меньше, чем с историком, Котаром, Блоком или со мной; казалось, они нужны ей только для того, чтобы насытить наше любопытство. Ведь она знала, что не обязана стесняться с людьми, для которых она не более или менее блестящая дама, а обидчивая сестра их отца или дяди, которую все обхаживают. Ей незачем было блистать перед ними, все равно они от этого не стали бы думать о ее положении в свете лучше или хуже, они как никто другой знали ее историю и чтили прославленный род, от которого она происходила. Но главное, они были для нее все равно что сухие ветви, которые больше не принесут плодов, — не познакомят ее со своими новыми друзьями, не разделят с ней свои радости. На ее долю доставались только их визиты или возможность говорить о них на своем файв-о-клоке, а позже — в мемуарах, для которых файв-о-клок служил как бы репетицией, первым чтением вслух перед избранными слушателями. А движение, новизна, развлечения и жизнь сосредоточились для г-жи де Вильпаризи в компании, которую ей благодаря этим знатным родственникам, раз уж к ней не ездили прочие представители высшего света, удавалось заинтересовать, ослепить, поработить, — в компании Котаров, Блоков, признанных драматургов, всевозможных историков Фронды; именно этот разряд гостей приносил ей социальные преимущества (вполне стоившие того, чтобы время от времени дарить им возможность повстречаться с герцогиней Германтской, без малейшей, впрочем, надежды с ней познакомиться): обеды с выдающимися людьми, чьи труды ее интересовали, постановки оперетт и пантомим прямо у нее дома, ложи на занятные спектакли. Между тем Блок встал и собрался уходить. Он успел сказать во всеуслышание, что инцидент с вазой не имеет никакого значения, но потихоньку он бормотал, и тем более думал, нечто другое: «Если слуги у вас настолько скверно вышколены, что не умеют поставить вазу так, чтобы гости не промокли и вообще не пострадали, нечего разводить всю эту роскошь», — пробурчал он себе под нос. Он был из тех обидчивых и «нервных» людей, кто мучительно страдает от собственной неловкости и ни за что в ней не признается, а между тем она способна испортить им весь день. Он был в ярости, его одолевали черные мысли, он не хотел больше никогда возвращаться в высший свет. В такие минуты необходимо отвлечься. К счастью, его тут же задержала г-жа де Вильпаризи. Когда он пришел, она никому его не представила — не то зная убеждения своих друзей и принимая в расчет поднимавшуюся волну антисемитизма, не то по рассеянности. Он же, не очень-то представляя себе, что принято в обществе, решил, что по правилам хорошего тона перед уходом должен со всеми вежливо, но с холодком попрощаться; он несколько раз кивнул, погружая свой бородатый подбородок в пристежной воротничок, и с холодным, недовольным видом по очереди осмотрел всех гостей через пенсне. Но г-жа де Вильпаризи его остановила; ей нужно было еще поговорить с ним об одноактной пьесе, которую должны были у нее представлять; с другой стороны, она не хотела, чтобы он ушел, не получив удовольствия от знакомства с г-ном де Норпуа (а посланник, к ее удивлению, все не появлялся), хотя представлять ему Блока было уже для нее бесполезно, поскольку Блок и без того был исполнен решимости уговорить двух артистов, о которых упоминалось раньше, спеть за спасибо, только ради известности, на приеме у маркизы, где собирается европейская элита. Он даже предлагал привести заодно актрису «зеленоокую, прекрасную, как Гера»[118], которая продекламирует лирическую прозу, демонстрируя красоту пластики. Но, услышав ее имя, г-жа де Вильпаризи отказалась: это была подруга Сен-Лу.

— У меня хорошие новости, — сказала она мне на ухо, — кажется, там уже всё еле теплится, очень скоро они расстанутся, несмотря на того офицера, что сыграл в этом деле весьма неприглядную роль, — добавила она. (Дело в том, что семья Робера смертельно обиделась на г-на де Бородино за увольнительную в Брюгге, которая была выдана по настоянию парикмахера, и обвиняла его в поощрении постыдной связи.) — Это очень дурной человек, — сказала мне г-жа де Вильпаризи с добродетельной интонацией, которая была в ходу даже у самых распутных Германтов. — Очень, очень дурной, — повторила она, произнося «очень» так, будто в этом слове было три «ч». Она явно не сомневалась, что он был третьим во всех их оргиях. Но любезность все-таки преобладала у маркизы над прочими привычками, поэтому в конце концов она заговорщицки мне подмигнула, чисто автоматически, и одарила нежной улыбкой, изгладившей с ее лица хмурую суровость, относившуюся к ужасному капитану, чье имя она произносила с шутовской напыщенностью: принц де Бородино.

— Я очень люблю де Сен-Лу-ан-Брэ, — сказал Блок, — хоть он и паршивец, но воспитан превосходно. Я очень люблю не его, а превосходно воспитанных людей, они так редки, — продолжал он, не понимая, поскольку сам был воспитан отвратительно, что его слова всем неприятны. — Я приведу вам пример, потрясающий, на мой взгляд, пример его безупречного воспитания. Однажды я повстречал его с каким-то молодым человеком, он восходил на свою колесницу с дивными колесами, к которой сам привязал драгоценной упряжью коней, ячменем и овсом вскормленных, коней, коих нет нужды отменным бичом горячить. Он познакомил меня со своим спутником, но я не расслышал его имени, потому что, когда вас знакомят с кем-то, вы никогда не слышите имени, — добавил он со смехом, потому что эта шутка принадлежала его отцу. Де Сен-Лу-ан-Брэ вел себя как всегда, без всякой особой обходительности по отношению к молодому человеку, и вообще ничуть не стеснялся. А через несколько дней я случайно узнал, что этот молодой человек был сыном сэра Руфуса Израэля!

Конец этой истории возмутил присутствующих меньше, чем начало, потому что никто его не понял. На самом деле, сэр Руфус Израэль, представлявшийся Блоку и его отцу чуть не царственной особой, в чьем присутствии Сен-Лу должен был трепетать, в глазах Германтов был, напротив, инородцем, выскочкой, которого в свете только терпят и, уж конечно, чьей дружбой никто бы не стал похваляться, и даже наоборот!

— Я узнал об этом, — продолжал Блок, — через доверенное лицо сэра Руфуса, с ним дружен мой отец и вообще, он необыкновенный человек. Да, прелюбопытнейшая личность, — добавил он с таким пафосом, так восторженно, как высказывают только чужие мнения. — Скажи, — понизив голос, обратился Блок ко мне, — каким состоянием располагает Сен-Лу? Сам понимаешь, мне-то наплевать, я спрашиваю просто потому, что меня это интересует по-бальзаковски, ты же понимаешь. И что, ты даже не знаешь, куда оно вложено, и если земли, то где, во Франции, за границей?

Я ничем не мог ему помочь. Уже не вполголоса, а очень громко Блок попросил разрешения открыть окна и пошел к ним, не дожидаясь ответа. Г-жа де Вильпаризи объяснила, что окна открыть нельзя и что она простужена. «Простуда — штука неприятная! — отозвался разочарованный Блок. — Хотя, по-моему, тут жарко!» Он расхохотался и обвел взглядом присутствующих, вымогая у них поддержку в своем споре с г-жой де Вильпаризи. Среди этих прекрасно воспитанных людей поддержки он, однако, не обрел. Его горящий взор, не сумевший никого подстрекнуть к мятежу, исполнился смирения и вновь стал серьезным; признавая свое поражение, он объявил: «Здесь как минимум двадцать два градуса. А то и все двадцать пять. Я прямо вспотел. А я в отличие от мудрого Антенора, сына речного бога Алфея, не имею возможности омыться родительской волной, дабы смыть пот, прежде чем окунуться в мраморный бассейн и умаститься благовонным маслом»[119]. И, обуреваемый всем нам знакомой жаждой поделиться медицинскими теориями, которые пойдут слушателям на пользу, заключил: «Что поделаешь, если вы полагаете, что так вам лучше! Я-то думаю наоборот. Простуда у вас именно от жары».

От предстоящего знакомства с г-ном де Норпуа Блок пришел в восторг. Он уверял, что жаждет побеседовать с ним о деле Дрейфуса.

— Я плохо знаю людей с подобным направлением мысли, так что было бы довольно занимательно взять интервью у этого выдающегося дипломата, — сказал он с убийственной иронией в голосе, чтобы никому не вздумалось считать, что он ставит себя ниже посланника.

Г-жа де Вильпаризи пожалела, что он сказал это так громко, но не придала его словам большого значения, поскольку видела, что архивист, чьи националистические убеждения требовали ее неусыпного присмотра, стоял слишком далеко, чтобы слышать их разговоры. Но гораздо больше ее потрясло, что Блок, которого бес дурного воспитания сначала ослепил, а затем потянул за язык, спрашивает у нее, смеясь шутке, слышанной от отца: «Не ему ли принадлежит прочитанный мной ученый труд, где неопровержимо доказывается, что русско-японская война должна закончиться победой русских и разгромом Японии? А не начал ли он выживать из ума? Мне кажется, я видел, как он издали присматривается к своему стулу, а потом ринулся к нему, как на роликах».

— Ничего подобного! Погодите-ка, — добавила маркиза, — не понимаю, чем он там занят.

Она позвонила и, когда вошел слуга, распорядилась, ничуть не скрывая и даже с удовольствием выставляя напоказ, что старый друг проводит у нее бóльшую часть своего времени:

— Идите сказать господину де Норпуа, что мы его ждем, он приводит в порядок бумаги у меня в кабинете и говорил, что придет через двадцать минут, а прошло уже без четверти два часа. — И сердито добавила, обращаясь к Блоку: — Он с вами поговорит и о деле Дрейфуса, и о чем угодно: он не слишком одобряет происходящее.

Дело в том, что г-н де Норпуа был не в ладах с нынешним министерством и хотя не позволял себе приводить к г-же де Вильпаризи членов правительства (как-никак, она принадлежала к древней аристократии и не снисходила до связей, которые он вынужден был поддерживать), но держал ее в курсе всех событий. И политические деятели нынешнего режима не посмели бы попросить г-на де Норпуа представить их г-же де Вильпаризи. Но многие, когда им было нужно его содействие в трудных обстоятельствах, заезжали за ним в загородное имение маркизы. Адрес был известен. Они приезжали в замок. Владелицу замка они не видели. Но за обедом она говорила: «Мсье, я знаю, что вас опять беспокоили. Дела идут на лад?»

— Вы не очень спешите? — спросила у Блока г-жа де Вильпаризи.

— Нет-нет, я собрался уходить, потому что мне нездоровится, меня даже хотят отправить на воды в Виши лечить желчный пузырь, — ответил он, вложив в свои слова воистину сатанинскую иронию.

— Погодите, туда как раз собирается мой внучатый племянник Шательро, вам нужно сговориться и поехать вместе. Он еще не ушел? Он очень милый, поверьте, — сказала г-жа де Вильпаризи, вполне искренне полагая, что двое ее знакомых непременно должны поладить между собой.

— Ну, я не знаю, как ему это понравится, я его не так уж близко знаю… вон он, там стоит, — смутившись, проговорил польщенный Блок.

Дворецкому явно не пришлось исполнять поручение касательно г-на де Норпуа. Посланник притворился, будто только что явился в дом и еще не видел хозяйку, причем для правдоподобия прихватил первую попавшуюся шляпу из передней и подошел поцеловать руку г-же де Вильпаризи, осведомляясь о ее самочувствии с неподдельным интересом, какой проявляют после долгого отсутствия. Он не знал, что она заранее лишила всякого правдоподобия эту комедию, которую, впрочем, тут же прервала и увела г-на де Норпуа и Блока в соседнюю гостиную. Блок видел, какими любезностями присутствующие осыпают нового гостя, но еще не понял, что это и есть г-н де Норпуа, он видел чопорные, изящные и глубокие поклоны, которыми тот отвечал на приветствия; весь этот церемониал как-то принижал Блока, его задевало, что к нему это не относится, и чтобы показать, что ему и так хорошо, он обратился ко мне: «А это что еще за нелепая личность?» Хотя, может быть, Блоку искренне претили все эти расшаркивания г-на де Норпуа, оскорблявшие то, что в нем было лучшего, — свободу и непосредственность, усвоенные в более современной среде. Как бы то ни было, они перестали его оскорблять и даже очаровали в ту же секунду, когда г-н де Норпуа обратился с ними к самому Блоку.

— Господин посланник, — произнесла г-жа де Вильпаризи, — позвольте вам представить моего гостя. Господин Блок, его сиятельство маркиз де Норпуа. — Помыкая г-ном де Норпуа, она тем не менее неизменно обращалась к нему «господин посланник», поскольку прекрасно знала свет и относилась к рангу посланника с преувеличенным почтением, к которому приучил ее сам маркиз; по этой утонченной манере светской дамы обращаться с определенным человеком менее фамильярно, более церемонно, чем с другими посетителями своего салона, безошибочно угадывался ее любовник.

Г-н де Норпуа окунул свой синий взгляд в белизну бороды, изогнул высокий стан в глубоком поклоне, словно склоняясь перед всей безмерной значительностью имени Блок, и пробормотал «очень приятно», а его молодой собеседник, взволнованный, хотя ему казалось, что знаменитый дипломат что-то уж слишком далеко зашел, поспешил его поправить, говоря: «Вовсе нет, наоборот, это мне, мне очень приятно!» Но г-же де Вильпаризи показалось, что церемония, которую г-н де Норпуа возобновлял перед каждым незнакомцем, по мере того как старая подруга представляла их друг другу, недостаточно любезна по отношению к Блоку, и она сказала этому последнему:

— Расспросите же его обо всем, что хотите знать, отведите его в сторонку, если вам так удобнее, он будет очень рад с вами побеседовать. Кажется, вы хотели поговорить с ним о деле Дрейфуса, — добавила она, нимало не заботясь, приятно ли это г-ну де Норпуа, точно так же, как не думала спросить согласия гостей, когда велела осветить для историка портрет герцогини де Монморанси или предлагала им чашку чаю.

— Говорите с ним громче, — посоветовала она Блоку, — он слегка глуховат, но он расскажет вам все, что вам угодно, он хорошо знал Бисмарка, Кавура[120]. Не правда ли, месье, — сказала она, повысив голос, — вы хорошо знали Бисмарка?

— Что у вас сейчас в работе? — с понимающим видом спросил у меня г-н де Норпуа, сердечно пожав мне руку. Я воспользовался этим, чтобы любезно освободить его от шляпы, которую он из чувства приличия наугад прихватил из передней, поскольку я узнал в ней свою собственную. — Вы мне показывали одно свое произведеньице, довольно замысловатое, сплошные хитросплетения. Я тогда откровенно выразил вам свое мнение; все это не стоило бумаги, на которой было написано. Вы готовите нам нечто новенькое? Если не ошибаюсь, вы очень увлекались Берготтом. — Ах, не ругайте Берготта! — воскликнула герцогиня. — Я не оспариваю в нем художественного таланта, герцогиня. — Он мастер гравюры и офорта, он способен набросать большую живописную композицию в духе господина Шербюлье[121]. Но мне представляется, что в наше время стираются границы между жанрами и что дело романиста — мастерски придумывать сюжет и возвышать сердца, а не прорисовывать гравировальной иглой фронтиспис или виньетку. В воскресенье я увижусь с вашим отцом у нашего славного А. Ж., — добавил он, обернувшись ко мне.

Пока он говорил с герцогиней Германтской, во мне на миг шевельнулась надежда, что он поможет мне к ней проникнуть, хотя в прошлом он отказался ввести меня в дом г-на Сванна. «Есть еще один мастер, которым я восхищаюсь, — сказал я, — это Эльстир. Говорят, у герцогини Германтской есть его прекрасные работы, в том числе этот превосходный пучок редиски, который я видел на выставке, и так бы хотелось взглянуть на него еще раз, это такой шедевр!» И в самом деле, если бы я был заметной личностью и у меня спросили о моей любимой картине, я бы назвал этот пучок редиски[122].

— Шедевр? — с удивлением и негодованием воскликнул г-н де Норпуа. — Да это и картиной нельзя назвать, это просто набросок (тут он был прав). Если этот беглый эскиз вы называете шедевром, что вы тогда скажете о «Богоматери» Эбера или Даньяна-Бувре[123]?

— Я слышала, что вы отказались пригласить подругу Робера, — сказала герцогиня Германтская тетке, когда Блок отвел в сторону посланника, — думаю, что вам не о чем жалеть, это ужас, уверяю вас, ни тени таланта, и вообще она смехотворна.

— Но как вышло, что вы с ней знакомы, герцогиня? — спросил г-н д’Аржанкур.

— Как, вы не знаете, что она выступала у меня у первой? Хотя я этим не горжусь, — со смехом сказала герцогиня, довольная, впрочем, раз уж разговор зашел об этой актрисе, что она сняла первый урожай с ее нелепостей. — Что ж, мне, пожалуй, пора, — добавила она, не двигаясь с места.

Она как раз заметила, что в гостиную вошел ее муж, и теперь всячески давала понять, как забавно, что они точно новобрачные, которые вдвоем наносят первый визит; при этом она вовсе не имела в виду показать, что отношения между ней и этим стареющим долговязым субъектом, который вел себя, несмотря ни на что, будто молодой человек, складывались не лучшим образом. Герцог шествовал по гостиной исполненный восхищения, медленно и осторожно, словно застеснялся в таком блестящем обществе и боится наступить на подол или перебить разговор; приветливый, лукавый, слегка ослепленный закатными лучами взгляд его маленьких круглых зрачков, посаженных точно посреди глаза наподобие «яблочка», в которое превосходно умеет прицелиться и попасть отменный стрелок вроде него самого, обегал множество гостей, окруживших чайный стол. С его лица не сходила улыбка преизрядно выпившего доброго короля Ивето[124]; на уровне груди витала полусогнутая рука, похожая на акулий плавник, которую он то и дело протягивал для рукопожатия без разбора старым друзьям и тем, с кем его только что познакомили; благодаря всему этому он без единого лишнего жеста, не прерывая своего благосклонного, праздного и царственного движения, умудрялся обласкать всех, бормоча направо и налево: «добрый вечер, мой милый», «здравствуйте, дорогой друг», «очень приятно, господин Блок», «привет, Аржанкур», а поравнявшись со мной и услыхав мое имя, удостоил меня особой милости: «Здравствуйте, мой юный сосед, как поживает ваш отец? До чего славный человек!» Более сильные проявления чувств он приберег лишь для г-жи де Вильпаризи, которая кивнула ему и выпростала одну руку из своего фартучка.

В мире, где богачей становится все меньше, он был сказочно богат, и образ его накрепко связался с представлением о его огромном состоянии; тщеславие высокородного аристократа удваивалось в нем тщеславием денежного мешка, а утонченного воспитания первого как раз хватало, чтобы держать в рамках самодовольство второго. Впрочем, ясно было, что успех герцога у женщин, причинявший горе герцогине, объяснялся не только его именем и состоянием: он все еще был очень красив, и в его профиле, чистом и четком, угадывалось сходство с каким-то греческим богом.

— В самом деле, она у вас играла? — спросил у герцогини г-н д’Аржанкур.

— Ну да, явилась выступать, в руках букет лилий, а на платье еще другие «лилеи». — (Герцогиня Германтская, как маркиза де Вильпаризи, всячески стремилась произносить некоторые слова на самый простонародный манер, правда, не раскатывая «р», как это делала ее тетка.)

До того как г-н де Норпуа, уступая принуждению и натиску, увел Блока в небольшую оконную нишу, где они могли поговорить, я на секунду еще раз подошел к старому дипломату и замолвил ему словечко насчет академического кресла для отца. Сперва он хотел отложить разговор. Но я возразил, что скоро уеду в Бальбек. «Как, вы опять едете в Бальбек? Да вы просто великий путешественник!» Потом он меня выслушал. При имени Леруа-Больё г-н де Норпуа бросил на меня подозрительный взгляд. Вероятно, он сказал г-ну де Леруа-Больё нечто нелестное об отце и теперь боялся, как бы экономист не передал отцу его отзыв. Маркиз тут же, казалось, воспылал к отцу неподдельной дружбой. Потом речь его замедлилась словно вопреки его воле, как бывает после страстного ее начала, когда непреодолимая убежденность запнувшегося собеседника вдруг берет верх над его попытками умолчать о чем-либо, и он с волнением в голосе сказал: «Нет, нет, вашему отцу не следует выставлять свою кандидатуру. Не следует это делать в его же интересах, ради него же, из уважения к его огромным заслугам, которые скомпрометирует подобная авантюра. Он заслуживает лучшего. Если он будет баллотироваться, то или победит, или всё проиграет. Он, слава богу, не оратор. А это единственное, что ценят мои дорогие коллеги, даже если им говорят полную белиберду. У вашего отца есть важная цель в жизни, так пускай он идет прямо к ней, не сворачивая на неверную тропу, ведущую в сады Академа[125], тем более что по обочинам этой тропы больше колючек, чем цветов. Да ему и не собрать больше одного-двух голосов. Академия предпочитает, чтобы кандидат прошел испытательный срок, прежде чем она примет его в свое лоно. Сейчас ничего сделать невозможно. Позже — почему бы и нет. Но пускай ему предложит баллотироваться сама Академия. Она истово, хотя и без особой радости, придерживается принципа наших соседей по ту сторону Альп: Farà de sé[126]. Мне не понравилось, как со мной обо всем этом говорил Леруа-Больё. Впрочем, по внешнему впечатлению мне показалось, что он с вашим отцом заодно. Я, пожалуй, довольно энергично намекнул ему, что, привыкнув иметь дело с хлопком и металлом[127], он недооценивает роль всяких тонкостей, как говаривал Бисмарк. Прежде всего, не следует допустить, чтобы ваш отец выставил свою кандидатуру: Principiis obsta[128]. Его друзья окажутся в двусмысленном положении, если он поставит их перед фактом. Погодите, — произнес он вдруг как нельзя более искренне, пристально глядя на меня голубыми глазами, — вы удивитесь тому, что я скажу, и особенно странно вам будет слышать это именно от меня, поскольку я очень люблю вашего отца. Так вот, как раз потому что я его люблю, как раз поэтому, — мы ведь с ним двое неразлучных, Arcades ambo[129], — и потому что я знаю, какие услуги он может оказать нашей стране, каких рифов он поможет ей избежать, если останется у штурвала, по всем этим причинам я за него не проголосую, из дружбы, из глубочайшего уважения, из патриотизма. Кстати, я полагаю, что дал ему это понять. (И тут в его глазах мне почудился суровый ассирийский профиль Леруа-Больё.) Таким образом, если я отдам ему свой голос, это будет для меня отступлением от собственных убеждений». Несколько раз г-н де Норпуа обозвал своих коллег ископаемыми. Помимо всего прочего, любой член какого-нибудь клуба или какой-нибудь академии любит приписывать коллегам характер, совершенно противоположный его собственному, и не столько даже из-за того, что иной раз полезно бывает сказать: «Ах, если бы это зависело от меня!», сколько ради наслаждения от причастности к такому труднодостижимому и лестному сообществу. «Скажу вам в ваших общих интересах, — заключил он, — что мне бы больше хотелось для вашего отца триумфального избрания через десять-пятнадцать лет». Я счел, что эти слова продиктованы если не завистью, то по меньшей мере черствостью и эгоизмом, но дальнейшие события показали, что они имели другой смысл.

— Вам не хотелось бы развлечь Академию беседой о ценах на хлеб во время Фронды? — робко спросил историк Фронды у г-на де Норпуа. — Вы бы могли иметь с этим значительный успех (что на самом деле означало «сделать мне колоссальную рекламу»), — добавил он, улыбаясь посланнику трусливо, но в то же время и с нежностью, от которой веки его распахнулись и показались глаза, огромные, как небо. Мне показалось, что я уже видел этот взгляд, а ведь я познакомился с историком только сегодня. Внезапно я вспомнил: этот самый взгляд я видел у одного бразильского врача, утверждавшего, что умеет лечить такие приступы удушья, какие бывали у меня из-за бессмысленных ингаляций растительных эссенций. Чтобы он был ко мне внимательней, я рассказал ему, что знаком с профессором Котаром, и он предложил, якобы в интересах Котара: «Если вы расскажете ему о моем методе, это даст ему материал для сенсационного доклада в медицинской Академии!» Настаивать он не посмел, но смотрел на меня тем самым робким и вопросительным, жадным и умоляющим взглядом, который так восхитил меня у историка Фронды. Разумеется, эти двое были незнакомы и совсем не похожи друг на друга, но психологические законы, так же как физические, носят более или менее общий характер. Те же предпосылки, тот же понимающий взгляд у разных представителей человеческой фауны, — так на земном шаре в разных местах, далеких одно от другого и никогда друг друга не видевших, одинаково утреннее небо. Я не расслышал, что ответил ему посланник, потому что все шумели, обступив г-жу де Вильпаризи и глядя, как она рисует.

— Вы знаете, о ком мы говорим? — спросила мужа герцогиня.

— Догадываюсь, разумеется, — отвечал герцог. — Уж она-то не из тех, кто прославит свое поколение.

— Да никогда в жизни! — Тут герцогиня обратилась к г-ну д’Аржанкуру. — Вы себе представить не можете ничего смехотворнее.

— Это уморительно, — перебил герцог Германтский, чей затейливый запас слов давал светским людям повод говорить, что он не дурак, а причастным к литературе — что он законченный болван.

— Не представляю, — подхватила герцогиня, — как Робер мог в нее влюбиться. Знаю, конечно, о таких вещах не спорят, — добавила она, скорчив очаровательную рожицу, свидетельствующую сразу о философском смирении и обманутых чувствах. — Разумеется, кто угодно может влюбиться в кого угодно. Причем, — добавила она (поскольку хоть она по-прежнему издевалась над новейшей литературой, но благодаря не то газетам, популяризировавшим эту литературу, не то разговорам, эта литература в нее уже отчасти впиталась), — потому-то любовь и прекрасна, ведь это придает ей «таинственность».

— Таинственность! Ну нет, признаться, по мне это чересчур, кузина, — изрек граф д’Аржанкур.

— Вовсе нет, любовь совершенно таинственна, — возразила герцогиня с нежной улыбкой любезной светской дамы, которая, сама убежденная и стойкая вагнерианка, убеждает человека своего круга, что в «Валькирии»[130] не только сплошной шум. — В сущности, ведь в самом деле никто не знает, почему один человек любит другого; это может быть совсем не то, что мы думаем, — добавила она, улыбаясь и опровергая последним замечанием мысль, высказанную перед этим. — Впрочем, в сущности никто ничего не знает, — устало и скептически заключила она. — Так что сами видите, умнее всего не обсуждать, почему кто-то любит кого-то.

Но, едва провозгласив этот принцип, она тут же его и нарушила и принялась критиковать выбор Сен-Лу.

— И все-таки, знаете, меня удивляет, что его привлекло такое посмешище.

Слыша, что речь у нас идет о Сен-Лу, и понимая, что он в Париже, Блок вдруг стал говорить о нем такие гадости, что все возмутились. Но Блока уже захлестнула ненависть, и ясно было, что он ни перед чем не остановится, чтобы дать ей выход. Раз и навсегда решив, что являет собой образец высокой нравственности, а люди, посещающие «Ла Були» (спортивный клуб, казавшийся ему великосветским), достойны каторги, он полагал, что любые удары, которые он сумеет им нанести, будут заслуженными. Однажды он договорился до того, что подаст в суд на кого-то из своих друзей за членство в «Ла Були». На суде он собирался дать ложные показания, но такие, которые обвиняемый не сможет опровергнуть. Таким образом Блок, не пытавшийся, впрочем, осуществить этот план, рассчитывал повергнуть друга в растерянность и отчаяние. Но что за беда, коль скоро человек, которого он хотел наказать, только и думал, что о роскоши да о своей «Ла Були», а против таких людей все средства хороши, особенно если удар наносит такая безупречная личность, как Блок.

— Да взять хотя бы Сванна, — заметил г-н д’Аржанкур, который наконец уразумел смысл сказанного кузиной и, пораженный ее правотой, рылся в памяти в поисках примера людей, влюблявшихся в тех, кто лично ему был не по вкусу.

— Нет, Сванн совсем другой случай, — возразила герцогиня. — Странно, конечно, ведь она круглая дура, но хотя бы не посмешище и была тогда настоящей красавицей.

— Ну-ну, — пробурчала г-жа де Вильпаризи.

— А вы ее не считали красавицей? Но почему, в ней была масса шарма, прелестные глаза, прелестные волосы, она прекрасно одевалась, да и сейчас еще одевается. Согласна, теперь она выглядит безобразно, но раньше была восхитительна. Хотя я все равно огорчилась, что Шарль на ней женился, ведь это было так бессмысленно. — Герцогиня не собиралась сказать ничего особенного, но г-н д’Аржанкур рассмеялся, и она повторила свои слова, не то потому, что они показались ей забавными, не то просто потому, что ее порадовал смех собеседника, которого она одарила нежным взглядом, словно добавляя к чарам остроумия чары кротости. — Нет, правда, этого не стоило делать, — продолжала она, — но в общем госпожа Сванн была очень мила, и я прекрасно понимаю, что ее было за что любить, но у Робера девица — это просто смех, можете мне поверить. Знаю, что мне в назидание приведут избитую цитату из Ожье: «Ведь нас пьянит вино, так что нам до бутылки?»[131] Что ж, Робера, может быть, и пьянит вино, но выбор бутылки воистину не делает чести его вкусу! Вообразите, первым делом она потребовала, чтобы я прямо посреди гостиной велела построить лестницу. Пустяки, не правда ли, и объявила, что будет лежать ничком на ступенях. А слышали бы вы, что она говорила! Я услышала только одну сцену, но это нечто невообразимое: пьеса называется «Семь принцесс»[132].

— «Семь принцесс», возможно ль, какой снобизм! — воскликнул г-н д’Аржанкур. — Но позвольте, я знаю всю эту пьесу. Автор — мой соотечественник. Он послал ее королю, а тот ничего не понял и просил, чтобы я ему объяснил.

— Это случайно не Сар Пеладан?[133] — спросил историк Фронды, пытаясь продемонстрировать остроумие и осведомленность, но так тихо, что его вопрос прошел незамеченным.

— Ах, вы знаете «Семь принцесс»? — ответила д’Аржанкуру герцогиня. — От всей души поздравляю! Я знаю только одну, но она отбила у меня охоту познакомиться с остальными шестью. Вдруг они такие же, как та, которую я видела!

«Какая дура! — думал я, злясь, что она оказала мне такой ледяной прием. Я испытывал злорадное удовольствие при мысли, что она совершенно не поняла Метерлинка. — И ради подобной женщины я проделываю столько километров каждое утро… нет, я слишком снисходителен к ней. Теперь я и сам не желаю с ней знаться». Такие слова я себе говорил, но думал я совершенно противоположное; это были просто слова, разговор, который мы ведем сами с собой в те минуты, когда слишком возбуждены, чтобы оставаться в одиночестве, и чувствуем, что нам нужно, поскольку другого собеседника у нас нет, поговорить с самими собой, причем неискренне, как с чужим человеком.

— Я просто не могу вам передать, что это было, — продолжала герцогиня, — впору было лопнуть со смеху. И мы не сдержались, даже слишком развеселились, так что эта особа обиделась, а Робер, в сущности, до сих пор на меня злится. Впрочем, я ничуть не жалею, ведь если бы все прошло благополучно, девица бы, чего доброго, пришла опять, и неизвестно, как бы это понравилось нашей Мари-Энар.

Так в семье называли мать Робера, г-жу де Марсант, вдову Энара де Сен-Лу, чтобы отличить ее от принцессы Германтской и Баварской, ее кузины, которую тоже звали Мари: во избежание путаницы племянники, кузены и прочие родственники добавляли к ее имени то имя мужа, то одно из ее других имен, так что получалась то Мари-Жильбер, то Мари-Эдвиж.

— Причем накануне было что-то вроде репетиции, и тоже неподражаемо! — с иронией в голосе продолжала герцогиня Германтская. — Вообразите, скажет фразу, и не фразу даже, а четверть фразы, и остановится, и молчит минут пять, поверьте, я не преувеличиваю[134].

— Возможно ль! — вскричал г-н Д’Аржанкур.

— Со всей мыслимой любезностью я позволила себе намекнуть, что это может удивить зрителей. Она мне ответила буквально: «Текст надо произносить так, будто сам его только что придумал». Нет, вы только подумайте, это же колоссально!

— Мне казалось, она неплохо читает стихи, — заметил один из двух молодых людей.

— Она понятия не имеет, что это такое, — возразила герцогиня. — Впрочем, мне ее и слушать не надо было. Достаточно было посмотреть на ее явление с лилиями! Как только я увидела эти лилии, так сразу и поняла, какая она бездарь!

Все засмеялись.

— Тетя, вы не сéрдитесь на меня за давешнюю шутку с королевой Швеции? Я пришел с повинной.

— Нет, не сержусь, даже разрешаю тебе закусить, если ты проголодался… Ну же, господин Вальнер, изобразите-ка помощницу хозяйки дома, помогите мне принимать гостей, — обратилась г-жа де Вильпаризи к архивисту: это была ее любимая шутка.

Герцог Германтский сидел в кресле развалясь, рядом на ковре стоял его цилиндр, но тут он выпрямился и с довольным видом оглядел тарелки с птифурами, которые ему поднесли.

— Теперь, немного освоившись в столь блестящем обществе, с удовольствием отведаю ромовую бабу, на вид они восхитительны.

— Месье прекрасно справляется с ролью помощницы, — заметил г-н д’Аржанкур, из духа подражания подхватывая шутку г-жи де Вильпаризи.

Архивист предложил тарелку историку Фронды.

— Вы превосходно несете вашу службу, — сказал тот от застенчивости и ради того, чтобы снискать сочувствие окружающих.

И украдкой бросил заговорщицкий взгляд на тех, чью шутку повторил.

— Скажите, милая тетя, — спросил герцог Германтский у г-жи де Вильпаризи, — кто этот господин весьма приятной наружности, уходивший, когда я пришел? Я, должно быть, с ним знаком, потому что он со мной раскланялся по-дружески, но я его не признал: вы же знаете, у меня нет памяти на имена, — добавил он с довольным видом.

— Господин Легранден.

— Ах вот оно что. У Орианы есть кузина, урожденная Гранден. Я их прекрасно знаю, это Грандены де л’Эпервье.

— Нет, — возразила г-жа де Вильпаризи, — ничего общего. Эти просто Грандены, без Эпервье. Зато согласны на любую роль, лишь бы вам угодить. Сестру этого господина зовут госпожа де Камбремер.

— Да ладно вам, Базен, вы прекрасно знаете, кого тетя имеет в виду, — с негодованием воскликнула герцогиня, — он брат той травоядной толстухи, которую вы по каким-то непостижимым соображениям прислали мне в гости на этих днях. Она просидела час, я думала, что сойду с ума. Но сперва, видя, как ко мне входит незнакомая особа, похожая на корову, я подумала, что это у нее не все дома.

— Послушайте, Ориана, она спросила у меня, когда вы принимаете, не мог же я вести себя как грубиян, и потом, вы преувеличиваете, не похожа она на корову, — добавил он плаксивым тоном, ухитряясь одновременно окинуть гостей смеющимся взглядом.

Он знал, что остроумие его жены необходимо подстегивать противоречиями, основанными на здравом смысле, например, заметить, что женщину невозможно принять за корову; тогда герцогиня, расцвечивая новыми красками первоначальный образ, часто выдавала самые свои блистательные остроты. И герцог прикидывался наивным, чтобы незаметно поспособствовать успеху ее шутки: так в поезде человеку, оказывающему карточные фокусы, пособляет тайный соучастник.

— Согласна, она похожа не на корову, а на нескольких коров сразу, — воскликнула герцогиня Германтская. — Клянусь, я даже растерялась, видя, как в мой салон входит стадо коров в шляпке и спрашивает, как я поживаю. С одной стороны, мне хотелось ответить: «Эй, стадо коров, это недоразумение, мы не можем быть с тобой знакомы, потому что ты стадо коров», а с другой стороны, я порылась в памяти и в конце концов уверовала, что ваша Камбремерша — инфанта Доротея, говорившая мне, что как-нибудь ко мне заедет: в ней тоже есть нечто коровье, так что я чуть не сказала ей «ваше королевское высочество» и готова была обратиться к стаду коров в третьем лице. Вдобавок у нее такой же зоб, что у королевы Швеции. Впрочем, ее прямая атака была по всем правилам искусства подготовлена артиллерийским обстрелом. До этого она бог знает как долго бомбардировала меня визитными карточками, я находила их повсюду, под столами, под диванами, как рекламные листовки. Цель этой рекламы была мне неведома. В доме только и видно было что «маркиза и маркиз де Камбремер» с не помню каким адресом, да я и решила никогда им не пользоваться.

— Однако сходство с королевой весьма лестно, — заметил историк Фронды.

— О господи, месье, ну что такое в наше время короли и королевы! — сказал герцог Германтский, притязавший на остроумие и современные взгляды, а кроме того, желавший показать, насколько равнодушен к своим связям с королевским домом, хотя на самом деле он их весьма ценил.

Блок и г-н де Норпуа тем временем встали и перебрались поближе к нам.

— Месье, — произнесла г-жа де Вильпаризи, — вы поговорили с ним о деле Дрейфуса?

Г-н де Норпуа возвел глаза к небу, словно призывая всех в свидетели, исполнения каких чудовищных капризов требует его Дульсинея. Тем не менее он успел порассуждать с Блоком, причем очень благожелательно, об ужасных или даже убийственных годах, которые переживает Франция. Скорее всего, это означало, что г-н де Норпуа (которому, кстати, Блок признался, что верит в невиновность Дрейфуса) был пламенным антидрейфусаром, а потому его манера признавать правоту собеседника, выражать уверенность, что они, в сущности, придерживаются одного мнения, намекать, что они с Блоком единомышленники и способны вместе влиять на правительство, — все это льстило тщеславию Блока и дразнило его любопытство. Что это были за важные вопросы, по которым, если верить маркизу, он имел вроде бы единое мнение с Блоком, что он на самом деле думал о деле Дрейфуса, в каком смысле это могло их объединять? Блок был изумлен, что между ним и г-ном де Норпуа наметилось некое согласие, тем более что выходило, будто это согласие распространяется не только на политику, благо г-жа де Вильпаризи успела подробно поговорить с г-ном де Норпуа о литературных занятиях Блока.

— Вы принадлежите другому времени, — говорил ему бывший посланник, — и я вас с этим поздравляю, вы как-то выбиваетесь из нынешней эпохи, ведь никого больше не интересуют бескорыстные исследования, а публике продают лишь глупости да непристойности. Если бы у нас было правительство, ваши усилия не остались бы без поощрения.

Блоку было лестно, что он единственный выплыл посреди всеобщего кораблекрушения. Но и здесь ему хотелось уточнений, хотелось знать, какие именно глупости имеет в виду г-н де Норпуа. Блоку казалось, что он работает в том же направлении, что и многие другие, он вовсе не считал себя таким уж исключением. Он вернулся к делу Дрейфуса и опять не сумел выяснить, каково, собственно, мнение г-на де Норпуа. Он попытался навести его на разговор об офицерах, чьи имена в эти дни часто мелькали в газетах; эти офицеры вызывали больший интерес, чем политики, также связанные с делом Дрейфуса, потому что в отличие от тех были до сих пор меньше известны и только что возникли перед публикой в своих особых одеждах, выйдя из недр совсем другой жизни, прервав священное молчание, которое до сих пор никто не смел нарушать, — точь-в-точь Лоэнгрин в ладье, влекомой лебедем[135]. Блоку удалось с помощью знакомого адвоката-националиста побывать на нескольких заседаниях суда над Золя[136]. Он приходил туда с утра и уходил только вечером, с собой у него были бутерброды и бутылка с кофе, словно он шел сдавать общий экзамен или писать сочинение на степень бакалавра, и эта перемена в привычках порождала в нем нервное возбуждение, еще возраставшее из-за кофе и переживаний; он выходил оттуда настолько влюбленный во все, что там происходило, что вечером, дома, ему хотелось вновь окунуться в прекрасную мечту, и он бежал в ресторан, где бывали обе партии, чтобы встретиться с товарищами, с которыми без конца обсуждал то, что произошло днем, повелительным тоном заказывал ужин, что давало ему иллюзию собственного могущества, и тем вознаграждал себя за голод и усталость, накопившиеся за длинный день без обеда. Тот, кто вечно колеблется между опытом и воображением, жаждет проникнуть в воображаемую жизнь тех, кого знает, и узнать тех, чью жизнь только воображает себе. На вопросы Блока г-н де Норпуа отвечал:

— В этом деле замешаны два офицера, о которых я слыхал отзыв от г-на Мирибеля, человека, внушающего мне огромное доверие: это полковник Анри[137] и полковник Пикар — он относился к обоим весьма уважительно.

— Но как же, — вскричал Блок, — ведь божественная Афина, Зевесова дочь, вложила в разум этих двоих идеи, прямо противоположные. И они сражаются друг с другом, словно два льва. Полковник Пикар сделал блестящую карьеру в армии, но Мойра его завела в ту сторону, куда ему не надлежало идти. Меч националистов пронзит его нежное тело, и послужит он кормом диким хищникам и птицам, что питаются мертвечиной.

Г-н де Норпуа промолчал.

— О чем они там рассуждают в уголке? — спросил герцог Германтский у г-жи де Вильпаризи, кивая на г-на де Норпуа и Блока.

— О деле Дрейфуса.

— Черт побери! Кстати, знаете, кто, оказывается, яростный сторонник Дрейфуса? Ни за что не угадаете. Мой племянник Робер! Даже в Жокей-клубе, скажу вам, когда узнали об этом выверте, все возопили и буквально встали на дыбы. А ведь его через неделю будут представлять членам клуба…

— Ну разумеется, — перебила герцогиня, — если они там все как Жильбер, который всегда утверждал, что всех евреев надо выслать в Иерусалим…

— Ну, в таком случае принц Германтский совершенно того же мнения, что и я, — перебил г-н д’Аржанкур.

Герцог хвастался женой, но не любил ее. Он был весьма самодоволен и терпеть не мог, чтобы его перебивали, а кроме того, в домашней жизни обращался с ней грубо. К ярости сварливого мужа, которого прерывают, у него добавлялась злоба известного говоруна, которого не слушают; он резко замолчал и бросил на герцогиню взгляд, смутивший всех, кто его видел. Наконец он изрек:

— Что на вас нашло, при чем тут Жильбер и Иерусалим? Речь совершенно не о том. И все же, — добавил он уже мягче, — согласитесь, если в Жокей-клуб не примут одного из наших, тем более Робера, у которого отец десять лет был президентом клуба, это будет уже слишком. Что вы хотите, дорогая, их это коробит, они этого не одобряют. Не могу их за это осуждать; сам я, как вам известно, не имею никаких расовых предрассудков, по-моему, это все давно устарело, а я все же считаю себя человеком современным, и тем не менее какого черта! Если зовешься маркизом де Сен-Лу, не к лицу тебе быть дрейфусаром, ну что я еще могу сказать!

Слова «если зовешься маркизом де Сен-Лу» у герцога прозвучали с пафосом. А ведь он прекрасно понимал, что зваться герцогом Германтским гораздо лучше. Но даром что самолюбие побуждало его несколько преувеличивать превосходство титула герцога Германтского, он, повинуясь правилам хорошего тона, а всего вернее, законам воображения, старался это превосходство как-то преуменьшить. Прекрасным всегда кажется то, что мы видим на расстоянии. Ведь общие законы перспективы, управляющие воображением, приложимы к герцогам точно так же, как ко всем прочим. И не только законы воображения, но и законы языка. А в этом случае приложим был один из двух законов языка: один из них требует, чтобы мы изъяснялись подобно людям нашего умственного уровня, а не касты, которой принадлежим по рождению. Поэтому герцог Германтский, даже когда он говорил о знати, выражался, словно отпрыск самой что ни на есть мещанской среды, который сказал бы именно так: «если зовешься герцогом Германтским», а вот человек образованный, какой-нибудь Сванн или Легранден, так бы не сказал. Какой-нибудь герцог может даже о великосветских нравах писать мещанские романы, дворянские грамоты тут ничего не меняют, а произведения плебея могут заслужить эпитет аристократических. У какого буржуа подслушал герцог Германтский это «если зовешься», он наверняка и сам не знал. Но другой закон языка состоит в том, что время от времени, подобно тому как вспыхивают, а потом сходят на нет некоторые болезни, о которых в дальнейшем никто и не вспоминает, точно так же, — не то самопроизвольно, не то по чистой случайности, сравнимой с тем, как во Францию занесло из Америки семечко какого-то сорняка, укрывшееся в складках дорожной накидки и угодившее на железнодорожную насыпь, — точно так же откуда-то берутся речения, которые в одном и том же десятилетии повторяют, не сговариваясь, разные люди. Так в какой-то год я слышал, как Блок сам о себе говорил: «поскольку самые обаятельные, самые блестящие, самые авторитетные, самые недоступные люди заметили, что единственный человек, которого они считают умным, приятным, без которого не могут обойтись, — это Блок», и ту же самую фразу слышал от множества других молодых людей, не знавших Блока и подставлявших вместо его имени свое собственное; и так же часто, вероятно, слышал я «если зовешься».

— Что вы хотите, — продолжал герцог, — при их умонастроениях это вполне можно понять.

— А главное, это забавно, — отозвалась герцогиня, — как подумаешь, что его матушка с утра до вечера донимает нас французским отечеством[138].

— Да, но там же не только матушка, не надо обманываться на этот счет. Там же эта девка, трюкачка последнего разбора, она-то на него и влияет, и, кстати, той же нации, что господин Дрейфус. Она передала Роберу свое умонастроение.

— Вы, возможно, не знали, герцог, что появилось новое слово для обозначения понятия «умонастроение», — сказал архивист, который был секретарем разных антиревизионистских комитетов. — Теперь говорят «ментальность». Это значит ровно то же самое, но зато никто не понимает, что имеется в виду. Это последнее слово моды, даже «последний крик».

Между тем, слыша имя Блока и видя, как тот расспрашивает г-на де Норпуа, он забеспокоился, и его беспокойство передалось маркизе, хотя совсем по другому поводу. Она трепетала перед архивистом и всячески подчеркивала при нем свою принадлежность к антидрейфусарам, а потому испугалась, как бы он не упрекнул ее, что она принимает у себя еврея, так или иначе связанного с «Синдикатом»[139].

— Вот как, ментальность? Надо записать, я это использую, — сказал герцог. (Это было сказано не в переносном смысле, у герцога была записная книжечка с «цитатами», которую он перечитывал перед большими приемами.) — «Ментальность» мне нравится. Такие вот новые слова входят в употребление, а потом исчезают. Недавно я прочел про какого-то писателя, что он «талантлив». Как хочешь, так и понимай. Потом я это уже нигде не встречал.

— Но ментальность употребляется чаще, чем талантливый, — заметил историк Фронды, чтобы поучаствовать в разговоре. — Я член комиссии при министерстве народного образования, там я несколько раз слышал это слово, и у нас в кружке улицы Вольней[140], и даже на обеде у господина Эмиля Оливье[141].

— Я не имею чести состоять в министерстве народного образования, — отвечал герцог с напускным смирением, которое, однако, сочеталось с таким неукротимым тщеславием, что рот его невольно растянулся в улыбке, а глаза, бросавшие на окружающих притворно иронические взгляды, заискрились таким ликованием, что бедный историк покраснел. — Я не имею чести состоять ни в министерстве народного образования, — повторил он, слушая свой голос, — ни в кружке улицы Вольней, я хожу только в Союз[142] и в Жокей-клуб… а вы, мсье, не состоите в Жокей-клубе? — спросил он историка, который покраснел еще больше, чуя дерзость, но не понимая, в чем она заключается, и задрожал всем телом. — Я даже не обедаю у господина Эмиля Оливье, и вот я признаюсь, что не слыхал про ментальность. Полагаю, что и вы, Аржанкур, в таком же положении. А знаете, почему невозможно предъявить доказательства того, что Дрейфус изменник? Говорят, дело в том, что он любовник жены военного министра, такие ходят слухи.

— А я думал — жены президента Совета, — сказал д’Аржанкур.

— Вы мне до смерти все надоели с вашим Дрейфусом, что те, что эти, — объявила герцогиня Германтская, которая в светской жизни всегда старалась показать, что никому не подчиняется. — Что касается евреев, ко мне все это не имеет ни малейшего отношения по той простой причине, что я с ними незнакома и надеюсь и впредь оставаться в этом состоянии блаженного неведения. Но с другой стороны, меняя бесит, когда Мари-Энар или Виктюрньен навязывают нам всяких там мадам Дюран и мадам Дюбуа, о которых мы бы понятия не имели, если бы не их усилия, под тем предлогом, что эти дамы благонамеренны, не покупают у торговцев-евреев или ходят с зонтиками, на которых написано «Смерть евреям». Позавчера я ездила к Мари-Энар. Когда-то у нее было очаровательно. Теперь там натыкаешься на всяких людей, которых мы всю жизнь старались избегать, а все потому, что они против Дрейфуса, или на таких, о которых мы слыхом не слыхивали.

— Нет, жены военного министра. По крайней мере, так твердит молва, — возразил герцог, употреблявший в разговоре словечки, отдававшие, по его мнению, «старым режимом». — Во всяком случае, лично про меня, кажется, все знают, что я настроен совершенно не так, как мой кузен Жильбер. Я в отличие от него не феодал: если бы я дружил с негром, я бы показывался с ним на людях и меня бы не волновало, что подумает тот или этот, будто сейчас сороковой год, но, в конце концов, согласитесь, что, если зовешься Сен-Лу, не годится идти наперекор всеобщему мнению, которое все же умнее Вольтера[143] и даже умнее моего племянника. Тем более нечего предаваться сентиментальной, так сказать, акробатике за неделю до того, как тебя будут представлять в Кружке. Это какое-то упрямство! Скорее всего, его взвинтила эта маленькая дрянь. Она его убедила, что он должен стать «интеллектуалом». У этих господ «интеллектуалы» годятся на все случаи жизни. Кстати, на эту тему была премилая игра слов, но очень обидная.

И герцог шепотом процитировал герцогине и г-ну д’Аржанкуру шутку про евреев-коммерсантов, которая в самом деле уже успела прозвучать в Жокей-клубе, потому что из всех летучих семян самое крылатое, чьи крылышки способны унести его дальше всего от места, где оно зародилось, — это по-прежнему шутка.

— Мы бы могли попросить объяснений у этого господина, он, кажется, эрудит, — сказал он, кивая на историка. — Но лучше об этом не говорить, тем более что все это сплошное заблуждение. Я не такой спесивый, как моя кузина Мирпуа, которая уверяет, что может проследить череду своих предков до Рождества Христова, вплоть до колена Левитова, и ручаюсь, что в нашей семье никогда не было ни капли еврейской крови. Но все-таки не надо нас водить за нос: ясно же, что прелестные убеждения моего любезного племянничка наделают шума. Тем более Фезенак болен, все будет вести Дюрас, а вы сами знаете, любит ли он попадать прямо в яблочко, — сказал герцог, которому никак не удавалось выяснить точный смысл некоторых выражений: он полагал, что попасть в яблочко означает не догадаться, а угодить в затруднительное положение.

— Во всяком случае, если этот ваш Дрейфус и невиновен, — перебила герцогиня, — он этого ничем не доказывает. Какие идиотские напыщенные письма он пишет со своего острова! Не знаю, намного ли лучше него господин Эстергази, но Эстергази хотя бы строит фразы более изысканно, более колоритно. Наверно, сторонники господина Дрейфуса не в восторге. Как им не повезло, что они не могут выбрать другую невинную жертву.

Все покатились со смеху. «Вы слышали, что сказала Ориана?» — тут же спросил герцог Германтский у г-жи де Вильпаризи. — «Да, очень смешно». Но герцогу этого было мало: «А по-моему, совершенно не смешно; вернее, мне совершенно все равно, смешно это или нет. Остроумие меня не занимает». Г-н д’Аржанкур запротестовал. «Он совершенно не думает того, что говорит», — прошептала герцогиня. «Это, конечно, потому, что в парламенте я слушал блестящие речи, которые ничего не значили. Я научился ценить в них главным образом логику. Потому, наверно, меня и не переизбрали. К смешному я равнодушен». — «Базен, милый, не стройте из себя Жозефа Прюдома[144], вы же знаете, никто не ценит остроумие больше, чем вы». — «Дайте мне договорить. Именно потому, что я равнодушен к фиглярству, я часто восхищаюсь остроумием моей жены. Пищей для него служат, как правило, точные наблюдения. Она рассуждает как мужчина и формулирует как писатель».

Блок пытался навести г-на де Норпуа на разговор о полковнике Пикаре.

— Не приходится сомневаться, — отвечал г-н де Норпуа, — что выслушать его показания было необходимо. Я знаю, что это мое мнение исторгло вопли не у одного коллеги, но, на мой взгляд, правительство обязано было дать ему слово. Из такого тупика невозможно выбраться путем простого пируэта, иначе можно увязнуть с головой. Что до самого офицера, на первом заседании его показания произвели чрезвычайно благоприятное впечатление. Когда все увидели, как он, ладный, в нарядной военной форме, совершенно просто и откровенно рассказывает о том, что видел, что понял, и произносит: «Клянусь честью солдата (здесь голос г-на де Норпуа дрогнул от легкого патриотического тремоло), таково мое убеждение», — безусловно, впечатление он произвел очень глубокое.

«Ну вот, он дрейфусар, в этом нет ни тени сомнения», — подумал Блок.

— Но он совершенно утратил всеобщую симпатию, которую ему удалось завоевать поначалу, после очной ставки с архивариусом Грибленом: когда раздался голос старого служаки, честнейшего человека (дальнейшие слова г-н де Норпуа произнес с энергией, которую сообщает нам искренняя убежденность), когда все его услышали, когда увидели, как он посмотрел в глаза своему начальнику, бесстрашно выдержал паузу и произнес тоном, не терпящим возражений: «Полковник, вам хорошо известно, что я никогда не лгал, и точно так же вам известно, что сейчас, как всегда, я говорю правду», — ветер переменился, и как господин Пикар ни лез из кожи вон на следующих заседаниях, он потерпел полное фиаско.

«Нет, он решительно антидрейфусар, это ясно как день, — сказал себе Блок. — Но если он считает, что Пикар — предатель и лжец, как же он может считаться с его разоблачениями и упоминать их с одобрением, будто считает их искренними? А если Пикар, наоборот, представляется ему праведником, который говорит чистую правду, — как же он может подозревать, будто тот лгал на очной ставке с Грибленом?»

Может быть, Норпуа говорил с Блоком как с единомышленником именно потому, что был даже более завзятым антидрейфусаром, чем правительство, а потому питал к этому правительству такую же вражду, как сторонники Дрейфуса. А может быть, его занимало нечто более существенное, располагавшееся на другом уровне, с которого дрейфусарство казалось незначительной подробностью, не заслуживавшей чести отвлекать патриота, которого заботят великие вопросы внешней политики. Но скорее всего, дело в том, что правила политического благоразумия годятся только там, где речь идет о форме, о процедуре, об уместности того или иного действия, однако они точно так же не в силах разрешить основные проблемы, как в философии чистая логика не может справиться с загадкой жизни и смерти; хотя, возможно, это самое благоразумие подсказывало ему, что рассуждать о таких материях опасно, и из осторожности он предпочитал обсуждать лишь второстепенные дела. Но Блок ошибался, воображая, будто г-н де Норпуа, даже если бы он был по натуре не столь осторожен и не подходил к любой проблеме исключительно формально, мог бы, при желании, открыть ему правду о роли Анри, Пикара, дю Пати де Клама[145] на каждом этапе дела Дрейфуса. Блок даже мысли не допускал, что г-н де Норпуа и сам не знал об этом всей правды. Ведь он был знаком с министрами — как же он мог оставаться в неведении? Наверняка Блок полагал, что наиболее мудрые головы способны в какой-то мере догадаться, что происходит в политике, но он воображал, вместе с большинством, что безусловная и осязаемая истина в политике непременно хранится в секретном досье президента Республики и президента Государственного совета, а те сообщают ее министрам. Но ведь даже когда истина в политике опирается на документы, они обычно имеют не большую ценность, чем рентгеновский снимок: непосвященные воображают, будто это четкое описание болезни пациента, а на самом деле этот снимок передает лишь какой-то элемент общей картины, который добавится к множеству других, о которых станет рассуждать врач, чтобы вывести из них диагноз. Вот так ускользает от нас истина в политике, когда мы сближаемся со знающими людьми, о которых думали, что им известна эта истина. И если взять то же дело Дрейфуса, то и позже, когда произошли такие поразительные события, как признание Анри, а затем его самоубийство[146], министры-дрейфусары трактовали их совершенно не так, как Кавиньяк и Кюинье[147], которые сами обнаружили фальшивку и провели допрос; более того, даже министры-дрейфусары, причем одного и того же толка, судившие не только на основании одних и тех же фактов, но и в одном и том же духе, объясняли роль Анри в диаметрально противоположном смысле: одни считали его сообщником Эстергази, другие, напротив, приписывали эту роль дю Пати де Кламу, тем самым поддерживая тезис своего противника Кюинье и полностью расходясь со своим союзником Ренаком[148]. Все, что Блок смог вытянуть из г-на де Норпуа, было замечание, что если начальник Генерального штаба г-н де Буадефр в самом деле приказал г-ну Рошфору передать секретное сообщение, то это воистину весьма прискорбно[149].

— Будьте уверены, что, скорее всего, военный министр, во всяком случае in petto[150], на все лады проклинал начальника Генерального штаба. По моему разумению, здесь было бы нелишне официальное опровержение. Но военный министр inter pocula[151] в выражениях не стесняется. Впрочем, вокруг некоторых вопросов неразумно возбуждать брожение умов, которое потом трудно будет обуздать.

— Но эти документы — явная фальшивка, — сказал Блок.

Г-н де Норпуа не ответил, зато объявил, что не одобряет демонстративного поведения принца Генриха Орлеанского[152]:

— Впрочем, оно может лишь нарушить спокойствие в зале суда и вызвать волнения, которые как с той, так и с другой стороны весьма нежелательны. Разумеется, следует положить конец антивоенным проискам, но нам ни к чему склоки, которые затевают правые, когда они, вместо того чтобы служить патриотической идее, норовят поставить ее себе на службу. Франция, слава богу, не южноамериканская республика, и незаметно, чтобы она испытывала нужду в генерале-путчисте.

Блоку так и не удалось ни навести разговор на вопрос о виновности Дрейфуса, ни добиться от посланника предсказания о том, каков будет приговор по разбиравшемуся гражданскому делу. Зато г-н де Норпуа с видимым удовольствием распространялся о последствиях этого приговора.

— Если его осудят, — сказал он, — то, по всей видимости, за ним последует кассация, потому что, когда в судебном процессе выслушивают такое количество свидетельских показаний, дело редко обходится без формальных нарушений, на которые могут сослаться адвокаты. Что же до выходки принца Генриха Орлеанского, весьма сомневаюсь, что она была во вкусе его отца.

— Вы полагаете, что герцог Шартрский за Дрейфуса? — спросила герцогиня с негодующей улыбкой, не поднимая носа от тарелки с птифурами; глаза ее округлились, щеки порозовели.

— Ничуть, я только хотел сказать, что всему семейству в этом смысле свойственно политическое направление, в высшей степени присущее, например, великолепной принцессе Клементине, причем ее сын, принц Фердинанд, держится за него, как за драгоценное наследие[153]. Уж болгарский принц не заключил бы в объятия майора Эстергази.

— Он бы предпочел простого солдата, — прошептала герцогиня Германтская, которая часто обедала с болгарином в гостях у принца де Жуэнвиля и однажды на его вопрос, ревнива ли она, ответила: «Да, монсеньор, я ревную к вам ваши браслеты».

— Вы не едете сегодня на бал к госпоже де Саган? — спросил у г-жи де Вильпаризи г-н де Норпуа, желая прервать разговор с Блоком.

Посланник ничего не имел против Блока и сказал нам позже, не без наивности и, скорее всего, по поводу некоторых следов неогомерического стиля, уцелевших в языке моего приятеля несмотря на то, что от этого стиля он уже успел отказаться: «Он довольно забавен с этой своей старомодной и несколько церемонной манерой изъясняться. Еще немного, и он бы наподобие Ламартина или Жан-Батиста Руссо стал говорить „ученые сестры“[154]. У нынешней молодежи это редкость, да и у предыдущего поколения то же самое. Мы-то были романтиками». Но даром что он отметил своеобразие собеседника, разговор, по его мнению, чересчур затянулся.

— Нет, месье, я больше не езжу на балы, — ответила ему маркиза с милой старушечьей улыбкой. — А вы-то поедете? Вам это по возрасту, — добавила она, объединяя взглядом г-на де Шательро, его друга и Блока. — Я тоже приглашена. — Для смеху она притворилась, что это ей льстит. — Нарочно приезжали меня позвать. (Приезжала, собственно, сама принцесса де Саган.)

— У меня нет приглашения, — сказал Блок, думая, что г-жа де Вильпаризи устроит так, чтобы его позвали, и что г-жа де Саган будет счастлива видеть у себя в гостях друга особы, которую она приглашала лично.

Маркиза не ответила, а Блок не стал настаивать, потому что ему надо было обсудить с ней другое дело, для чего он уже попросил разрешения увидеться с ней день спустя. Он слышал, как молодые люди говорили, что объявили о своем выходе из кружка Королевской улицы[155], потому что там теперь принимают кого попало, и хотел попросить у г-жи де Вильпаризи, чтобы она помогла ему туда вступить.

— Между прочим, это семейство де Саган — это же сплошная пыль в глаза, сплошной снобизм, разве не так? — спросил он.

— Ничего подобного, они в своем роде наше наивысшее достижение, — возразил г-н д’Аржанкур, усвоивший все парижские шутки.

— Тогда это будет, так сказать, истинное празднество, — с долей иронии отозвался Блок, — самое блестящее светское сборище сезона!

Г-жа де Вильпаризи весело осведомилась у герцогини Германтской:

— Ну-ка скажи, бал у принцессы де Саган — это и впрямь большое светское празднество?

— Это не у меня надо спрашивать, — с иронией отозвалась герцогиня, — мне еще не удалось выяснить, что такое светское празднество. И вообще, я в светской жизни не разбираюсь.

— Вот как? А я думал, напротив, — вставил Блок, вообразивший, что герцогиня говорит искренне.

Он, к великому отчаянию г-на де Норпуа, продолжал задавать ему множество вопросов об офицерах, чьи имена всплывали чаще других в деле Дрейфуса; посланник объявил, что на первый взгляд ему показалось, будто полковник дю Пати де Клам без царя в голове и не слишком подходит для ведения столь деликатного дела, как расследование, требующего огромного хладнокровия и рассудительности.

— Я знаю, что партия социалистов громогласно требует его головы, а также немедленного освобождения узника с Чертова острова. Но сдается мне, что мы еще не так низко пали, чтобы пройти под кавдинским ярмом господ Жеро-Ришара и прочих[156]. Пока что ничего еще не решено. Не думаю, чтобы та или другая сторона скрывали особо непорядочные деяния. Возможно, некоторые более или менее бескорыстные защитники вашего протеже питают добрые намерения, я не утверждаю обратное, но вы же знаете, чем вымощена дорога в ад, — добавил он с хитрым взглядом. — Главное, нужно, чтобы правительство показало, что его не захватили левые группировки и что оно не даст себя парализовать по первому окрику армии, поддерживающей диктатуру, тем более что никакая это не армия. Само собой разумеется, если обнаружится новый факт, начнется процедура пересмотра. Последствия очевидны. Требовать этого — значит ломиться в открытую дверь. Или правительство выскажется ясно и четко, или бездарно утратит свои основные преимущества. Тогда уже пустой болтовней они не отделаются. Придется назначить Дрейфусу судей. И это будет нетрудно, потому что, хотя в нашей милой Франции, где все любят на себя клеветать, люди привыкли сами верить и других уверять, будто для того, чтобы услышать правдивые и справедливые слова, необходимо пересечь Ламанш (причем сплошь и рядом это лишь окольный путь к берегам Шпрее[157]), и все-таки, что ни говори, судьи есть не только в Берлине[158]. Но пускай даже правительство начнет действовать — станете ли вы его слушать, сплотитесь ли вокруг него? Не останетесь ли глухи к его патриотическому призыву, отзоветесь ли на него?

Г-н де Норпуа задавал Блоку эти вопросы с пылом, который пугал моего товарища, но и льстил ему, потому что посланник говорил с таким видом, будто в его лице обращается к целой партии, задавал ему вопросы так, будто Блок посвящен в тайны этой партии и готов отвечать за ее решения. «Если вы не сложите оружия, — продолжал г-н де Норпуа, не дожидаясь от Блока коллективного ответа, — если раньше, чем высохнут чернила на постановлении, согласно которому начнется процедура пересмотра, вы подчинитесь чьему-нибудь коварному призыву и не сложите оружия, а вместо этого примкнете к той или иной бесполезной оппозиции, которая представляется кое-кому политическим ultima ratio[159], если вы удалитесь в ваши шатры и сожжете корабли, вы накличете на себя беду. Разве зачинщики беспорядков держат вас взаперти? Или вы поклялись им в верности?» Блок затруднялся с ответом. Г-н де Норпуа не дал ему времени на раздумья. «Если это не так, во что я всей душой хочу верить, если есть в вас хоть в малой степени то, что, к сожалению, как мне представляется, отсутствует у некоторых из ваших вожаков и друзей, а именно политическое чутье, — в тот же день, как вступит в игру палата по уголовным делам Кассационного суда, вы окажетесь победителем, если только не дадите себя завербовать любителям ловить рыбку в мутной воде. Не поручусь, что весь Генеральный штаб сумеет выйти сухим из воды, но хорошо уже, если хотя бы кто-нибудь из них сумеет сохранить лицо, не вызывая взрыва негодования и не затевая потасовки. Впрочем, само собой разумеется, что именно правительству надлежит разрешить спор и положить конец долгой череде безнаказанных злодеяний, но конечно, не в угоду подстрекательствам социалистов или какой-то там солдатни, — добавил он, глядя Блоку в глаза и повинуясь, возможно, общему для всех консерваторов инстинктивному стремлению обзавестись поддержкой в лагере противника. — Правительство должно действовать, не обращая внимания ни на какие угрозы, откуда бы они ни исходили. Слава богу, правительство не подчиняется ни полковнику Дриану, ни — на другом полюсе — господину Клемансо[160]. Следует обуздать профессиональных смутьянов, да так, чтобы они пикнуть не смели. Огромное большинство французов желает трудиться, желает порядка! Таково мое глубокое убеждение. Однако общественность следует просвещать, не нужно этого бояться; а если какие-нибудь бараны из тех, которых так хорошо изучил наш Рабле, очертя голову станут прыгать в воду[161], придется им доказать, что вода эта мутная и замутило ее с умыслом чуждое нам отродье, чтобы скрыть опасное дно. И правительству невместно делать вид, что оно только во имя самообороны вышло из пассивного состояния, ведь оно будет действовать с полным правом — я имею в виду Правосудие, к которому оно прибегнет. Правительство примет все ваши советы. Если окажется, что была допущена судебная ошибка, поддержка подавляющего большинства позволит ему взять разбег».

— Вы, месье, наверняка дрейфусар, — сказал Блок, обращаясь к г-ну д’Аржанкуру, которому его представили так же, как другим, — иностранцы все за Дрейфуса.

— Это внутреннее дело французов, не правда ли? — возразил г-н д’Аржанкур c той особенной наглостью, которая состоит в том, чтобы приписать собеседнику некое мнение, хотя наверняка знаешь, что он его отнюдь не разделяет, поскольку только что высказал нечто противоположное.

Блок покраснел; г-н д’Аржанкур улыбнулся, оглянулся по сторонам; улыбка эта, адресованная другим гостям, на самом деле была обидна для Блока, но обида умерялась сердечностью, с которой в конце концов д’Аржанкур улыбнулся самому Блоку, лишая его возможности рассердиться на его, в сущности, жестокие слова. Герцогиня Германтская сказала на ухо д’Аржанкуру что-то, чего я не расслышал, имевшее, вероятно, отношение к вероисповеданию Блока, потому что на лице герцогини промелькнуло выражение, которому страх, что вас услышат те, о ком идет речь, придает обычно оттенок неуверенности и фальши вперемешку с веселым и недоброжелательным любопытством, какое внушает нам группа людей, абсолютно нам чуждая. Чтобы отыграться, Блок обратился к герцогу де Шательро: «Вы, месье, француз и наверняка знаете, что за границей все поддерживают Дрейфуса, хоть и считается, будто во Франции никогда не знают, что делается за границей. Между прочим, я знаю, что с вами можно поговорить, это мне говорил Сен-Лу». Но юный герцог, чувствуя, что все здесь настроены против Блока, и будучи трусом, как многие светские люди, да к тому же еще и обладая затейливым и язвительным складом ума, словно унаследованным вследствие атавизма от г-на де Шарлюса, огрызнулся: «Простите, месье, что я не буду рассуждать с вами о Дрейфусе, но я принципиально говорю на эту тему только с потомками Иафета[162]». Все усмехнулись, кроме Блока, хотя сам-то он как будто привык иронизировать над своим иудейским происхождением и над тем, что его род в некотором смысле имеет отношение к горе Синай. Но, видимо, у него не было припасено какой-нибудь уместной в подобную минуту фразы, и вместо этого в его внутреннем механизме что-то щелкнуло, и с губ у него сорвались совершенно другие слова. Он просто пролепетал: «Но откуда вы знаете? Кто вам сказал?» — словно был сыном каторжника. Правда, принимая во внимание его фамилию, которую, так же как и его внешность, трудно было принять за христианскую, удивляться было с его стороны несколько наивно.

Поскольку то, что сказал ему г-н де Норпуа, не вполне его удовлетворило, он подошел к архивисту и спросил, не бывает ли у г-жи де Вильпаризи г-н дю Пати де Клам или г-н Жозеф Ренак. Архивист ему не ответил: он был националистом и постоянно уверял маркизу, что в обществе назревает война и нужно быть осторожней в выборе знакомств. Он решил, что Блок, возможно, агент Синдиката, явившийся собирать сведения, и тут же пересказал г-же де Вильпаризи, о чем он спрашивал. Маркиза рассудила, что Блок по меньшей мере дурно воспитан, а может быть, и опасен для репутации г-на де Норпуа. И потом, она хотела угодить архивисту, единственному человеку, перед которым она немного робела: он занимался, правда, без особого успеха, ее образованием, читая ей каждое утро статью г-на Жюде в «Ле Пти Журналь»[163]. Следовало внушить Блоку, чтобы он больше к ней не приходил, и в своем светском репертуаре она с легкостью отыскала сцену, в которой гранд-дама отказывает кому-нибудь от дома, — сцену, отнюдь не подразумевавшую, вопреки тому, что можно было предположить, ни подъятого перста, ни горящего взора. Когда Блок подошел к ней попрощаться, она утопала в огромном кресле и, казалось, с трудом очнулась от дремы. Ее прелестный рассеянный взгляд слегка мерцал, подобно перламутру. Прощальные слова Блока исторгли у нее на лице лишь томную улыбку, не сопровождавшуюся ни единым словом; руки она ему тоже не подала. Эта сцена крайне изумила Блока, но, поскольку вокруг них толпилось много народу, он почувствовал, что, пожалуй, угодил в неловкое положение, и, чтобы преодолеть сопротивление маркизы, он, не дождавшись ее руки, сам протянул ей свою. Г-жа де Вильпаризи была потрясена. Но при всем желании угодить архивисту и клану противников Дрейфуса в целом, она, видимо, хотела позаботиться и о будущем, а потому просто-напросто опустила веки и прикрыла глаза.

— Кажется, она спит, — сказал Блок архивисту, который, чувствуя поддержку маркизы, изобразил на лице негодование. — Прощайте, сударыня, — крикнул Блок.

Маркиза слабо шевельнула губами, словно умирающая, которая пытается что-то сказать, но никого уже не узнает. Блок удалился, уверенный, что она вконец одряхлела, и тут она вновь ожила, исполнилась сил и повернулась к маркизу д’Аржанкуру. Несколько дней спустя Блок пришел к ней опять, обуреваемый любопытством и желанием уяснить себе столь странное происшествие. Она приняла его очень приветливо, потому что была добра, потому что архивиста при ней не было, потому что ей очень хотелось, чтобы у нее сыграли спектакль, в чем Блок обещал посодействовать, и в конце концов потому, что уже исполнила привлекавшую ее роль гранд-дамы, вызвавшую всеобщее восхищение настолько, что в тот же вечер эта роль обсуждалась в разных салонах, правда, в такой версии, которая не имела ничего общего с истиной.

— Вы говорили о «Семи принцессах», герцогиня, а знаете ли вы, что автор этого… я бы сказал, этого пасквиля — мой компатриот (чем я отнюдь не горжусь), — сказал д’Аржанкур с иронией, к которой примешивалось удовлетворение: ведь он знал лучше других, кто автор произведения, о котором зашел разговор. — Да, он по национальности бельгиец, — добавил он.

— В самом деле? Нет, мы не станем вас винить в какой бы то ни было причастности к «Семи принцессам». К счастью для вас и для ваших компатриотов, вы совсем не похожи на автора этой чепухи. Я знаю очень славных бельгийцев, вас, вашего короля — он немного застенчив, но весьма остроумен! — моих кузенов герцогов де Линь и многих других, но, к счастью, все вы говорите совсем на другом языке, чем автор «Семи принцесс». Словом, если вам угодно знать мое мнение, тут вообще не о чем говорить. Эти люди нарочно притворяются невразумительными, а если надо, то и смехотворными, чтобы скрыть отсутствие мыслей. Если бы за всем этим хоть что-нибудь стояло, я бы вам призналась, что определенная доля дерзости меня не пугает, лишь бы за ней скрывалась мысль. Не знаю, читали ли вы пьесу Борелли. Некоторых она шокировала, но вы можете убить меня на месте, — добавила она, полагая, что вряд ли подвергает себя большому риску, — а мне она показалась бесконечно интересной[164]. Не то что «Семь принцесс»! Пускай одна из этих принцесс дарит свою благосклонность моему племяннику, не могу же я из семейной привязанности…

Тут речь герцогини резко оборвалась, потому что в гостиную вошла новая дама: это была виконтесса де Марсант, мать Робера. Г-жа де Марсант считалась в Сен-Жерменском предместье высшим существом, ей приписывали ангельскую доброту и смирение. Мне об этом уже говорили, и у меня не было особых причин удивляться, ведь я не знал тогда, что она родная сестра герцога Германтского. Позже я всегда поражался, видя, как в этом обществе меланхоличные, чистые, смиренные, жертвенные дамы, чтимые как безгрешные святые с витражей, расцветают на той же генеалогической ветви, что и их грубые, распутные и ничтожные братья. Мне казалось, что когда брат и сестра настолько похожи внешне, как герцог Германтский и г-жа де Марсант, то у них и склад ума, и сердце должны быть одни и те же, как если бы в них воплотился один и тот же человек, у которого могут быть разные настроения, но при этом если он ограниченный, от него нельзя ожидать широты взглядов, а если у него черствое сердце — беззаветного самоотречения.

Г-жа де Марсант слушала лекции Брюнетьера[165]. Она воодушевляла Сен-Жерменское предместье, а ее беспорочная жизнь еще и служила всем примером. Но морфологическое строение изящного носа в сочетании с пронзительным взглядом намекало на то, что в умственном и нравственном плане г-жу де Марсант следовало бы отнести к тому же семейству, что и герцога, ее брата. Мне не верилось, что по причине всего лишь принадлежности к женскому полу, а также, быть может, перенесенных страданий и всеобщего уважения можно отличаться от своей родни так же сильно, как в эпических поэмах отличаются от свирепых братьев сестры, которым достались все добродетели и вся красота. Мне казалось, что природа располагает меньшей свободой, чем старинные поэты, и для всех членов семьи должна пользоваться приблизительно одними и теми же элементами; я никак не ожидал от нее такой изобретательности, чтобы из тех же материалов, которые пошли на создание дурака и грубияна, она творили обширный ум без тени глупости или святость без следа жестокости. На г-же де Марсант было платье из тончайшего шелка, расшитого узором из больших пальмовых листьев, на которые были нашиты матерчатые черные цветочки. Дело в том, что три недели тому назад она потеряла кузена, г-на де Монморанси, но это не мешало ей, пускай в трауре, делать визиты, посещать обеды в узком кругу. Это была гранд-дама. В душе ее сохранялся атавизм — легкомыслие и строгость придворной жизни. У г-жи де Марсант не хватило сил долго оплакивать отца и мать, но ни за что на свете она не стала бы носить цветные платья месяц после смерти кузена. Со мной она общалась более чем любезно, поскольку я был другом Робера и принадлежал к тому же кругу, что Робер. Ее доброта сопровождалась притворной застенчивостью, чем-то вроде мгновенных перебоев голоса, взгляда, мысли, которые поспешно унимаешь, — так оправляют юбку, чтобы, как требует хорошее воспитание, она не занимала слишком много места и чтобы упругий материал не комкался. Впрочем, прекрасное воспитание не следует понимать слишком буквально: многие из этих дам очень быстро впадают в распутство, но заученных в детстве хороших манер никогда не забывают. Разговор г-жи де Марсант вызывал легкое раздражение, потому что всякий раз, когда речь заходила о разночинце, например о Берготте или об Эльстире, она, отчеканивая слово «честь», словно придавая ему особый смысл, и произнося его особым тоном, с интонацией, присущей Германтам, говорила: «Я имела честь, огромную ч-е-с-ть встретиться с господином Берготтом, познакомиться с господином Эльстиром», не то желая подчеркнуть собственное смирение, не то разделяя с герцогом Германтским пристрастие к устаревшим выражениям, отражающее протест против нынешнего дурного воспитания, против того, что люди перестали выражать друг другу должное почтение. Какая бы из этих причин ни была истинной, в любом случае ясно было, что, когда г-жа де Марсант говорит: «Я имела честь, огромную ч-е-с-ть», она воображает, будто исполняет важную роль и доказывает, что умеет ценить имена достойных людей не меньше, чем привечала бы самих этих людей в своем замке, живи они по соседству. С другой стороны, она очень любила свое семейство, весьма многочисленное, к тому же не прочь была пуститься в долгие неторопливые объяснения, а потому охотно поминала свои семейные связи и постоянно (совершенно не желая никого поразить и на самом деле обожая рассказывать лишь о трогательных крестьянах и превосходных егерях) перебирала в разговоре все европейские семейства, состоявшие в вассальной зависимости от Германтов; люди менее знатные ей этого не прощали, и даже, если сами были хоть сколько-нибудь умны, высмеивали как признак глупости.

В деревне г-жу де Марсант боготворили за то, что она творила добро, но главное, за то, что благодаря чистоте крови, которая на протяжении нескольких поколений текла только в жилах самых выдающихся людей Франции, в ее манерах не осталось ни тени того, что в народе зовется «кривлянием»: она держалась совершенно безыскусно. Она без опаски обнимала бедную женщину, когда у той было горе, и велела ей наведаться в замок, где ей дадут телегу дров. Про нее говорили, что она истинная христианка. Ей хотелось найти для Робера неслыханно богатую невесту. Быть гранд-дамой — значит играть в гранд-даму, то есть, помимо всего прочего, изображать простоту. Эта игра стóит чрезвычайно дорого, тем более что простота восхищает только в том случае, если окружающие знают, что эту простоту вы избрали добровольно, иными словами, что вы очень богаты. Позже, когда я рассказывал о том, что видел, мне сказали: «Вы не могли не заметить, что она восхитительна». Но в настоящей красоте столько новизны, она такая особенная, что ее трудно распознать. В тот день я заметил лишь, что у нее очень маленький нос, очень синие глаза, длинная шея и печальное выражение лица.

— Послушай, — сказала маркиза де Вильпаризи герцогине Германтской, — думаю, что сейчас ко мне приедет женщина, с которой ты не хочешь знакомиться, и лучше я тебя предупрежу, чтобы ее визит не застал тебя врасплох. Причем можешь не беспокоиться, она у меня появится только сегодня и больше никогда. Это жена Сванна.

Г-жа Сванн, видя, какой размах принимает дело Дрейфуса, и опасаясь, как бы происхождение мужа не обернулось против нее, умоляла его никогда больше не говорить, что осужденный невиновен. В его отсутствие она заходила еще дальше и проявляла самый пылкий национализм; впрочем, в этом она просто вторила г-же Вердюрен, в которой проснулся и неистово запылал дремлющий обывательский антисемитизм. Благодаря своим новым убеждениям г-жа Сванн сумела проникнуть в кружки, которые тогда начали возникать, объединявшие антисемитски настроенных светских дам, и завязала кое-какие аристократические знакомства. Может показаться странным, что герцогиня Германтская, несмотря на всю дружбу со Сванном, упорно отказывалась исполнить его желание, которого он от нее не скрывал, и познакомиться с его женой. Но позже мы увидим, что в этом проявлялся своеобразный характер герцогини: решив, что «не обязана» делать то-то и то-то, она деспотично навязывала окружающим веления своей «свободной воли», весьма и весьма произвольной.

— Спасибо, что предупредили, — отвечала герцогиня. — Это бы в самом деле было очень досадно. Но я знаю ее в лицо и сразу уйду.

— Поверь мне, Ориана, она чудесная женщина, очень милая, — сказала г-жа де Марсант.

— Я вам верю, но мне вовсе не хочется убеждаться в этом самой.

— Ты приглашена к леди Израэль? — спросила г-жа де Вильпаризи у герцогини, желая сменить тему разговора.

— Я, слава богу, с ней незнакома, — отвечала герцогиня Германтская. — Об этом надо спрашивать у Мари-Энар. Она с ней общается, и я никогда не могла понять зачем.

— Каюсь, я в самом деле была с ней знакома, — отозвалась г-жа де Марсант. — Но я решила больше с ней не знаться. Говорят, она из самых оголтелых и не скрывает этого. В сущности, мы все были слишком доверчивы, слишком гостеприимны. Больше я не буду поддерживать знакомство ни с кем из этой нации. Наши двери были закрыты для провинциальной родни, зато мы их распахнули перед евреями. Теперь мы видим их благодарность. Увы! О чем говорить, если мой распрекрасный сын совсем сошел с ума и городит чушь, — добавила она, слыша, что г-н д’Аржанкур намекал на Робера. — Кстати о Робере, вы его не видели? — спросила она у г-жи де Вильпаризи. — Сегодня суббота, и я надеялась, что он на сутки приедет в Париж, а в этом случае он бы непременно к вам заглянул.

На самом деле г-жа де Марсант думала, что сын не получит увольнительную, и в любом случае знала, что, даже если его отпустят, он к г-же де Вильпаризи не поедет, а потому надеялась, что, если она притворится, будто рассчитывала встретить его у тетки, обидчивая маркиза простит ему все визиты, которыми он пренебрег.

— Неужели Робер здесь? Но я от него ни слова не получала; кажется, после Бальбека мы ни разу не виделись.

— Он так занят, у него столько дел, — сказала г-жа де Марсант.

Ресницы герцогини Германтской, чертившей наконечником зонтика круги на ковре, затрепетали от неуловимой улыбки. Всякий раз, когда герцог слишком открыто пренебрегал женой, г-жа де Марсант во всеуслышание заступалась за невестку и осуждала собственного брата. Невестка же вспоминала о ее поддержке со смесью благодарности и злопамятства, а к проделкам Робера относилась снисходительно. И тут открылась дверь и вошел Робер.

— Легок на помине, — заметила герцогиня.

Г-жа де Марсант стояла спиной к двери и не видела, как вошел сын. Когда она его заметила, радость встрепенулась в ней и забила крыльями, она привстала, черты ее лица задрожали, и восхищенный взгляд впился в сына.

— Ты пришел! Какая радость! Какой сюрприз!

— А, легок на помине, понимаю! — сказал бельгийский дипломат, заливаясь смехом.

— Да, прелестно, — ледяным тоном откликнулась герцогиня: она ненавидела народные прибаутки и позволила себе это выражение словно нехотя, в насмешку над собой.

— Здравствуй, Робер, — сказала она. — Что-то ты совсем забыл тетку.

Они обменялись несколькими словами, по всей вероятности обо мне, потому что, когда Робер отошел к матери, герцогиня со мной заговорила.

— Добрый день, как поживаете? — произнесла она.

На меня пролилась лазурь ее синего взгляда, потом, помедлив мгновение, она расправила и протянула мне стебель руки, наклонилась вперед, потом быстро выпрямилась и откинулась назад, словно куст, который пригнули, а потом отпустили. Все это она проделывала под обстрелом взглядов Сен-Лу, который наблюдал за ней на расстоянии, совершая немыслимые усилия, чтобы заставить ее сделать еще что-нибудь. Опасаясь, как бы разговор не угас, он подбросил немного топлива и ответил за меня:

— Он поживает не слишком хорошо, он немного устал, впрочем, ему, возможно, станет лучше, если он будет видеться с тобой чаще, потому что, не стану скрывать, ему это будет очень приятно.

— О, как мило с вашей стороны, — сказала герцогиня намеренно обыденным тоном, будто я подал ей манто. — Я весьма польщена.

— Слушай, я ненадолго подойду к матери, садись на мой стул, — сказал мне Сен-Лу, насильно усаживая меня рядом со своей теткой.

Мы с ней помолчали.

— Я иногда замечаю вас, когда гуляю по утрам, — сказала она с таким видом, будто сам я ее не замечал и она сообщала мне новость. — Это очень полезно для здоровья.

— Ориана, — вполголоса сказала г-жа де Марсант, — вы говорили, что заедете к госпоже де Сен-Ферреоль, так не будете ли вы любезны ей передать, чтобы не ждала меня к обеду? Я останусь дома с Робером. И если бы вы могли заодно заехать к нам и сказать, чтобы как можно скорей купили сигары, которые нравятся Роберу, это «Корона», они у нас кончились.

Подошел Робер; он услышал только имя г-жи де Сен-Ферреоль.

— Это еще что за госпожа де Ферреоль? — спросил он изумленно и вместе с тем решительно, поскольку нарочно подчеркивал свое полное незнание света.

— Что ты, мой дорогой, ты ее прекрасно знаешь, — возразила мать, — это сестра Вермандуа, она когда-то подарила тебе чудный биллиард, ты его обожал.

— Вот как, сестра Вермандуа, я понятия не имел. Семья у меня потрясающая, — продолжал он, наполовину обернувшись ко мне и незаметно для себя воспроизводя интонации Блока, точь-в-точь как подхватывал его идеи, — они водятся с немыслимыми людьми, с какими-нибудь Сен-Ферреолями (и он отчеканивал последний слог каждого слова), ездят на балы, раскатывают в «викториях», ведут роскошную жизнь. Чудеса, да и только.

Герцогиня Германтская издала легкий горловой звук, краткий и сильный, словно изо всех сил подавляя улыбку, и это означало, что в той мере, в какой позволяют родственные чувства, она отдает должное остроумию племянника. Тут доложили, что князь фон Пфаффенхайм-Мюнстербург-Вайниген просит сообщить г-ну де Норпуа о своем прибытии.

— Встречайте его, месье, — сказала г-жа де Вильпаризи бывшему посланнику, и тот пошел навстречу германскому премьер-министру.

Но маркиза его задержала вопросом:

— Погодите, месье; скажите, показывать ему миниатюру с императрицей Шарлоттой[166]?

— Полагаю, он будет в восторге, — отозвался посланник проникновенно, словно завидуя милости, ожидавшей этого счастливчика министра.

— О, я знаю, что он человек весьма благонадежный, — сказала г-жа де Марсант, — у иностранцев это такая редкость. Но я наводила справки. Он воплощение антисемитизма.

Первые два слога в имени принца звучали с отчаянной бравурностью, если выражаться по-музыкальному, и в то же время в их заикающемся повторе слышались и порывистость, и манерное простодушие, и тяжеловесное германское «изящество», наброшенные, как темно-зеленые ветки, на темно-синий эмалевый «хайм»[167], распространявший вокруг мистику рейнского витража, притаившуюся за бледной золоченой резьбой немецкого XVIII века. В этом имени, среди других, из которых оно состояло, пряталось название маленького немецкого курорта, куда я в раннем детстве ездил с бабушкой[168], городка у подножия горы, освященной прогулками Гёте и поросшей виноградниками, где делали знаменитые местные вина; мы пили их в курзале, и названия их были сложными и звучными, как эпитеты, которые дает своим героям Гомер. И едва я услыхал имя принца, как, прежде чем припомнился сам курорт, мне почудилось, что оно укоротилось, пропиталось человечностью, обрело местечко у меня в памяти, где прекрасно умещалось, и прильнуло к нему, привычное, будничное, вкусное, легкое, и было в нем что-то разрешенное и даже прописанное врачом. Более того, герцог Германтский, объясняя, кто такой этот принц, привел некоторые его титулы, и я узнал название деревни, через которую протекала речка; по ней каждый вечер после процедур я плавал на лодке сквозь тучи комаров; узнал я и название дальнего леса, куда врач не разрешал мне ходить на прогулку. И в самом деле, понятно было, что власть сеньора распространяется на окрестные земли, и когда перечисляют его титулы, эта власть связывает с ними названия, которые можно одно за другим прочитать на карте. Так под забралом князя Священной империи и франконского шталмейстера обнаружилось лицо любимого края, на котором часто останавливались для меня лучи солнца в шесть часов, во всяком случае до того, как вошел князь, рейнграф и курфюрст Пфальцский. Потому что я мгновенно узнал, что доходы от леса и речки, населенных гномами и ундинами, от волшебной горы, где высится старинный «бург»[169], хранящий память о Лютере и Людовике Немецком[170], он употреблял на то, чтобы иметь пять автомобилей «шаррон», один особняк в Париже, другой в Лондоне, одну ложу в Опере по понедельникам, другую по вторникам во «Французском театре». Мне не показалось, да и ему самому вроде бы не казалось, что он отличается от других столь же богатых людей того же возраста, но не столь поэтического происхождения. Он обладал той же культурой, что они, питал те же идеалы, радовался своему высокому положению, но лишь из-за преимуществ, которые оно ему приносило, и его честолюбие простиралось лишь на то, чтобы быть избранным в Академию моральных и политических наук; потому-то он и пришел к г-же де Вильпаризи. Если он, чья жена возглавляла в Берлине самый недоступный аристократический кружок, пожелал быть представленным маркизе, на то были свои причины. Уже несколько лет он жаждал попасть в Академию, но, к несчастью, ему никогда не удавалось заручиться больше чем пятью голосами академиков, согласных за него проголосовать. Он знал, что г-н де Норпуа один располагает по меньшей мере десятком голосов и способен, благодаря хитрым сделкам, еще увеличить их число. Князь, зная его с тех пор, как они оба были посланниками в России, нанес ему визит и сделал все, что было в его силах, чтобы завоевать его поддержку. Но напрасно он расточал маркизу любезности, добывал для него русские ордена, упоминал о нем в статьях об иностранной политике, — маркиз проявлял полную неблагодарность, и казалось, все эти знаки внимания ничего для него не значили, он ничем не поддержал кандидатуру князя и даже не обещал ему своего голоса! Разумеется, г-н де Норпуа принимал князя со всей мыслимой любезностью, не хотел даже, чтобы он беспокоил себя и «давал себе труд приехать к нему лично», и сам приезжал в особняк князя, а когда тевтонский рыцарь упоминал, что «желал бы стать его коллегой», проникновенно отвечал: «О, я был бы совершенно счастлив!» И разумеется, какой-нибудь простак, какой-нибудь доктор Котар, подумал бы: «Ну что ж, он у меня в гостях, он приехал по доброй воле, считая меня более важной особой, чем он сам, он уверяет, что был бы счастлив видеть меня в Академии, какого черта, не зря же он все это говорит! Наверно, он не предлагает за меня проголосовать просто потому, что ему это в голову не приходит. Он слишком много рассуждает о моем влиянии, а потому не предлагает поддержать меня своим собственным, значит, я должен припереть его к стенке, поговорить с глазу на глаз и сказать: „Так проголосуйте же за меня!“ — и ему придется проголосовать».

Но князь фон Пфаффенхайм не был простаком; доктор Котар сказал бы о нем: «хитроумный дипломат»; он знал, что в хитроумии г-н де Норпуа ему не уступает и сам способен сообразить, что мог бы угодить кандидату, если бы за него проголосовал. В пору, когда князь был посланником в разных странах и министром иностранных дел, ему приходилось вести разговоры, в которых собеседники точно знают, как далеко можно зайти и чего говорить не следует. Для него не было секретом, что на языке дипломатии «говорить» значит «предлагать». Вот почему он добыл для г-на де Норпуа орден Святого Андрея. Но если бы он был должен отчитаться перед своим правительством о разговоре, который у него состоялся после этого с г-ном де Норпуа, он мог бы сообщить в депеше: «Я понял, что избрал неправильный путь». Потому что как только он вновь завел разговор об Академии, г-н де Норпуа в очередной раз изрек:

— Я был бы весьма, весьма рад за своих коллег. Мне думается, они должны понимать, какая честь для них, что вы о них подумали. Ваша кандидатура очень интересна, она несколько выбивается из того, к чему мы привыкли. Вы знаете, Академия погрязла в рутине, боится всего, что звучит хоть чуть-чуть по-новому. Лично я это осуждаю. Сколько раз я давал это понять коллегам! Боюсь даже, да простит мне Бог, что однажды у меня вырвалось слово «закоснелые», — добавил он с покаянной улыбкой, вполголоса, почти в сторону, по-актерски, и бросил искоса на князя быстрый взгляд своих синих глаз, как старый актер, желающий убедиться в произведенном впечатлении. — Вы же понимаете, князь, я бы не хотел, чтобы такой выдающийся человек, как вы, ввязался в предприятие, заранее обреченное на провал. До тех пор, пока образ мыслей моих коллег остается таким отсталым, я полагаю, что лучше вам воздержаться. Впрочем, уверяю вас, если я замечу, что в эту коллегию, все больше смахивающую на некрополь, проникнут свежие веяния, если увижу, что у вас появились шансы, я первый поспешу вас об этом известить.

«Орден Святого Андрея был ошибкой, — подумал князь. — Дело не продвинулось ни на шаг; ему не это нужно. Я промахнулся».

Рассуждать таким образом был способен и г-н де Норпуа, принадлежавший к той же школе, что князь. Можно посмеяться над тем, с каким глупым педантизмом дипломаты вроде Норпуа трепещут от восторга над каким-нибудь почти бессмысленным официальным оборотом речи. Но у этой ребячливости есть оборотная сторона: дипломаты знают, что на весах, обеспечивающих европейское или еще какое-нибудь равновесие, имя которому мир, добрые чувства и прекрасные речи весят очень мало; а настоящий, тяжелый вес, обеспечивающий решения, имеет то обстоятельство, что противник, если он достаточно силен, может добиться исполнения своего желания путем обмена. Бескорыстным людям, таким, например, как моя бабушка, не понять подобных истин, а г-н де Норпуа и князь фон*** частенько с ними сталкивались. Занимая пост в странах, от войны с которыми нас отделяли какие-нибудь два шага, г-н де Норпуа, беспокоясь о том, какой оборот примут события, твердо знал, что о событиях этих его известят не словом «война» и не словом «мир», а другим, на первый взгляд банальным, а по сути ужасным или благословенным, и он, дипломат, прекрасно его поймет с помощью своего шифра; и, защищая честь Франции, ответит он на это слово другим, не менее банальным, но министр враждебной страны сразу поймет: война. И по старинному обычаю, сходному с тем, который велел, чтобы сговоренные жених и невеста в первый раз встретились как бы случайно на спектакле в театре «Жимназ»[171], даже диалог, в котором прозвучат судьбоносные слова «Мир» или «Война», происходил обычно не в кабинете министра, а на скамье в каком-нибудь «Кургартен»[172], где министр и г-н де Норпуа оба ходили к минеральному источнику, чтобы выпить по стаканчику целебной воды. По молчаливому соглашению они встречались, когда пора было пить воды, сперва совершали вдвоем короткую и безобидную с виду прогулку, причем оба собеседника понимали ее смысл, такой же трагичный, как приказ о мобилизации. Вот и в таком частном деле, как выборы в Академию, князь с помощью индукции прибегнул к той же системе, что и в дипломатической карьере, к тому же методу одновременного чтения символов, наложившихся одни на другие.

И конечно, нельзя утверждать, что только моя бабушка и немногие ей подобные не имели понятия о подобных расчетах. Большинство обычных людей, что трудятся на поприще, где все известно заранее, лишены интуиции, а потому не разбираются в этом точно так же, как моя бескорыстная бабушка. Иногда необходимо опуститься до уровня содержанок обоего пола, чтобы обнаружить корысть и необходимость выжить в побуждениях, лежащих в основе совершенно невинных с виду поступков или слов. Какой мужчина не знает, что, если женщина, которой он платит, скажет ему: «Не будем говорить о деньгах», это значит не больше, чем счет «раз-два-три» в музыке, когда дирижер отбивает такт, а если потом она объявит: «Ты измучил меня, ты слишком многое от меня скрывал, я больше не в силах терпеть», он должен понимать, что другой покровитель предлагает ей больше? Именно в этом язык кокотки сближается с языком светской дамы. Самые выразительные примеры обнаруживаются в мире апашей. Но г-н де Норпуа и немецкий князь, ничего не зная об апашах, существовали примерно так же, как народы, которые, несмотря на все свое величие, эгоистичны и хитры; их нельзя покорить иначе как силой, не упуская из виду корысть, способную толкнуть их на убийство, впрочем, иногда чисто символическое: простая нерешительность или отказ вступить в борьбу могут обречь народ на гибель. Однако обо всем этом не сообщается в правительственных бюллетенях, а потому народ часто склоняется к пацифизму; воинственность в нем возникает чисто инстинктивно, от ненависти, от злобы, а не по тем причинам, которые толкнули на войну правительство, получившее сведение от г-на де Норпуа.

После этого князь тяжело проболел всю зиму, потом поправился, но сердце его было поражено неизлечимым недугом. «Черт побери! — сказал он себе. — Нельзя терять времени, а то так и умру, а в Академию не попаду. Вот уж будет обидно».

Для «Ревю де Дё Монд» он написал исследование о политике двух последних десятилетий и в нем несколько раз отозвался о г-не де Норпуа в самых лестных выражениях. Маркиз приехал к нему благодарить. Причем добавил, что не знает, как выразить свою благодарность. Князь сказал себе, словно человек, попробовавший новый ключ, чтобы отпереть замок: «Нет, опять не то»; провожая г-на де Норпуа, он чувствовал, что слегка устал, и думал: «Проклятие, пока эти прохвосты меня изберут, они меня в могилу вгонят. Надо спешить».

В тот же вечер он повстречал г-на де Норпуа в Опере.

— Мой дорогой посланник, — сказал он, — давеча вы говорили, что не знаете, каким образом выразить мне свою признательность; это, разумеется, преувеличение, вы ничего мне не должны, но я со всей неделикатностью ловлю вас на слове.

Г-н де Норпуа ценил такт князя не меньше, чем тот ценил его собственный. Он сразу понял, что князь фон Пфаффенхайм не просит, а предлагает сделку, и с благосклонной улыбкой приготовился слушать.

— Боюсь, вы сочтете меня очень нескромным. Я очень привязан к двум дамам, хотя, как вы поймете, совершенно по-разному; обе некоторое время назад перебрались в Париж и рассчитывают здесь поселиться: это моя жена и эрцгерцогиня Иоганна. Они будут давать обеды, например, в честь короля и королевы Англии, и мечтают о том, чтобы подарить гостям возможность общения с особой, которой они, не будучи с ней знакомы, искренне восхищаются. Признаюсь, что я не знал, как исполнить их желание, но тут я совершенно случайно узнал, что вы с этой особой знакомы; я знаю, что она живет весьма уединенно, видится с очень немногими, с happy few[173]; но если вы с вашей обычной ко мне благожелательностью поддержите мою просьбу, я уверен, что она согласится, чтобы вы меня ей представили и передали ей приглашение эрцгерцогини и принцессы. Быть может, она согласится прийти отобедать вместе с английской королевой и, кто знает, если мы не слишком ей наскучим, провести пасхальные каникулы вместе с нами в Больё у эрцгерцогини Иоганны. Имя этой особы маркиза де Вильпаризи. Признаюсь, что надежда войти в число завсегдатаев подобного кабинета остроумия утешила бы меня и я бы легко отказался от надежды на членство в Академии. Ведь у нее дома также ведутся умные и тонкие разговоры.

Тут князь с невыразимой радостью почувствовал, что замок поддается и ключ наконец-то подошел.

— Выбирать совершенно не нужно, мой дорогой князь, — отвечал г-н де Норпуа. — Салон, о котором вы говорите, сочетается с Академией как нельзя лучше: это настоящий рассадник академиков. Я передам вашу просьбу госпоже маркизе де Вильпаризи, она будет безусловно польщена. Что до обеда, то она выезжает очень редко, и это будет, вероятно, труднее. Но я вас представлю, и вы сами изложите ваше дело. Главное, не следует отказываться от Академии; я как раз через две недели обедаю у Леруа-Больё, а потом мы с ним вместе едем на важное заседание; без него не обходятся ни одни выборы; я уже упоминал при нем ваше имя, которое ему, разумеется, хорошо известно. Он тогда высказал некоторые замечания. Но теперь он нуждается в поддержке моей группы на ближайших выборах, и я намерен вернуться к этому вопросу; я ему вполне откровенно расскажу о сердечной дружбе, которая нас с вами связывает, и не скрою от него, что, если вы выставите свою кандидатуру, я попрошу всех моих друзей голосовать за вас (князь испустил глубокий вздох облегчения), а он знает, что у меня есть друзья. Полагаю, что, если мне удастся заручиться его содействием, у вас появятся весьма серьезные шансы. Приходите нынче вечером в шесть часов к госпоже де Вильпаризи, я вас представлю ей и расскажу, чем окончился утренний разговор.

Так князь Пфаффельхайм оказался в гостях у г-жи де Вильпаризи. Когда он заговорил, я был глубоко разочарован. Я знал, что у каждой эпохи есть свои особые черты, которые характернее национальных, так что в иллюстрированном словаре, где все, вплоть до Минервы, изображены в своем истинном виде, Лейбниц в парике и брыжах очень мало отличается от Мариво или Самюэля Бернара[174]; но я понятия не имел, что национальные черты выразительнее кастовых. И вот они воплотились передо мной, причем не в словах, где я заранее готов был услышать шелест эльфов и пляски кобольдов, а в других изменениях, ничуть не меньше свидетельствовавших о своем поэтическом источнике: я услыхал, как краснолицый пузатый коротышка рейнграф, склонившись перед г-жой де Вильпаризи, произнес: «Топрый вечер, коспоша маркиса» с тем же акцентом, что какой-нибудь эльзасский швейцар.

— Не угостить ли вас чашкой чаю или куском торта? Он очень вкусный, — сказала мне герцогиня Германтская, стараясь быть как можно любезнее. — Я здесь ухаживаю за гостями, как у себя дома, — добавила она с иронией, придававшей ее голосу гортанный оттенок, как будто она с трудом удержалась от хриплого смешка.

— Месье, — обратилась г-жа де Вильпаризи к г-ну де Норпуа, — вы не забудете, что хотели что-то рассказать князю касательно Академии?

Герцогиня Германтская опустила глаза и слегка повернула запястье, чтобы посмотреть, который час.

— О боже! Если я хочу до обеда у госпожи Леруа еще заглянуть к госпоже де Сен-Ферреоль, пора прощаться с тетей.

И, не сказав мне «до свиданья», она встала. Она заметила г-жу Сванн, которая, казалось, испытала сильную неловкость от встречи со мной. Она, конечно, помнила, как раньше всех уверяла меня, что убеждена в невиновности Дрейфуса.

— Не хочу, чтобы мать знакомила меня с госпожой Сванн, — сказал мне Сен-Лу. — Она когда-то была кокоткой. Муж у нее еврей, а она тут у нас корчит из себя националистку. Смотри-ка, там мой дядя Паламед.

Присутствие г-жи Сванн вызывало во мне живейший интерес из-за события, которое произошло за несколько дней до того; о нем необходимо рассказать, поскольку гораздо позже оно повлекло за собой последствия, о которых будет во всех подробностях сказано в свое время. Итак, за несколько дней до этого визита я совершенно неожиданно для себя получил письмо от незнакомого мне Шарля Мореля, сына бывшего лакея моего двоюродного деда. Этот двоюродный дед (тот самый, у которого я когда-то встретил даму в розовом) умер за год до того. Его лакей несколько раз выражал желание ко мне прийти; я не знал, зачем это ему нужно, но был бы рад с ним повидаться, зная от Франсуазы, что он свято хранил память о моем деде и при каждом удобном случае совершал паломничество на его могилу. Но ему пришлось уехать в родные края лечиться, и он отрядил ко мне своего сына. Я удивился, когда в комнату вошел красивый молодой человек, одетый скорее дорого, чем со вкусом, и похожий на кого угодно, только не на лакея. Впрочем, ему не терпелось отмежеваться от сословия слуг, из которого он вышел: с довольной улыбкой он сообщил мне, что получил диплом консерватории. Цель его визита состояла в том, что среди сувениров, оставшихся от дяди Адольфа, его отец отложил те, которые счел неудобным посылать моим родителям; он думал, что подобные вещицы могут заинтересовать молодого человека моего возраста. Это были фотографии известных актрис и дорогих кокоток, знакомых моему дяде, последние образы в жизни старого бонвивана, тонкой перегородкой отделявшие его от жизни семьи[175]. Пока молодой Морель[176] их мне показывал, я заметил, что он подчеркнуто говорит со мной как с равным. Он говорил мне просто «вы» и как можно реже произносил «месье»: наверно, это льстило ему, чей отец всю жизнь обращался к моим родителям только «в третьем лице». Почти на всех фотографиях красовались дарственные надписи, чаще всего «Моему лучшему другу». Одна актриса, менее благодарная и более опытная, написала: «Лучшему из друзей», чем дала понять, как мне объяснили, что мой дядя ни в коей мере не был ей лучшим другом, а просто оказывал ей больше всего мелких услуг, а она использовала его, ведь этот прекрасный человек был для нее просто-напросто старый осел. Напрасно молодой Морель пытался оторваться от своих корней, ясно было, что тень дяди Адольфа, для старого лакея исполинская и высокочтимая, почти священная, постоянно витала над детством и юностью сына. Пока я смотрел фотографии, Шарль Морель разглядывал мою комнату. Я поискал, куда бы их убрать, и тут он сказал с упреком, которому не было нужды выражаться в тоне голоса, настолько явственно он звучал в самих словах: «Но почему же я не вижу ни одной фотографии вашего дяди у вас в комнате?» Я почувствовал, как краска заливает мне щеки, и пролепетал: «Кажется, у меня их нет». — «Как, неужели у вас нет ни единой фотографии вашего дяди Адольфа, который так вас любил! Я пришлю вам, у моего папаши их множество, и надеюсь, вы повесите ее на почетном месте, над этим комодом, который достался вам именно от дяди». Правда, у меня в комнате не было даже фотографий отца и мамы, так что неудивительно, что там отсутствовала фотография дяди Адольфа. Но нетрудно было догадаться, что для Мореля-старшего, который привил этот взгляд сыну, дядя был самым важным членом нашей семьи, а на моих родителей падал только отблеск его величия. Мне досталось больше уважения, поскольку дядя каждый день твердил, что я новый Расин, новый Волабель[177], а Морель считал, будто я что-то вроде дядиного приемного сына, его возлюбленное чадо. Я быстро понял, что Морель изрядный карьерист. В тот день он спросил меня (поскольку он был отчасти и композитором, способным положить стихи на музыку), не знаю ли я поэта, занимающего видное положение в аристократических кругах. Я назвал ему одно имя, и он его записал. Он не знал стихов этого поэта и никогда прежде не слышал его имени. Однако вскоре я узнал, что Морель ему написал, признался в страстной любви к его стихам и в том, что положил на музыку один его сонет; теперь он просил, чтобы автор стихов устроил ему прослушивание дома у графини ***. Он чересчур поспешил, план его был слишком очевиден. Поэт обиделся и не ответил.

Вообще, Шарль Морель был не только честолюбив: он интересовался и более конкретными вещами. Во дворе он приметил племянницу Жюпьена, которая шила жилет, и, хотя мне он сказал только, что ему как раз нужен «оригинальный» жилет, я почувствовал, что девушка произвела на него глубокое впечатление. Он тут же без лишних церемоний попросил меня спуститься и представить его, «но вы же понимаете, я очень надеюсь, что вы не упомянете об отношениях между вашими родителями и моим отцом, скажите просто: ваш друг, выдающийся артист, знаете, на коммерсантов это производит благоприятное впечатление». При этом он ввернул, что понимает — я недостаточно с ним знаком, чтобы звать его «дорогим другом», но при девушке я мог бы к нему обращаться как-нибудь вроде «ну, не „дорогой мэтр“, разумеется, но, если вам не трудно, „мой дорогой виртуоз“», но в лавке я постарался не относить его к определенному разряду, как сказал бы Сен-Симон, и ограничился тем, что называл его на «вы», как и он меня. Среди нескольких отрезов бархата он высмотрел один, такого кричащего красного цвета, что впоследствии, несмотря на свой дурной вкус, так ни разу и не надел этот жилет. Девушка принялась за работу с двумя своими «ученицами», но мне показалось, что впечатление оказалось обоюдным, она сочла Шарля Мореля человеком «своего круга» (только элегантнее и богаче) и он ей весьма приглянулся. С огромным удивлением обнаружил я среди фотографий, которые посылал мне его отец, снимок с портрета мисс Сакрипан (то есть Одетты) кисти Эльстира, и, провожая Шарля Мореля до ворот, сказал ему: «Вряд ли вы сможете ответить на мой вопрос. Что, дядя хорошо знал эту даму? Я не совсем понимаю, к какой эпохе его жизни можно отнести его знакомство с ней, а меня это интересует из-за господина Сванна…» — «Я как раз чуть не забыл вам передать: отец велел мне обратить ваше внимание на эту даму полусвета. Она в самом деле обедала у вашего дяди в последний день, когда вы с ним виделись. Отец тогда не был уверен, следует ли вас впускать. Вы, говорят, очень понравились этой женщине легкого поведения, она надеялась увидеть вас еще раз. Но как раз в этот момент, как я слышал от отца, в вашей семье произошла ссора, и больше вы никогда не виделись с дядей». Тут он улыбнулся, издали прощаясь с племянницей Жюпьена. Она глядела на него и явно восхищалась правильным рисунком его худого лица, легкими волосами, веселыми глазами. Пожимая ему руку, я думал о г-же Сванн и мысленно удивлялся, насколько далека она была в моих воспоминаниях от «дамы в розовом», с которой отныне мне придется ее отождествлять.

Вскоре г-н де Шарлюс уселся рядом с г-жой Сванн. Во всех собраниях, куда бы он ни пришел, на мужчин он смотрел с презрением, а женщины начинали его обхаживать; он быстро объединялся с самой элегантной дамой и укрывался под сенью ее роскошного туалета. Одетый в редингот или фрак, барон напоминал при этом портрет работы великого колориста, изображающий человека в черном, рядом с которым на стул наброшен сверкающий плащ, приготовленный для какого-нибудь маскарада. Такой тет-а-тет, обычно с какой-нибудь светлостью или каким-нибудь высочеством, придавал г-ну де Шарлюсу столь ценимое им отличие от остальных. Так, например, если он приходил на какой-нибудь праздник, хозяйка дома для него одного оставляла стул в ряду, где садились только дамы, а другие мужчины тем временем теснились позади. Вдобавок, он очень громко и, казалось, с огромным увлечением рассказывал очарованной даме забавные истории, что избавляло его от обязанности идти здороваться с остальными гостями. Под укрытием благоуханной ограды, то есть избранной дамы, он оказывался один посреди гостиной, как будто в ложе посреди зрительного зала, и, когда люди подходили, чтобы приветствовать его, так сказать, сквозь ауру его прекрасной спутницы, он по уважительной причине отвечал кратко, не прерывая разговора с дамой. Разумеется, г-жа Сванн была рангом пониже, чем особы, с которыми он любил показываться. Но он был ее истовым поклонником из дружбы к Сванну, знал, что ей польстит его усердие, и сам был польщен тем, что компрометирует себя в обществе самой хорошенькой женщины в этом собрании.

Впрочем, г-жа де Вильпаризи была не вполне довольна визитом г-на де Шарлюса. Он очень любил тетку, хотя и находил в ней массу недостатков. Но временами в приступе ярости, под влиянием воображаемых обид, он, не в силах укротить свои порывы, писал ей донельзя яростные письма, в которых ссылался на всякие мелочи, которых до того как будто и не замечал. Среди прочих примеров могу привести один, о котором сам узнал в Бальбеке: г-жа де Вильпаризи опасалась, что взяла с собой недостаточно денег и ей может не хватить их до конца отдыха в Бальбеке; поскольку она была скупа и опасалась дополнительных поборов, ей не хотелось получать деньги почтовым переводом, и она попросила у г-на де Шарлюса взаймы три тысячи франков. Спустя месяц, за что-то обидевшись на тетку, он попросил, чтобы она вернула деньги телеграфным переводом. Он получил от нее две тысячи девятьсот девяноста с чем-то франков. Спустя несколько дней, увидевшись с ней в Париже, он дружески попенял ей за ошибку, допущенную банком при пересылке. «Никакой ошибки нет, — возразила г-жа де Вильпаризи, — телеграфный перевод стоит шесть франков семьдесят пять сантимов». — «Ах, если это нарочно, тогда все в порядке, — ответил г-н де Шарлюс. — Я вам сказал об этом только на случай, если вы ничего не заметили, потому что, если бы банк поступил так с людьми, которые меньше привязаны к вам, чем я, у вас могли бы быть неприятности». — «Нет-нет, все правильно». — «На самом деле вы совершенно правы», — весело заключил г-н де Шарлюс, нежно целуя тетке руку. И впрямь, он совсем на нее не сердился и только улыбнулся над ее мелочной уловкой. Но спустя некоторое время он вообразил, что в одном семейном деле тетка хотела его обвести вокруг пальца и «сплести против него целый заговор»; тетка же по наивности окопалась за спинами тех самых дельцов, с которыми, как подозревал племянник, она строила против него козни, и вот он написал ей беспримерно дерзкое и бешеное письмо. «Я не просто отомщу, — добавлял он в постскриптуме, — я выставлю вас на посмешище. С завтрашнего дня я начну рассказывать всем и каждому историю о телеграфном переводе и о шести франках семидесяти пяти сантимах, удержанных вами с трех тысяч, которые я дал вам в долг; я вас обесчещу». На другой день, вместо того чтобы начать приводить в исполнение свои угрозы, он пожалел, что написал это письмо, в котором были воистину ужасные вещи, и поехал к тетке. Да и кому он мог рассказать историю о телеграфном переводе? Теперь он жаждал не мести, а искреннего примирения, и перестал рассказывать эту историю. А вот раньше, пока он был с теткой в прекрасных отношениях, он ее рассказывал повсюду, беззлобно, просто для смеху и потому что был крайне неделикатен. Рассказывал, но г-жа де Вильпаризи об этом не знала. Поэтому, вычитав из письма, что он собирается ее обесчестить рассказом о событии, о котором он сам ей сказал, что она действовала совершенно правильно, она вообразила, что сперва он ей лгал, а потом лицемерно притворился любящим племянником. Все это как-то уладилось, но теперь каждый из них не знал, как к нему относится другой. Разумеется, здесь мы имеем дело с совершенно особым случаем периодически вспыхивающих ссор. Совершенно иначе ссорились Блок и его друзья. И г-н де Шарлюс, как мы увидим, по-другому ссорился с другими людьми, не такими, как г-жа де Вильпаризи. И все же следует помнить, что наше мнение о ближнем, дружеские и родственные отношения лишь с виду устойчивы, а на самом деле ничего подобного: они переменчивы, как море. Вот почему так часто возникают слухи о разводе супругов, которые казались дружной парой, а немного времени спустя они вновь говорят друг о друге с нежностью; вот откуда столько низостей, которые рассказывает один друг о другом — а мы-то считали их неразлучными! — но вскоре они уже помирились, а мы всё никак не опомнимся от изумления; и вот как происходит мгновенный разрыв отношений между народами.

— Господи, мой дядя и госпожа Сванн спелись! — сказал мне Сен-Лу. — А мама, чистая душа, явилась их беспокоить. Для невинности все невинно!

Я смотрел на г-на де Шарлюса. Хохолок седых волос, улыбающийся глаз с бровью, приподнятой из-за лорнета, и бутоньерка с красными цветами были словно три подвижных вершины яркого подвижного треугольника. Я не посмел с ним поздороваться, потому что он не подал мне никакого знака. Но хотя он не поворачивался в мою сторону, я был убежден, что он меня видел; пока он рассказывал какую-то историю г-же Сванн, чье великолепное манто цвета анютиных глазок ниспадало, касаясь его колена, блуждающие глаза г-на де Шарлюса, точь-в-точь глаза уличного торговца, озирающегося в страхе перед легавыми, обследовали каждый уголок гостиной и приметили каждого присутствующего гостя. Г-н де Шательро подошел с ним поздороваться, и ничто в лице г-на де Шарлюса не выдало, что он заметил молодого герцога прежде, чем тот перед ним появился. Так в более или менее многочисленных собраниях, подобных этому, г-н де Шарлюс почти всегда хранил на лице неопределенную улыбку, ни на кого и ни на что не направленную; она предвосхищала приветствия новоприбывших гостей, а когда они попадали в зону ее действия, не выражала ни малейшей любезности по отношению к ним. И все же мне следовало пойти поздороваться с г-жой Сванн. Не зная, знаком ли я с г-жой де Марсант и г-ном де Шарлюсом, она обдала меня холодом, потому что наверняка боялась, как бы я не попросил, чтобы она меня им представила. Тогда я подошел к г-ну де Шарлюсу и тут же пожалел: он не мог меня не заметить, но ничем этого не показал. Я поклонился ему и увидел, как ко мне издали, во всю длину его руки, не дававшей подойти ближе, отделенный от всего корпуса, протянулся один-единственный сиротливый палец, не украшенный, правда, епископским перстнем, но повернутый ко мне именно тем священным местом, что надлежало поцеловать; казалось, барон не прощал мне, что я без его ведома насильно ворвался в салон, в сферу, по которой рассеялась его пустая, ни к кому не обращенная улыбка. Его холодность только утвердила г-жу Сванн в ее собственной нелюбезности по отношению ко мне.

— Какой у тебя усталый, возбужденный вид, — сказала г-жа де Марсант сыну, который подошел поздороваться с г-ном де Шарлюсом.

И в самом деле, взгляд Робера временами словно тонул в самой глубине, а потом выныривал, словно пловец, коснувшийся дна. Этим дном, до которого Роберу было так больно дотронуться и от которого он сразу же отрывался, чтобы миг спустя вновь уйти под воду, была мысль о разрыве с подругой.

— Ничего, не беда, — добавила его мать, гладя сына по щеке, — ничего, я так рада видеть моего мальчика.

Но у Робера, казалось, эта ласка вызвала раздражение, и г-жа де Марсант увлекла сына в конец гостиной, где в оконном проеме, задрапированном желтым шелком, кресла Бовэ выставляли напоказ обивку, отливающую фиолетовым, словно багряные ирисы на поле, полном лютиков. Г-жа Сванн осталась одна и, сообразив, что я дружу с Сен-Лу, жестом подозвала меня к себе. Я так долго ее не видел, что не знал, о чем с ней говорить. Я не терял из виду собственного цилиндра, находившегося среди всех прочих на ковре, и с любопытством раздумывал, кому, кроме герцога Германтского, мог принадлежать тот, у которого на подкладке красовалось большое «Г», увенчанное герцогской короной. Я знал всех гостей и не понимал, кому из них мог принадлежать этот цилиндр.

— Какой господин де Норпуа милый, — сказал я г-же Сванн, указывая ей на посланника. — Хотя Робер де Сен-Лу мне говорит, что он ужасно зловредный, но…

— Он прав, — ответила она.

По ее глазам я видел, что она от меня что-то скрывает, и засыпал ее вопросами. Она увлекла меня в сторону; наверно, она была рада, что все видят, как она оживленно с кем-то беседует в этом салоне, где у нее почти не было знакомых.

— Господин де Сен-Лу наверняка хотел вас предупредить, — продолжала она, — но не говорите ему, а то он сочтет меня болтливой, а я очень дорожу его уважением, я очень «порядочный человек», вы же знаете. Недавно Шарлюс обедал у принцессы Германтской; почему-то разговор зашел о вас. Господин де Норпуа сказал им — это нелепость, даже и не думайте об этом, никто этому и значения не придал, ведь все знают, как ему можно верить, — сказал, что вы льстивый и истеричный юнец.

Я уже рассказывал, как меня потрясло, что г-н де Норпуа, друг моего отца, мог так обо мне отозваться. Еще большее потрясение я испытал, узнав, что принцессе Германтской, которая, как я думал, вообще обо мне понятия не имела, стало известно, как волновался я давным-давно во время разговора о г-же Сванн и Жильберте. Какая-то проницаемая среда отделяет все наши поступки, все слова, все убеждения, от множества людей, которые не наблюдали их сами, причем незаметно для нас ее пропускная способность бесконечно меняется; мы нередко убеждаемся на собственном опыте, что если какие-нибудь важные слова мы очень хотели распространить пошире (к примеру, пламенные речи о г-же Сванн, которые я произносил в надежде, что, если рассыпáть не жалея добрые семена, какое-нибудь из них да взойдет), эти слова тут же, вопреки всем нашим надеждам, упрятывались под спуд, но еще гораздо чаще мы и мысли не допускали, что какое-нибудь словцо, о котором сами мы забыли (а может быть, и не произносили его никогда и родилось оно по недоразумению, потому что собеседник нас не расслышал), разлетится бесконечно далеко во все стороны, долетит, к примеру, до принцессы Германтской и рассмешит пирующих богов, нанеся нам непоправимый ущерб. То, что помним о своих поступках мы сами, останется неведомо нашему ближайшему соседу; над тем, что мы сказали, но забыли, или вообще никогда не говорили, будут потешаться все на свете, и то, как другие представляют себе наши действия и движения, похоже на то, что представляем себе мы сами, не больше, чем рисунок на неудачный его оттиск, где черному штриху соответствует белое пятно, а белому пятну загадочная закорючка. Впрочем, возможно, того, что нам кажется упущением, вообще нет в рисунке, и нам это просто привиделось из-за нашего тщеславия, а то, что мы сочли добавлением копииста, на самом деле мысленно добавили мы сами, причем так убежденно, что сами же не в силах этого заметить. И этот странный оттиск, кажущийся нам совсем не похожим, иной раз довольно правдив: пускай он не льстит оригиналу, зато, как рентгеновский снимок, передает суть и приносит пользу. Но это не помогает нам узнать в нем самих себя. Если человеку, привыкшему улыбаться в зеркале своему красивому лицу и красивому торсу, покажут их рентгеновские снимки, он будет смотреть на эту связку костей, якобы изображающую его самого, с таким же недоверием, как посетитель выставки — на женский портрет, обозначенный в каталоге как «Лежащий верблюд». Позже я заметил, что разрыв между тем нашим изображением, которое мы себе представляем, и тем, которое видят другие, существует не только у меня, но и у других: они блаженствуют, окруженные коллекцией фотографий, которые изготовили сами, а вокруг тем временем гримасничают чудовищные картины, обычно для них невидимые, но как ужаснутся все они, если случай предъявит им эти портреты и скажет: «Это вы»!

Несколько лет тому назад я был бы счастлив рассказать г-же Сванн, по какой причине я питал к г-ну де Норпуа такую нежность, поскольку причина состояла в том, что я мечтал с ней познакомиться. Но теперь я этого уже не хотел, я больше не любил Жильберту. С другой стороны, мне не удавалось совместить в своем представлении г-жу Сванн с дамой в розовом, увиденной в детстве. Поэтому я заговорил о даме, которая занимала мои мысли теперь.

— Вы видели сейчас герцогиню Германтскую? — спросил я у г-жи Сванн.

Но г-жа Сванн, поскольку герцогиня с ней не здоровалась, делала вид, что нисколько не интересуется герцогиней и даже не замечает ее присутствия.

— Понятия не имею, я этого не осознала, — отвечала она с неудовольствием, употребив явную кальку с английского.

Мне, однако, хотелось знать не только о герцогине Германтской, но и обо всех, кто был к ней близок, поподробней представить себе ее жизнь, и совсем как Блок, с бестактностью людей, которые в разговоре стремятся не столько угодить собеседнику, сколько эгоистически прояснить интересующие их вопросы, я спросил г-жу де Вильпаризи о г-же Леруа.

— А, знаю, — отвечала она с наигранным презрением, — дочка этих богатых лесоторговцев. Знаю, что она теперь видится с множеством людей, но признаюсь вам, я уже слишком стара, чтобы обзаводиться новыми знакомствами. Я знавала таких интересных и любезных людей, что, право же, не думаю, чтобы госпожа Леруа сообщила мне что-нибудь, чего я не знала.

Г-жа де Марсант, игравшая при маркизе роль фрейлины, представила меня князю, и не успела она договорить, как г-н де Норпуа тоже начал меня ему рекомендовать в самых лестных выражениях. Он, наверное, был рад оказать мне любезность, ничем не повредив своей репутации, поскольку меня и так уже представило другое лицо; а может быть, он полагал, что иностранец, даже такой именитый, не очень разбирается во французских салонах и может решить, что ему представляют великосветского молодого человека; возможно, он желал также воспользоваться одной из своих прерогатив посланника и добавить к словам г-жи де Марсант вес собственной рекомендации или из любви к архаизмам оживить в честь князя старинный обычай, лестный для его сиятельства и требовавший, чтобы новое лицо представляли ему двое поручителей.

Г-жа де Вильпаризи окликнула г-на де Норпуа: ей надо было, чтобы маркиз подтвердил мне, что она ничего не потеряла, не будучи знакома с г-жой Леруа.

— Не правда ли, господин посланник, г-жа Леруа скучная особа и я права, не делая шагов к сближению с ней?

Не то из чувства независимости, не то от усталости, вместо ответа г-н де Норпуа ограничился почтительным, но ничего не значащим поклоном.

— Месье, до чего смешные бывают люди, — смеясь, сказала ему г-жа де Вильпаризи. — Поверите ли, сегодня меня посетил один господин, уверявший, что ему приятнее целовать руку мне, чем молодой даме!

Я сразу понял, что это был Легранден. Г-н де Норпуа улыбнулся и слегка подмигнул, давая понять, что речь идет по меньшей мере о естественном желании, за которое нельзя никого осуждать, а может быть, и о начале романа, который он готов простить и даже готов ему потворствовать с той порочной снисходительностью, которую мы встречаем у Вуазенона и у Кребийона-сына[178].

— Едва ли руки юных дам способны сотворить то, что я здесь вижу, — сказал князь, кивнув на акварели, начатые г-жой де Вильпаризи.

И он спросил, видела ли она цветы Фантен-Латура[179] на выставке.

— Это первоклассные работы и, как сейчас говорят, кисти значительного художника, прекрасного колориста, — объявил г-н де Норпуа, — и все же я полагаю, что они не выдерживают сравнения с работами госпожи де Вильпаризи, колорит цветов она передает лучше. — Пускай даже бывшему посланнику это суждение продиктовала предвзятость давнишнего любовника, привычка льстить и считаться с мнением своего кружка, тем не менее оно показывает, на каком безнадежном отсутствии истинного вкуса основываются художественные оценки светских людей, произвольные настолько, что легко доходят до полной бессмыслицы, не встречая на своем пути ни одного искренне прочувствованного впечатления, которое могло бы их остановить.

— В том, что я знаю цветы, нет никакой моей заслуги, я всегда жила среди полей, — скромно отвечала г-жа де Вильпаризи. — Но, — любезно добавила она, обращаясь к князю, — если в ранней молодости я познакомилась с несколько более серьезными материями, чем другие деревенские дети, то этим я обязана вашему выдающемуся соотечественнику, господину Шлегелю[180]. Я встретила его в Брольи[181], туда привезла меня моя тетя Корделия, маршальша де Кастеллан. Прекрасно помню, что господа Лебрен, де Сальванди, Дудан[182] расспрашивали его о цветах. Я была совсем мала, мне было не под силу понимать все, что он говорил. Но ему нравилось со мной играть, а вернувшись в вашу страну, он прислал мне прекрасный гербарий на память о прогулке в аббатство Валь-Ришер, которую мы совершили с ним вдвоем в фаэтоне[183], я тогда уснула у него на коленях. Я всю жизнь храню этот гербарий, он научил меня замечать многие особенности цветов, которые бы иначе ускользнули от моего внимания. Когда г-жа де Барант опубликовала несколько писем г-жи де Брольи, таких же прекрасных и вычурных, как она сама[184], я надеялась найти там кое-какие разговоры с господином Шлегелем. Но эта женщина искала в природе только аргументов в пользу религии.

Робер позвал меня из конца гостиной; они расположились там вдвоем с матерью.

— Не знаю, как тебя благодарить за все, что ты для меня сделал, — сказал я ему. — Давай завтра поужинаем вместе!

— Давай, если хочешь, но тогда вместе с Блоком; я его встретил у дверей; сперва он был со мной немного холоден, потому что я не ответил на два его письма, так уж получилось (он мне ничего не сказал, но я все понял), а потом заговорил так душевно, что я просто не могу ответить на такую дружбу черной неблагодарностью. Это дружба до гроба, во всяком случае с его стороны.

Не думаю, что Робер был так уж неправ. Яростное осуждение часто оказывалось у Блока результатом пылкой симпатии, когда он думал, что его чувства не взаимны. Дело в том, что он не очень представлял себе жизнь других людей, не понимал, что они могут быть больны или в отъезде, да мало ли что, поэтому молчание продолжительностью в неделю он мгновенно принимал за намеренную холодность. Кроме того, я никогда не думал, что самые ужасные вспышки его ярости по отношению к друзьям, а позже по литературным поводам были так уж серьезны. Они обострялись, если на них отвечали ледяным высокомерием или какой-нибудь пошлостью, в таких случаях он свирепел еще больше, но, если с ним говорили тепло и ласково, он обычно уступал. «Что до твоей благодарности, — продолжал Сен-Лу, — то я ничего для тебя не сделал: моя тетка говорит, что это ты ее избегаешь, не желаешь с ней говорить. Она уж думала, что ты против нее что-то затаил». К счастью, если бы даже я дал себя обмануть этим словам, неотвратимый отъезд в Бальбек не позволил бы мне еще раз попытаться увидеть герцогиню Германтскую, заверить ее, что я ничего против нее не затаил, и таким образом выманить у нее доказательство, что это она затаила нечто против меня. Но я вспомнил, что она даже не предложила мне посмотреть ее Эльстиров, и с меня было достаточно. Впрочем, никакого разочарования не было: я и не ожидал, что она заговорит со мной о картинах Эльстира; я знал, что не нравлюсь ей и нет никакой надежды на то, что она меня полюбит; до отъезда в Бальбек я уже не рассчитывал больше ее увидеть, да и мечтал я только о том, что благодаря ее доброте сохраню о ней на бесконечно долгий срок самое теплое воспоминание и бережно увезу его в Бальбек вместо теперешнего, тревожного и тоскливого.

Г-жа де Марсант то и дело отвлекалась от беседы с Робером, чтобы повторить, как часто Робер обо мне рассказывал, как крепко он меня любит; во всем этом сквозила предупредительность, которая была для меня сущей мукой: я чувствовал, что она вызвана страхом, как бы не рассердить сына, которого она сегодня еще не видела и с которым ей хотелось побыть наедине; она подозревала, что ее власть над Робером уступает моей, и не хотела со мной соперничать. Она недавно слышала, как я справлялся у Блока о г-не Ниссиме Бернаре, его дяде, и спросила, тот ли это человек, что жил в Ницце.

— Если это так, то он был знаком с г-ном де Марсантом до того, как он на мне женился, — заметила она. — Муж часто упоминал его как превосходного человека с отзывчивым и великодушным сердцем.

«Подумать только, хоть на этот раз он не соврал, просто невероятно», — подумал бы Блок.

Я все время хотел сказать г-же де Марсант, что Робер любит ее бесконечно больше, чем меня, и даже если бы она обдала меня холодом, мне бы и в голову не пришло настраивать сына против матери и сеять между ними рознь. Но с тех пор, как ушла герцогиня Германтская, ничто не мешало мне наблюдать за Робером, и только теперь я заметил, что приступ гнева опять овладел им и проступил на его мрачном, окаменевшем лице. Я опасался, что он вспомнил недавнюю сцену и теперь чувствует себя униженным из-за того, что при мне безропотно снес грубость любовницы.

Внезапно он оторвался от матери, обнимавшей его за шею, бросился ко мне и увлек за собой по ту сторону уставленного цветами столика, перед которым сидела г-жа де Вильпаризи, и дальше, в малую гостиную. Я поспешил за ним, но тут г-н де Шарлюс, решив, вероятно, что я ухожу, внезапно прервал беседу с г-ном де Пфаффенхаймом, сделал несколько быстрых шагов и вырос прямо передо мной. Я забеспокоился, когда увидел, что он взял шляпу, на подкладке которой красовалась буква «Г» с герцогской короной. Стоя в проеме дверей, ведущих в малую гостиную, и не глядя на меня, он сказал:

— Как я вижу, вы теперь бываете в обществе, так что я буду рад, если вы меня навестите. Но это довольно сложно, — добавил он рассеянно и словно подсчитывая что-то в уме, так что можно было подумать, будто он боится упустить какое-то удовольствие, если не найдет способа сочетать его с моим визитом. — Я редко бываю дома, напишите мне. Но мне бы хотелось объяснить вам все в более спокойной обстановке. Я сейчас уезжаю. Не хотите ли составить мне компанию? Я задержу вас совсем ненадолго.

— Обратите внимание, месье, — сказал я ему. — Вы по ошибке взяли шляпу другого гостя.

— Вы возражаете против того, чтобы я взял собственную шляпу?

Со мной самим совсем недавно случилось подобное приключение, поэтому я предположил, что кто-то взял его шляпу и он собирался наудачу схватить первую попавшуюся, чтобы не ехать домой с непокрытой головой, а теперь то, что я заметил его уловку, поставило его в неловкое положение. Поэтому я не стал настаивать. Я сказал ему, что должен сперва сказать кое-что Сен-Лу. «Он сейчас говорит с этим дураком герцогом Германтским», — добавил я. — «Как мило, я передам ваши слова брату». — «Вы в самом деле полагаете, что господину де Шарлюсу это будет интересно?» (Я воображал, что если у него есть брат, то наверняка его тоже зовут Шарлюс. Сен-Лу объяснял мне кое-что на этот счет в Бальбеке, но я все позабыл.) — «При чем тут господин де Шарлюс? — с вызывающим видом сказал барон. — Идите к Роберу. Я знаю, что нынче утром вы участвовали в одной из его оргий с этой женщиной, которая его бесчестит. На самом деле вам бы следовало употребить ваше влияние, чтобы дать ему понять, какое горе он причиняет своей бедной матери и всем нам, когда валяет в грязи наше имя».

Я хотел было возразить, что на обеде, позорящем всю семью, говорили только об Эмерсоне, Ибсене и Толстом[185], да к тому же молодая женщина заклинала Робера не пить ничего, кроме воды; я видел, что гордость Робера задета, и, чтобы хоть немного умиротворить его, я пытался оправдать его подругу. Я не знал, что, несмотря на весь свой гнев, сейчас он упрекал только себя. Даже в споре между добрым мужчиной и злой женщиной, когда правда целиком на стороне мужчины, всегда найдется пустяк, из-за которого кажется, будто хоть в чем-то права и женщина. И поскольку она пренебрегает всем остальным, а он нуждается в ней и обескуражен разлукой, то рано или поздно дух его ослабеет, в нем заговорит совесть, и тогда он вспомнит бессмысленные упреки, которыми она его осыпала, и задумается, нет ли в них доли правды.

— Думаю, я был неправ в этой истории с ожерельем, — сказал Робер. — Я, конечно, ничего дурного не имел в виду, но ведь известно, что люди на одно и то же смотрят по-разному. У нее было очень тяжелое детство. Что ни говори, я для нее богач, воображающий, будто всего может добиться с помощью денег, и беднякам трудно с ним тягаться, когда надо договориться с Бушроном или выиграть судебный процесс. Что и говорить, она вела себя очень жестоко, а ведь я всегда хотел сделать как ей лучше. Но я же понимаю, она воображает, будто я хотел ей доказать, что могу удержать ее деньгами, а это неправда. Что она должна была думать — ведь она так меня любит! Бедняжка моя, она такая беззащитная, я тебе передать не могу, и сделала мне так много добра… Как она, наверно, сейчас страдает! Однако, что бы там ни было, не хочу, чтобы она меня принимала за грубияна: поеду скорей к Бушрону за ожерельем. Кто знает, может быть, видя, как я поступил, она признает, что кое в чем была неправа. Пойми, мне невыносима мысль, что она страдает! Когда страдаешь сам, всё про это знаешь, и ничего страшного. Но как подумаю, что страдает она, я даже представить это себе не могу — мне кажется, я с ума сойду, и лучше мне ее вообще больше не видеть, чем знать, что она страдает, и бездействовать. Я желаю только одного: если надо, пускай она будет счастлива без меня. Нет, ты только пойми: всё, что ее касается, для меня безмерно важно, космически важно; поеду скорей к ювелиру, а потом к ней, просить прощения. Да будет ли она думать обо мне, пока я не приеду? Если бы она хотя бы знала, что я приеду! Если бы ты мог на всякий случай к ней заехать: может, всё еще и уладится, кто знает. Может быть, — продолжал он с улыбкой, словно не веря такому счастью, — мы поедем втроем обедать за город. Но заранее ничего нельзя знать, я понимаю, что страшно ее обидел; бедняжка моя, может быть, я только причиню ей новую боль. И потом, возможно, ее решение окончательно.

Внезапно Робер потащил меня к своей матери.

— Прощайте, — сказал он ей, — мне придется уехать. Я не знаю, когда мне дадут новую увольнительную, вероятно через месяц, не раньше. Я вам напишу, как только узнаю.

Робер, конечно, был не из тех сыновей, что, оказавшись в обществе вместе с матерью, не могут сдержать раздражения, полагая, что оно уравновешивается улыбками и поклонами, которые они щедро раздают посторонним. И до чего же часто мы видим, как люди позволяют себе это гнусное поведение, словно воображая, будто грубость по отношению к своим как нельзя лучше дополняет вечерний костюм. Стоит бедной матери рот открыть, как тут же сын, словно его привели сюда насильно и он жаждет мщения, с иронией, меткостью и жестокостью парирует каждое слово, которое она отважится высказать, а мать тут же соглашается с этим высшим существом, хотя его это ничуть не смягчает, и продолжает у него за спиной расхваливать сына за прелестный характер и обаяние, между тем как он продолжает обрушивать на нее свой дурной нрав. Сен-Лу был совсем другой, но из-за разлуки с Рашелью впал в такую тоску, что вел себя с матерью так же безжалостно, как вышеупомянутые сыновья, хотя по совершенно иной причине. И в ответ на его слова я заметил в г-же де Марсант тот же трепет, похожий на биение крыльев, тот самый, которого она не в силах была подавить при появлении сына; но теперь в лице ее читалась тревога, и она не сводила с него безутешных глаз.

— Как, Робер, уже? Ты не шутишь? Дружок, это же единственный день, когда я могу с тобой повидаться!

И, понизив голос почти до шепота, самым что ни на есть естественным тоном, старательно изгнав из него малейшую печаль, чтобы не внушить сыну жалости, которая, возможно, расстроила бы его, или просто была бы ему безразлична, или рассердила бы его, она просто-напросто воззвала к его здравому смыслу и добавила:

— Послушай, это с твоей стороны нехорошо.

Но чтобы он не упрекал ее, что она лишает его каких-то удовольствий, к этой простоте у нее примешивалось столько робости — ведь она хотела ему показать, что не посягает на его свободу, — и столько нежности, что Сен-Лу чуть было не смягчился; иными словами, препятствие к свиданию с подругой возникло в нем самом. От этого он рассвирепел:

— Мне очень жаль, но хорошо это или плохо, будет так, как я сказал.

И он высказал матери упреки, которых заслуживал сам и наверняка сам это чувствовал; за эгоистами всегда остается последнее слово; сперва они дают понять, что их решение незыблемо; и чем трогательней чувство, к которому взывают те, кто просит их передумать, тем больше они возмущаются, но не собственным упрямством, а теми, которые вынуждают их упорствовать; их собственная черствость может таким образом дойти до самой крайней жестокости, но, с их точки зрения, это лишь усугубляет вину человека, который оказался так неделикатен, что страдал, был прав, да еще и причинил им боль тем, что заставил преодолевать собственную жалость. Впрочем, г-жа де Марсант и сама не настаивала, чувствуя, что ей его не остановить.

— Я тебя покидаю, — сказал он мне, — но не удерживайте его долго, мама, ему нужно еще нанести один визит.

Я прекрасно понимал, что мое общество не доставляет г-же де Марсант ни малейшего удовольствия, но я рад был остаться, чтобы она видела, что я не разделяю с Робером развлечений, из-за которых он ушел. Мне хотелось бы найти хоть какое-нибудь оправдание Роберу, не столько из привязанности к нему, сколько из жалости к ней. Но она заговорила первая:

— Бедняжка мой, я уверена, что огорчила его. Видите ли, месье, матери ужасные эгоистки, а у него не так уж много радостей, ведь он так редко приезжает в Париж. Господи, если он еще не уехал, я его догоню и, конечно, не стану удерживать, а просто скажу, что я на него не сержусь и что он совершенно прав. Вы на меня не обидитесь, если я посмотрю на лестнице?

Мы дошли до лестницы.

— Робер, Робер. — позвала она. — Нет, уже уехал. Я опоздала.

Теперь мне так же хотелось способствовать разрыву между Робером и его подругой, как за несколько часов до того — помочь ему соединиться с ней окончательно. В первом случае Сен-Лу счел бы меня предателем, во втором его семья смотрела бы на меня как на его злого гения. А ведь я был все тот же, с разницей в несколько часов.

Мы вернулись в гостиную. Видя, что с нами нет Сен-Лу, г-жа де Вильпаризи обменялась с г-ном де Норпуа скептическим, насмешливым и не слишком сочувственным взглядом, каким смотрят на слишком ревнивую жену или слишком нежную мать (которые развлекли присутствующих проявлением чувств); этот взгляд означал: «Видно, опять разыгралась буря».

Робер повез своей возлюбленной великолепное украшение, которое, по их уговору, он не должен был ей дарить. Впрочем, так оно и вышло, потому что она не захотела принять этот подарок и даже позже ему так и не удалось ее убедить. Некоторые друзья Робера считали, что подобные доказательства бескорыстия были продиктованы расчетом, и единственной ее целью было привязать его к себе. Однако она не так уж любила деньги — просто ей хотелось тратить их не считая. Я видел, как она раздавала их направо и налево без всякого смысла людям, которых считала бедными. «Сейчас, — говорили Роберу его друзья, пытаясь своим осуждением как-то противостоять бескорыстным поступкам Рашели, — сейчас она, должно быть, прогуливается по галерее „Фоли-Бержер“[186]. Эта Рашель загадка, настоящий сфинкс». А ведь сколько корыстных женщин-содержанок из деликатности, пронизывающей их существование, пускаются на тысячу уловок, чтобы как-то ограничить щедрость своих любовников!

Робер почти ничего не знал о неверностях любовницы и беспокоился о том, что было сущими пустяками по сравнению с истинной жизнью Рашели, жизнью, которая начиналась каждый день после его ухода. Он почти ничего не знал о ее изменах. Если бы ему о них рассказали, это не поколебало бы его доверия к Рашели. По велению дивного закона природы, существующего в лоне самых сложно устроенных обществ, человек живет в неведении о предмете своей любви. С одной стороны зеркала влюбленный говорит себе: «Это ангел, никогда она не будет моей, мне остается только умереть, но ведь она меня все-таки любит; она так меня любит, что, быть может… но нет, этому не бывать никогда». И, задыхаясь от желания, изнывая от тоскливого ожидания, каких только сокровищ он не кладет к ногам этой женщины, как бросается занять денег, чтобы она не знала забот! А по другую сторону перегородки, сквозь которую посторонние разговоры проникают не больше, чем проникают сквозь стекло аквариума слова проходящей мимо него публики, люди говорят: «Вы ее не знаете? Поздравляю! Она ограбила, разорила множество любовников, на ней просто клейма ставить негде. Настоящая мошенница. И пройдоха!» И быть может, посторонние не так уж и заблуждаются в том, что касается этого последнего словца, потому что даже скептик, на самом деле не влюбленный в эту женщину, а просто любующийся ею, говорит друзьям: «Что ты, мой дорогой, она совсем не кокотка; не буду уверять, что у нее в жизни не было двух-трех капризов, но она не продажная женщина или во всяком случае стоит слишком дорого. Тут или пятьдесят тысяч франков, или ничего». А он, истративший на нее пятьдесят тысяч франков, он был с ней один раз, но она нашла себе надежного союзника — его самолюбие, и ухитрилась внушить влюбленному, что он один из тех, кому она досталась даром. Таково общество: в нем все двойственны, и всегда найдется тот, кто в человеке, чья подноготная всем известна, чья репутация бесповоротно замарана, всегда будет видеть лишь восхитительную природную диковинку, спрятанную в глубине укрывающей ее скорлупы или под защитой нежного кокона. В Париже было два порядочных человека, с которыми Сен-Лу больше не здоровался, он называл их эксплуататорами женщин и при их упоминании у него дрожал голос: обоих разорила Рашель.

— Я только об одном жалею, — тихонько сказала мне г-жа де Марсант, — зачем я ему сказала, что с его стороны это нехорошо. Такой чудный сын, несравненный, другого такого не найти, я его наконец-то увидела, и вдруг говорю, что он поступил нехорошо… да лучше бы меня избили палкой, ведь я уверена: какая бы радость его ни ждала сегодня (а у него их так мало!), мои несправедливые слова испортят ему все удовольствие. Но я не удерживаю вас, месье, ведь вы торопитесь.

Г-жа де Марсант попрощалась со мной, ее голос был полон тоски. Это чувство было искренним, оно относилось к Роберу. Но искренность тут же исчезла, и она снова стала великосветской дамой:

— Мне было так интересно, так приятно хоть немного поговорить с вами. Благодарю вас! Благодарю!

Она смиренно глядела на меня благодарным и восторженным взглядом, словно беседа со мной была одной из величайших радостей ее жизни. Этот пленительный взгляд превосходно гармонировал с черными цветами на белом платье в разводах: и то и другое было принадлежностью великосветской дамы, знающей свое ремесло.

— Но я не тороплюсь, мадам, — возразил я, — я, собственно, жду господина де Шарлюса, мы с ним уедем вместе.

Г-жа де Вильпаризи услыхала эти последние слова. Они ей, кажется, пришлись не по вкусу. Если бы это чувство не было здесь совершенно неуместно, мне бы показалось, что задета ее стыдливость. Но такая гипотеза мне даже в голову не пришла. Я был в восторге от герцогини Германтской, от Сен-Лу, от г-жи де Марсант, от г-на де Шарлюса, от г-жи де Вильпаризи, я не раздумывал, я весело болтал обо всем сразу.

— Вы собираетесь уехать с моим племянником Паламедом? — переспросила она.

Я подумал, что на г-жу де Вильпаризи произведет весьма благоприятное впечатление то, что я общаюсь с ее племянником, которого она так ценит, и радостно ответил: «Он попросил меня уехать вместе с ним. Я в восторге. В сущности, мы подружились больше, чем вы думаете, мадам, и я на все готов, чтобы сблизиться с ним еще больше». Теперь г-жа де Вильпаризи казалась уже не столько недовольной, сколько расстроенной. «Не ждите его, — с тревогой в голосе сказала она, — он беседует с господином фон Пфаффенхаймом. Он уже и не помнит, что он вам сказал. Уходите скорей, пока он вас не видит».

В иных обстоятельствах эта первая вспышка тревоги у г-жи де Вильпаризи была бы похожа на проявление целомудрия. Если судить только по ее выражению, эта настойчивость, это противодействие были, казалось, продиктованы добродетелью. Я-то вовсе не спешил присоединиться к Роберу и его любовнице. Но похоже было, что г-же де Вильпаризи не терпится меня спровадить: может быть, ей нужно было обсудить с племянником важное дело, так что я откланялся. Рядом с ней грузно сидел великолепный, как бог-олимпиец, герцог Германтский. Казалось, все его тело, налитое сознанием его огромных богатств, обладало особой неслыханной плотностью, словно эти богатства переплавились в тигле в единый человечий слиток, из которого потом был изготовлен этот господин, стоивший так дорого. Как только я сказал ему до свидания, он вежливо привстал с кресла, и я почувствовал, как инертную массу ценой в тридцать миллионов приводит в движение и заставляет встать передо мной старинное французское воспитание. Мне казалось, что я вижу статую Зевса-Олимпийца, которую, как рассказывают, Фидий отлил целиком из золота. Хорошее воспитание имело огромную власть над герцогом Германтским, по крайней мере над телом герцога Германтского, потому что его разумом оно не повелевало. Герцог Германтский смеялся своим остротам, но не переставал хмуриться, когда острили другие.

На лестнице я услыхал позади голос, который меня окликал:

— Вот как вы меня ждете, месье.

Это был г-н де Шарлюс.

— Не возражаете, если мы немного пройдемся пешком? — сухо осведомился он, когда мы оказались во дворе. — Пойдем, пока я не замечу подходящий фиакр.

— Вы хотели со мной о чем-то поговорить, месье?

— Да, в самом деле, я собирался кое-что вам сказать, но не уверен, что скажу. Я, конечно, полагаю, что для вас мои слова могли бы лечь в основу неоценимых преимуществ. Но я также предвижу, что мне, в моем возрасте, когда начинаешь ценить спокойствие, они принесли бы много беспокойства, много суеты. И вот я раздумываю, стоите ли вы всех этих хлопот, ведь я недостаточно вас знаю, чтобы принять решение. А может быть, вам не так уж страстно хочется того, что я мог бы сделать для вас, и тогда, конечно, мне не стоит предпринимать ради вас столько докучных усилий, потому что, повторяю вам со всей откровенностью, для меня это все сплошная докука.

Я возразил, что в таком случае даже мысль такую не нужно допускать. Ему, казалось, вовсе не улыбалось обрывать переговоры подобным образом.

— Ваша вежливость ничего не стоит, — раздраженно отвечал он. — Нет ничего приятнее, чем стараться ради того, кто этого достоин. Для лучших среди нас изучение искусства, интерес к антиквариату, коллекционирование, сады — это лишь заменитель, суррогат, алиби. Погруженные в нашу бочку, подобно Диогену, мы ищем человека. Мы выращиваем бегонии, подстригаем тисы за неимением лучшего, потому что бегонии и тисы даются нам в руки. Но мы предпочитаем ухаживать за человеческим растением, если уверены, что человек того стоит. В этом все и дело; вы, наверно, сами себя немного знаете. Стоите вы того или нет?

— Месье, ни за какие блага в мире не хотел бы я причинять вам хлопоты, — отвечал я, — но в то же время все, что исходит от вас, доставит мне огромное удовольствие. Я глубоко тронут вашим вниманием и тем, что вы бы желали быть мне полезны.

К моему удивлению, он бурно поблагодарил меня за эти слова. Подхватив меня под руку с той внезапной непринужденностью, что поразила меня уже в Бальбеке и не гармонировала с его суровой интонацией, он сказал:

— С неосмотрительностью, свойственной вашему возрасту, вы могли бы сказать нечто такое, что между нами разверзлась бы непреодолимая пропасть. А ваши слова, наоборот, именно таковы, что способны меня растрогать и подвигнуть на то, чтобы сделать для вас как можно больше.

Шагая со мной под руку и говоря мне эти слова, в которых звучали одновременно и презрение, и ласка, г-н де Шарлюс то пристально вглядывался в меня пронизывающим, тяжелым взглядом, поразившим меня еще в то первое утро, когда я заметил его перед бальбекским казино, и даже намного раньше, перед зарослями розового терновника, рядом с г-жой Сванн, которую я тогда считал его любовницей, в тансонвильском парке; этот блуждающий взгляд впивался в фиакры, которые то и дело проезжали мимо в этот час перемены лошадей, причем впивался с такой настойчивостью, что многие кучера останавливались, думая, что мы хотим его нанять. Но г-н де Шарлюс тут же их отсылал.

— Мне ни один не годится, — сказал мне барон, — все дело в фонарях, в квартале, куда они возвращаются. Мне бы хотелось, месье, — добавил он, — чтобы вы не поняли меня неправильно: с моей стороны речь идет о совершенно бескорыстном и великодушном предложении.

Меня еще больше, чем в Бальбеке, поразило, насколько его манера изъясняться похожа на манеру Сванна.

— Полагаю, вы достаточно умны, чтобы не вообразить, что я обратился к вам из-за нехватки знакомых, из страха перед одиночеством или со скуки. Я, сударь, не очень люблю говорить о своей семье, но полагаю, что юноша вашего возраста, принадлежащий к мелкой буржуазии (последние слова он с удовлетворением подчеркнул интонацией), должен быть знаком с историей Франции. В моем-то кругу люди ничего не читают и невежественны, как лакеи. Когда-то королевских камердинеров набирали из высшей знати, а теперь высшая знать не лучше камердинеров. Но такие, как вы, юные буржуа читают, и вы наверняка помните прекрасную страницу, которую написал о моих родных Мишле: «В этих могущественных Германтах я прозреваю величие. И что такое по сравнению с ними бедняга король, запертый в своем парижском дворце[187]?» О себе же я, сударь, не люблю распространяться, но между прочим — и об этом намекала весьма сенсационная статья в «Таймс», — австрийский император, всегда делавший мне честь своим благоволением и желающий поддерживать со мной родственные отношения, объявил в свое время в разговоре, который стал достоянием публики, что имей граф де Шамбор рядом с собой человека, понимающего изнанку европейской политики так же глубоко, как я, граф был бы сегодня королем Франции[188]. Я часто думал, сударь, что во мне, благодаря не моим скудным дарованиям, но обстоятельствам, которые вы, быть может, когда-нибудь узнаете, таятся сокровища опыта, нечто вроде тайного и бесценного досье, которое, как мне представляется, сам я не должен использовать, но оно было бы бесконечно полезно юноше, которому я в несколько месяцев передал бы то, что копил тридцать лет и чем владею, возможно, я один. Не говорю уж об интеллектуальных наслаждениях, которые ждут вас, когда вам придется узнать секреты, за обладание которыми какой-нибудь современный Мишле отдал бы годы жизни и благодаря которым многие события для него бы совершенно переосмыслились. И я имею в виду не только события, уже свершившиеся, но и цепь связанных между собой обстоятельств (это было одно из любимых выражений г-на де Шарлюса, и часто, произнося его, он складывал вместе руки, как для молитвы, но пальцы оставались прямыми, словно эта комбинация изображала обстоятельства, коих он не уточнял, и их цепь). Я раскрою вам подоплеку, о которой вы понятия не имеете, подоплеку не только прошлого, но и будущего.

Тут г-н де Шарлюс прервал сам себя и стал расспрашивать меня о Блоке, о котором говорили у г-жи де Вильпаризи, хотя барон тогда, казалось, ничего не слышал. В разговоре он умел с помощью интонации так отделять слова от их смысла, что казалось, будто он думает о другом и говорит машинально, из простой вежливости; с этой интонацией он спросил у меня, молод ли мой товарищ, хорош ли собой и тому подобное. Если бы Блок это слышал, ему было бы еще затруднительнее, чем в разговоре с г-ном де Норпуа, хотя и совсем по другой причине, выяснить, за Дрейфуса г-н де Шарлюс или против. «Нет ничего плохого в том, что вы, желая побольше узнать, водите дружбу с некоторыми инородцами», — сказал мне г-н де Шарлюс после расспросов о Блоке. Я возразил, что Блок француз. «Вот как, — отозвался г-н де Шарлюс, — а я думал, что он еврей». Когда он так явно дал понять, что одно и другое несовместимо, я предположил, что г-н де Шарлюс самый завзятый антидрейфусар из всех, кого я встречал. Но он, наоборот, отвергал предъявленное Дрейфусу обвинение в измене. Правда, вот в какой форме: «По-моему, в газетах пишут, что Дрейфус совершил преступление против своей родины, по-моему, ходят такие разговоры, правда, я на газеты внимания не обращаю, для меня их читать все равно что мыть руки, ничего интересного. Как бы то ни было, никакого преступления не было, соотечественник вашего друга совершил бы измену родине, если бы изменил Иудее, но при чем тут Франция?» Я возразил, что, случись война, евреев мобилизуют так же, как всех остальных. «По-видимому, так, и я не думаю, что это будет неблагоразумно. Но если привезут сенегальцев или мальгашей, едва ли они будут со всем пылом защищать Францию, и это вполне естественно. Вашего Дрейфуса скорей можно было бы осудить за преступление против правил гостеприимства. Но оставим это. А вы могли бы попросить вашего друга, чтобы он допустил меня на какой-нибудь прекрасный праздник в храме, мне хотелось бы увидеть обряд обрезания, послушать еврейское пение. А может быть, он мог бы снять какой-нибудь зал и устроить для меня библейское представление, что-то вроде тех сцен, сочиненных Расином по мотивам Псалмов, что разыгрывали ученицы Сен-Сира, чтобы развлечь Людовика XIV[189]. Вы могли бы, наверно, договориться даже, чтобы они разыграли смешные сценки. Например, борьбу между вашим другом и его отцом, и чтобы он его ранил, как Давид Голиафа. Получился бы превосходный фарс. И уж заодно он мог бы потрепать свою мамашу или, как говорила моя старушка-няня, маточку. Это было бы превосходно и пришлось бы нам по вкусу, дружок, ведь мы любим экзотические зрелища, а отлупить это утонченное европейское создание означало бы проучить старую каргу по заслугам». Произнося эту кошмарную и полубезумную тираду, г-н де Шарлюс до боли сжал мне руку. Я помнил, как часто родные г-на де Шарлюса упоминали об удивительной доброте, с которой он относился к своей старенькой няне, чье мольеровское просторечие он только что привел, и мне подумалось, до чего же по-разному уживаются в человеке доброта и злоба, как мало мы еще об этом знаем и как любопытно было бы изучить их взаимодействие в одном и том же сердце.

Я объяснил ему, что, как бы то ни было, г-жа Блок уже умерла, а что до г-на Блока, я не уверен, что ему придется по вкусу игра, в которой ему запросто могут выбить оба глаза. Г-н де Шарлюс явно рассердился. «До чего не вовремя умерла эта женщина! — сказал он. — Что до глаз, то ведь слепа именно Синагога: она не видит истин Евангелия. Во всяком случае, вы только подумайте, сейчас, когда все эти несчастные евреи дрожат от страха перед тупой яростью христиан, какая честь для них, чтобы такой человек, как я, снизошел до того, чтобы забавляться их играми». В этот миг я заметил г-на Блока-отца, который шел, видимо, встречать сына. Нас он не видел, но я предложил г-ну де Шарлюсу представить его. Как я и предполагал, мой собеседник пришел в ярость: «Меня — представить ему! Воистину у вас нет никакого понятия об иерархии ценностей! Со мной так просто не знакомятся. В данном случае вышло бы двойное неприличие по причине юных лет представляющего лица и недостойности представляемого. Пожалуй, если бы мне сыграли то азиатское представление, о котором я вам говорил, я, в крайнем случае, мог бы сказать этому кошмарному человечку что-нибудь благосклонное. Но только при условии, что он даст сыну как следует себя выпороть. Тогда я даже мог бы выразить ему свое удовлетворение». Впрочем, г-н Блок не обращал на нас никакого внимания. Он как раз раскланивался с г-жой де Сазра, чему она явно была очень рада. Я поразился, ведь когда-то в Комбре она возмущалась, что мои родители принимают у себя юного Блока — настолько она была антисемиткой. Но дело Дрейфуса, как сквозняк, подхватило г-на Блока и дотащило до г-жи Сазра. Отец моего друга нашел ее очаровательной, причем антисемитизм этой дамы чрезвычайно ему польстил: он решил, что это доказывает искренность ее убеждений и веры в невиновность Дрейфуса, а также придает особую ценность приглашению, которое он от нее получил. Он даже не обиделся, когда она, не подумав, сказала при нем: «Господин Дрюмон имеет наглость валить ревизионистов[190] в одну кучу с протестантами и евреями. Какое прелестное сближение!» — «Бернар, — гордо сказал он, вернувшись домой, г-ну Ниссиму Бернару, — ты знаешь, у нее все-таки есть этот предрассудок!» Но г-н Ниссим Бернар ничего не ответил и только возвел к небу ангельский взор. Печалясь о судьбе евреев, помня о друзьях-христианах, год от года все больше жеманясь и позируя, он, по причинам, о коих будет сказано позже, был теперь похож на томный призрак с картин прерафаэлитов, обросший почему-то неряшливыми волосками, точь-в-точь опал с разводами.

— Во всем этом деле Дрейфуса, — продолжал барон, по-прежнему держа меня под руку, — есть только одно неудобство: оно разрушает общество… не скажу «хорошее общество», наше общество давным-давно утратило право на этот лестный эпитет, разрушает его притоком дам и господ свинского чина и звания, попросту говоря, незнакомцев, которых я встречаю даже в гостях у моих родственниц, поскольку эти люди входят в Лигу французского отечества, антиеврейскую и я уж не знаю какую еще, как будто политические убеждения дают право на положение в обществе.

Такое легкомыслие роднило г-на де Шарлюса скорее с герцогиней Германтской. Я указал ему на это сходство. Он как будто считал, что мы с ней незнакомы, и я напомнил ему вечер в Опере, где он вроде бы от меня прятался. Г-н де Шарлюс энергично принялся уверять меня, что в самом деле меня не видел, и я бы в конце концов ему поверил, если бы одно пустячное происшествие не навело меня на мысль, что из-за своей гордыни он просто не хотел, чтобы его видели рядом со мной.

— Вернемся к вам, — сказал г-н де Шарлюс, — и к моим планам относительно вас. Между сотнями мужчин, месье, существует своего рода франкмасонство, о котором я не вправе вам рассказать, но в его рядах насчитывается сейчас четыре европейских монарха. Окружение одного из них хочет избавить его от этой химеры[191]. Это все очень серьезно и может привести к войне. Да, месье, именно к войне. Вы знаете историю человека, который верил, что держит у себя в бутылке китайскую принцессу. Это было безумие. Его излечили. Но как только он избавился от безумия, он стал дураком[192]. Бывают болезни, которые не следует пытаться исцелить, потому что они защищают нас от других, более тяжких. У одного из моих кузенов был больной желудок, он не переваривал никакой пищи. Его безуспешно лечили наиболее знающие специалисты в области желудочных болезней. Я отвел его к одному врачу, весьма любопытному типу, о котором, замечу в скобках, многое можно рассказать. Он сразу догадался, что болезнь носит нервный характер, убедил в этом больного и велел ему без опаски есть то, что он хочет, заверив, что все это отлично усвоится. Но у моего кузена был, кроме того, нефрит. Желудок прекрасно переваривал пищу, но почки не справлялись с удалением переваренного, и мой кузен, вместо того чтобы жить до старости с мнимой болезнью желудка, из-за которой был вынужден сидеть на диете, умер в сорок лет, имея здоровый желудок, но лишившись почки. Если в начале жизни вы получите значительное преимущество, кто знает, быть может, вы преуспеете, как мог бы преуспеть выдающийся человек прошлого, если бы какой-нибудь благодетельный гений открыл ему, единственному, законы пара и электричества, неведомые остальным людям. Не будьте глупы, не отказывайтесь из скромности. Поймите: если я оказываю вам большую услугу, я жду от вас не меньшей в ответ. Светские люди давно перестали меня интересовать, у меня осталась одна страсть, я стремлюсь искупить ошибки моей жизни тем, что предоставлю все, что я знаю, в распоряжение юной, неискушенной души, способной пылать страстью к добродетели. Я испытал много горя, месье, быть может, когда-нибудь я вам об этом еще расскажу; я потерял жену, самое прекрасное, благородное, восхитительное создание, какое только можно вообразить. У меня есть молодые родственники, но они не то чтобы недостойны, а попросту неспособны воспринять моральное наследие, о котором я вам толкую. Кто знает, быть может, вы — тот, в чьи руки оно должно попасть, тот, чью жизнь я смогу направить и возвысить? Моя жизнь тоже выиграет от этого. Быть может, приобщая вас к тайнам высшей дипломатии, я и сам верну себе вкус к этим вещам и займусь интересными делами, а вы станете трудиться наравне со мной. Но прежде чем это станет ясно, нужно, чтобы я вас видел часто, очень часто, каждый день.

Я уже было хотел воспользоваться столь неожиданными и благоприятными обстоятельствами, чтобы спросить у г-на де Шарлюса, нельзя ли через его посредство встретиться с его свояченицей, но в этот миг рука моя дернулась, словно от электрического разряда. Это г-н де Шарлюс резко высвободил свою собственную руку из-под моей. Пока он говорил, взгляд его беспрестанно блуждал вокруг, но заметил он всего-навсего г-на д’Аржанкура, выходившего из-за угла. Видя нас, г-н д’Аржанкур как будто смутился, бросил на меня опасливый взгляд, будто на существо другой породы, — так герцогиня Германтская смотрела на Блока, — и постарался пройти мимо, не подавая виду, что нас заметил. Но г-ну де Шарлюсу как будто хотелось ему показать, что он совсем не стремится остаться незамеченным: он его окликнул и сказал что-то совершенно незначительное. И, опасаясь, вероятно, что г-н д’Аржанкур меня не узнаёт, барон сказал ему, что я в большой дружбе с г-жой де Вильпаризи, с герцогиней Германтской, с Робером Сен-Лу; что сам он, Шарлюс, старинный друг моей бабушки и счастлив перенести на ее внука частицу симпатии, которую питает к бабке. Тем не менее я заметил, что г-н д’Аржанкур, которому меня, как-никак, кратко представили у г-жи де Вильпаризи, а теперь г-н де Шарлюс добавил к этому подробности о моей семье, обошелся со мной гораздо холоднее, чем час назад; и долгое время после этого он при каждой встрече обдавал меня холодом. Он поглядывал на меня с любопытством, но без малейшей симпатии и, прощаясь с нами, протянул мне руку как-то не сразу, нехотя, а потом сразу же ее отдернул.

— Жаль, что мы его встретили, — сказал г-н де Шарлюс. — У этого Аржанкура отменное происхождение, но дурные манеры, дипломат он более чем посредственный, муж отвратительный, бегает за женщинами, и такой плут, что ему самое место в комедии; это один из тех, кто не способен понять великий замысел, зато вполне способен его разрушить. Надеюсь, что таким великим замыслом окажется наша дружба, если ей суждено завязаться, и надеюсь также, что вы окажете мне честь беречь ее так же, как я, от пинков одного из этих ослов, которые от безделья, из бестактности, со злобы готовы раздавить все, чему суждена была долговечность. К сожалению, таковы по большей части светские люди.

— Герцогиня Германтская, по-моему, очень умна. Мы с ней недавно говорили о возможной войне. Кажется, она прекрасно осведомлена в этом вопросе.

— Ни в чем она не осведомлена, — сухо возразил г-н де Шарлюс. — Женщины, как, впрочем, и многие мужчины, ничего не понимают в вещах, о которых я хотел с вами поговорить. Моя невестка — прелестная женщина, воображающая, что живет во времена романов Бальзака, когда женщины влияли на политику. Общение с ней может сейчас воздействовать на вас лишь самым прискорбным образом, как, впрочем, любое светское общение. Как раз об этом я хотел вам сказать первым делом, когда нас перебил этот дурак. Первая жертва, которую вы должны мне принести — а я потребую от вас не меньше, чем буду дарить, — первая жертва состоит в том, чтобы вы больше не бывали в обществе. Я исстрадался, глядя на вас в этом смехотворном собрании. Вы скажете, что я и сам там оказался, но для меня это не светский визит, а семейный. Позже, когда вы преуспеете в жизни, это станет для вас безопасно, если только вы сами пожелаете ненадолго снизойти до светского общества. И тогда мне не нужно вам объяснять, насколько я окажусь вам полезен. «Сезам» особняка Германтов и всех прочих, которые стоят того, чтобы настежь распахнуть перед вами двери, находится в моих руках. Судить, куда и когда вам следует идти, буду я.

Мне захотелось воспользоваться тем, что г-н де Шарлюс заговорил о приеме у г-жи де Вильпаризи, чтобы узнать о ней побольше, но вопрос у меня на устах сам собой преобразился и я спросил, что собой представляет семейство Вильпаризи.

— Как вам сказать, — отвечал г-н де Шарлюс голосом, словно запутавшимся в дебрях слов. — С тем же успехом вы могли бы спросить, что собой представляет «пустое место». Моей тетке, которая в состоянии себе позволить все что угодно, пришла фантазия выйти замуж во второй раз за некоего господина Тирьона и обратить в ничто одно из самых громких имен во Франции. Этот Тирьон решил, что может беспрепятственно, как в каком-нибудь романе, назваться именем, принадлежавшим угаснувшему аристократическому роду. Возможно, он подумывал о графах Латур д’Овернь, графах Тулузских и Монморанси, история об этом умалчивает. Так или иначе, он сделал другой выбор и стал господином де Вильпаризи. Поскольку с 1702 года семейство Вильпаризи сошло на нет, я полагаю, что этот господин просто родился в Вильпаризи, небольшом городке под Парижем[193], что он владел там адвокатской конторой или парикмахерской. Но тетка об этом и слышать не хотела — впрочем, в ее возрасте уже мало что слышишь. Она объявила, что в семействе имеется титул маркиза, всем нам разослала письма — ей, уж не знаю почему, хотелось, чтобы все выглядело как полагается. По-моему, если принимаешь имя, на которое не имеешь права, лучше уж об этом помалкивать, как наша милая приятельница, так называемая графиня де M***, которая, несмотря на советы госпожи Ротшильд[194], отказалась увеличить лепту святого Петра ради титула, которому это все равно не прибавило бы подлинности[195]. Забавно, что с этой минуты моя тетка принялась покупать все картины, имеющие отношение к настоящим Вильпаризи, с которыми покойный Тирьон не состоял ни в малейшем родстве. Теткин замок превратился в склад добытых портретов, то более, то менее подлинных, и под их непрестанно растущей лавиной всякие там Германты и Конде — между прочим, не такие уж мелкие людишки — должны были попросту обратиться в ничто. Торговцы картинами что ни год поставляли ей все новые и новые портреты. В столовой загородного дома у нее висит даже портрет Сен-Симона, под тем предлогом, что его племянница первым браком была замужем за господином де Вильпаризи, — хотя автор «Мемуаров» может заинтересовать посетителей не только тем, что был прадедом господина Тирьона.

Но окончательно госпожа де Вильпаризи, а на самом деле госпожа Тирьон, пала в моих глазах, когда я увидел смешанное общество у нее в салоне. Мне представлялось несправедливым, чтобы женщина, чьи титул и имя столь недавнего происхождения, слыла важной персоной у современников, а впоследствии и у потомства благодаря дружеским отношениям с королевской семьей. Госпожа де Вильпаризи вновь стала особой, которой представлялась мне в детстве, особой, в которой не было ничего аристократического, ничего общего с ее великосветской родней. Впоследствии она всегда была с нами очень любезна. Время от времени я ее навещал, а она иногда посылала мне какую-нибудь памятную вещицу. Но мне никогда не казалось, что она принадлежит к Сен-Жерменскому предместью, и, если бы мне понадобилось что-нибудь о нем разузнать, к ней бы я обратился за сведениями в последнюю очередь. Теперь, — продолжал г-н де Шарлюс, — вы только повредите своему положению, поглупеете и испортите себе характер, если и дальше будете бывать в свете. И потом, нужно обращать особое внимание на то, с кем вы дружите. Заводите любовниц, если ваша семья не возражает, это меня не касается, я даже это приветствую, юный хитрец, ведь вам, юный хитрец, скоро уже придет время бриться, — заметил г-н де Шарлюс, потрепав меня по подбородку. — Но выбор друзей-мужчин — дело крайне важное. Из десяти молодых людей восемь — жалкий сброд, мелкие негодяи, способные нанести вам такой вред, от которого вы никогда не оправитесь. А вот мой племянник Сен-Лу на худой конец вполне годится вам в товарищи. С точки зрения вашего будущего он ничем не сумеет вам помочь, но с этим я и сам справлюсь. А чтобы ходить с вами повсюду, когда вы устанете от моего общества, он, на мой взгляд, годится. Он хотя бы настоящий мужчина, а не один из этих женоподобных неженок, смахивающих на «тапеток», которые так и кишат повсюду и, того и гляди, завтра же потащат на эшафот новую жертву. (Я не знал, что значит «тапетки». Тот, кто это знает, удивился бы не меньше, чем я. Светские люди охотно употребляют вульгаризмы, а те, кого можно кое в чем упрекнуть, охотно демонстрируют, что ничуть не боятся об этом говорить. С их точки зрения, это доказывает их невинность. Но они не чувствуют, как далеко можно зайти и в какой момент шутка становится слишком одиозной, слишком непристойной и доказывает уже не простодушие, а испорченность говорящего.) Он не такой, как другие, он очень милый, очень серьезный юноша.

Я невольно улыбнулся, слыша этот эпитет «серьезный», которому интонация г-на де Шарлюса придавала смысл «добродетельный», «добропорядочный»: так о скромной работнице говорят, что она «серьезная». В этот миг мимо, вихляясь во все стороны, проезжал фиакр; молодой, полупьяный на вид кучер правил, устроившись не на своем сиденье, а в глубине экипажа, на подушках. Г-н де Шарлюс проворно его остановил.

— В какую сторону вам надо?

— В ту же, что вам (это меня удивило, потому что г-н де Шарлюс до этого уже отказался от нескольких фиакров с фонарями того же цвета).

— Но я уже не могу пересесть на свое сиденье. Ничего, если я останусь в экипаже?

— Хорошо, только опустите верх. Словом, подумайте о моем предложении, — сказал мне на прощанье г-н де Шарлюс, — даю вам несколько дней на размышление, напишите мне. Повторяю, нужно, чтобы я виделся с вами каждый день и получил от вас надежные доказательства верности и скромности, которые, впрочем, как я вижу, вы способны мне дать. Но в жизни я не раз убеждался, что внешность обманчива, и не желаю больше ей доверяться. Черт побери, да это все равно, как если бы я захотел, прежде чем расстаться с сокровищем, знать, в чьи руки его передаю. Словом, запомните хорошо, что я вам предлагаю; вы как Геракл на перепутье двух дорог[196], только мускулатура у вас, к сожалению, куда слабее, чем у него. Смотрите, как бы вам не жалеть потом всю оставшуюся жизнь, что не выбрали ту дорогу, что ведет к добродетели. Как, — обратился он к кучеру, — вы еще не опустили верх? Я сам опущу. Впрочем, имея в виду ваше состояние, лучше и править буду я. — И он вскочил рядом с кучером на сиденье фиакра, и лошади тут же рванулись с места крупной рысью.

А я вернулся домой и словно опять услышал недавний разговор между Блоком и г-ном де Норпуа, только гораздо короче, ожесточеннее и нелепей: теперь это был спор между нашим дворецким, который был за Дрейфуса, и дворецким Германтов, который был против. И в самом деле, правда и неправда, которыми обменивались наверху интеллектуалы Лиги французского отечества и Лиги прав человека[197], распространялись вглубь, в самую гущу народа. Г-н Ренак манипулировал чувствами людей, никогда его не видевших[198], а для него самого дело Дрейфуса было только умственным упражнением, неопровержимой теоремой; эту теорему он доказал поразительными, небывалыми достижениями разумной политики (которые, по мнению некоторых, обернулись против Франции). За два года министерство Бийо он заменил министерством Клемансо[199], коренным образом изменил общественное мнение, вызволил из тюрьмы Пикара и устроил его, неблагодарного, в военное министерство. Возможно, этим рационалистом, мастером манипулировать толпой, в свою очередь манипулировала чреда его предков. Если уж наиболее достоверные философские системы рождаются в конечном счете под влиянием чувства, тогда почему чувство не могло исподтишка, без ведома реалистичного политика руководить его сознанием в таком простом деле, как дело Дрейфуса? Блок полагал, что сторону Дрейфуса он принял в силу логики, хотя знал, что носом, кожей и волосами обязан своему племени. Конечно, разум свободнее, и все же он повинуется некоторым законам, которые не сам он себе навязал. Что до дворецкого Германтов и нашего, это был особый случай. Волны двух течений, за Дрейфуса и против, разделившие Францию сверху донизу, почти не поднимали шума, но изредка расходившееся от них эхо было искренним. Слыша, как кто-нибудь посреди разговора, намеренно уклоняющегося от дела Дрейфуса, исподволь предсказывает перемену политического курса, как правило вымышленную, но явно желанную, можно было по предмету его предсказаний догадаться, чего он хочет. Например, по некоторым поводам схлестывались робкое бескорыстное служение и священное негодование. Два дворецких, которых я услышал, придя домой, были исключением из правила. Наш обиняками давал понять, что Дрейфус виновен, а служивший у Германтов — что невиновен. Не то чтобы им хотелось скрыть свои убеждения, скорее они поддались злости и ожесточению спора. Наш дворецкий, не убежденный в пересмотре дела, хотел заранее, на случай провала, лишить дворецкого Германтов радости верить, что правое дело проиграно. А тот полагал, что в случае, если в пересмотре будет отказано, нашему будет обиднее знать, что на Чертовом острове томится невинный человек. На обоих смотрел швейцар. Мне показалось, что это не он сеет раздоры среди прислуги Германтов.

Я поднялся наверх к бабушке и увидел, что ей стало хуже. С некоторого времени она, не очень понимая, что с ней такое, жаловалась на здоровье. В болезни мы замечаем, что живем не одни, что мы прикованы к существу из другого мира, с которым нас разделяют бездны, оно с нами не знакомо и ему ничего нельзя объяснить: это наше тело. Какого бы разбойника мы ни повстречали на дороге, нам, быть может, удастся тронуть его если не нашим несчастьем, то хотя бы его собственной выгодой. Но просить пощады у собственного тела — это все равно что разглагольствовать перед спрутом, для которого наши слова имеют не больше смысла, чем шум воды, и будь мы осуждены жить вместе с ним, это было бы для нас ужасно. От внимания бабушки, вечно устремленного на нас, часто ускользали ее собственные недуги. Когда ей было слишком худо, она безуспешно пыталась понять их природу, чтобы как-то исцелиться. Но болезненные явления, разыгрывавшиеся на театре бабушкиного тела, оставались темны и неуловимы для ее понимания, зато они были ясны и понятны существам, принадлежащим к тому же миру, что эти явления, тем, к которым в конце концов обратился человеческий разум, чтобы понять, что ему говорит его тело; так, слыша ответы иностранца, мы бросаемся на поиски его соотечественника, который мог бы служить переводчиком. Такие существа могут беседовать с нашим телом, могут сказать, велика ли его ярость или скоро утихнет. К бабушке позвали Котара, который, к нашему негодованию, как только мы ему сказали, что бабушка больна, в тот же миг осведомился с тонкой улыбкой: «Больна? А это у нее часом не дипломатическая болезнь?», а потом, чтобы умерить раздражение больной, назначил ей молочную диету. Но неизменные молочные супы не помогли, потому что бабушка клала в них много соли: в то время Видаль[200] еще не сделал своих открытий, и о вреде соли мы не знали. Медицина — компендиум последовательных и противоречивых заблуждений разных врачей, и очень может быть, что, призывая лучших из них, мы вымаливаем у них истину, которая через несколько лет будет признана ошибочной. Так что верить в медицину было бы полным безумием, не будь еще бóльшим безумием в нее не верить, потому что среди этого нагромождения ошибок изредка попадаются истинные знания. Котар велел, чтобы у нее измеряли температуру. Достали термометр. В его стеклянном нутре почти не видно было ртути. В самом низу насилу удавалось разглядеть серебристую саламандру. Она казалась мертвой. Стеклянную трубочку вставили бабушке в рот. Долго держать ее там не пришлось; крошечная колдунья мгновенно явила нам знамение. Мы обнаружили, что она неподвижно застыла на середине своей башни и больше не шевелилась, указывая нам точные цифры, о которых мы ее спрашивали: 38,3°, и как бы ни тщилась бабушкина душа разобраться в себе самой, никакие размышления не помогли бы ей это узнать. Тут мы впервые забеспокоились. Мы с силой встряхнули термометр, чтобы сбить роковые цифры, как будто этим могли снизить саму температуру. Увы! Было совершенно ясно, что бездумная маленькая сивилла дала свой ответ неспроста, потому что на другой день, как только термометр скользнул между бабушкиных губ, тут же почти сразу, словно в один прыжок, крошечная пророчица, красуясь умением уверенно и интуитивно обнаружить невидимый для нас факт, замерла в неумолимой неподвижности точно на том же делении, вновь указывая своим сверкающим прутиком на 38,3°. Ничего другого она не говорила, и напрасны были все наши желания, усилия воли, мольбы — она была к ним глуха и словно изрекала свое последнее грозное предупреждение. Тогда, пытаясь вытянуть из нее другой ответ, мы обратились еще к одному существу из этого же мира, но более могучему, не только исследующему тело, но и умеющему им командовать, — к жаропонижающему вроде аспирина, тогда еще не применявшегося[201]. Мы сбили ртуть только до 37,5°, надеясь, что она больше не поползет вверх. Мы дали бабушке жаропонижающее и вновь измерили температуру. Как неумолимый страж, которому предъявили приказ высшего начальства, руководящего охраной, проверяет подлинность приказа и отвечает: «Все правильно, возражений нет, раз велено, проходите», так и бдительная привратница на сей раз не тронулась с места. Однако она словно говорила угрюмо: «Какая вам от этого польза? Раз уж вы знакомы с хинином, он прикажет мне стоять на месте, раз, два раза, двадцать раз. А потом устанет, я же его знаю. Это же не навсегда. И тогда вы окажетесь на прежнем месте». Тогда бабушка почувствовала, что в ней завелось существо, знающее человеческое тело лучше, чем она сама, существо, жившее на свете еще во времена давно исчезнувших племен, первый жилец, возникший куда раньше, чем был создан мыслящий человек; она чувствовала, как этот тысячелетний союзник довольно бесцеремонно ощупывал ей голову, сердце, локоть; он изучал местность, готовил все для доисторической битвы, а потом она началась. И Пифон вмиг был повержен, лихорадку победил могучий химический элемент; теперь бабушке хотелось, чтобы ее благодарность пробилась сквозь все миры и, воспарив над всеми животными, всеми растениями, долетела до победителя. Ее волновала эта краткая встреча сквозь множество столетий со страной, существовавшей, когда еще не было даже растений. А термометр унялся, будто Парка, мгновенно усмиренная более древним богом, и его серебристое веретено замерло на месте. Увы, другие низшие существа, обученные человеком охоте на дичь, живущую внутри него, которую сам он преследовать не умеет, немилосердно сообщали нам каждый день о том, что у нее обнаружились следы альбумина, не очень много, но этот показатель так упорно держался на одном месте, будто зависел от каких-то внутренних причин, для нас неведомых. В свое время Берготт поколебал мою беспристрастность: он тогда в разговоре о докторе дю Бульбоне убедил меня, что этот врач способен подобрать способы лечения, быть может, причудливые на вид, но не докучающие мне и подходящие моему складу ума. Но как только в нас запала какая-нибудь мысль, она начинает видоизменяться, побеждает наше первоначальное сопротивление и питается богатыми интеллектуальными запасами, которые мы бессознательно для нее заготовили. Теперь, как бывает всякий раз, когда, рассказав о незнакомом человеке, нас заранее убедили в его таланте или даже гениальности, в глубине души я питал к доктору дю Бульбону такое безграничное доверие, с каким мы относимся к проницательным людям, умеющим глубже других вникнуть в истину. Конечно, я знал, что он специалист скорее по нервным болезням: перед смертью сам Шарко предсказал ему ведущее место в неврологии и психиатрии[202]. «Ну, не знаю, очень может быть», — изрекла Франсуаза, когда при ней зашла речь об этих врачах. Она впервые слышала имена Шарко и дю Бульбона, но это ничуть не мешало ей говорить «может быть». Ее «может быть», ее «почему бы и нет?», ее «ну, не знаю» раздражали нас. Хотелось ей ответить: «Да откуда вам знать, вы же понятия не имеете, о чем речь, и разве вы вправе утверждать, может это быть или не может, если ничего об этом не знаете? И уж во всяком случае теперь вам не следует уверять, будто вы понятия не имеете, что именно Шарко сказал о дю Бульбоне и так далее, ведь мы вам это сообщили, и теперь вы это знаете, так что ваши „может быть“ и „почему бы и нет?“ неуместны, потому что это бесспорно так и есть».

Лучше всего дю Бульбон разбирался в душевных и нервных расстройствах, но я знал, что он и вообще выдающийся врач, одаренный живым и изобретательным умом, и умолял маму пригласить его к бабушке; наконец, надежда, что он, может быть, просто поглядит на болезнь и тут же ее вылечит, возобладала над нашим страхом напугать бабушку, если мы вызовем к ней консультанта. Убедило маму то, что бабушка под влиянием Котара больше не выходила из дому и даже не вставала с постели. Напрасно она отвечала нам письмом мадам де Севинье о мадам де Лафайетт: «Говорили, будто она не в своем уме, поскольку не хочет выходить из дому[203]. Этим людям, высказывавшим столь поспешные суждения, я отвечала: „Мадам де Лафайетт в своем уме“ и на этом стояла. Надобно ей было умереть, чтобы все согласились, что у нее есть свои причины на то, чтобы не выходить из дому». Когда позвали дю Бульбона, он опроверг не мадам де Севинье, которую ему и цитировать не стали, а мою бабушку. Он не стал прослушивать ее стетоскопом, а окинул проникновенным взглядом, не то воображая, будто видит больную насквозь, не то желая внушить это ей, якобы искренне, а на самом деле, по-видимому, машинально, не то думая о другом и стараясь, чтобы она этого не заметила, не то подчиняя ее себе, — и заговорил о Берготте.

— Да, мадам, согласен, это изумительно; как же вы правы, восхищаясь им! А какую его книгу вы любите больше? Ах, в самом деле! Господи, это, пожалуй, и впрямь его лучший роман. Во всяком случае, удачнее всего выстроенный: какая там очаровательная Клер! А кто вам там ближе из мужских персонажей?

Сперва я решил, что он втягивает бабушку в разговор о литературе, потому что медицина ему надоела, а может быть, еще и желая блеснуть широтой кругозора, или даже с терапевтической целью, чтобы завоевать доверие больной, показать ей, что не обеспокоен ее состоянием, отвлечь ее от недомогания. Но потом я понял, что, будучи прежде всего выдающимся психиатром и исследователем мозговых явлений, он своими вопросами хотел установить, нет ли у бабушки расстройства памяти. Не сводя с нее сумрачного пристального взгляда, он как будто нехотя задал больной несколько вопросов о ее жизни. Затем, внезапно, словно завидев истину и решившись во что бы то ни стало до нее добраться, он махнул рукой, словно отряхивался от волны последних одолевавших его сомнений, от всех возражений, которые мог бы от нас услышать, словно отстранял от себя все это; взгляд его прояснился, наконец он будто с облегчением обрел почву под ногами и мягко, проникновенно произнес, упирая на каждое слово и особой интонацией искусно подчеркивая его смысл (впрочем, голос его во время всего посещения оставался таким же ласковым, как всегда, а насмешливый взгляд из-под кустистых бровей излучал доброту):

— Раньше или позже вам станет лучше, мадам, все зависит от вас, может быть, это произойдет уже сегодня, как только вы поймете, что ничем не больны, и вернетесь к обычному образу жизни. Вы говорили, что не едите, не выходите из дому?

— Месье, но ведь меня слегка лихорадит.

Он прикоснулся к ее руке:

— Сейчас, во всяком случае, лихорадки нет. И потом, это не оправдание. Знаете ли вы, что мы назначаем свежий воздух и усиленное питание туберкулезным больным с температурой до тридцати девяти градусов?

— Но у меня еще и альбумин.

— А это вообще не ваше дело. Я бы сказал, что у вас умственный альбумин. У нас у всех когда-нибудь обнаруживали следы альбумина, когда нам нездоровилось, а наш врач спешил закрепить это состояние, сообщив нам о нем. На одно заболевание, которое врачи излечивают лекарствами (или, по крайней мере, уверяют, что иногда им это удается), приходится десять других, которые те же врачи вызывают у здоровых людей, внушая им мысль, что они больны: это патогенный фактор, в тысячу раз более опасный, чем все микробы. Такое внушение повлияет на кого угодно, и с особой силой оно воздействует на нервные натуры. Скажите им, что закрытое окно у них за спиной открыто, и они начнут чихать; убедите их, что к их супу подмешали жженую магнезию, и у них начнутся колики, намекните, что их кофе сварен крепче обычного, и они не сомкнут глаз ночью. Поверьте, мадам, мне было достаточно заглянуть вам в глаза, услышать, как вы изъясняетесь, да что я говорю, просто посмотреть на вашу уважаемую дочь и вашего внука, которые так на вас похожи, чтобы понять, с кем я имею дело!

— Пожалуй, бабушке можно, раз уж доктор разрешил, спокойно посидеть на Елисейских Полях, на скамейке неподалеку от той лавровой рощицы, где ты когда-то играл, — сказала мне мама, косвенно обращаясь за советом к дю Бульбону, отчего ее голос звучал как-то робко и почтительно: если бы она обращалась только ко мне, она бы говорила совсем по-другому.

Доктор обернулся к бабушке и, поскольку в изящной словесности он разбирался не хуже, чем в науках, изрек: «Сходите на Елисейские Поля, мадам, к той лавровой рощице, что любит ваш внук. Лавр благотворен для вас. Он очищает. Когда Аполлон поверг змея Пифона, он явился в Дельфы с лавровой ветвью в руке. Этим он хотел обезопасить себя от смертельно опасных микробов ядовитого чудовища. Как видите, лавр — древнейшее, почтеннейшее и, поскольку это качество имеет терапевтические свойства и полезно в качестве профилактики, добавлю: прекраснейшее из антисептических средств». Поскольку бóльшую часть своих познаний врачи усваивают от тех, кого лечат, им нетрудно уверовать, что эти познания распространяются на всех больных, и они рады поразить очередного пациента каким-нибудь замечанием, которое почерпнули от тех, кого лечили до этого. Подобно тому как парижанин, беседуя с крестьянином, надеется его удивить, вставляя в речь словцо на местном диалекте, точно так доктор дю Бульбон сказал бабушке: «Вероятно, ветреная погода усыпляет вас лучше любого снотворного». — «Напротив, месье, при ветре я вообще не могу спать». Но врачи обидчивы. «Ооо!» — пробормотал дю Бульбон, нахмурив брови, будто ему наступили на ногу или будто бабушкина бессонница во время ночных гроз была для него личным оскорблением. Все же он был не до такой степени самолюбив и, будучи «высоким умом», считал своим долгом не слишком доверять медицине, поэтому скоро он вновь обрел философскую невозмутимость.

Мама, страстно мечтая, чтобы друг Берготта ее обнадежил, добавила, в подтверждение его слов, что бабушкина кузина, страдавшая нервным заболеванием, семь лет провела взаперти в своей спальне в Комбре, вставая с кровати лишь раз или два в неделю.

— Видите, мадам, я этого не знал, но для меня это очевидно.

— Но я совершенно не такая, как она, месье, напротив; мой врач насилу может удержать меня в постели, — возразила бабушка: не то теории доктора ее несколько раздражали, не то она хотела высказать ему все возражения, приходившие ей на ум, в надежде, что он их опровергнет и после его ухода у нее не останется ни капли сомнения в благоприятном диагнозе, который он поставил.

— Ну разумеется, мадам, уж простите, но душевное расстройство у каждого свое; если вы страдаете одним, то другого у вас не будет. Вчера я был в санатории для неврастеников. В саду стоял на скамье какой-то человек, неподвижный, как факир, наклонив шею так, что это было ему, должно быть, весьма неудобно. Я спросил у него, что это он делает, и он ответил, не шевельнувшись и не повернув головы: «Доктор, я крайне склонен к ревматизму и простуде; только что я слишком долго прогуливался, по недомыслию перегрелся, а шея моя была плотно прижата к воротнику фланелевой фуфайки. Если сейчас воротник оттопырится, пока я не остыл, я уверен, что у меня начнутся боли в шее, а может, и бронхит вдобавок». И в самом деле у него бы все это началось. «Вы тяжелый неврастеник, и ничего больше», — сказал я ему. И знаете, что он мне возразил, чтобы доказать, что он не неврастеник? Что у всех больных в заведении мания то и дело взвешиваться, так что на весы даже пришлось повесить замок, чтобы они не проводили за этим занятием целые дни, и только его приходится силой загонять на весы, потому что эта процедура внушает ему отвращение. Он был в восторге, что не разделяет манию остальных пациентов, и ему в голову не приходило, что у него своя собственная мания, предохраняющая его от других. Не обижайтесь на мое сравнение, мадам: этот человек, не смевший повернуть шею из страха простудиться, — лучший из современных поэтов. Этот бедный маньяк — умнейший из всех, кого я знаю. Смиритесь с тем, что у вас неврастения. Вы принадлежите к великолепной и достойной жалости категории людей, представляющих собой соль земли. Всем, что ни есть великого, мы обязаны нервным людям. Именно они, а не другие, основывали религии и создавали шедевры. Мир никогда не поймет, как много они ему подарили, а главное, сколько выстрадали ради этого. Мы наслаждаемся изысканной музыкой, прекрасными картинами, тысячей изящных вещей, но не знаем, чего стоили они тем, кто создал всю эту красоту, скольких бессонниц, слез, приступов конвульсивного смеха, крапивницы, астмы, эпилепсии, страха смерти, который хуже всего остального и который, кажется, знаком вам тоже, мадам, — добавил он, улыбаясь, — потому что, признайтесь, когда я пришел, вы были не слишком спокойны. Вы полагали, что больны, быть может, опасно больны. Одному Богу ведомо, симптомы какой воображаемой болезни вы у себя распознали. И вы не обманывались, у вас были эти симптомы. Невроз — гениальный пересмешник. Нет заболевания, которое бы он с успехом не передразнивал. Он копирует, да так, что не отличить, метеоризм желудочных больных, тошноту беременных, аритмию сердечников, лихорадку туберкулезников. Он даже врача способен обмануть, а уж больного тем более. Только не думайте, что я смеюсь над вашим недомоганием, я не взялся бы его лечить, если бы не умел его распознать. И знаете что, полное доверие должно быть взаимным. Я вам говорил, что без нервной болезни не бывает великих творцов, но ведь и великих ученых тоже не бывает, — продолжал он, с важным видом подняв указательный палец. — Добавлю, что нет хорошего врача и даже просто врача-невропатолога, который сам не страдал бы нервным заболеванием. В патологии нервных болезней врач, который изрекает не слишком много глупостей, — это наполовину излечившийся больной, точно так же, как критик — это поэт, который бросил писать стихи, а полицейский — вор, не занимающийся больше своим ремеслом. Я, мадам, в отличие от вас не считаю, что у меня альбуминурия, у меня нет нервного страха перед пищей и свежим воздухом, но я не могу уснуть, если не встану двадцать раз, чтобы проверить, заперта ли дверь. А в санаторий, где я вчера встретил поэта, который боялся вертеть шеей, я ездил договориться, чтобы мне приготовили палату, потому что, между нами, во время отпуска лечусь там от недомоганий, которые усиливаются от переутомления, пока я исцеляю других.

— Неужели я тоже должна там лечиться? — испуганно спросила бабушка.

— Вам это не нужно, мадам. Симптомы, на которые вы жалуетесь, отступят перед моим словом. И потом, с вами некто очень могущественный, кого я отныне назначаю вашим врачом. Это ваша болезнь, ваша излишняя нервность. Если бы я знал, как вас от нее излечить, я поостерегся бы это делать. Мне достаточно ею распоряжаться. Я вижу у вас на столе книгу Берготта. Она вам разонравится, если вы излечитесь от невроза. И разве я вправе заменить радости, которые он вам приносит, безупречным состоянием нервов, неспособным вам их подарить? Да ведь эти самые радости — сильнейшее лекарство, быть может, действеннее всех прочих. Нет, ничего не имею против вашей нервной энергии. Я только требую от нее послушания; в остальном мы с вами можем на нее положиться. Пускай она даст задний ход. Пускай ту силу, с которой она мешала вам гулять, хорошо питаться, она употребит на то, чтобы помочь вам есть, читать, выходить из дому, жить в свое удовольствие. Не говорите мне, что устали. Усталость — естественное порождение навязчивой идеи. Для начала не думайте об усталости. А если когда-нибудь начнется легкое недомогание, ведь это может случиться с кем угодно, вы будете чувствовать себя так, будто его нет: болезнь превратит вас в мнимую здоровую, по меткому выражению господина де Талейрана. Да вот она уже и начала вас исцелять, вы слушаете меня выпрямившись, ни разу не откинулись на подушки, взгляд живой, лицо довольное, прошло уже ровным счетом полчаса, а вы и не заметили. Честь имею кланяться, мадам.

Когда, проводив доктора дю Бульбона, я вернулся в комнату, где в одиночестве сидела мама, горе, угнетавшее меня уже несколько недель, развеялось; я чувствовал, что маму переполняет радость, что сейчас она увидит, как рад я сам; невыносимо было сдерживать нетерпение, одолевающее, когда знаешь, что другой человек рядом с тобой вот-вот вспыхнет от волнения; в каком-то смысле это похоже на страх, который испытываешь, зная, что сейчас кто-то войдет в дверь, еще закрытую, и тебя напугает; я хотел что-то сказать маме, но голос мой пресекся, я прижался головой к ее плечу и долго плакал, и наслаждался горем, и примирялся с ним, и лелеял его, зная, что оно уже ушло из моей жизни: так мы упиваемся великими планами, когда обстоятельства не дают нам их осуществить.

Меня возмущала Франсуаза, не участвовавшая в нашем ликовании. Ее разволновала ужасная сцена, разыгравшаяся между выездным лакеем и швейцаром-доносчиком. Пришлось герцогине с присущей ей добротой вмешаться, установить некое подобие мира и даровать лакею прощение. Она в самом деле была добра, и служить у нее было бы одно удовольствие, если бы она не слушала наветов.

Уже несколько дней все знали, что бабушка больна, и справлялись о ее здоровье. Сен-Лу написал мне: «Не хочется в то время, когда твоей бабушке нездоровится, высказывать тебе мои упреки и даже гораздо больше, чем просто упреки, ведь это не имеет ничего общего с ее болезнью. Но я бы солгал, не сказав тебе хотя бы недомолвками, что никогда не забуду твоего вероломства и никогда не прощу тебе двуличия и предательства». Но друзья, считавшие, что болезнь у бабушки легкая (а кто-то вообще не знал, что она больна), попросили меня сходить с ними на другой день на Елисейские Поля, а оттуда съездить с ними в гости за город, на обед, куда мне хотелось попасть. У меня уже не было никаких причин отказываться от этих двух удовольствий. Когда бабушке сказали, что теперь, согласно предписаниям доктора дю Бульбона, ей нужно побольше гулять, она тут же заговорила о Елисейских Полях. Мне было удобно ее туда проводить; она бы села и почитала, а я бы сговорился с друзьями о месте встречи и, если потороплюсь, успел бы сесть с ними на поезд в Виль-д’Аврэ. В условленное время бабушка не захотела никуда идти, она чувствовала усталость. Но мама, вдохновленная наставлениями дю Бульбона, рассердилась и настояла на том, чтобы бабушка ее послушалась. Она чуть не плакала при мысли, что бабушка опять поддастся нервной усталости и уже от нее не оправится. Погода, будто нарочно для прогулки, стояла как никогда ясная и жаркая. Солнце перемещалось в небе, то тут, то там затягивая просветы между прутьями массивных перил балкона своим неосязаемым муслином и окутывая тесаный камень теплой кожицей и расплывчатым золотым ореолом. Франсуаза, не успев отправить дочери «пневматичку», ушла из дому сразу после обеда. Хорошо еще, что до ухода она заглянула к Жюпьену, чтобы отдать в починку пелерину, которую бабушка надевала, выходя на улицу. Возвращаясь с утренней прогулки, я вместе с Франсуазой зашел к жилетнику. «Это ваш молодой хозяин привел вас сюда, — спросил Жюпьен у Франсуазы, — или это вы мне его привели, а может быть, вас обоих так удачно занесло ко мне каким-нибудь добрым ветром?» Жюпьен, даром что не учился, настолько же естественно управлялся с синтаксисом, насколько герцог Германтский, несмотря на все усилия, его коверкал. Когда Франсуаза ушла, а пелерина была зашита, бабушке пришлось одеваться. Она упрямо отказалась от маминой помощи, оделась совершенно сама, это заняло у нее бесконечно долгое время, и теперь, зная, что она здорова, я, с тем непостижимым равнодушием, с каким мы относимся к родным, пока они живы, и ставим их интересы ниже, чем чьи бы то ни было, думал, какой эгоизм с ее стороны так долго возиться, зная, что у меня назначена встреча с друзьями и я собираюсь на обед в Виль-д’Авре. В конце концов от нетерпения я сошел вниз заранее, поскольку мне уже дважды говорили, что она вот-вот будет готова. Наконец, не извинившись за опоздание (хотя обычно в таких случаях непременно извинялась), раскрасневшаяся и рассеянная, с таким видом, будто в спешке забыла захватить половину вещей, она появилась в тот самый миг, когда я подошел к полуоткрытой застекленной двери, через которую со двора, будто из открывшегося резервуара, текучий, стрекочущий и теплый воздух проникал в ледяное нутро особняка, нисколько от этого не согревавшегося.

— О господи, ты же встречаешься с друзьями; надо было мне надеть другую пелерину. В этой у меня вид какой-то жалкий.

Меня поразило, как горит у нее лицо, и я сообразил, что, несмотря на опоздание, она, наверно, очень спешила. Когда мы вышли из фиакра на Елисейских Полях, в начале авеню Габриэль, бабушка, не говоря ни слова, повернулась и пошла к маленькому старинному павильону, обнесенному зеленой решеткой, где когда-то я поджидал Франсуазу. Рядом с «маркизой» по-прежнему торчал все тот же сторож, что когда-то; следом за бабушкой, которую наверняка тошнило, потому что она прижимала руку ко рту, я поднялся по ступенькам маленького сельского театрика, воздвигнутого посреди сада. На контроле, как в бродячем цирке, где клоун, готовый выйти на подмостки и обсыпанный мукой, сам у входа собирает плату за места, неизменно восседала «маркиза»: огромная уродливая рожа, покрытая грубым слоем штукатурки, рыжий парик, увенчанный маленькой шляпкой из красных цветов и черных кружев. По-моему, она меня не узнала. Сторож, вместо того чтобы присматривать за растениями, цвет которых гармонировал с его униформой, сидел рядом с ней и болтал.

— Итак, вы по-прежнему здесь. И на покой уходить не думаете.

— А зачем мне уходить на покой, месье? Думаете, мне станет лучше, чем здесь, где у меня все блага жизни и все удобства? И потом, люди ходят туда-сюда, скучать не приходится, я говорю, что здесь у меня мой маленький Париж: клиенты мне рассказывают обо всех новостях. Да вот, месье, всего-то пять минут назад вышел мужчина, он судья, высокопоставленная особа. Так вот, месье! — воскликнула она с жаром, словно готовая силой отстаивать свое утверждение в случае, если какой-нибудь представитель власти сморщится, сомневаясь в его достоверности. — Вот уже восемь лет, слышите, каждый божий день, как только часы бьют три, он тут как тут, всегда такой вежливый, голос никогда не повысит, нигде не напачкает, сидит полчаса или дольше, читает газеты и справляет малые дела. Один-единственный день он не пришел. Сразу я и не заметила, но вечером вдруг говорю себе: «Смотри-ка, тот господин не приходил, уж не умер ли он». И как-то мне стало не по себе, я к хорошим людям привязываюсь. И уж как я была довольна, когда на другой день опять его увидела, и говорю ему: «Месье, вчера с вами все было в порядке?» И тут он мне прямо так и говорит, что с ним-то все в порядке, а вот жена у него вчера умерла, и он был так потрясен, что не мог прийти. На вид он, конечно, был печальный, вы же понимаете, они жили с женой двадцать пять лет, и все-таки, похоже, он был рад, что опять сюда вернулся. А то у него вся жизнь вкривь и вкось пошла. Я постаралась его подбодрить, я ему сказала: «Не нужно ни от чего отказываться. Приходите, как раньше, это отвлечет вас от вашего горя».

Тут «маркиза» сбавила тон, видя, что радетель рощ и газонов простодушно слушает, даже не думая ей противоречить, и что шпага мирно покоится у него в ножнах, будто садовый инструмент.

— И потом, — продолжала она, — ко мне кто попало не ходит, мои салоны (я это называю салонами) не проходной двор. Тут у меня и цветы, правда же, похоже на салон? Мои посетители люди любезные, один принесет веточку сирени, другой жасмин или розы, это мой любимый цветок.

Я покраснел при мысли, что эта дама, наверно, думает о нас с неприязнью, ведь мы ни разу не приносили ей ни сирени, ни прекрасных роз, и, чтобы не навлечь на себя прямого осуждения (пускай уж судит заочно), я подошел к выходу. Но люди не всегда обходятся любезнее всего с теми, кто приносит им прекрасные розы: «маркиза», решив, что я заскучал, обратилась ко мне:

— Не угодно ли, я отопру для вас кабинку?

Я отказался, и она с улыбкой добавила:

— Нет, не хотите? Я от чистого сердца, я же знаю, что, заплатили вы или нет, нужда от этого не зависит.

В этот миг стремительно вошла скверно одетая женщина, которой явно было очень нужно. Но она не принадлежала к обществу «маркизы», которая безжалостно, как истинный сноб, сказала ей ледяным тоном:

— Все занято, мадам.

— Надолго? — спросила несчастная, и щеки ее вспыхнули под шляпкой с желтыми цветами.

— Я вам советую, мадам, пойти в другое место, потому что сами видите, эти два господина тоже ждут, — и она кивнула на нас со сторожем, — а у меня только одна кабина, другие на ремонте. — Потом она сказала нам: «Такая много не заплатит. Малопочтенная дамочка, нечего ей здесь делать, у нее небось ничего за душой, а я потом убирай за ней целый час. И не нужны мне ее два су».

Наконец бабушка вышла; предвидя, что она не догадается загладить чаевыми бестактность, с какой она так долго занимала кабинку, я ретировался, чтобы «маркиза» не облила презрением заодно с бабушкой и меня, и пошел вперед по аллее, медленно, чтобы бабушке было легче меня догнать и дальше идти со мной вместе. Так и случилось. Я ожидал, что бабушка скажет мне: «Тебе пришлось меня ждать, надеюсь, ты из-за меня не разминешься с друзьями», но она не произнесла ни слова, а я, несколько разочарованный, не хотел заговаривать с ней первым; наконец я поднял на нее глаза и увидел, что, идя рядом со мной, она от меня отворачивается. Я испугался, что ее опять тошнит. Я присмотрелся, и меня поразило, какая у нее неровная походка. Шляпка сбилась на сторону, пальто испачкано, вид неряшливый и недовольный, лицо красное и озабоченное, как будто ее только что вытащили из-под колес кареты или из канавы.

— Я боялся, что тебе дурно, бабушка. Тебе уже лучше? — спросил я.

Она, вероятно, подумала, что, если мне не ответить, я встревожусь.

— Я слышала весь разговор между «маркизой» и сторожем, — сказала она мне. — Это вполне достойно Германтов или Вердюренов с их присными. Все высказано здесь таким отменным слогом![204] — И она старательно добавила из своей собственной маркизы, мадам де Севинье: — «Слушая их, я думала о том, какое сладостное расставанье они мне сулят»[205].

В эти слова бабушка вложила все свое лукавство, и вкус к цитатам, и память на классику, причем в большей даже мере, чем обычно, словно желая показать, что все это никуда не делось. Но я скорее угадывал, чем слышал то, что она говорила, каким-то брюзгливым голосом и сквозь зубы, стиснутые еще плотнее, чем при обычной тошноте.

— Послушай, — сказал я легкомысленным тоном, чтобы ей не казалось, что ее дурнота меня так уж заботит, — если хочешь, давай вернемся, раз уж тебя тошнит: что за удовольствие гулять по Елисейским Полям с бабушкой, когда у нее желудок расстроен!

— Я не решалась тебя об этом попросить из-за твоих друзей, — отвечала она. — Бедный мой мальчик! Но раз уж ты сам предложил, это будет благоразумней всего.

Я испугался, что она заметит, как звучит ее голос.

— Знаешь что, — резко сказал я ей, — не утомляй себя, перестань разговаривать, тебя же тошнит. Это нелепо, погоди хотя бы до дому.

Она печально улыбнулась и сжала мою руку. Она поняла, что бессмысленно от меня скрывать то, о чем я уже и сам догадался: с ней приключился еще один удар.

Часть вторая

Глава первая

Бабушкина болезнь. Болезнь Берготта. Герцог и врач. Бабушка угасает. Ее смерть

Пробираясь сквозь толпу гуляющих, мы снова перешли авеню Габриэль. Я усадил бабушку на скамейку и пошел искать фиакр. Когда я желал составить себе мнение даже о самом незначительном человеке, я всегда проникал для этого в бабушкино сердце, а теперь она отгородилась от меня, стала частью внешнего мира, и мне приходилось старательнее, чем от прохожих на улице, скрывать от нее, что я думаю о ее состоянии и как беспокоюсь. Обо всем этом я мог говорить с ней не откровеннее, чем с какой-нибудь незнакомкой. Все мои мысли, все печали, которые я с детства поверял ей навсегда, теперь вернулись ко мне. Она еще не умерла. Я уже был один. И даже эта ее цитата из Мольера, эти намеки на Германтов и на все наши разговоры о «тесной компании» как-то повисали в воздухе, казались неуместными и бредовыми, потому что срывались с губ, которые завтра уже, быть может, исчезнут; они принадлежали небытию, для которого они вот-вот потеряют всякий смысл, которое уже не сможет их выговорить, — и в это небытие скоро превратится моя бабушка.

— Месье, я все понимаю, но вы же не договорились со мной, не записались заранее. И вообще я сегодня не принимаю. У вас должен быть свой врач. Я не могу его подменять, если он сам не пригласит меня для консультации. Это вопрос врачебной этики…

Пытаясь подозвать фиакр, я повстречал известного профессора Э., который жил на авеню Габриэль и как раз входил в дом; отец и дед были если не дружны с ним, то, во всяком случае, хорошо знакомы, и, внезапно решившись, я остановил его: мне подумалось, что он может дать нам с бабушкой хороший совет. Но он поспешно забрал свою почту и попытался меня спровадить, так что мне оставалось только войти вместе с ним в лифт, чтобы объясниться, причем он попросил меня не трогать кнопок, поскольку был одержим желанием нажимать их сам.

— Я вовсе не прошу вас, месье, принять мою бабушку, да она и не в состоянии, позвольте мне объяснить, я прошу, наоборот, чтобы вы через полчаса, когда мы с ней вернемся, заглянули к нам домой.

— Заглянуть к вам? Ну что вы, месье! Я обедаю у министра торговли, а до этого мне еще нужно заехать к больному, я должен срочно одеваться, и в довершение несчастья у меня порвался фрак, а на другом фраке нет петлицы для ордена. Прошу вас, сделайте одолжение, не трогайте кнопок лифта, вы не умеете, во всем нужна осторожность. Из-за этой петлицы я еще больше опаздываю. Знаете, из дружбы к вашей семье, если ваша бабушка придет прямо сейчас, я ее приму. Но предупреждаю: я смогу уделить ей не больше четверти часа.

Я тут же откланялся, не выходя из лифта, причем профессор Э. сам нажал для меня нужную кнопку, глядя на меня с некоторым недоверием.

Мы любим говорить, что никто не знает часа своей смерти, но воображаем, будто час этот расположен в некоем неопределенном и далеком пространстве, мы и не думаем как-то связать его с нынешним днем и совсем не предполагаем, что смерть — или ее первое поползновение, после которого она нас уже не выпустит, — может произойти прямо сегодня: ведь день уже начался, он нам более или менее ясен, и каждому делу заранее отведено свое время. Нам очень важно отправиться на прогулку, чтобы успеть в этом месяце вдохнуть весь необходимый нам свежий воздух, мы поколебались, какое пальто прихватить с собой, какого кучера позвать, вот мы уже в фиакре, весь день впереди, хотя времени у нас не так много: надо бы вернуться вовремя, потому что мы ждем в гости приятельницу; хотелось бы, чтобы завтра погода была так же хороша, как сегодня, и мы не догадываемся, что смерть, вызревавшая у нас внутри, в самой глубине, выбрала именно этот день и через несколько минут, не успеет экипаж въехать на Елисейские Поля, выйдет на сцену. Возможно, тому, кого постоянно ужасает именно присущая смерти необычайность, покажется, что есть что-то успокаивающее в том, чтобы первая встреча с ней произошла именно так: пускай смерть превратится в знакомое, привычное, повседневное событие. До нее был хороший обед, сборы на прогулку, все, чем занимаются здоровые люди. На ее первую атаку наслаивается возвращение в открытом экипаже, и, как ни худо было бабушке, немало знакомых могли бы засвидетельствовать, что в шесть часов, когда мы с ней возвращались домой, была превосходная погода, и бабушка проехала мимо них в открытом экипаже, а они с ней раскланялись. Легранден, шедший в сторону площади Согласия, остановился и приветствовал нас с удивленным видом. Я еще не успел отрешиться от жизни и напомнил бабушке, какой он обидчивый, и спросил, ответила ли она на его поклон. Ее, наверно, покоробило мое легкомыслие, она махнула рукой, словно говоря: «Какая разница? Все равно».

Да, вот сейчас, пока я искал фиакр, можно было сказать, что бабушка посидела на скамейке на авеню Габриэль, а потом прокатилась в открытом экипаже. Но разве это правда? На авеню Габриэль в самом деле есть скамейки, но, хотя скамейка подчиняется законам равновесия, энергия ей не нужна. А живому человеку, даже если он сидит на скамейке или в экипаже, необходимо приложить некоторое усилие, чтобы не упасть, хотя обычно мы этого усилия не замечаем, как не замечаем атмосферного давления, воздействующего на нас со всех сторон. Наверно, если бы в нас вложили пустоту и дали нам почувствовать, как давит на нас воздух, мы бы ощутили чудовищную, непреодолимую тяжесть за миг до того, как она нас расплющит. Вот так, когда в нас разверзаются бездны болезни и смерти, когда нам нечего противопоставить неистовству, с которым обрушиваются на нас весь мир и наше тело, оказывается, что для того, чтобы вынести даже вес наших мышц, даже дрожь, дробящую наш костный мозг, да хотя бы даже просто удержаться в положении, всегда казавшемся нам самым обычным, нейтральным, чтобы голова не клонилась набок, а взгляд оставался спокойным, от нас требуется жизненная энергия, и все это дается нам ценой изнурительной борьбы.

Потому-то Легранден и посмотрел на нас с таким удивлением, что ему, как всем проходившим и проезжавшим мимо, показалось, что бабушка, вроде бы сидящая в фиакре, тонет, соскальзывает в пропасть, безнадежно цепляясь за подушки, едва удерживающие ее поникшее тело; волосы ее растрепались, глаза блуждали, не в силах больше сдерживать натиск образов, которые тщетно пытался охватить взгляд. Казалось, будто она, по-прежнему сидя рядом со мной, уже окунулась в тот неведомый мир, где на нее обрушились удары, следы которых я совсем недавно заметил на Елисейских Полях: ее шляпку, лицо, накидку смяла рука невидимого ангела, с которым ей пришлось бороться.

Позже мне пришло в голову, что бабушку, должно быть, это нападение не застало врасплох: наверно, она давно уже его предвидела и ожидала. Она, конечно, не знала, когда наступит роковой миг, и терзалась неуверенностью, как влюбленные, которых такие же сомнения заставляют то безрассудно надеяться, то беспричинно подозревать, что подруга им неверна. Но редко бывает, чтобы такая тяжелая болезнь, как бабушкина, прежде чем нанести наконец беспощадный удар и убить больного, не угнездилась в нем намного раньше и, подобно соседу или «общительному» жильцу, не свела с ним знакомство заранее. Знакомство ужасное, не столько из-за страданий, которые оно причиняет, сколько из-за того, как странно бывает, когда на твою жизнь накладываются новые неумолимые ограничения. От этого начинаешь замечать, как умираешь, причем не в самый момент смерти, а за месяцы, иной раз за годы до нее, как только к тебе вселилась эта отвратительная жилица. Больная знакомится с этим чужим существом, разгуливающим взад и вперед у нее в мозгу. Она, конечно, не знает его в лицо, но постоянно слышит, как оно шевелится, и по этим звукам угадывает его привычки. Что оно замышляет? Однажды утром его не слышно. Ушло. Вечером оно возвращается. Каковы его намерения? За ответом бросаешься к врачу, и то веришь его заверениям, то не веришь, как будто это не врач, а обожаемая любовница. Хотя на самом деле врач играет роль не столько любовницы, сколько не вполне надежной прислуги. Ведь слуги — всегда посторонние. На самом деле мы присматриваемся к собственной жизни, подозреваем ее в предательстве, и хотя чувствуем, что она уже не та, мы все еще в нее верим, или, во всяком случае, у нас остаются сомнения, пока она нас окончательно не покинет.

Я втащил бабушку в лифт профессора Э., а мгновение спустя он вышел нам навстречу и провел в свой кабинет. Там, несмотря на всю спешку, его хриплый голос смягчился, ведь нами правят привычки, а он привык вести себя с больными любезно и не без игривости. Он знал, что бабушка очень начитанна, он и сам был человек культурный, поэтому две-три минуты ушло у него на цитаты из превосходных стихотворений о лучезарном лете, таком как нынешнее. Он усадил ее в кресло, сам сел против света, чтобы лучше ее видеть. Осматривал он ее тщательно, мне даже пришлось ненадолго выйти. Когда я вернулся в кабинет, осмотр еще не закончился, затем доктор привел еще несколько цитат, несмотря на то что четверть часа уже почти истекли. Он даже весьма остроумно пошутил с бабушкой — я бы предпочел услышать эти шутки в другой раз, но веселый голос доктора совершенно меня успокоил. Тут я вспомнил, что у президента Сената г-на Фальера несколько лет назад был, казалось, настоящий удар, но, к отчаянию тех, кто метил на его место, он за три дня от него оправился, вернулся к своим обязанностям и, говорят, исподволь готовился занять пост президента Республики[206]. Я полностью уверовал в скорое бабушкино излечение, тем более что, едва я вспомнил про г-на Фальера, как от этой параллели меня тут же отвлек искренний взрыв смеха, которым профессор Э. завершил свою шутку. Затем он достал часы, мучительно нахмурился, видя, что на пять минут опаздывает, и, распрощавшись с нами, позвонил, чтобы ему принесли фрак. Я пропустил бабушку вперед, прикрыл дверь и попросил ученого сказать мне правду.

— Вашу бабушку не спасти, — сказал он. — Ее приступ вызван уремией. Сама по себе уремия не всегда ведет к смертельному исходу, но ваш случай мне кажется безнадежным. Излишне вам говорить, что буду рад ошибиться. Впрочем, с Котаром вы в надежных руках. А теперь простите, — добавил он при виде горничной, входившей с фраком, перекинутым через руку. — Я сказал вам, что обедаю у министра торговли, а до того мне еще надо сделать один визит. Ах, жизнь не всегда нам улыбается, хотя в вашем возрасте об этом еще не подозревают.

И он любезно протянул мне руку. Я вышел, закрыл дверь, лакей проводил нас с бабушкой в переднюю, и тут до нас донесся вопль ярости. Горничная забыла проделать во фраке петличку для ордена. На это уйдет еще десять минут. Профессор продолжал бушевать, а мы стояли на лестничной площадке, и я смотрел на бабушку, которую было уже не спасти. Каждый из нас одинок в этом мире. Мы поехали домой.

Солнце садилось; под лучами заката рдела бесконечная каменная ограда, тянувшаяся вдоль дороги, по которой фиакр вез нас в сторону нашей улицы; в этих лучах на ограде, черным цветом по красно-рыжему, вырисовывалась тень лошади и экипажа, словно катафалк на помпейской терракоте. Наконец приехали. Я усадил больную в вестибюле у подножия лестницы и пошел предупредить маму. Я сказал ей, что бабушке немного нездоровится и что у нее закружилась голова. С первых моих слов на мамином лице отразилось такое безудержное и смиренное отчаяние, что я понял: оно годами копилось в ней на черный день, когда бы этот день ни настал. Она ни о чем не спросила; чужие страдания любит преувеличивать злоба, а тут, наоборот, мамина нежность была так огромна, что никак не давала ей поверить в бабушкину болезнь, тем более такую, от которой может пострадать рассудок. Мама дрожала, ее лицо сморщилось от бесслезного плача, она побежала распорядиться, чтобы вызвали врача, но, когда Франсуаза спросила, кто болен, мама не сумела ответить, слова застряли у нее в горле. Вместе со мной она сбежала по лестнице, изгоняя с лица исказившие его рыдания. Бабушка ждала в вестибюле на кушетке, но, услыхав, что мы идем, встала, выпрямилась и весело помахала маме рукой. Я накинул ей на голову белую кружевную мантилью, уверяя ее, будто это для того, чтобы ее не продуло на лестнице. Я не хотел, чтобы маме бросилось в глаза, как изменилось бабушкино лицо, как перекосился рот; моя предосторожность была ни к чему: мама подошла к бабушке, поцеловала ей руку, как своему божеству, обняла ее, довела до лифта, и все это с бесконечными предосторожностями, в которых, кроме страха неловким движением причинить ей боль, проглядывало смирение человека, чувствующего себя недостойным коснуться того, что ему дороже всего на свете, — но ни единого раза не подняла глаз и не заглянула больной в лицо. Может быть, она не хотела, чтобы бабушка огорчалась, думая, что маму беспокоит, как она выглядит. Может быть, боялась понять по бабушкиному лицу, как ей больно. Может быть, из почтения, не смела кощунственным взглядом отмечать следы умственного упадка в обожаемых чертах. Может быть, желала сохранить нетронутым и неповрежденным образ материнского лица, лучащегося умом и добротой. Так они и поднялись рядышком по лестнице, бабушка — кутаясь в свою мантилью, мама — отводя глаза в сторону.

Между тем Франсуаза, которая была тут же, отнюдь не думала отводить глаза от того, что угадывалось по искаженным чертам бабушкиного лица и на что не смела глядеть мама; остолбенев, она бесцеремонно глазела на маму и бабушку, и взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Она, конечно, искренне любила бабушку (ее даже разочаровала и чуть не возмутила сдержанность моей мамы, которой, по ее понятиям, следовало с рыданиями заключить бабушку в объятия), но у нее была склонность всегда предполагать худшее; с малых лет она сохранила две черты, которые, казалось бы, должны исключать одна другую, а на самом деле, сочетаясь в одном человеке, друг друга усиливают: это, во-первых, присущая простым людям невоспитанность, в силу которой они не пытаются скрыть впечатление, а то и горестный ужас при виде чужой немощи, хотя деликатнее было бы притвориться, будто ничего не замечаешь; а во-вторых, бесчувственность и черствость крестьянки, которая в детстве обрывает крылышки у стрекоз, а когда вырастет, сворачивает шеи курам и лишена целомудрия, заставляющего нас скрывать интерес к виду страдающей плоти.

Когда благодаря умелым заботам Франсуазы бабушка уже лежала в постели, она заметила, что ей гораздо легче говорить: ущерб, нанесенный уремией, — небольшой разрыв или закупорка сосуда, — был, вероятно, совсем невелик. И ей захотелось не подвести маму, поддержать ее в самые тяжкие минуты, какие той пришлось пережить.

— Ну, дочь моя, — сказала она, взяв маму за руку и прижимая другую ее руку к губам, чтобы как-то оправдать легкое усилие, которого ей стоило выговорить некоторые слова, — так-то ты жалеешь свою маму! Можно подумать, ты полагаешь, что несварение желудка — это пустяки!

И тут впервые мамины глаза страстно вгляделись в бабушкины (именно в глаза, а не во все лицо), и она произнесла первое из долгой череды лживых обещаний, которые мы не в силах исполнить:

— Мама, клянусь, что ты скоро поправишься.

И, вложив в поцелуй самую свою горячую любовь и все свое страстное желание, чтобы мама выздоровела, вместив в него все усилие мысли, всю себя до самого краешка губ, она смиренно, благоговейно, с обожанием поцеловала бабушку в лоб.

Бабушка жаловалась, что одеяла все время собирались в ком в одном и том же месте и давили на левую ногу, и ей не удавалось их расправить. Она понапрасну обвиняла Франсуазу, что та перестилает постель как попало, и не понимала, что одеяло сбивается из-за нее самой. Конвульсивным движением она сдвигала влево пенную волну одеял из чистой шерсти, и они громоздились, как кучи песка на берегу залива, который, если не построить дамбу, под воздействием приливов очень быстро превращается в отмель.

Мы с мамой (вопреки неодобрению проницательной Франсуазы, видевшей нас насквозь и презиравшей ложь) даже не хотели говорить, что бабушка очень больна, как будто боялись порадовать врагов, которых, впрочем, у нее не было, как будто любовь требовала от нас веры в то, что дела не так уж плохи; точно так же я инстинктивно чувствовал в свое время, что Андре что-то уж слишком жалеет Альбертину, чтобы искренне ее любить. Нечто подобное наблюдается во время великих кризисов, и не только у отдельных людей, но и в массах. Во время войны тот, кто не любит своей страны, не порочит ее, а просто считает, что положение ее безнадежно, вслух выражает свою скорбь о ней и рисует ее будущее в мрачных красках.

Франсуаза бесконечно выручала нас: она умела обходиться без сна и брала на себя самую тяжелую работу. А если после того, как она несколько ночей провела на ногах и наконец уснула, нам приходилось опять ее будить спустя каких-нибудь четверть часа, она была радехонька, что может переделать самые тягостные дела так, будто ничего нет легче, и не только не морщилась и не брюзжала, а наоборот, на лице ее расцветала скромная, но горделивая улыбка. Только когда близилось время идти к мессе или завтракать, Франсуаза заблаговременно исчезала, чтобы не опоздать, и тут ее не остановила бы даже бабушкина агония. Причем она и мысли не допускала, чтобы ее подменил молодой лакей. Разумеется, у нее были очень возвышенные понятия о долге прислуги по отношению к нам: она бы не потерпела, чтобы нам пришлось «обходиться» без кого-нибудь из наших людей. Благодаря этому она оказалась такой благородной, такой властной, такой энергичной воспитательницей, что, какие бы испорченные слуги к нам ни нанимались, она быстро их переделывала, исправляла их понятия о жизни, приучала не трогать ни одного су из хозяйских денег и даже тем из них, кто раньше не отличался услужливостью, прививала привычку бросаться мне на помощь и выхватывать у меня из рук самый легкий пакет, чтобы я не утомился. Но, кроме того, Франсуаза усвоила в Комбре и привезла в Париж привычку не терпеть никакой помощи в работе. Любая поддержка представлялась ей публичным унижением, и бывало, что она неделями не отвечала кому-то из слуг на утреннее приветствие и даже не прощалась с ними, когда они уезжали в отпуск, причем они понятия не имели, за что это, а все дело было в том, что они взяли на себя малую часть ее дел, пока она хворала. И сейчас, когда бабушке было так плохо, Франсуазе казалось, что ухаживать за больной — исключительно ее дело. Исполнительница главной роли, она в эти дни гала-представлений никому бы не позволила похитить у себя эту роль. А молодого лакея она попросту отстранила, и он понятия не имел, как ему быть; мало того, что он, по примеру Виктора, таскал у меня бумагу из бюро, теперь он принялся еще и таскать томики стихов из моей библиотеки. Он читал их добрую половину дня, восхищаясь поэтами, которые их сочинили, а кроме того, в оставшееся время пересыпал цитатами свои письма к деревенским друзьям. Он, конечно, надеялся произвести на них впечатление. Но поскольку в голове у него царил кавардак, он воображал, что стихи из моей библиотеки известны кому угодно и ссылаются на них все кому не лень. Поэтому в посланиях к друзьям-крестьянам, в надежде их изумить, он перемежал стихотворения Ламартина своими собственными размышлениями с такой же легкостью, как если бы это были замечания вроде «поживем — увидим» или даже «здрасте».

Из-за болей бабушке разрешили принимать морфий. К сожалению, он не только успокаивал больную, но и повышал уровень альбумина. Удары, предназначавшиеся болезни, которая угнездилась в бабушке, все время били мимо цели: они попадали прямо в нее, в ее бедное тело, а она не жаловалась и только тихо стонала. И боль, которую мы ей причиняли, не искупалась пользой, которую мы не умели ей принести. Мы хотели истребить эту беспощадную боль, но нам удавалось лишь слегка ее задеть, отчего она только обострялась; мы, возможно, приближали час, когда она погубит свою жертву. В те дни, когда уровень альбумина повышался чрезмерно, Котар, поколебавшись, отменял морфий. В недолгие минуты размышлений, когда опасности того или иного лечения вели спор у него в голове, пока он не примет решения, на каком из них остановиться, в этом человеке, таком незначительном, таком заурядном, проявлялось величие полководца, гениального стратега, пускай в повседневной жизни ничем не примечательного, зато в роковой момент умеющего на миг задуматься, принять наиболее разумное с военной точки зрения решение и сказать: «Наступать в восточном направлении». С медицинской точки зрения, хотя едва ли можно было надеяться, что удастся остановить этот приступ уремии, изнурять почки не следовало. Но с другой стороны, когда бабушка не получала морфия, ей было нестерпимо больно; она все время повторяла одно и то же движение, которое ей трудно было выполнять без стона; в сущности, боль — это потребность организма осознать новое состояние, которое его беспокоит, и научиться его правильно ощущать. Это подтверждается тем, что разные люди по-разному переносят одни и те же неудобства. Бывает, что в комнате, где не продохнуть от дыма, спокойно занимаются своими делами два человека, но третий, более хрупкий, испытывает явное недомогание. Казалось бы, он должен постараться не замечать неприятного запаха, но нет, он все время тревожно принюхивается и его измученное обоняние то и дело пытается как-то свыкнуться с этим запахом и приспособиться к нему. Поэтому, наверно, мы не жалуемся на зубную боль, когда поглощены каким-нибудь занятием. Когда бабушка страдала от боли, ее высокий лоб принимал фиолетовый оттенок, и к нему прилипали белые прядки волос, пропитанные выступавшим потом, а когда она думала, что в комнате никого нет, вскрикивала: «Ох, не могу больше!», но, заметив маму, тут же делала над собой огромное усилие, чтобы согнать с лица следы боли, или, наоборот, повторяла свои жалобы, сопровождая их пояснениями, которые задним числом должны были придать другой смысл тому, что мама слышала:

— Ах, доченька, не могу больше лежать в постели в такой солнечный денек, до чего хочется погулять, я плачу от досады на все ваши предписания.

Но стон стоял у нее в глазах, на лбу выступал пот, руки и ноги непроизвольно подергивались, и этого она скрыть не могла.

— У меня ничего не болит, я жалуюсь, потому что неудобно лежу, я чувствую, что у меня волосы растрепались, меня тошнит, я ударилась о стенку.

А мама, прикованная к этому страданию, твердила, стоя у изножья кровати и как будто веря, что, пронизывая взглядом этот измученный лоб, это пропитанное болью тело, она в конце концов дотянется до болезни и победит ее.

— Нет, мамочка, мы не дадим тебе так мучиться, мы что-нибудь придумаем, потерпи еще немножко, можно я тебя поцелую? Ты только не ворочайся!

И она нагибалась над кроватью чуть не преклоняя колена, словно смирением надеялась вымолить, чтобы ее страстное самопожертвование было принято; ее лицо склонялось над бабушкой, как дароносица, в которую вложена была вся ее жизнь, дароносица, украшенная рельефом из морщинок и ямочек, таких страстных, отчаянных и ласковых, что трудно было понять, каким резцом они изваяны — поцелуем ли, рыданием или улыбкой. А бабушка тоже тянулась к маме лицом. Оно так изменилось, что, если бы у нее достало сил выйти из дому, люди бы, скорее всего, узнали ее только по перышку на шляпке. Казалось, лепка ее лица, словно в процессе ваяния, напряженно меняется, стремясь уподобиться какому-то неизвестному нам образцу, и ни на что другое у больной не остается сил. Труд скульптора близился к завершению: бабушкино лицо уменьшилось, зато отвердело. Сосуды, покрывавшие его, напоминали не столько прожилки на мраморе, сколько изломы на каком-то шероховатом камне. Оно все время клонилось вперед, поскольку бабушке было трудно дышать; от усталости оно казалось отрешенным; огрубевшее, съежившееся, ужасающе выразительное, оно было похоже на рыжее с фиолетовым отливом, суровое, безнадежное, дикарское лицо древней, чуть не доисторической статуи, хранительницы, воздвигнутой над могилой. Но труд был еще не завершен. Оставалось разбить статую, а потом — в эту могилу, которую пришлось так мучительно, с таким невыносимо тяжким напряжением охранять, нужно было ее опустить.

В одну из тех минут, когда, как в народе говорят, не знаешь уже, какому святому молиться, мы, видя, что бабушка все время чихает и кашляет, последовали совету одного родственника, уверявшего, что специалист Х. справится с этой бедой за три дня. Так светские люди отзываются о своих докторах, и все им верят, как Франсуаза верила газетным рекламам. Специалист явился со своим чемоданчиком, набитым насморками всех его пациентов, как мех Эола. Бабушка наотрез отказалась от осмотра. А нам было неудобно перед врачом, которого понапрасну побеспокоили, и мы уступили его желанию обследовать наши собственные носы, хотя они были совершенно здоровы. Он утверждал, что это не так и что мигрень и колики, сердечная недостаточность и диабет — все это нераспознанные заболевания носа. Каждому из нас он сказал: «У вас небольшое ороговение, на которое я бы не прочь взглянуть еще раз. Не медлите с этим. С помощью нескольких прижиганий я вас от него избавлю». Нам, разумеется, было не до того. И все-таки мы удивились: «От чего нас нужно избавить?» Словом, оказалось, что у нас у всех носы не в порядке; врач ошибся только в сроках. Потому что на другой же день осмотр и примененное к носам временное лекарство возымели свое действие. У каждого из нас начался катар. И когда врач повстречал на улице моего отца, которого сотрясали приступы кашля, он усмехнулся при мысли о том, что какой-нибудь невежда мог вообразить, будто все это из-за его вмешательства. На самом-то деле во время осмотра мы были уже больны.

Бабушкина болезнь дала повод разным людям проявлять то избыток, то недостаток сочувствия; и то и другое нас поражало; мы не подозревали, какие случайные узы связывают нас с одними, и даже не догадывались, как горячо преданы нам другие. А знаки внимания, которыми нас осыпали знакомые, то и дело приходившие справиться о бабушкином здоровье, открывали нам, насколько тяжела болезнь сама по себе, ведь до сих пор мы как-то не отделяли, не отрывали ее от множества горестных ощущений, владевших нами, когда мы были рядом с бабушкой. Ее сестрам послали телеграмму, но они остались в Комбре. Они открыли артистку, изумительно исполнявшую для них камерную музыку, и считали, что, слушая ее игру, они скорей, чем у изголовья больной, обретут благоговейное и горестное воспарение, беспрестанно их самих изумлявшее. Г-жа Сазра написала маме, но в таком тоне, будто нас с ней навсегда развела расстроившаяся помолвка (этой помолвкой было дело Дрейфуса). Зато Берготт приходил каждый день и сидел со мной по нескольку часов.

Он всегда любил в течение какого-то времени ходить в гости в один и тот же дом, где от него ничего не требовали. Но когда-то он приходил, чтобы поговорить, зная, что его не перебьют, а теперь — чтобы подолгу молчать, зная, что от него не ждут разговоров. Дело в том, что он был очень болен: одни говорили, что у него альбуминурия, как у бабушки, другие полагали, что это опухоль. Слабость мешала ему ходить; он с трудом поднимался по нашей лестнице и с еще бóльшим трудом спускался. Часто оступался, хотя держался за перила, и, по-моему, он бы никуда не ходил, если бы не боялся вообще отвыкнуть, разучиться выходить из дому — это он-то, «господин с бородкой», еще недавно на моей памяти такой подвижный. Он почти не видел и часто даже говорить ему было трудно.

Но зато его творчество, которое в те времена, когда г-жа Сванн поощряла его робкие попытки распространиться шире, было известно только самым образованным читателям, теперь выросло и окрепло в общем мнении, обрело чрезвычайную известность в широкой публике. Бывает, конечно, что писатель становится знаменитым только после смерти. А он еще не достиг смерти и, медленно к ней подбираясь, уже при жизни видел, как его книги постепенно обретают славу. Когда писатель умер, его хотя бы не утомляет собственная известность. Блеск его имени не проникает сквозь надгробную плиту. Спящий вечным сном глух, его не беспокоит ропот похвал. Но Берготт еще не вполне пересек эту черту. Он был еще достаточно жив, чтобы страдать от суматохи. Он еще шевелился, пускай с трудом, а его книги, подпрыгивая на месте, как девушки, которых любишь, но чья буйная молодость и шумные забавы утомляют, каждый день привлекали к изножью его постели все новых обожателей.

Для меня его визиты на несколько лет опоздали, потому что теперь я уже не очень им восхищался, несмотря на то что слава его возрастала. И в этом не было противоречия. К тому времени, как чье-нибудь творчество всех покорит и станет всем понятно, чаще всего оказывается, что другой писатель, еще совсем не известный, уже начинает вытеснять из наиболее разборчивых умов того, чей культ все прочнее внедряется в сознание читающей публики. Я часто перечитывал Берготта, и фразы в его книгах представали мне такими же ясными, как мои собственные мысли, как мебель в моей комнате и экипажи на улице. В них мне было понятно все, пускай не совсем так, как раньше, а скорее так, как это было принято теперь. А между тем один новый писатель уже начал публиковать книги, где связи между явлениями настолько отличались от того, как это виделось мне, что я почти ничего не понимал в его произведениях. Он писал, например: «Поливальные шланги восхищались прекрасными дорогами (и это бы еще ладно, я скользил вдоль этих дорог дальше), убегавшими каждые пять минут от Бриана и Клоделя»[207]. Этого я уже не понимал, потому что ожидал названия города, а вместо этого мне предлагалось имя человека. Я только чувствовал, что дело не в недостатках фразы, а в том, что у меня самого недостает проницательности и быстроты ума, чтобы добраться до сути. Я делал новое усилие, лез из кожи вон, пытаясь добраться до места, откуда увижу новые связи между явлениями. Всякий раз, добравшись примерно до середины фразы, я срывался — позже со мной происходило то же самое в полку, когда надо было взбираться по канату. Это не мешало мне восхищаться вышеупомянутым новым писателем, подобно тому как неуклюжий ребенок, получающий двойки по гимнастике, восхищается более ловким товарищем. Зато теперь я меньше преклонялся перед Берготтом, его прозрачность представлялась мне недостатком. В свое время люди прекрасно узнавали то, что изображено на картинах Фромантена, а на картинах Ренуара не узнавали[208].

Сегодня люди, наделенные вкусом, уверяют, что Ренуар — великий художник XVIII века. Но, говоря это, они забывают о Времени и о том, что даже в разгар XIX века в Ренуаре далеко не сразу признали великого художника. Оригинальному художнику, оригинальному творцу для того, чтобы его наконец признали, приходится действовать на манер окулиста. Лечение их живописью, их прозой не всегда приятно. Когда оно окончено, врач говорит нам: а теперь откройте глаза. И мир (который создавался не единожды, а столько раз, сколько возникал новый оригинальный творец) предстает нам совершенно другим, не таким, как раньше, но вполне ясным. По улицам идут не такие женщины, как в прежние времена, потому что это Ренуар, тот самый Ренуар, на чьих картинах когда-то мы отказывались видеть женщин. Экипажи — это тоже Ренуар, и вода, и небо: нам хочется гулять по лесу, похожему на тот, который в первый день показался нам чем угодно, только не лесом, а, например, многоцветным ковром, в котором не хватает, однако, именно оттенков, присущих лесу. Таков новый и хрупкий мир сразу после того, как его сотворили. Он продержится до ближайшей геологической катастрофы, которую развяжет новый оригинальный художник или писатель.

Тот, кто заменил мне Берготта, утомлял меня не отсутствием логики, а безукоризненно логичной новизной связей, которых я не постигал, потому что они были мне непривычны. Точка, в которой я срывался, всегда одна и та же, отмечала своеобразие очередных выкрутасов, которые от меня требовались. Впрочем, когда один раз на тысячу я вслед за писателем добирался до конца фразы, я находил нечто такое же забавное, такое же правдивое, такое же чарующее, как то, что когда-то находил в книгах Берготта, но еще прелестнее. Я размышлял над тем, что не так уж много лет тому назад именно Берготт подарил мне обновление мира, подобное тому, которого я теперь ждал от его преемника. И я даже начинал сомневаться, правы ли мы, вечно проводя различие между искусством, которое нисколько не продвинулось вперед по сравнению с эпохой Гомера, и наукой, которая непрестанно развивается. Может быть, искусство, напротив того, похоже в этом на науку; мне казалось, что каждый новый оригинальный писатель делает шаг вперед по отношению к предшественнику; и кто мне скажет, не выйдет ли так, что через двадцать лет, когда я научусь без устали следовать за сегодняшним новатором, явится другой и оттеснит нынешнего туда же, где оказался Берготт? Я заговорил с Берготтом об этом новом писателе. Он отбил у меня интерес к нему, и не столько тем, что считал его книги неровными, поверхностными и бессодержательными, сколько тем, что рассказал, как при встрече тот оказался невероятно похож на Блока. Отныне образ Блока наплывал на книжные страницы, и я почувствовал, что больше не обязан доискиваться до их смысла. А Берготт раскритиковал его мне, вероятно, не из зависти к успеху нового автора, а просто потому, что не был знаком с тем, что он написал. Он почти ничего не читал. Бóльшая часть его мыслей уже переместилась из головы в его произведения. Он исхудал, будто перенес операцию по удалению собственных книг. Теперь, когда он выплеснул из себя почти все, о чем думал, инстинкт самовоспроизведения уже не побуждал его к работе. Он вел растительную жизнь выздоравливающего или родильницы; взгляд его прекрасных глаз был неподвижен и словно затуманен: так смотрит человек, который лежит на берегу моря, невесть о чем мечтает и разглядывает каждую маленькую волну. Кстати, я не испытывал угрызений совести из-за того, что разговоры с ним интересовали меня меньше, чем когда-то. Он был настолько привязан к своим привычкам, и к самым простым, и к самым изысканным, что стоило ему к чему-нибудь привыкнуть, как это становилось ему на какое-то время необходимо. Не знаю, что заставило его прийти к нам в первый раз, но потом он приходил каждый день просто потому, что делал это накануне. Он являлся в дом, как в кафе, не ждал, что с ним будут вести разговоры, сам говорил редко, и при желании из постоянства его посещений можно было сделать вывод, что наше несчастье его волнует или что он ценит мое общество. Маме, дорожившей любым знаком участия в больной, такое постоянство было приятно. Каждый день она мне повторяла: «Главное, не забудь его поблагодарить».

Мы получили также скромный знак внимания со стороны г-жи Котар, это было бесплатное приложение к визитам ее мужа, что-то вроде закуски, которую подает вам между двумя сеансами позирования подруга портретиста. Она приезжала предложить нам своего слугу-«камеристку», если мы предпочитаем услуги мужчины, объявила, что готова для нас «в лепешку расшибиться», а когда мы стали отнекиваться, выразила надежду, что мы не пытаемся от нее «отделаться»; в ее мире это означало уклониться от приглашения под выдуманным предлогом. Она заверила нас, что профессор, никогда раньше не говоривший дома о своих больных, на сей раз так опечален, как если бы речь шла о ней самой. Позже мы увидим, что если это и было так в самом деле, то со стороны самого ветреного и самого благодарного мужа на свете значило это одновременно и очень много, и ничтожно мало.

Столь же полезные услуги, причем несравненно трогательней (необычайно тонко, душевно и красноречиво), предложил мне эрцгерцог Люксембургский, наследник престола. Я познакомился с ним в Бальбеке, он приезжал повидаться с одной из своих теток, принцессой Люксембургской, когда сам был еще только графом Нассау. Несколько месяцев спустя он женился на прелестной дочери другой принцессы Люксембургской, невероятно богатой, потому что она была единственной дочерью принца, которому принадлежало огромное мукомольное предприятие. По этому поводу эрцгерцог Люксембургский, не имевший детей и обожавший своего племянника Нассау, добился, чтобы Палата депутатов утвердила его наследником престола. Во всех подобных браках источники состояния препятствуют, но одновременно и энергично способствуют делу. Я помнил графа Нассау как одного из самых выдающихся молодых людей, которых я знал; уже тогда он томился от беспощадной и нескрываемой любви к невесте. Я был очень тронут письмами, которые он постоянно писал мне во время бабушкиной болезни, и даже маму они взволновали; она отозвалась на них любимым бабушкиным выражением: «Мадам де Севинье и та не сказала бы лучше».

На шестой день мама сдалась на бабушкины просьбы и ненадолго ушла от нее, якобы отдохнуть. Мне хотелось, чтобы Франсуаза спокойно посидела с бабушкой и дала ей заснуть. Несмотря на мои мольбы, она вышла из комнаты; она любила бабушку; проницательность и пессимизм говорили ей, что больную уже не спасти. Поэтому она бы рада была ухаживать за ней как можно заботливей. Но ей сказали, что пришел рабочий-электрик, деверь хозяина мастерской, в которой он с давних пор работал, всегда делавший все работы в нашем доме и окруженный всеобщим почтением (особенно его уважал Жюпьен). Этого мастера вызвали еще до бабушкиной болезни. Мне казалось, что можно было бы сказать ему, чтобы он пришел в другой раз или подождал. Но протокол Франсуазы этого не допускал: бабушкино состояние было уже не в счет, важно было не оскорбить невниманием почтенного мастера. Через четверть часа, потеряв терпение, я пошел за ней на кухню и застал их с мастером за беседой на площадке черного хода; дверь на лестницу была открыта, что было удобно, так как позволяло им притвориться, будто они уже прощаются, если заглянет кто-нибудь из нас, но, к сожалению, создавало ужасный сквозняк. Итак, Франсуаза рассталась с мастером, вовремя спохватившись и успев прокричать ему напоследок, что кланяется его жене и деверю. В Комбре придавалось особое значение деликатности, а Франсуаза распространяла это правило и на внешнюю политику. Простаки воображают, что, наблюдая широко распространенные социальные явления, они успешнее всего проникнут в человеческую душу, а на самом деле наоборот, им следовало бы понять, что эти явления они постигнут лучше всего, если до глубины исследуют отдельную личность. Тысячу раз Франсуаза повторяла комбрейскому садовнику, что война — самое бессмысленное преступление и что нет ничего дороже жизни. Но когда разразилась русско-японская война, ей было стыдно перед царем, что мы не вступили в войну, чтобы помочь «бедным русским», «потому что мы ведь союзничаем», говорила она. Ей казалось, что это неделикатно по отношению к Николаю II, который всегда «находил для нас доброе слово»; это было влияние того же кодекса, который не позволял ей отказать Жюпьену в стаканчике спиртного, хоть она и знала, что это «удар по пищеварению», и по той же причине совсем незадолго от бабушкиной смерти ей показалось, что она поведет себя так же неблагородно, как Франция, не выступившая против Японии, если не извинится лично перед славным электриком, которому причинили столько беспокойства.

К счастью, скоро мы избавились от Франсуазиной дочки, которая на несколько недель уехала. К советам, которые обычно давали в Комбре родственникам больного — «почему бы не попробовать съездить ненадолго куда-нибудь, сменить обстановку, пробудить интерес к жизни» и тому подобное, — она добавила нечто оригинальное, собственного изобретения, и всякий раз, когда мы с ней встречались, неуклонно твердила, словно желая поглубже внедрить эту мысль в головы окружающих: «Ей следовало радикально лечиться с самого начала». Она не уточняла, какое именно лечение следовало предпочесть, лишь бы оно было радикальным. А Франсуаза видела, что бабушке дают мало лекарств. Она была этим довольна, ведь, по ее мнению, лекарства только портили желудок, но в то же время это представлялось ей унизительным. На юге у нее жили довольно состоятельные родственники, их дочка заболела еще в отрочестве и в двадцать три года умерла; ее отец и мать за несколько лет ее болезни разорились на лекарства, на разных врачей, на беспрестанные переезды с одного «курорта» на другой. И Франсуазе казалось, что это какая-то особая роскошь, как если бы они держали скаковых лошадей или владели замком. Причем эти огромные расходы льстили даже самолюбию самих родителей, несмотря на всю их скорбь. У них ничего не осталось, они потеряли даже самое драгоценное, свое дитя, но любили повторять, что сделали для нее все, что сделали бы самые богатые родители, и даже больше. Особенно они гордились ультрафиолетовыми лучами, воздействию которых несчастную подвергали месяцами по нескольку раз в день. Отец, обретя в своем горе источник гордости, говорил иногда о дочери так, словно это была оперная дива, ради которой он пустил по ветру состояние. Франсуазу впечатлило великолепие мизансцены, и теперь то, что творилось вокруг бабушкиной болезни, казалось ей бедноватым, пригодным разве что для провинциального театрика.

В какой-то момент нарушение в работе почек отразилось на бабушкином зрении. Несколько дней она вообще ничего не видела. Ее глаза выглядели по-прежнему, они не казались слепыми. И что она ничего не видит, я понял только по тому, как странно она улыбалась нам, как только отворялась дверь, и эта особая улыбка оставалась у нее на лице, пока вошедший не возьмет ее за руку и не поздоровается; улыбка возникала слишком рано и застывала у нее на губах, напряженная, обращенная прямо вперед, так, чтобы ее было видно отовсюду, потому что взгляд уже не посылал ее в нужную сторону, не настраивал, не подсказывал нужный момент, нужное направление, не согласовывал с перемещениями и выражением лица вошедшего; улыбались только губы, но не глаза, которые отвлекли бы на себя частицу внимания посетителя, а потому улыбка выглядела неуклюжей, чересчур значительной и придавала лицу выражение преувеличенной приветливости. Вскоре зрение полностью восстановилось, и с глаз болезнь перекинулась на уши. На несколько дней бабушка оглохла. Она боялась не услышать, когда войдет кто-нибудь из домашних, и даже когда лежала лицом к стенке, то и дело резко поворачивала голову в сторону двери. Но движение ее шеи было неуклюжим, ведь за несколько дней невозможно приспособиться к такой перемене и научиться видеть звуки или хотя бы слушать глазами. Наконец боли уменьшились, но увеличилась затрудненность речи. Всякий раз, когда бабушка что-нибудь говорила, приходилось ее переспрашивать.

Теперь бабушка чувствовала, что ее уже нельзя понять, и вообще отказывалась говорить и двигаться. Заметив меня, она вздрагивала, будто от внезапной нехватки воздуха, и пыталась что-то сказать, но издавала только нечленораздельные звуки. Потом, усмиренная собственным бессилием, она роняла голову, плашмя вытягивалась на кровати, лицо ее каменело, принимало суровое выражение, руки неподвижно лежали поверх одеяла, а иногда она занималась каким-нибудь бессмысленным делом, например, вытирала себе пальцы носовым платком. Она не хотела думать. Позже она начала метаться на постели. Ей все время хотелось встать. Но мы ее удерживали, как могли, опасаясь, как бы она не поняла, насколько утратила способность управлять своими действиями. Как-то ее на минуту оставили одну, и я застал ее на ногах: стоя в ночной рубашке, она пыталась открыть окно. Однажды в Бальбеке при нас насильно вытащили из воды одну вдову, которая пыталась утопиться, и бабушка (быть может, под влиянием одного из тех предчувствий, что осеняют нас порой перед лицом такой, что ни говори, невнятной тайны нашей физической жизни, но в которых тем не менее словно отражается будущее) сказала, что, на ее взгляд, нет жестокости худшей, чем вырвать из когтей смерти несчастную, желающую умереть, и обречь ее на новые мучения.

Мы успели схватить бабушку, она сперва прямо-таки яростно вырывалась из маминых рук, потом, сдавшись, дала насильно усадить себя в кресло; она больше ничего не хотела, ни о чем не сожалела, лицо ее стало бесстрастным, и она принялась старательно снимать со своей ночной рубашки шерстинки, оставленные шубой, которую на нее набросили.

Ее взгляд совершенно изменился, теперь она часто смотрела тревожно, жалобно, глаза ее блуждали, совсем не так, как раньше: у нее появился тоскливый взгляд заговаривающейся старухи.

Франсуаза спросила, не хочет ли она, чтобы ее причесали, и убедила себя в конце концов, что бабушка сама об этом просила. Она принесла щетки, гребни, одеколон, пеньюар. Она говорила: «Госпожу Амеде не может утомить причесывание; пускай она слабенькая, а причесаться все равно не помешает». Другими словами, человеку всегда хватит сил на то, чтобы кто-то другой его причесал. Но, войдя в спальню, я увидел, как под жестокими руками Франсуазы, восхищенной, как будто она возвращает бабушке здоровье, ее голова, увенчанная поникшими старыми волосами, которым невыносимо было прикосновение гребня, голова, неспособная хранить положение, которое ей придали, мотается непрестанно взад и вперед, изнемогая то от бессилия, то от боли. Я чувствовал, что Франсуаза вот-вот закончит, и не смел ее подгонять и говорить, что с бабушки уже довольно, опасаясь, что она меня не послушает. Зато я бросился вперед, когда Франсуаза с безотчетной жестокостью поднесла бабушке зеркало, чтобы та посмотрела, хорошо ли ее причесали. Сперва я обрадовался, что успел вовремя вырвать его из рук Франсуазы, прежде чем бабушка, от которой тщательно прятали все зеркала, нечаянно увидит себя в таком виде, какого она и вообразить не могла. Но увы, когда минуту спустя я наклонился поцеловать этот прекрасный и такой измученный лоб, она глянула на меня удивленно, недоверчиво, негодующе: она меня не узнала.

По мнению врача, у нее развивался еще один синдром — воспаление мозга. Нужно было что-то с ним делать. Котар колебался. Франсуаза сперва надеялась, что в ход пойдут «кровососущие» банки. Она хотела прочитать про их действие в моем словаре, но ей не удалось их найти. Как бы она ни произносила это прилагательное, кровососные или кровавососные, все равно ей бы не удалось его найти, потому что она искала не на букву «к»; говорила-то она правильно, а писала (и, само собой, думала, что и другие пишут) «укровососные». Котар, к ее разочарованию, без особой надежды отдал предпочтение пиявкам. Когда я вошел к бабушке через несколько часов, маленькие черные змеи, прилипшие к ее затылку, вискам, ушам, извивались в ее окровавленных волосах, как на голове Медузы. Но на ее бледном и умиротворенном лице, совершенно застывшем, сияли широко открытые, прекрасные, как прежде, глаза (в них, может быть, еще пронзительней, чем до болезни, светился ум, потому что теперь, когда она не могла говорить и не имела права шевельнуться, одни только глаза передавали ее мысль, — мысль, которая подчас захватывает все наше существо, одаряя нечаянными сокровищами, а иной раз обращается в ничто, но потом может возродиться, словно сама собой, благодаря нескольким каплям выпущенной крови); в ее глазах, нежных и прозрачных, как оливковое масло, вновь горел огонь, озарявший для больной вновь обретенное мироздание. Не безразличие отчаяния, а тихая надежда ее успокаивала. Она чувствовала, что ей лучше, хотела вести себя благоразумно, не метаться, и, слегка сжав мою руку, подарила мне лишь прекрасную свою улыбку, чтобы я знал, что ей лучше.

Я знал, какое отвращение внушают бабушке некоторые твари, тем более когда они к ней прикасаются. Я знал, что пиявок она терпит только из-за того, что они ей крайне полезны. Поэтому меня привела в ярость Франсуаза, повторявшая ей с хихиканьем, словно ребенку, которому предлагают поиграть: «Ой, какие зверушки бегают по нашей хозяйке!» Кроме всего прочего, в этом не было ни капли уважения к бабушке, будто она уже впала в детство. Но на бабушкином лице было написано стоическое спокойствие, она набралась мужества и словно не слышала Франсуазу.

Увы, как только сняли пиявок, воспаление опять стало усиливаться. Я удивлялся, что Франсуаза то и дело исчезает, несмотря на то что бабушке было так плохо. А дело в том, что она заказала себе траурное платье и не хотела заставлять портниху ждать. В жизни большинства женщин все, даже величайшее горе, заслоняет примерка.

Чрез несколько дней мама пришла, когда я спал, и позвала меня.

— Прости, что я тебя разбудила, — сказала мне она с нежной предупредительностью, которую в роковых обстоятельствах проявляют к мелким неудобствам окружающих люди, когда их гнетет тяжкое горе.

— Я не сплю, — отозвался я, просыпаясь.

Я был честен. Великая перемена, которую производит в нас пробуждение, состоит не столько в том, что к нам возвращается ясность сознания, сколько в том, что из нашей памяти ускользает тот свет, немного размытый, в котором покоился наш разум, словно в опаловом лоне вод. Наполовину затуманенные мысли, среди которых мы плавали еще мгновение назад, производят в нас толчок, вполне достаточный для того, чтобы мы приняли их за то, что подумали наяву. Но в пробуждение вмешивается память. Очень скоро мы скажем, что это была не явь, а сон, потому что больше их не помним. Но пока светит та сверкающая звезда, в момент пробуждения озаряя за спиной спящего весь его сон, она на несколько секунд заставляет его поверить, что это был не сон, а явь; эта падучая звезда быстро закатывается и уносит заодно со своим светом не только обманчивую явь, но и образы, увиденные во сне, так что проснувшийся человек в состоянии сказать себе только одно: «Я спал».

Голосом тихим и нежным, словно опасающимся причинить мне боль, мама спросила, не могу ли я встать, не слишком ли меня это утомит, и, погладив меня по рукам, сказала:

— Бедный ты мой, теперь ты можешь рассчитывать только на папу и маму.

Мы вошли в комнату. Скрючившись в три погибели, на кровати задыхалось, стонало и сотрясалось в конвульсиях какое-то другое существо, не бабушка, а что-то другое, украсившее себя ее волосами и устроившееся в ее постели. Веки были опущены, глаза не то чтобы открыты, а скорее неплотно закрыты, так что виден был краешек зрачка, мутный, гноящийся, отражающий затуманенность зрения и мрак физического страдания. Все это возбуждение не относилось к нам: она не видела нас, не знала, что мы здесь. В этом существе не было ничего человеческого, но где же тогда бабушка? Между тем можно было узнать форму носа, и родинка возле него была на прежнем месте, хотя пропорции лица исказились, и рука отталкивала одеяло прежним движением, которое раньше свидетельствовало о том, что одеяло ей мешает, а теперь ничего не значило.

Мама попросила меня принести немного воды и уксуса, чтобы смочить бабушкин лоб. Это был единственный способ немного его охладить, думала мама, видя, как бабушка пытается откинуть со лба волосы. Но меня позвали к входной двери. Новость о том, что бабушка вот-вот отойдет, немедленно распространилась по дому. И вот один из дополнительных слуг, которых приглашают в исключительных случаях, чтобы не доводить прислугу до изнеможения, отчего самые мучительные моменты немного напоминают праздники, открыл дверь герцогу Германтскому, который теперь стоял в передней и просил, чтобы я к нему вышел; уклониться я никак не мог.

— Дорогой месье, я только что узнал ужасную новость. В знак сочувствия мне бы хотелось пожать руку вашему многоуважаемому отцу.

Я извинился, сославшись на то, что сейчас он никак не может выйти. Герцог был так же некстати, как если бы застал нас на пороге в момент отъезда. Но любезность, которую он нам оказал, имела для него такое огромное значение, что все остальное от него ускользало и он хотел войти в гостиную. Если уж он решал почтить кого-нибудь своим присутствием, то всегда старался неукоснительно соблюдать положенные формальности, не обращая внимания на такие подробности, как собранные чемоданы или приготовленный гроб.

— Вы приглашали Дьёлафуа?[209] Ах, напрасно вы этого не сделали. Если бы вы мне сказали, он бы пришел из уважения ко мне, мне он никогда не отказывает, хотя герцогине Шартрской отказал. Так что, как видите, я оказался выше принцессы крови. Хотя перед смертью мы все равны, — добавил он, не имея в виду равенства между ним и бабушкой, но, уловив, наверно, что продолжать разговор о своей власти над Дьёлафуа и превосходстве над герцогиней Шартрской было бы не вполне хорошим тоном.

Между прочим, его совет меня не удивил. Я знал, что у Германтов всегда произносят имя Дьёлафуа с таким видом, будто это первоклассный поставщик (разве что с чуть большей долей уважения). А старая герцогиня де Мортмар, урожденная Германт (непонятно, почему, когда речь заходит о герцогинях, почти всегда говорят «старая герцогиня де» или, с изящной ужимкой в духе Ватто, «юная герцогиня де», если она молода), в особо тяжелых случаях чуть не автоматически провозглашала «Дьёлафуа, Дьёлафуа» и при этом подмигивала, словно речь шла о том, что мороженое надо заказать в «Белой грушовке», а пирожные у «Ребатте, Ребатте»![210] Но я не знал, что отец как раз недавно пригласил Дьёлафуа.

В этот момент мама, ожидавшая с нетерпением, когда привезут кислородные баллоны, чтобы бабушке было легче дышать, сама вышла в переднюю, понятия не имея, что застанет там герцога Германтского. Мне хотелось спрятать его куда угодно. Но герцог, убежденный, что ничто не может быть важнее, не польстит людям больше и вдобавок не поддержит с особой убедительностью его репутацию безупречно порядочного человека, вцепился мне в плечо, и, даром что я сопротивлялся, как будто меня насиловали, и твердил «месье, месье», подтащил меня к маме со словами: «Не окажете ли вы мне честь познакомить меня с вашей многоуважаемой матушкой?», слегка запнувшись на слове «матушка». И он настолько был убежден, что в самом деле оказывает ей честь, что не мог удержаться от улыбки, хоть лицо его и приняло заранее надлежащее выражение. Мне ничего не оставалось, как его представить, что повлекло за собой с его стороны почтительные поклоны, ужимки, и он уже было собрался приступить к полной церемонии надлежащих приветствий. Он даже хотел завязать разговор, но мама, погруженная в свое горе, сказала, чтобы я приходил скорее, и даже не ответила на витиеватые слова герцога, который воображал, что его встретят как гостя, а между тем очутился один в передней, всеми брошенный, и ушел бы наконец, если бы в этот миг не появился Сен-Лу, приехавший утром и примчавшийся узнать, как у нас дела. «Вот так история!» — радостно воскликнул герцог, хватая племянника и чуть не оторвав ему рукав; он даже не обратил внимания на маму, вновь проходившую через переднюю. Вероятно, Сен-Лу, несмотря на все свое искреннее горе, не прочь был уклониться от встречи со мной, потому что по-прежнему сердился. Он дал дяде себя увести; тот хотел ему сказать нечто настолько важное, что ради этого чуть было не уехал к племяннику в Донсьер; теперь он не помнил себя от радости, что сможет обойтись без такого беспокойства. «Да, скажи мне кто-нибудь, что стоит мне двор перейти — и я тебя увижу, я бы решил, что это шутка; как сказал бы твой приятель Блок, это вполне забавно». Он ухватил Робера за плечо и удалился, повторяя: «Да уж, я в сорочке родился, не иначе, мне чертовски везет». Не то чтобы герцог Германтский был дурно воспитан, ничего подобного. Просто он был один из тех, кто не способен поставить себя на место другого, напоминая этим врача или гробовщика; такие люди, состроив соответствующую обстоятельствам мину, скажут: «какое тяжкое испытание», обнимут вас, если надо, посоветуют отдохнуть, а затем уже воспринимают агонию или похороны как светское мероприятие в более или менее узком кругу, то есть не скрывая больше своей жизнерадостности, ищут глазами, с кем бы поболтать о своих делах, кого попросить с кем-то познакомить или «подвезти» в своем экипаже. Радуясь, что «добрым ветром» его занесло туда, где он повстречал племянника, герцог Германтский все же был настолько поражен приемом, оказанным ему мамой (хотя это ведь было так естественно), что позже объявил, будто она настолько же невежлива, насколько отец любезен, и у нее бывают «провалы», во время которых она как будто даже не слышит то, что ей говорят; она, мол, бывает не в настроении, а может, и вообще не в своем уме. И все-таки, судя по тому, что я слышал, он отчасти пытался оправдать маму обстоятельствами, говоря, что мама, по его впечатлению, приняла случившееся «близко к сердцу». Но ему так жаль было множества церемонных поклонов, которые ему не удалось отвесить, и к тому же он так мало понимал мамино горе, что накануне похорон спросил у меня, не пробовал ли я ее чем-нибудь развлечь.

Бабушкин деверь, которого я не знал, был монахом; он телеграфировал в Австрию, где в то время находился глава его ордена, и в виде исключительной милости получил разрешение приехать к нам. Удрученный горем, он читал у постели молитвы, не отрывая, однако, цепкого взгляда от больной. В какой-то момент, когда бабушка была без сознания, сердце у меня сжалось от жалости к святому отцу и я на него посмотрел. Мое сочувствие его, кажется, удивило, и тут произошло нечто странное. Он закрыл лицо руками, как человек, погруженный в горестные размышления, но я видел, как, догадываясь, что сейчас я отведу от него глаза, он оставил маленькую щелочку между пальцев. И в тот самый миг, когда я от него отворачивался, меня из этого укрытия пронзил его острый глаз, проверявший, искренне ли я горюю. Он следил за мной, словно спрятавшись в полумраке исповедальни. Заметив, что я его вижу, он тут же плотно сомкнул приоткрытую решетку. Позже я виделся с ним, но никогда у нас не заходил разговор о той минуте. Мы заключили молчаливый договор о том, что я ничего не заметил. В духовном лице, как и в психиатре, всегда есть что-то общее со следователем. Впрочем, вспомним хоть самого любимого друга, неужели в нашем с ним общем прошлом не найдется минут, о которых мы предпочли себя уговорить, что он их наверняка забыл?

Врач сделал укол морфия и, чтобы бабушке было не так тяжело дышать, распорядился доставить баллоны с кислородом. Мама, доктор, сестра милосердия держали их в руках, и как только один кончался, им подавали другой. Я на минуту вышел из комнаты. Вернувшись, я застал настоящее чудо. Под непрерывный аккомпанемент тихого шипения бабушка словно пела нам бесконечную радостную песнь, и песнь эта, быстрая и мелодичная, наполняла всю комнату. Я быстро догадался, что эти звуки были даже не бессознательные, а такие же чисто механические, как недавнее хрипение. Быть может, они лишь слегка отражали облегчение, доставленное морфием. Но в основном регистр дыхания изменился оттого, что воздух по-другому проходил через бронхи. Благодаря двойному воздействию кислорода и морфия бабушкино дыхание освободилось и теперь не надрывалось, не стонало, а проворно и легко проскальзывало навстречу волшебному газу. Быть может, в этой ее песни к вдохам и выдохам, безотчетным, как ветер, играющий на флейте тростника, примешивались и более человеческие вздохи, из-за которых могло показаться, будто тот, кто уже ничего не чувствует, по-прежнему страдает или блаженствует; и от этого становилась еще мелодичнее эта долгая, неизменно ритмичная фраза, что взлетала все выше, выше, а потом стихала и вновь рвалась из груди, получившей облегченье благодаря кислороду. Потом, взлетев на такую высоту, излившись с такой силой, эта песнь вбирала в себя умоляющий шепот, превращалась в стон наслажденья, и вдруг совсем умолкала, словно оскудевший источник.

Когда у Франсуазы случалось большое горе, у нее возникала совершенно бессмысленная потребность его как-то выразить, но ей не хватало на это самых простых слов. Полагая, что с бабушкой уже все кончено, она жаждала поделиться с нами своими переживаниями. Но она только и могла что повторять: «Что-то худо мне», тем же тоном, каким, бывало, объевшись супом с капустой, говорила: «Что-то у меня в желудке ком стоит», и в обоих случаях это у нее звучало естественней, чем ей представлялось. Она не умела как следует выразить свое горе, но от этого ей было ничуть не легче, тем более что горе усугублялось досадой на то, что ее дочка застряла в Комбре (который эта юная парижанка именовала теперь «Комбрехой», чувствуя, что сама становится там «распустехой») и, скорее всего, не сумеет приехать на церемонию похорон, которая, как предвидела Франсуаза, будет воистину великолепна. Зная, что мы не слишком склонны к излияниям, она на всякий случай заранее призвала Жюпьена на все вечера этой недели. Она знала, что во время погребения он будет занят. Ей хотелось хотя бы «все рассказать» ему, когда она вернется с похорон.

Уже несколько ночей отец, дед и один наш родственник не смыкали глаз и не выходили из дому. В конце концов их неуклонная преданность стала неотличима от равнодушия, а бесконечная праздность вблизи бабушкиной агонии заставляла их вести те же самые разговоры, что неизбежно возникают во время долгой поездки по железной дороге. Кстати, этот родственник, племянник моей двоюродной бабушки, неизменно пользующийся вполне заслуженным всеобщим уважением, вызывал во мне столь же неизменную неприязнь.

В горестных обстоятельствах он всегда был «тут как тут» и так упорно сидел у постели умирающих, что их родные, уверяя, будто, несмотря на внешность крепыша, басовитость и бороду лопатой, здоровье у него хрупкое, приличествующими случаю иносказаниями заклинали его не приходить на погребение. Я заранее знал, что мама, и в самой глубокой скорби всегда думавшая о других, скажет ему то, что он привык слышать от всех остальных, совсем иначе:

— Обещайте мне, что не придете «завтра». Сделайте это для «нее». Не ездите хотя бы «туда». Она бы хотела, чтобы вы не ездили.

Но поделать было нечего: он всегда первым являлся в «дом», из-за чего в других кругах заслужил прозвище «ни цветов, ни венков», о чем мы не знали. И всегда он приходил «туда», и успевал «обо всем подумать», за что получал в награду слова: «Ну, вас-то благодарить не нужно».

— Что? — громко спросил дедушка, который сделался глуховат и не расслышал, что родственник сказал отцу.

— Ничего, — отозвался родственник. — Я просто говорил, что получил сегодня утром письмо из Комбре и что погода там ужасная, а здесь, наоборот, солнце слишком печет.

— А ведь барометр совсем упал, — заметил отец.

— Где, вы говорите, погода плохая? — поинтересовался дедушка.

— В Комбре.

— А, это меня не удивляет, каждый раз, когда у нас тут пасмурно, в Комбре светит солнце, и наоборот. О господи, кстати о Комбре, кто-нибудь подумал предупредить Леграндена?

— Не волнуйтесь, все сделано, — сказал кузен, и его темные от слишком густой бороды щеки растянулись в незаметной улыбке: он был доволен, что об этом подумал.

В этот момент отец сорвался с места, я подумал, что больной стало лучше или хуже. Но это просто приехал доктор Дьёлафуа. Отец принял его в соседней гостиной, словно актера, приехавшего сыграть в спектакле. Его пригласили не лечить, а удостоверить, как нотариуса. Доктор Дьёлафуа был, конечно, великий врач и превосходный профессор; к этим амплуа, в которых он достиг совершенства, добавлялось между тем еще одно, в котором он вот уже сорок лет не знал себе равных, столь же оригинальное, как резонер, Скарамуш или благородный отец: он приезжал констатировать агонию или смерть. Само его имя предвещало то, с каким достоинством он сыграет свою роль, и когда служанка докладывала: «господин Дьёлафуа», вам казалось, что вы очутились в пьесе Мольера. Его исполненной достоинства осанке добавляла значительности изумительная гибкость стана, незаметная с первого взгляда. Лицо у него было само по себе чересчур красивое, но красоту приглушало его выражение, соответствующее горестным обстоятельствам. Профессор входил в своем черном рединготе, печальный, но без наигрыша, приносил соболезнования, свободные от малейшего притворства, и ни в единой мелочи не грешил против такта. У смертного одра знатной особой был он, а не герцог Германтский. Он осмотрел бабушку, стараясь ее не утомлять, и с великолепной сдержанностью, которая у лечащего врача служит высшим проявлением вежливости, тихо сказал отцу несколько слов, а маме почтительно поклонился; я чувствовал, как отцу хочется сказать ей: «Это же профессор Дьёлафуа». Но тот уже отвернулся, не желая докучать, и вышел самым что ни на есть изящным образом, непринужденно взяв протянутый ему конверт. Он словно не видел этого конверта, который просто исчез, словно в руках ловкого фокусника, так что мы даже на миг усомнились, в самом ли деле мы его вручили, но доктор при этом нисколько не утратил важности, подобающей великому консультанту в длинном рединготе на шелковой подкладке, красавцу, исполненному благородного сочувствия; напротив, он казался еще внушительнее. Неспешный, но проворный, он словно давал понять, что ему предстоит еще сотня визитов, но он не хочет показать, что спешит. Воистину, он был воплощением такта, ума и доброты. Этого выдающегося человека уже нет в живых. Другие врачи, другие профессора сумели с ним сравняться, а может, и превзошли его. Но «амплуа», в котором он блистал благодаря знаниям, счастливой внешности и утонченному воспитанию, исчезло вместе с ним, потому что доктору не нашлось достойных преемников. Мама даже не заметила г-на Дьёлафуа, для нее всё, кроме бабушки, перестало существовать. Забегая вперед, помню, как на кладбище она, похожая на привидение, робко подошла к могиле, словно глядя вслед улетавшему существу, которое было уже далеко, и тут отец сказал ей: «Папаша Норпуа приезжал и в дом, и в церковь, и на кладбище, пропустил очень важное для него заседание, скажи ему что-нибудь, он будет очень тронут», и мама, когда посланник поклонился ей, сумела только тихо склонить ему навстречу бесслезное лицо. А за два дня до того (и снова я забегаю вперед, прежде чем вернуться к минутам у постели умирающей) во время бдения возле бабушки после ее кончины Франсуаза, не вполне отрицавшая существование привидений, пугалась малейшего шума и говорила: «Чудится мне, будто она здесь». Но у мамы эти слова вызвали не страх, а бесконечную нежность: ей так хотелось, чтобы мертвые возвращались, ведь она могла бы тогда хоть иногда побыть вместе с матерью.

Но возвращаюсь к часам агонии.

— Вы знаете, о чем нам телеграфировали ее сестры? — спросил дедушка у нашего родственника.

— Да, мне сказали, что-то насчет Бетховена; такое не забудешь; и меня это не удивляет.

— Бедная моя жена так их любила, — сказал дедушка, утирая слезу. — Не стоит на них сердиться. Они не в своем уме, я всегда это говорил. Что, ей больше не дают кислород?

Мама сказала:

— Но ведь маме опять станет тяжело дышать.

Врач ответил:

— Нет, действие кислорода будет еще продолжаться какое-то время, скоро мы дадим ей еще.

Мне казалось, что об умирающей бы этого не сказали: если благотворное действие кислорода продолжается, значит, еще что-то можно сделать. На несколько мгновений шипение кислорода смолкло. Но блаженная жалоба дыхания звучала по-прежнему, все снова и снова, легкая, порывистая, бесконечная. В иные секунды казалось, что все кончено, дыхание прекращается: не то оно начинало звучать в другой октаве, как бывает у спящих, не то дело было в естественных перебоях, или в анестезии, или в усилении удушья, в слабеющем сердце. Врач стал проверять бабушкин пульс, но тут, словно в иссохший ручей влилась свежая струя, прерванную фразу подхватила новая песнь. Она звучала в новом диапазоне все с той же неистощимой страстью. Кто знает, быть может, все счастье и вся нежность, сдавленные болью, теперь незаметно для бабушки рвались из нее на волю, как легкий газ, долго остававшийся под давлением? Она будто выплескивала все, что ей нужно было нам сказать, будто говорила нам что-то многословно, торопливо, горячо. В изножье кровати мама, судорожно сжимаясь от всплесков этой агонии, не плакала, но то и дело обливалась слезами; в бездумном своем отчаянии она была как листва, которую хлещет дождь и треплет ветер. Я хотел поцеловать бабушку, мне велели сперва вытереть глаза.

— Но я думал, что она уже ничего не видит, — сказал отец.

— Мы не знаем, — возразил врач.

Когда я коснулся ее губами, бабушкины руки задвигались, по всему ее телу пробежала долгая дрожь, возможно непроизвольная, а возможно, у некоторых людей чувствительность обостряется от нежности, позволяя им распознать сквозь пелену беспамятства то, что они умеют любить, почти не нуждаясь в помощи органов чувств. Вдруг бабушка приподнялась с нечеловеческим усилием, словно защищая свою жизнь. Франсуаза, не вынеся этого зрелища, разрыдалась. Помня, что сказал врач, я попытался увести ее из комнаты. В этот миг бабушка открыла глаза. Я бросился к плачущей Франсуазе, пытаясь ее заслонить, пока родители будут говорить с больной. Шипение кислорода стихло, врач отошел от кровати. Бабушка была мертва.

Несколько часов спустя Франсуаза получила возможность в последний раз, и уже не причиняя им страданий, причесать прекрасные бабушкины волосы, которые только начинали седеть и до сих пор казались моложе, чем она сама. А теперь наоборот, они словно венчали старостью лицо, вновь помолодевшее, с которого исчезли морщины, складки, отеки, места, где кожа была слишком натянута или провисала, — все следы страдания, накопившиеся за многие годы. Теперь, как в те далекие годы, когда родители выбрали ей мужа, черты ее лица были тонко прорисованы невинностью и послушанием, щеки лучились чистыми надеждами, мечтой о счастье, даже простодушным весельем, которые потом понемногу разрушило время. Уходя, жизнь унесла с собой все разочарования жизни. Казалось, бабушкины губы улыбаются. Смерть, подобно средневековому скульптору, уложила ее на смертное ложе, придав ей облик юной девушки.

Глава вторая

Визит Альбертины. Надежда на выгодный брак для нескольких друзей Сен-Лу. Остроумие Германтов перед принцессой Пармской. Странный визит г-на де Шарлюса. Его характер понятен мне все меньше и меньше. Красные туфли герцогини

Было обычное осеннее воскресенье, но я внезапно возродился, впереди у меня была вся неизведанная жизнь, потому что после череды теплых дней улицы залил холодный туман, и рассеялся он только к полудню. А ведь для того, чтобы обновить весь мир и нас самих, достаточно измениться погоде. В прежние времена, когда у меня в камине завывал ветер, я с таким волнением слушал, как он стучит в заслонку, как будто этот его стук, подобно знаменитым ударам смычков в начале до-минорной симфонии, был неумолимым зовом таинственной судьбы[211]. Подобные превращения производит в нас любой природный сдвиг, подстраивая и приспосабливая наши страсти к новому порядку вещей. Как только я проснулся, туман превратил меня из центробежного существа, какими мы бываем в хорошую погоду, в сугубо домашнего человека, которому хочется греться у огня и спать не одному, в зябкого Адама, ищущего себе в этом изменившемся мире Еву-домоседку.

Между нежным сереньким цветом утренней природы и вкусом чашки шоколада я выстраивал все то, что было особенного в физической, умственной и духовной жизни, то, что примерно год тому назад я привозил с собой в Донсьер; осененное продолговатостью лысого холма — который присутствовал всегда, хотя бы незримо, — всё это состояло из череды совершенно особых радостей, о которых невозможно было рассказать друзьям, в том смысле, что одни впечатления щедро вплетались в другие, и все они незаметно для меня сливались друг с другом и оттеняли друг друга гораздо ярче фактов, которые я мог бы рассказать. С этой точки зрения новый мир, в который погрузил меня сегодняшний утренний туман, был уже мне знаком (отчего казался еще более настоящим), но с некоторых пор я его забыл (что сообщало ему особую свежесть). И мне вновь представились какие-то пейзажи с изморосью, присвоенные моей памятью, например, «Утро в Донсьере», в первый мой день, проведенный в казарме, или в другой раз, в соседнем замке, куда Сен-Лу привозил меня на сутки, вид из окна, когда на заре я приподнял занавеску, а потом снова лег в постель; на первом пейзаже был всадник, на втором (на узкой полоске, отделявшей пруд от рощи, тонувшей в текучей и однообразной дымке тумана) какой-то кучер наводил лоск на упряжь, и оба они предстали мне, как те редкие фигурки, что проступили на полустертой фреске, почти незаметные глазу, вынужденному приноровляться к таинственной волнистости сумерек.

Сегодня я пересматривал эти воспоминания лежа в постели, где устроился в ожидании вечера: пользуясь тем, что родители уехали на несколько дней в Комбре, я собирался съездить посмотреть пьеску, которую играли этим самым вечером у г-жи де Вильпаризи. Если бы они вернулись, я бы, наверное, не решился туда идти; мама, которая истово чтила бабушкину память, хотела, чтобы наша скорбь по ней выражалась искренне и свободно; она не запретила бы мне эту поездку, но она бы ее не одобрила. А из Комбре, наоборот, если бы я у нее спросил совета, она бы не ответила мне с печалью: «Делай, что хочешь, ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, как ты должен поступить»; ей было бы совестно, что меня бросили в Париже одного, и, уверенная, что я горюю так же, как она сама, она бы желала для меня каких-нибудь развлечений, в которых отказывала себе, и убеждала себя, что бабушка, всегда превыше всего беспокоившаяся о моем здоровье и душевном равновесии, сама бы мне их посоветовала.

С утра затопили новый водяной калорифер. Он неприятно гудел, да еще время от времени как-то похрюкивал, и эти звуки не имели ничего общего с моими донсьерскими воспоминаниями. Но звуки от калорифера так тесно взаимодействовали во мне целый день с этими воспоминаниями, что как-то сроднились с ними, и каждый раз, когда, слегка отвыкнув от центрального отопления, я вновь начинал его слышать, мне вспоминался Донсьер.

Дома была только Франсуаза. Серый денек сеялся, как мелкий дождик, неустанно ткал прозрачные нити, под которыми словно серебрились воскресные прохожие. Я отбросил к ногам кровати «Фигаро»; по моей настоятельной просьбе эту газету покупали мне каждый день с тех пор, как я послал туда статью, которую до сих пор все не публиковали; судя по освещению, яркому, несмотря на отсутствие солнца, до вечера было еще далеко. В тюлевых занавесках на окне, воздушных и хрупких, не таких, как в ясную погоду, мягкость сочеталась с ломкостью, точно как в крылышках стрекозы или в венецианском стекле. В то воскресенье одиночество меня особенно угнетало, потому что утром я велел отнести записку мадмуазель де Стермариа. Накануне я получил письмо от Робера Сен-Лу, где говорилось, что скоро он очень ненадолго приедет во Францию в отпуск; дело в том, что его матери после нескольких мучительных неудач все же удалось разлучить сына с его подругой и добиться его отправки в Марокко, где ему предстояло забыть ту, которую он с некоторых пор уже не любил, хотя родные все еще опасались, что их отношения возобновятся. Поскольку в Париже он пробудет считаные дни и часы, то, желая показать, что он обо мне не забыл, Робер сообщал, что встретился в Танжере с мадмуазель, вернее, мадам де Стермариа (она три месяца пробыла замужем и развелась). Помня, о чем я ему говорил в Бальбеке, Робер от моего имени попросил ее о встрече. Она ответила, что с удовольствием пообедает со мной в один из дней, которые проведет в Париже перед тем, как вернуться к себе в Бретань. Он советовал мне поскорее написать мадмуазель де Стермариа, потому что она наверняка уже приехала. Письмо Сен-Лу не удивило меня, хотя я не получал от него известий с тех пор, как во время бабушкиной болезни он обвинил меня в коварстве и предательстве. Тогда я прекрасно понял, что произошло. Рашель, любившая возбуждать в нем ревность — а кроме того, были у нее и побочные причины на меня злиться, — убедила любовника, что, пока его не было в Париже, я тайком пытался ее соблазнить. Возможно, он по-прежнему в это верил, но любовь прошла и теперь ему было совершенно все равно, правда это или нет, а вот дружба наша уцелела. Когда мы с ним наконец встретились и я попытался заговорить с ним о его упреках, он только улыбнулся доброй, ласковой улыбкой, словно извиняясь, и заговорил о другом. Кстати, немного позже он время от времени стал видеться с Рашелью в Париже. Люди, игравшие важную роль в нашей жизни, редко уходят из нее раз и навсегда. Бывает, что они возвращаются (иногда мы даже воображаем, что любовь вспыхнула снова) и только потом исчезают без возврата. Прошло немного времени, и Робера уже гораздо меньше терзал разрыв с Рашелью, тем более что она без конца просила у него денег, и это его очень утешало. Ревность — продолжение любви, она вмещает в себе ненамного больше, чем другие формы воображения. Если мы, путешествуя, увозим с собой три-четыре образа, которые, впрочем, растеряем по дороге (лилии и анемоны с Понте Веккьо, персидскую церковь в тумане и т. д.), чемодан уже переполнен. Когда расстаешься с любовницей, хочется, пока мы о ней еще хорошо помним, чтобы ею не завладели три-четыре претендующих на нее содержателя, которых мы себе представляем, а потому ревнуем к ним, потому что ведь те, кого мы не представляем себе, ничего не значат. На самом-то деле частые просьбы о деньгах от брошенной любовницы дадут вам не более полное представление о ее жизни, чем температурный листок — о ее болезни. Из второго мы все же узнаём, что у нее повышена температура, значит, она больна, а первые позволяют довольно-таки смутно предположить, что покинувшая или покинутая, должно быть, не нашла себе никакого богатого покровителя. Поэтому каждую просьбу воспринимаешь с радостью, утоляющей страдания ревнивца, и немедленно посылаешь деньги, потому что хочешь, чтобы у нее было все, кроме любовников (одного из тех троих, кого себе представляешь), и это дает тебе время немного оправиться самому и подготовиться к тому, чтобы бестрепетно узнать имя твоего преемника. Иногда Рашель являлась к нему поздним вечером и просила у бывшего любовника позволения поспать рядом с ним до утра. Роберу это доставляло огромное удовольствие, ведь он помнил, как долго они прожили вместе, бок о бок, и радовался, что его присутствие нисколько не мешало ей спать, даром что он занимал бóльшую часть кровати. Он понимал, что рядом с ним, с его телом, ей уютнее, чем в другом месте, что даже если они в гостиничном номере, рядом с ним ей хорошо, как в давно знакомой спальне, где все привычно, а потому спится лучше. Он чувствовал, что даже если он слишком ворочался из-за бессонницы или из-за того, что предстоял трудный день, его плечи, ноги, все в нем было ей настолько привычно, что не могло помешать, а только добавляло ей чувство покоя.

Но возвращаюсь к письму Робера: оно взволновало меня еще и потому, что между строк я вычитывал то, что он не посмел написать более внятно. «Ты запросто можешь пригласить ее в отдельный кабинет, — писал он. — Это прелестная молодая особа, у нее чудный характер, вы прекрасно друг друга поймете, и я заранее уверен, что ты проведешь превосходный вечер». Родители мои возвращались к концу недели, в субботу или воскресенье, и тогда уже мне придется каждый вечер ужинать дома, поэтому я тут же написал г-же де Стермариа и предложил ей увидеться в любой вечер вплоть до пятницы. В ответ мне сообщили, что пришлют письмо этим же вечером, часов в восемь. Я бы легко дожил до вечера, если бы те часы, которые меня от него отделяли, были заполнены каким-нибудь спасительным визитом. Когда часы окутаны разговорами, их уже нельзя измерить и даже заметить, они развеиваются, и проворное время, ловко ускользнувшее от вашего внимания, выныривает далеко от точки, где оно от вас скрылось. Но если мы одни, забота, выставляя нам напоказ момент, который еще нескоро наступит и которого мы беспрестанно ждем, с частотой и однообразием тикающего будильника делит часы, или, вернее, умножает их на все те минуты, которых мы не стали бы считать в компании друга. И этот день, пронизанный пульсирующей жаждой той жгучей радости, которую мы с г-жой де Стермариа вкусим, увы, только через несколько дней, мне предстояло дожить одному, отчего он казался мне очень пустым и очень унылым.

Время от времени я слышал шум поднимающегося лифта, а за ним другой звук, но не тот, что я ожидал, не остановку на моем этаже, а совершенно другой, исходивший от лифта, ползущего дальше, на верхние этажи; этот шум, когда я ожидал чьего-нибудь прихода, столько раз сообщал мне, что моим собственным этажом лифт пренебрег, что даже впоследствии, когда я уже никого не ждал и не хотел видеть, он так и остался для меня неизменно горестным: он означал, что я приговорен к одиночеству. Усталый, безропотный, час за часом обреченный исполнять свое неизбывное дело, серенький денек ткал свою перламутровую бахрому, и мне печально было думать, что я останусь с ним один на один, а ему до меня не больше дела, чем работнице, которая устроилась у окна, чтобы лучше видеть рукоделие, и нисколько не заботится о другом человеке, сидящем в той же комнате. Я не слышал звонка, как вдруг Франсуаза пошла открывать и впустила Альбертину; та вошла, улыбающаяся, безмолвная, пышная, и в округлом своем теле принесла дни, прожитые в том Бальбеке, в который я так никогда и не вернулся, — принесла, чтобы эти дни для меня продолжались. Несомненно, всякий раз, когда мы вновь встречаем человека, отношения с которым, пускай неблизкие, хоть сколько-нибудь изменились, происходит что-то вроде столкновения двух эпох. Не нужно даже, чтобы к вам в гости по-дружески заглянула бывшая возлюбленная, хватит и того, чтобы в Париж приехал знакомый, с которым когда-то бок о бок мы изо дня в день вели совсем другую жизнь, а потом эта жизнь закончилась, пускай это было всего неделю тому назад. В каждой черточке смеющегося, вопрошающего и смущенного лица Альбертины я по складам читал вопросы: «А госпожа де Вильпаризи? А учитель танцев? А кондитер?» Когда она села, ее спина словно говорила: «Ну вот, утеса здесь нет, но можно я все-таки сяду с вами рядышком, как будто мы в Бальбеке?» Она была словно волшебница, показавшая мне зеркало времени. В этом она была похожа на всех, с кем мы видимся редко, но когда-то жили общей жизнью. Но с Альбертиной дело было не только в этом. Конечно, еще в Бальбеке, когда мы виделись каждый день, я всегда поражался, насколько она выглядела по-разному в разные дни. Но теперь ее даже трудно было узнать. Ее черты, лишенные розовой дымки, окутывавшей ее раньше, стали рельефными, как у статуи. У нее было другое лицо, вернее, теперь у нее появилось лицо, а тело как-то увеличилось. Теперь почти ничего уже не оставалось от прежней оболочки, на поверхности которой в Бальбеке едва прорисовывалась ее будущая форма.

На этот раз Альбертина вернулась в Париж раньше обычного. Как правило, она приезжала только весной; и я, за несколько недель намучившись от гроз, громыхавших над первыми цветами, радовался возвращению Альбертины и наступлению ясных дней, не отделяя одного от другого. Стоило мне узнать, что она в Париже и заезжала ко мне, и я тут же опять представлял ее себе, словно розу на морском берегу. Уж не знаю, что меня манило больше, она или Бальбек, а может, тяга к ней просто была ленивой, робкой и незавершенной формой желания заполучить Бальбек, словно материальное обладание какой-то вещью или местожительство в городе было равносильно духовному обладанию. А впрочем, даже материально, когда Альбертина уже не витала в моем воображении на фоне морского горизонта, а спокойно сидела рядом со мной, она часто представлялась мне потрепанной розой, так что мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть, в каком плачевном состоянии ее лепестки, и поверить, что я вдыхаю ее аромат на пляже.

Здесь я могу это сказать, хотя тогда не знал, что произойдет в дальнейшем. Несомненно, посвятить жизнь женщинам разумнее, чем почтовым маркам, старинным табакеркам или даже картинам и статуям. Однако пример других коллекций предупреждает нас о необходимости разнообразия: нужно много женщин, а не одна. Прелестная смесь, которую девушка образует с пляжем, с косами церковной статуи, с эстампом, со всем тем, из-за чего всякий раз, когда она входит, любишь в ней новый прелестный образ, — эта смесь никогда не сохраняется надолго. Если жить с женщиной постоянно, никогда больше не увидишь то, за что ее полюбил, хотя, конечно, воссоединить два разрозненных элемента может ревность. Если бы после долгой совместной жизни я видел в Альбертине всего-навсего заурядную женщину, ей бы, наверно, достаточно было завести интрижку с кем-нибудь, кого она любила в Бальбеке, чтобы с нею вновь переплелись и смешались и пляж, и волны, набегающие на берег. Беда в том, что эти вторичные смеси больше не пленяют нашего взгляда, а лишь печалят и мучают сердце. В такой опасной форме возобновление чуда уже не кажется нам желанным. Но я забегаю на годы вперед. Сейчас я могу только пожалеть, что мне не хватило благоразумия удовольствоваться моей коллекцией женщин, как если бы это была коллекция старинных лорнетов, никогда не полная, где под стеклом всегда остается пустое место, ждущее нового, более редкого экспоната.

Вопреки своему обычному распорядку, в этом году Альбертина приехала прямо из Бальбека, да и там оставалась совсем не так долго, как всегда. Я не видел ее уже давно. Ее парижских знакомых я не знал даже по имени и ничего о ней не слышал, пока она сама не являлась ко мне домой. Между ее визитами часто проходило немало времени. Потом в один прекрасный день Альбертина возникала, и ее розовые явления и молчаливые визиты довольно мало говорили мне о том, как она жила в остальное время, оно оставалось покрыто мраком, сквозь который мои взгляды даже не пытались пробиться.

Однако на этот раз, судя по некоторым признакам, в ее жизни произошло нечто новое. Впрочем, из них, скорее всего, следовало сделать вывод, что в возрасте Альбертины люди очень быстро меняются. Например, она явно поумнела, и, когда я ей напомнил, с каким пылом она когда-то отстаивала идею, что Софокл должен был написать: «Мой дорогой Расин», она первая от души рассмеялась. «Андре была права, а я вела себя как дурочка, — сказала она, — он должен был написать: „Милостивый государь“». Я возразил, что «сударь» и «милостивый государь», предложенные Андре, звучат так же смешно, как ее «мой дорогой Расин» и «дорогой друг» Жизели, но настоящие дураки, в сущности, учителя, заставляющие в наши дни писать письмо Расину от имени Софокла. Тут Альбертина перестала меня понимать. Она не видела в этом ничего глупого, ее ум уже проклюнулся, но еще не развился. Появились в ней и более привлекательные новые черточки; я чувствовал, что в той хорошенькой девушке, которая приходила посидеть у моей постели, что-то изменилось; я видел превращение, перемену в выражении глаз и лица, в тех черточках, что обычно выражают волю, — словно рухнуло сопротивление, которое я тщетно пытался побороть в Бальбеке в тот уже далекий вечер, который мы проводили вдвоем вот так же, как теперь, но словно в зеркальном отображении, потому что тогда в постели была она, а я сидел рядом. Я хотел, но не смел проверить, позволит ли она сегодня себя обнять, и каждый раз, когда она собиралась уходить, я просил ее побыть еще. Добиться этого было нелегко: хоть и не обремененная никакими делами (а не то бы вскочила и убежала), она была девицей строгих правил и не слишком-то со мной церемонилась: ей явно было у меня не слишком уютно. И все-таки всякий раз, взглянув на свои часики, она сдавалась на мою просьбу и опять усаживалась; так просидела она со мной несколько часов, а я ее так ни о чем и не попросил; слова, которые я произносил, цеплялись за то, что уже было сказано раньше, и никак не пересекались ни с моими мыслями, ни с желаниями, а оставались им параллельны до бесконечности. Влечение как ничто другое лишает слова, которые мы говорим, малейшего сходства с тем, что у нас на уме. Время не ждет, а мы всё словно его торопим и разговариваем о вещах, не имеющих ничего общего с тем, что нас занимает. Мы разглагольствуем, а между тем, если бы мы произнесли слова, которые просятся с языка, от них пришлось бы перейти к действиям, хотя бы ради сиюминутного удовольствия или из любопытства (хочется же узнать, какое впечатление произведет наш порыв), — но, конечно, не сказав ни слова и не заручившись согласием, ни к каким действиям мы не переходим. Разумеется, я нисколько не любил Альбертины: дитя заоконного тумана, она могла насытить лишь воображаемое желание, проснувшееся во мне не так давно, нечто среднее между теми желаниями, которые может насытить поварское искусство, и теми, что насыщает монументальная скульптура; оно навевало мне мечты о том, как подмешать к моей плоти что-то инородное и теплое и как приделать к моему распростертому телу другое тело, как на романских барельефах бальбекской церкви, где сотворение Евы изображается в бесконечно благородной и мирной манере, напоминающей об античных фризах: Ева удерживается на бедре Адама почти перпендикулярно, лишь чуть-чуть зацепившись за него ступнями, а за Богом везде, как два клирика, следуют два ангелочка, кружащие, словно крылатые летние создания, которые настигла, но пощадила зима, — это Амуры из Геркуланума, дожившие до XIII века; усталые, но все еще грациозные, они вершат свой последний полет надо всем церковным порталом[212].

Вот так в бесконечной болтовне с Альбертиной я умалчивал о том единственном, что было у меня на уме, и если бы меня спросили, с какой стати я с таким оптимизмом допускаю мысль о гипотетических наслаждениях, которые бы утолили мое желание, освободили меня от моих фантазий и которых я так же охотно мог бы добиваться от любой другой хорошенькой женщины, — я бы, наверно, ответил, что забытые обертона в голосе Альбертины воссоздали для меня черты ее характера и что гипотеза эта родилась, когда в ее речи возникли какие-то слова, которых прежде не было в ее словаре, во всяким случае в том значении, какое она придавала им теперь. Она сказала, что Эльстир глуп, я стал возражать, и она с улыбкой пояснила:

— Вы меня не поняли, я имею в виду, что в тех обстоятельствах он был глуп, но я прекрасно знаю, какой он исключительный человек.

Точно так же, говоря, что гольф в Фонтенбло — это очень изысканно, она объявила:

— Это для самых избранных.

Когда зашла речь об одной моей дуэли, она сказала про моих секундантов: «самые отборные» и, глядя мне в лицо, призналась, как бы ей хотелось, чтобы я «отпустил усики». Дошло даже до того (и я решил, что шансы мои значительно возросли), что она употребила выражение, которого в прошлом году не знала, я готов был в этом поклясться: она сказала, что с тех пор, как они виделись с Жизелью, «немало воды утекло». Вообще говоря, уже в Бальбеке Альбертина владела весьма приличным запасом подобных выражений, которые мигом дают понять, что вы принадлежите к зажиточной семье: они постепенно переходят от матери к дочери и по мере того, как дочь взрослеет, достаются ей по разным важным случаям вместе с материнскими драгоценностями. Старшие почувствовали, что Альбертина уже не ребенок, когда в один прекрасный день какая-то знакомая сделала ей подарок, а она сказала: «Вы меня смутили». Г-жа де Бонтан не удержалась и глянула на мужа, а тот заметил:

— Черт возьми, да ведь ей уже пошел четырнадцатый год.

Еще ярче зрелость Альбертины обозначилась, когда она, рассказывая о какой-то невоспитанной девице, сказала: «У нее на лице такой толстый слой румян, что не разберешь, красавица она или уродина». Наконец, в этой молоденькой еще девушке уже заметны были ужимки, характерные для женщин ее круга и положения; когда кто-нибудь гримасничал, она говорила: «Не могу на него смотреть, мне сразу тоже хочется гримасничать», а когда кого-нибудь передразнивали, замечала: «Самое смешное, что, когда вы ее передразниваете, вы сразу становитесь на нее похожи». Все это она черпала из сокровищницы светского опыта. Хотя мне-то казалось, что как раз в среде Альбертины едва ли можно было подхватить словцо «выдающийся» в том смысле, в каком отец говорил о сослуживце, которого сам он еще не знал, но другие превозносили его великий ум: «Говорят, что он человек выдающийся». Слово «избранные», даже применительно к гольфу, тоже казалось мне настолько же несовместимо с семейством Симоне, как «естественный отбор» с текстом, написанным на несколько столетий раньше Дарвина. Выражение «немало воды утекло» казалось мне еще более несомненным признаком. Наконец, сдвиги, о которых я и не подозревал, оправдывавшие, пожалуй, все мои надежды, стали для меня очевидны, когда Альбертина, довольная, что с ее мнением считаются, произнесла:

— По моему разумению, это наиболее благоприятный исход… Полагаю, что это наилучшее и самое изящное решение.

Это было нечто столь новое, столь явно наносное, намекавшее на такие причудливые набеги на земли, раньше Альбертине неведомые, что на словах «по моему разумению» я привлек ее к себе, а на слове «полагаю» усадил ее к себе на постель.

Бывает, конечно, что девушка, не блещущая высокой культурой, вступая в брак с высокообразованным человеком, припасает подобные словечки в своем приданом. А вскоре после брачной ночи и связанных с нею метаморфоз, когда новобрачная начинает делать визиты и охладевает к прежним подругам, окружающие с удивлением отмечают, что из девушки она превратилась в женщину, потому что, оповещая их о чьем-нибудь интеллекте, она в слове «интеллект» подчеркнуто произносит два «л», и это верный признак произошедшей в ней перемены; мне казалось, что это и случилось с той Альбертиной, которую я знал по Бальбеку, той, для кого раньше величайшими достижениями было сказать о ком-нибудь «ну и тип!» или, если ей предлагали сыграть в карты, «у меня не так много денег, чтобы их проигрывать», или если какая-нибудь подруга делала ей упрек, по ее мнению, незаслуженный, «вот это мило!», в какой-то мере следуя буржуазной традиции, не менее древней, чем церковные песнопения, согласно которой у разъяренной и самоуверенной девицы «совершенно естественно» вырываются словечки, которым она научилась от матери, как научилась здороваться и читать молитву. Все это привила ей г-жа Бонтан одновременно с ненавистью к евреям и с убеждением, что одеваться в черное всегда уместно и прилично, но привила не специально, а так же, как, слушая щебет родителей-щеглов, учится щебетать новорожденный щегленок и мало-помалу становится полноценным щеглом. Как бы то ни было, «избранные» показались мне инородными, а «полагаю» обнадеживающим. Альбертина изменилась, а значит, от нее можно ожидать и другого поведения, и других реакций.

Мало того, что я больше не любил ее, я даже мог больше не бояться, как в Бальбеке, что разрушу в ней дружеские чувства ко мне, потому что никаких дружеских чувств она ко мне уже не питала. Ясно, что я давно стал ей безразличен. Я прекрасно понимал, что для нее я больше не принадлежу к «стайке», к которой в свое время так жаждал примкнуть, так радовался, что меня в нее приняли. Я даже не испытывал особых угрызений совести, потому что не замечал в ней той искренности и доброты, что в Бальбеке; но окончательно я решился благодаря еще одному филологическому открытию. Добавляя все новые звенья к цепочке болтовни, опутывавшей мое потаенное желание, я стал рассуждать об одной из девушек, принадлежавшей к стайке, миниатюрной, но, на мой вкус, все-таки очень хорошенькой, а сам тем временем удерживал Альбертину на краешке кровати; «Верно, — согласилась Альбертина, — она вылитая япошка»[213]. В пору нашего знакомства с Альбертиной слово «япошка» было ей, бесспорно, незнакомо. Очевидно, если бы события развивались обычным путем, она бы его никогда не узнала, и я был бы этому только рад, потому что само слово казалось мне отвратительным. От него зубы начинают ныть, как будто вы откусили слишком большой кусок мороженого. Но в устах миловидной Альбертины даже «япошка» меня не раздражала. Наоборот, она была для меня свидетельством если не приобщения Альбертины к какому-то новому миру, то уж, во всяком случае, внутренней эволюции. К сожалению, уже пришло время с ней попрощаться, если я хотел, чтобы она не опоздала домой к ужину, да и меня ждал ужин, так что мне пора было вставать с постели. Ужин готовила Франсуаза, она не любила, чтобы он откладывался, и, наверно, уже сердилась, что Альбертина засиделась у меня в отсутствие родителей и все происходит не вовремя: это противоречило одной из статей ее свода законов. Но эти соображения отступили перед «япошкой», и я отважился объявить:

— Представьте, я совсем не боюсь щекотки, вы можете меня щекотать битый час, а я даже не почувствую.

— Неужели?

— Уж вы мне поверьте.

Она наверняка догадалась, что таким неуклюжим образом выражается обуревающее меня желание, потому что по-женски смиренно предложила с таким видом, с каким вам предлагают рекомендательное письмо, о котором сами вы не осмеливались просить, и только в ваших словах проскальзывал намек на то, что такое письмо было бы вам кстати:

— Хотите, я попробую?

— Попробуйте, конечно, но тогда удобней будет, чтобы вы прилегли рядом со мной.

— Вот так?

— Нет, ближе, ближе.

— А я не слишком тяжелая?

Только она договорила, как дверь открылась и вошла Франсуаза с лампой. Альбертина едва успела вернуться с кровати на стул. Может быть, Франсуаза подслушивала за дверью или даже подглядывала в замочную скважину и нарочно выбрала этот момент, чтобы нас смутить. Но излишне было строить предположения: ей ни к чему было видеть собственными глазами то, что она и так уже почуяла благодаря инстинкту, ведь она так долго жила вместе со мной и родителями, что в конце концов благодаря страху, осторожности, вниманию и хитрости в ней развилось инстинктивное чутье, сродни ясновидению; так чует море матрос, зверя охотник, а болезнь врач, хотя чаще больной. То, что ей удавалось выведать, поражало не меньше, чем неожиданно обширные познания древних ученых, располагавших более чем скромными средствами добывать факты; впрочем, Франсуазе было не легче: до нее долетали только обрывки разговоров, — не больше двадцатой части того, что говорилось у нас за обедом, — услышанные дворецким и не слишком точно пересказанные в буфетной. Кроме того, ее ошибки, как заблуждения древних, например Платона, верившего во всякие небылицы, проистекали скорее от неправильных представлений о мире и от предвзятых идей, чем от недостаточности материальных ресурсов. Так уже в наши дни величайшие открытия из жизни насекомых сделал ученый, не располагавший никакой лабораторией, никакой аппаратурой[214]. Трудности, проистекавшие из ее положения прислуги, не помешали ей приобрести умения, необходимые для достижения цели, состоявшей в том, чтобы огорошить нас выводами из ее исследований; и даже более того, помехи не только не парализовали размах ее изысканий, но и оказали им мощную поддержку. Франсуаза, конечно, не пренебрегала никакими вспомогательными средствами, например она опиралась на обороты речи и на позы. Она никогда не верила тому, что мы ей говорили, в чем пытались ее убедить, зато без тени сомнения принимала на веру самые нелепые россказни, лишь бы собеседник занимал в обществе примерно такое же положение, что она, а его глупости задевали наши убеждения; и насколько, выслушивая нас, она всем своим видом выказывала недоверие, настолько же ясно было, что каждому его слову она верит, как Святому Писанию, стоило только взглянуть, с каким выражением она (пользуясь тем, что косвенная речь позволяла безнаказанно бросать нам в лицо самые оскорбительные вещи) передавала повествование какой-то кухарки о том, как эта кухарка пригрозила хозяевам, втоптала их в грязь при всем честном народе и добилась для себя неслыханных послаблений. Франсуаза даже добавляла: «На месте хозяйки я была бы в ярости». В душе мы не слишком симпатизировали даме с пятого этажа, но, слыша о таком отвратительном и в то же время неправдоподобном случае, только плечами пожимали, что не мешало рассказчице непреклонно и категорично настаивать на том, что самые немыслимые ее утверждения — чистая правда.

Но главное даже не это: подобно тому как писателям, чью свободу стесняет тирания монарха или литературной школы, суровость правил просодии или государственной религии, часто удается создавать произведения необычайно насыщенные, каких им бы никогда не написать в условиях политической свободы или литературной анархии, так и Франсуаза, не имея возможности прямо высказать нам, что думает, говорила как Тиресий, а если бы писала, то это было бы точь-в-точь как у Тацита[215]. Она умела уложить все, чего не могла высказать прямо, в несколько слов, к которым мы не могли придраться, не поставив себя под удар, — и даже не в слова, а в молчание, в движение, которым она ставила на стол посуду.

Так, когда я по рассеянности забывал у себя на столе среди прочих писем то единственное, которое не должно было попасться ей на глаза, потому что там говорилось о ней с неодобрением, предполагавшим, что получатель разделяет это чувство с отправителем, вечером, если я возвращался домой озабоченный и шел прямо к себе в комнату, на моих письмах, сложенных в идеально аккуратную стопку, мне прежде всего бросалось в глаза (как бросилось наверняка и Франсуазе) то самое письмо, выложенное поверх других, как-то отдельно, в качестве громогласной и красноречивой улики, от которой я уже в дверях вздрагивал, как от окрика.

Франсуаза в совершенстве выстраивала эти мизансцены, призванные в ее отсутствие уведомить зрителя, что ей все известно, так, чтобы, когда она выходила на подмостки, он уже знал, что она все знает. Она наделяла речью неодушевленные предметы с гениальностью и терпением, достойными Ирвинга и Фредерика Леметра[216]. Сейчас, вздымая надо мной и Альбертиной зажженную лампу, освещавшую каждую вмятинку и впадинку, оставленные телом девушки на покрывале, Франсуаза была похожа на «Правосудие, проливающее свет на преступление»[217]. От такого освещения лицо Альбертины ничего не теряло. Оно высвечивало у нее на щеках тот солнечный блеск, что очаровал меня в Бальбеке. Иногда под открытым небом лицо Альбертины казалось мертвенно-бледным, но теперь, по мере того как его освещала лампа, она выхватывала необыкновенно сверкающие, ровные, неувядаемые и гладкие частички этого лица, сравнимые разве что с розово-румяной окраской некоторых цветов. Однако появление Франсуазы застало меня врасплох, и я воскликнул:

— Как, уже лампа? Господи, какой яркий свет!

Моей целью, разумеется, было с помощью второй фразы скрыть свое смущение, а с помощью первой оправдать опоздание. Франсуаза парировала язвительной двусмысленностью:

— Хочете, я ее погашу?

— Хочете, я ее укушу? — шепнула мне на ухо Альбертина, очаровав меня тем, как весело и фамильярно, обращаясь ко мне сразу и как к хозяину, и как к сообщнику, она вложила психологическое наблюдение в свой грамматический парафраз.

Когда Франсуаза вышла из комнаты, Альбертина снова села на кровать.

— Знаете, чего я боюсь, — сказал я. — Если мы будем продолжать в том же духе, я не удержусь и поцелую вас.

— Беда невелика.

Я не последовал сразу же этому приглашению, кому-нибудь другому могло бы даже показаться, что это уже слишком, потому что голос Альбертины был такой чувственный, такой ласковый, что от одного этого тембра казалось, будто она вас целует. Каждое ее слово было милостью, каждая фраза покрывала вас поцелуями. И все-таки ее поощрение было мне очень приятно. Мне было бы радостно услышать его от любой девушки ее возраста, но то, что Альбертина оказалась так доступна, доставляло мне не просто радость, это была возможность сличить разные образы красоты. Я помнил Альбертину сначала на пляже, будто рисунок на фоне моря, не более реальную в моих глазах, чем фигура, явившаяся на театральной сцене, когда не понимаешь, то ли перед тобой исполнительница роли, то ли статистка, заменяющая ее в этот момент, то ли просто световая проекция на экране. Потом от пучка лучей отделилась живая женщина, она подошла ко мне, но только для того, чтобы мне открылось, что в реальном мире она не больше годится для любовного приключения, чем изображение на волшебном экране. Я узнал, что до нее нельзя дотронуться, ее нельзя поцеловать, можно только болтать с ней: для меня она была не больше похожа на женщину, чем нефритовый виноград, несъедобное украшение, которое клали на обеденный стол в прежние времена, похож на виноград. Но вот она явилась в третьей ипостаси, реальная, как при втором явлении передо мной, но доступная, как при первом, восхитительно доступная, тем более что я так долго об этом не подозревал. Избыточность моих знаний о жизни (оказавшейся не такой простой и однообразной, как я предполагал вначале) временно привела меня к агностицизму. Что мы можем утверждать, если то, что представлялось нам вероятным, потом оказалось невозможным, а в третьем приближении обернулось чистой правдой? И к сожалению, этим мои открытия относительно Альбертины не исчерпывались. Когда жизнь постепенно открывает нам богатейший запас заготовленных ею схем, в этом есть своя прелесть, но нет никакой романтики (точно так же не было ничего романтического в удовольствии, которое получал Сен-Лу во время обедов в Ривбеле, когда, наоборот, обнаруживал среди масок, которые жизнь поочередно накладывала на чье-нибудь спокойное лицо, те самые черты, которых когда-то касались его губы) — и все-таки знать, что щеки Альбертины можно поцеловать, было, наверно, еще приятней, чем целовать эти щеки. Какая огромная разница: обладать женщиной, к которой прижимаешься только телом, потому что она есть просто кусок плоти, — или обладать юной девушкой, которую в иные дни замечал на пляже вместе с ее подругами и даже не знал, почему именно в эти дни, а не в другие, так что каждая невстреча заставляла тебя трепетать. Жизнь услужливо приоткрывала тебе, ничего не пропуская, историю этой девочки, подставляла тебе один оптический инструмент за другим, чтобы ты хорошо ее разглядел, и к плотскому влечению добавляла удесятерявший и варьировавший его аккомпанемент из желаний более духовных и менее утолимых, которые цепенеют и уступают место плотскому, когда оно домогается только господства над куском плоти, но если они, эти желания, затеют вновь овладеть областью воспоминаний, откуда были изгнаны, — тогда, обреченные на ностальгию, они вздымаются вокруг плотского влечения, подобно волнам в бурю, раздувают его, однако не в силах за ним угнаться, осуществиться вместе с ним, слиться с ним, ведь слияние невозможно в той нематериальной форме, в которой они только и умеют существовать; зато они подстерегают это влечение на полпути и в миг припоминания вновь бросаются за ним; и если поцелуешь не щеки первой попавшейся девушки, пускай какие угодно свежие, но анонимные, лишенные тайны, лишенные очарования, а те, о которых так долго мечтал, то узнаешь сладостный вкус того цвета, которым так часто любовался. Видишь просто женщину, некий образ в декорациях жизни, скажем, Альбертину на фоне моря, а потом этот образ можно отделить от декораций, усадить рядом с собой и постепенно разглядеть ее объем, ее краски, словно она оказалась под стеклами стереоскопа. Вот почему интересно только с не очень доступными женщинами, которыми невозможно завладеть сразу, о которых поначалу даже не знаешь, сумеешь ли хоть когда-нибудь подчинить их себе. Потому что узнать женщину, сблизиться с ней, победить ее — это то же самое, что заставить человеческий образ изменить форму, масштаб, объем; это урок относительности нашего суждения, и как же прекрасен женский образ, когда разглядываешь его, вновь превратившийся в тонкий силуэт среди декораций жизни. Женщины, с которыми знакомишься у сводни, не интересны, потому что неизменны.

Кроме того, к Альбертине льнули, обвивая ее, все мои впечатления, все ощущения от серии морских пейзажей, которая была мне чрезвычайно дорога. Мне казалось, что, целуя ее в обе щеки, я могу поцеловать весь бальбекский пляж.

— Если вы в самом деле разрешаете мне вас поцеловать, мне бы лучше хотелось отложить это на потом и выбрать самый подходящий момент. Лишь бы вы не забыли тогда о своем разрешении. Мне нужен талон на один поцелуй.

— Мне его подписать?

— А если я его возьму у вас прямо сейчас, вы дадите мне позже еще один?

— Потеха с этими вашими талонами, я буду их вам выдавать время от времени.

— Скажите мне вот еще что: знаете, в Бальбеке, когда я вас еще совсем не знал, у вас часто был такой неприветливый, неискренний взгляд; расскажите, о чем вы думали в такие минуты?

— Совершенно не помню.

— Ну как же, сейчас я вам помогу, однажды ваша подруга Жизель двумя ногами перескочила через стул, на котором сидел один старый господин. Попытайтесь вспомнить, что вы тогда подумали.

— С Жизелью мы встречались реже, чем с другими, она вроде была из нашей компании, но не совсем. Я, наверно, подумала, что она невоспитанная и вульгарная девица.

— И все?

Прежде чем ее целовать, мне хотелось вновь наполнить ее тайной, как тогда, на пляже, до того, как я с ней познакомился, хотелось, глядя на нее, вновь открыть места, где она жила прежде; и пускай я не знал этих мест, я мог наполнить их воспоминаниями о нашей жизни в Бальбеке, шумом волн, бушевавших под моим окном, детскими криками. Но, скользя взглядом по прекрасным розовым полушариям ее щек, поверхность которых плавно изгибалась и пропадала у подножия первых предгорий ее прекрасных черных волос, сбегавших подвижными грядами, вздымавших свои крутые отроги и волнисто переходивших в долины, я неизбежно говорил себе: «Ну вот, в Бальбеке я этого не сумел, но сейчас узнаю, каковы на вкус эти неведомые розы, щеки Альбертины. Не так уж много раз нам дается в нашем существованье второй раз пройти по тому же кругу, вовлекая в него вещи и живые существа, так что теперь, когда я сумел отделить от фона, оставшегося вдали, это цветущее лицо, давным-давно выбранное мною среди всех остальных, и перенести его в другое пространство, где можно будет изучить его губами, я, пожалуй, имею право считать, что моя жизнь в каком-то смысле уже удалась». Так я говорил, потому что верил, будто знание можно добыть губами; я думал узнать вкус этой чувственной розы, поскольку мне не приходило в голову, что человеку, существу явно гораздо более высокоорганизованному, чем морской еж или даже кит, недостает нескольких жизненно важных органов, например, особого органа для поцелуев. Вместо этого отсутствующего органа ему служат губы, с ними он добивается, быть может, лучшего результата, чем если бы ласкал возлюбленную роговым клыком. Но губы, созданные, чтобы передавать нёбу сладость того, что их искушает, вынуждены смиренно, не понимая своего заблуждения и не признаваясь в своем разочаровании, маяться на поверхности и натыкаться на преграду непроницаемой и вожделенной щеки. Впрочем, в этот миг, соприкасаясь с плотью, губы, даже в том гипотетическом случае, если бы они были искусней и талантливей, не сумеют как следует распробовать вкус, распознать который мешает им сама природа, потому что в этой безотрадной зоне они одиноки и не находят себе пищи: их давно уже покинуло зрение, а за ним обоняние. Как только я потянулся губами к щекам, которые глаза мои облюбовали для поцелуя, мой взгляд, скользя, увидел ее щеки по-новому, и шея, когда я посмотрел на нее вблизи и будто сквозь лупу, оказалась зернистой и слишком толстой, а из-за этого и лицо Альбертины выглядело теперь по-другому.

Искусство фотографии, вооруженное новейшими достижениями, укладывает у самых ног собора соседние дома, вблизи часто казавшиеся нам почти такими же высокими, как его башни, командует памятниками, как полками, заставляя их выступать то цепью, то врассыпную, то тесным строем, сводит вместе две колонны на Пьяцетте, только что далеко отстоявшие друг от друга, отодвигает совсем близкую Салюте[218] и на бледном размытом фоне ухитряется натянуть бескрайний горизонт под пролетом моста, в проеме окна, среди листвы дерева, расположившегося на первом плане, а в более ярких тонах последовательно вставляет одну и ту же церковь в рамы аркад других церквей и церквушек, — и что еще, кроме этого искусства, может с такой же силой, как поцелуй, извлечь из какой-то вещи, которая выглядит определенным образом, сотню других вещей, ничем не хуже этой, причем каждая из них возникает из особой точки зрения на нее, имеющей полное право на существованье? Словом, если в Бальбеке в свое время Альбертина часто казалась мне другой, изменившейся, то теперь — как если бы чудесным образом ускоряя смену точек зрения и перемену цвета, которые предлагает нам знакомое лицо при каждой новой встрече, мне хотелось на несколько секунд удержать их все, чтобы опытным путем воссоздать феномен, разнообразящий человеческую личность, и извлечь, как из футляра, одну за другой, все возможности, которые в ней заключены, — теперь на коротком пути от моих губ к ее щеке я увидел десять Альбертин; эта девушка, одна-единственная, была словно столикая богиня: если я пытался к ней приблизиться, на смену тому лицу, что я видел в прошлый раз, неизменно являлось другое. Но пока я до нее не дотронулся, я хотя бы видел это лицо, чувствовал источаемый им легкий аромат. Увы, мало того, что наши губы плохо приспособлены для поцелуя, — вдобавок наши ноздри и глаза и расположены крайне для него неудачно: внезапно глаза мои перестали видеть, нос, расплющившись о преграду, уже не улавливал никакого запаха, и я, так и не узнав толком, каков на вкус этот вожделенный розовый цвет, догадался по этим невыносимым приметам, что наконец-то целую Альбертину в щеку.

Наверно, дело было в том, что благодаря полному обороту твердых тел в пространстве мы разыграли сцену, обратную бальбекской, и теперь я лежал, а она сидела, то есть была в состоянии увернуться от настырной атаки и управлять удовольствием на свой лад; так или иначе, она с легкостью позволила мне то, в чем раньше с таким негодованием отказала. (Конечно, от того прежнего, негодующего выражения нынешнее, сладострастное, озарившее ее лицо, когда к нему придвинулись мои губы, отличалось лишь легким сдвигом мельчайших черточек, но к ним-то и сводится все расстояние между жестом того, кто приканчивает раненого, и того, кто приходит ему на помощь, между портретом божественно прекрасным и отталкивающим.) Я не знал, должен ли я благодарить и благословлять какого-нибудь невольного благодетеля, расстаравшегося для меня за эти последние месяцы в Бальбеке или Париже, и подумал, что перемена объясняется главным образом тем, насколько по-другому мы с ней разместились. Альбертина же дала мне другое объяснение: «Ах, тогда, в Бальбеке, я вас не знала, я думала, что у вас могут быть дурные намерения». От этого довода я впал в задумчивость. Альбертина привела его несомненно от чистого сердца. Женщине во время свидания наедине так трудно предугадать по движениям собственных рук и ног, по ощущениям своего тела неведомый грех, в который ее замыслил вовлечь чужой человек и в который ей так страшно впасть!

Но какие бы перемены ни произошли в жизни Альбертины с некоторых пор, перемены, которые могли бы, возможно, объяснить, почему моему минутному и чисто физическому влечению легко удалось добиться от нее милостей, в которых когда-то в Бальбеке она с таким негодованием отказала моей любви, как бы то ни было, в этот самый вечер в ней произошла еще более удивительная перемена, как только ее ласки довели меня до наслаждения, которого она не могла не заметить; я даже испугался, как бы она не отпрянула от меня с отвращением, оскорбленная в своей невинности, как когда-то Жильберта за лавровой рощицей на Елисейских Полях.

Но все оказалось наоборот. Как только я начал, лежа в постели, ласкать Альбертину, у нее в лице появилось какое-то незнакомое мне прежде выражение покорной готовности и чуть не детской наивности. За миг до вспышки наслаждения, словно сразу после смерти, развеялись все ее заботы, все ее обычные капризы, лицо ее помолодело и стало невинным, будто в младенчестве. Конечно, того, кому вдруг удалось блеснуть своим талантом, всегда осеняют скромность, усердие и обаяние; он особенно рад, если его талант может принести нам наслаждение, и стремится осчастливить нас как можно полней. Но в этом новом выражении ее лица было что-то большее, чем бескорыстие, искусная забота, щедрость, внезапный и наигранный приступ преданности; то, что с ней творилось, восходило даже не к ее собственному младенчеству, а к детству самой ее природы. Я-то не желал ничего, кроме животного умиротворения, и наконец получил желаемое, но для Альбертины все было не так: физическое наслаждение представлялось ей непристойным само по себе, если не сопровождалось чувством. Только что она так торопилась, а теперь, явно уверенная, что поцелуи подразумевают любовь, а любовь важнее любых обязательств, возразила мне, когда я напомнил ей про ужин:

— Да неважно, успею.

Она словно стеснялась вскочить сразу после того, чем сейчас занималась, ее смущали приличия, прямо как Франсуазу, воображавшую, что обязана радостно принять стаканчик вина, предложенный Жюпьеном, хотя ей совершенно не хотелось пить, и не смела уйти, пока не допьет все до капли, какие бы неотложные дела ее ни ожидали. Альбертина — и это, как мы увидим позже, было одной из двух причин, по которым, сам того не ведая, я так ее желал — была еще одним воплощением французской крестьяночки, чей идеальный облик, высеченный в камне, красовался в церкви Святого Андрея-в-полях. Я узнавал в ней ту же любезность по отношению к гостю и к чужаку, ту же благопристойность, то же почтение к постели, что и во Франсуазе, которой вскоре предстояло стать ее заклятым врагом. После тетиной смерти Франсуаза считала, что обязана разговаривать жалостливым голосом, а в месяцы, предшествующие замужеству дочери, считала, что той неприлично гулять с женихом иначе как под руку. Альбертина замерла рядышком со мной и говорила:

— Какие у вас красивые волосы, какие у вас красивые глаза, какой вы милый.

Напомнив ей, что уже поздно, я добавил: «Разве вы мне не верите?» — а она ответила: «Я вам всегда верю», и мне было ясно, что в последние две-три минуты это так и есть и, пожалуй, продлится еще несколько часов.

Она заговорила со мной обо мне, о моей семье, о моем круге общения. Она сказала: «Ах, я знаю, что у ваших родителей очень достойные знакомые. Вы дружите с Робером Форестье и Сюзанной Делаж». В первую минуту я не понял, кого она имела в виду. Но внезапно я вспомнил, что в самом деле играл на Елисейских Полях с Робером Форестье, которого с тех пор ни разу не видел. А Сюзанна Делаж была внучатой племянницей г-жи Бландэ, я, кажется, однажды должен был идти на урок танцев и даже играть маленькую роль в какой-то салонной комедии в доме ее родителей. Но я тогда остался дома, поскольку боялся, что на меня нападет дурацкий смех или у меня пойдет кровь носом, так что я так никогда и не видел эту Сюзанну. К тому же я тогда сообразил, что у нее дома, кажется, живет гувернантка из дома Сваннов, та, с пером на шляпке, но, может быть, это была не сама гувернантка, а ее сестра или подруга. Я заверил Альбертину, что Робер Форестье и Сюзанна Делаж занимают в моей жизни самое ничтожное место. «Может быть, но ведь ваши матери знакомы, так что это дает представление о вашем круге. Я часто встречаю Сюзанну Делаж на авеню Мессины, в ней есть шик». Наши матери были знакомы только в воображении г-жи Бонтан, которая знала, что когда-то я играл с Робером Форестье и как будто даже читал ему стихи, отчего и решила, что наши семьи знакомы. Мне говорили, что всякий раз, когда при ней произносили мамино имя, она замечала: «Ах, да, она из кампании Делажей, Форестье и тому подобных», возводя моих родителей в ранг, которого они не заслужили.

В общем, представления Альбертины об обществе отличались невероятной глупостью. Она верила, что Симонне с двумя «н» стояли неизмеримо ниже не только Симоне с одним «н», но и всех прочих. Если кто-нибудь носит то же имя, что вы, не принадлежа к вашей семье, этот человек достоин презрения. Конечно, возможны исключения. Иной раз два Симонне (которых представили друг другу в одном из тех собраний, где все чувствуют потребность болтать о чем угодно и вообще испытывают душевный подъем, например в похоронной процессии по дороге на кладбище), обнаружив, что носят одну и ту же фамилию, в порыве взаимного дружелюбия даже принимаются безуспешно искать общую родню. Но это не более чем исключение. Множество людей не слишком достойны уважения, но мы об этом не знаем или нам до этого дела нет. Но если в результате омонимии к нам приходят письма, адресованные им, — или наоборот — в нас первым делом просыпается недоверие (зачастую оправданное) к их порядочности. Мы опасаемся, что нас с ними перепутают, стараемся предотвратить недоразумение, скроив презрительную гримасу, когда о них заходит речь. Когда в газете они попадаются нам под нашим собственным именем, нам кажется, что они присвоили его незаконным путем. К грехам остальных членов общества мы равнодушны. Однако мы гневно осуждаем за них наших однофамильцев. Наша ненависть к другим Симонне тем сильнее, что она владеет не отдельным человеком, а передается по наследству. Через два поколения вспоминается только оскорбительная гримаса наших дедушки и бабушки при упоминании других Симонне; причина нам неизвестна; мы не удивимся, узнав, что все это началось с какого-нибудь убийства. И часто это продолжается до дня бракосочетания между какой-нибудь Симонне и каким-нибудь Симонне, не состоящими между собой в родстве.

Мало того, что Альбертина завела со мной разговор о Робере Форестье и Сюзанне Делаж; внезапно, в порыве откровенности, которую создает телесная близость, по крайней мере поначалу, пока не породит особого двуличия и скрытности между теми же самыми людьми, Альбертина поведала мне о своей семье и о дяде нашей общей знакомой Андре историю, о которой в Бальбеке не пожелала обмолвиться ни единым словом, но теперь ни в коем случае не хотела допустить, чтобы мне показалось, будто у нее есть от меня секреты. Теперь даже если бы лучшая подруга рассказала ей обо мне что-нибудь нелестное, она считала бы своим долгом тут же мне все передать. Я настаивал, что ей пора домой, в конце концов она уехала, но ей было так неловко за мою нечуткость, что она почти смеялась, чтобы как-то меня оправдать, точь-в-точь хозяйка дома, к которой какой-то гость приехал в пиджаке, и она его принимает, хотя ей это далеко не безразлично.

— Вы смеетесь? — спросил я.

— Я не смеюсь, я вам улыбаюсь, — нежно отозвалась она. — Когда я вас опять увижу? — добавила она, явно не допуская мысли, что то, чем мы занимались и что обычно бывает венцом всего, не станет по меньшей мере прелюдией к великой дружбе, которая родилась между нами когда-то раньше и теперь остается только признать ее, признаться в ней, — в дружбе, без которой невозможно объяснить то, чем мы с ней сейчас занимались.

— С вашего позволения, я приеду к вам, как только смогу.

Я не смел ей сказать, что все будет зависеть от того, когда я смогу встретиться с г-жой де Стермариа.

— Увы, я никогда ничего не знаю заранее, — объяснил я. — Можно, я заеду к вам, когда у меня выдастся свободный вечер?

— Скоро это станет вполне возможно, у меня будет отдельный вход. Но сейчас у нас с тетей общий вход и это никак нельзя. На всякий случай я сама заеду к вам завтра или послезавтра во второй половине дня. Вы меня впустите, если сможете.

Дойдя до двери, она удивилась, что я ее не провожаю, и подставила мне щеку, полагая, что теперь мы можем целоваться и без особого физического влечения. Поскольку только что мы провели какое-то время за тем самым занятием, к которому иногда приводят полная душевная близость и сердечное сродство, Альбертина сочла, что обязана экспромтом добавить чувство к недавнему обмену поцелуями на моей постели: ведь то, что дама и кавалер целуются, — это в представлении какого-нибудь средневекового менестреля знак соединившего их чувства.

Как только ушла юная пикардийка, которую мог бы изваять на портале Святого Андрея-в-полях старинный зодчий, Франсуаза принесла письмо, наполнившее меня радостью: оно было от г-жи де Стермариа, которая была согласна со мной поужинать в среду. От г-жи де Стермариа — но для меня это была не просто реальная г-жа де Стермариа, а гораздо более важная персона, та, о ком я думал целый день, пока не пришла Альбертина. Такова чудовищная иллюзия любви, поначалу заставляющей нас разыгрывать нашу игру не с женщиной из внешнего мира, а с куклой, поселившейся у нас в мозгу, — с той единственной, что всегда в нашем распоряжении, единственной, которая нам принадлежит, с той, что по произволу нашей памяти может так же отличаться от реальной женщины, как отличался реальный Бальбек от Бальбека моей мечты, с тем искусственным созданием, к сходству с которым мало-помалу себе на горе мы принудим реальную женщину.

Альбертина так меня задержала, что, когда я приехал к г-же де Вильпаризи, комедия уже подошла к концу; мне не слишком хотелось пробиваться сквозь поток гостей, которые уходили, обсуждая великую новость, — уже якобы совершившийся разрыв между герцогом и герцогиней Германтскими; ожидая, когда можно будет поздороваться с хозяйкой дома, я присел на свободное кресло-бержерку во второй гостиной и вдруг увидел, что из первой, где она наверняка сидела в первом ряду, величественно выплывает герцогиня, пышная и рослая, в длинном платье желтого атласа, украшенном огромными выпуклыми черными маками. Я уже ничуть не смущался, видя ее. Как-то раз, прижав ладони к моему лбу, как всегда, если она опасалась причинить мне боль, мама сказала мне: «Не ходи больше встречать герцогиню Германтскую, о тебе уже судачит весь дом. И потом, подумай, как больна бабушка, у тебя в самом-то деле есть дела поважнее, чем подкарауливать на улице женщину, которая над тобой потешается» — и в одно мгновение, как гипнотизер, заставляющий вас открыть глаза и вернуться из далеких краев, куда перенесло вас воображение, или как врач, напоминанием о долге и о реальности излечивающий вас от воображаемой болезни, с которой вы так уютно сжились, пробудила меня от слишком долгого сна. Потом я целый день посвятил долгому прощанию с этой болезнью, от которой только что отказался; много часов напролет я плакал, распевая «Прощай» Шуберта:

…Прощай! Ты внемлешь зов

Нездешних голосов, небесное созданье[219]…

Так все и кончилось. Я прекратил мои утренние вылазки, причем без особых страданий, и сделал из этого вывод (как увидим позже, ошибочный), что теперь уже мне всю жизнь будет легко расставаться с женщинами. А когда позже Франсуаза рассказала мне, что Жюпьен желает расширить свою мастерскую и ищет помещение в нашем квартале, я, желая подыскать ему что-нибудь подходящее, без труда возобновил свои прогулки (и, прохаживаясь по улице, с которой, когда я еще лежал в постели, до меня доносился солнечный морской шум, с удовольствием поглядывал, когда поднимались железные шторы молочных лавочек, на юных молочниц с белыми рукавами). И прогуливался я без малейшего стеснения, сознавая, что у меня и в мыслях нет увидеть герцогиню Германтскую, — так женщина ведет себя с бесконечной осторожностью, пока у нее есть любовник, но как только она с ним порвала, она тут же разбрасывает свои письма где попало: с того самого дня, как перестала грешить, она перестала бояться, что муж узнает про ее грех.

Мне было горестно узнавать, что обитатели почти всех домов несчастны. Тут без конца плакала женщина, потому что муж ей изменял. Там был обратный случай. Еще где-то мать трудилась не покладая рук, сын-пьяница осыпал ее побоями, а она пыталась скрыть от соседей свое страдание. Чуть не половина человечества обливалась слезами. А когда я узнал людей получше, то обнаружил, до чего они несносны, и задумался: может быть, муж или жена изменяют своим непогрешимым благоверным просто потому, что не обрели счастья в семье, а со всеми остальными ведут себя как милые и порядочные люди. Скоро я лишился такого оправдания моих утренних странствий, как желание удружить Жюпьену. Мы узнали, что столяру, снимавшему мастерскую у нас во дворе, отделенную от лавки Жюпьена только тоненькой перегородкой, управляющий отказал от квартиры из-за того, что от столярных работ было слишком много шума. Для Жюпьена это обернулось большой удачей: в мастерской был подвал, примыкавший к нашим погребам, там раньше хранились поделки столяра. Жюпьен мог теперь держать там уголь, а разобрав стенку, получал в свое распоряжение одно просторное помещение. Жюпьен считал, что герцог Германтский слишком много запросил за аренду, и не возражал против того, чтобы люди приходили смотреть мастерскую: он рассчитывал, что, не найдя жильцов, герцог сбавит цену; так вот, Франсуаза заметила, что даже в те часы, когда было уже поздно осматривать помещение, швейцар оставлял дверь «припертой», и почуяла, что он приготовил ловушку, надеясь завлечь в нее лакея Германтов и его невесту; парочка свила бы там любовное гнездышко, а он, швейцар, застиг бы их на месте преступления.

Как бы то ни было, хотя искать лавку для Жюпьена было уже не нужно, я по-прежнему выходил погулять перед обедом. Часто во время этих прогулок я встречал г-на де Норпуа. Иногда, беседуя с каким-нибудь сослуживцем, он окидывал меня внимательным взглядом с головы до ног, а потом отворачивался к своему собеседнику, не улыбнувшись и не кивнув, как будто мы с ним были совершенно незнакомы. У этих важных дипломатов есть особый взгляд, который служит не для того, чтобы показать, что они вас видели, а наоборот, чтобы показать, что они вас не видели и заняты обсуждением какого-то серьезного вопроса с коллегой. Часто возле дома мне попадалась навстречу высокая женщина, которая вела себя куда менее сдержанно. Она была мне незнакома, однако оборачивалась мне вслед, поджидала меня — совершенно понапрасну — перед витринами, улыбалась с таким видом, будто вот-вот бросится мне на шею, всплескивала руками, будто себя не помнила от восторга. Но стоило ей повстречать кого-то ей знакомого, как она тут же переставала меня замечать и от нее веяло холодом. Уже давно на этих утренних прогулках, куда бы я ни собрался, например купить какую-нибудь пустяковую газету, я выбирал путь напрямик, не огорчаясь, если отклонялся от маршрута, которым обычно следовала герцогиня, а если совпадал с ним, то, наоборот, не таясь и не испытывая угрызений совести, потому что мне больше не казалось, что это запретная стезя, на которой я силой добился от неблагосклонной дамы счастья ее увидеть. Но я не подозревал, что исцеление не только позволит мне относиться к герцогине Германтской как ко всем прочим людям, но и на нее окажет такое же воздействие, и она станет смотреть на меня приветливо и дружелюбно, а мне это будет уже все равно. Раньше объединенные усилия всего мира были бы бессильны перед проклятием, которое навлекла на меня неразделенная любовь. По велению фей, куда более могущественных, чем люди, в подобных случаях ничем нельзя помочь вплоть до дня, когда мы искренне и чистосердечно скажем себе: «Я разлюбил». Я в свое время сердился на Сен-Лу за то, что он не сводил меня к своей тетке. Но ему, как всем остальным, в любом случае было бы не под силу развеять чары. Пока я любил герцогиню Германтскую, знаки приязни и комплименты, которые я получал от других людей, причиняли мне боль, и не только потому, что не она их мне посылала, а еще и потому, что она даже не знала о них. А и знала бы, мне бы это ничем не помогло. В любви даже мелочи — отсутствие в том месте, где вас ожидали, отказ от приглашения на обед, невольная и бессознательная холодность — помогают лучше любой косметики и самых прекрасных нарядов. Если бы нас обучали этим тонкостям в искусстве добиваться успеха, нам бы удавалось его достичь.

Пересекая гостиную, где я сидел, и перебирая воспоминания о друзьях, которых я не знал, а она, может быть, очень скоро увидит на другом приеме, герцогиня Германтская заметила меня в моем кресле, совершенно равнодушного, любезного по мере сил, но не более, а ведь когда я ее любил, я понапрасну пытался выглядеть равнодушным; она развернулась, подошла ко мне, и на губах у нее опять заиграла та же улыбка, что в «Опера-комик», причем тягостное чувство, что она любима кем-то, кого не любит, уже не согнало этой улыбки с ее лица.

— Нет-нет, не беспокойтесь, если позволите, я минуту посижу с вами рядом, — сказала мне она, грациозно приподымая свою необъятную юбку, которая одна могла бы занять всю бержерку.

Герцогиня была выше меня, да еще и объемное платье придавало ей росту; я почти чувствовал касание ее великолепной обнаженной руки, покрытой густым незаметным пушком, отчего вокруг нее все время словно клубился золотистый пар, и скрученных жгутом белокурых волос, источавших на меня свой запах. Из-за тесноты ей было ко мне не повернуться, приходилось смотреть прямо перед собой, и на лице у нее появилось мечтательное и нежное выражение, словно на портрете.

— Что слышно от Робера? — спросила она.

Мимо нас прошла г-жа де Вильпаризи.

— Вы появились как раз вовремя, — заметила она, — чтобы мы на вас хотя бы посмотрели.

И, видя, что я беседую с ее племянницей, она предположила, видимо, что мы знакомы ближе, чем ей казалось, и добавила:

— Но не буду мешать вашей беседе с Орианой (поскольку услужливое сводничество входит в обязанности хозяйки дома). Приходите в среду ужинать вместе с ней!

В среду я собирался ужинать с г-жой де Стермариа.

— Тогда в субботу?

В субботу или в воскресенье приезжала мама, и мне не хотелось, чтоб первые дни она обедала без меня, поэтому я опять отказался.

— О, вас не так-то легко заманить в гости!

— Почему вы никогда ко мне не заглянете? — сказала герцогиня, когда г-жа де Вильпаризи удалилась поздравлять артистов и преподносить знаменитой певице букет роз, вся ценность которого заключалась в руке дарительницы, поскольку сами цветы стоили двадцать франков. (Это была, впрочем, предельная цена за однократное выступление. Те, кто готов был участвовать во всех приемах, утренних и вечерних, получали цветы, нарисованные маркизой.)

— Досадно, что мы видимся всегда у чужих людей, и раз вы не хотите обедать в моем обществе у тети, почему бы вам не прийти отужинать у меня?

Некоторые гости, под разными предлогами старавшиеся задержаться как можно дольше, стали наконец расходиться и, видя, как герцогиня беседует с молодым человеком, сидя рядом с ним на узком диванчике, где можно усесться только вдвоем, решили, что у них неточные сведения и это герцогиня, а не герцог, желает разъехаться с супругом из-за меня. Они поспешили распространить эту новость. Мне было лучше всех известно, что это неправда. Но меня поражало, что в такой трудный момент, пока происходит еще не завершившийся разъезд супругов, герцогиня, вместо того чтобы искать уединения, приглашает в гости человека, которого почти не знает. Я заподозрил, что раньше она меня не принимала только из-за того, что этого не хотел герцог, а теперь, когда он от нее уходит, ничто больше ей не мешает окружать себя людьми, которые ей нравятся.

Две минуты назад я был бы потрясен, если бы мне сказали, что герцогиня Германтская позовет меня в гости, тем более на ужин. Я, конечно, знал, что в салоне Германтов нет ничего такого, что можно себе вообразить исходя из их имени, и все равно, из-за одного того, что доступ туда был мне закрыт, этот салон мне представлялся не то описанным в романе, не то увиденным во сне, а потому, несмотря на всю мою уверенность, что это такой же салон, как другие, он казался мне совершенно особенным; между ним и мной пролегала граница, на которой заканчивался реальный мир. Ужинать у Германтов было все равно что пуститься в странствие, о котором долго мечтал, увидеть прямо перед собой нечто желанное, существовавшее раньше только у меня в голове, увязать знание с грезой. У меня были основания предположить, что речь идет об одном из тех ужинов, на которые хозяева приглашают друзей со словами: «Приходите, не будет абсолютно никого, кроме вас», для виду приписывая затесавшемуся парии собственные опасения, впишется ли он в круг их друзей, и даже пытаясь выдать карантин, отведенный для изгоя, застенчивого и взысканного превыше ожиданий, за достойную зависти привилегию для самых близких. Но нет, все было наоборот, герцогиня Германтская, желая приобщить меня к лучшему из того, чем обладала, сказала, являя моему взору прекрасно-лиловую картину прибытия Фабрицио к тетке или чудо знакомства с графом Моска[220]:

— Может, вы свободны в пятницу? Ужин в тесном кругу, было бы очень мило. Увидите очаровательную принцессу Пармскую, да я и зову вас только чтобы познакомить с приятными людьми.

В светском, но не самом высшем обществе, где постоянно происходит движение наверх, семьей принято пренебрегать, зато она играет важную роль в более замкнутой среде, например среди мелкой буржуазии, а также аристократов королевской крови, которые не могут стремиться к возвышению, потому что не видят никого выше себя. Наверное, сам того не подозревая, у герцогини Германтской и ее друзей, существовавших всегда в одном и том же тесном кружке, я возбуждал пристальное любопытство по той простой причине, что «тетя Вильпаризи» и Робер прониклись ко мне дружбой.

Этих своих родных она знала по-семейному, по-будничному, запросто, совершенно не так, как мы воображаем, и если уж нас включат в этот круг знакомых, то наши поступки, как бы далеко они оттуда не выплеснулись, подобно соринке из глаза или брызгам воды из дыхательного горла, не изгладятся из памяти, о них будут рассуждать, их будут пересказывать еще много лет после того, как мы сами их забудем, во дворце, где мы когда-нибудь обнаружим их с удивлением, как собственное письмо в драгоценной коллекции автографов.

Обычные светские люди могут оборонять свои двери от непрошеных вторжений. Но двери Германтов это не требовалось. Посторонним почти никогда не выпадал случай мимо нее проходить. Если уж герцогиня облюбовывала какого-нибудь пришельца из другого мира, ей и в голову не приходило задумываться, насколько ценным приобретением он окажется в глазах света: она сама придавала ценность другим людям, и никак не наоборот. Она думала только о реальных достоинствах гостя, г-жа де Вильпаризи и Сен-Лу сказали ей, что я этими достоинствами обладаю. И она бы им, наверно, не поверила, если бы не заметила, что им никогда не удавалось залучить меня к себе, когда им хотелось, то есть я не дорожил светским обществом, а это для герцогини было знáком того, что посторонний принадлежит к «приятным людям».

Что до женщин, которых она недолюбливала, надо было видеть, как она мгновенно менялась в лице, если при ней упоминали к слову, например, ее невестку. «О, она прелестна», — уверенно говорила герцогиня с понимающим видом. В подтверждение она приводила единственный довод: эта дама не пожелала, чтобы ее представили маркизе де Шоссгро и принцессе Силистрийской[221]. Правда, она умалчивала, что эта же дама уклонилась и от чести быть представленной ей, герцогине Германтской. А между тем так оно и было, и с того дня ум герцогини непрестанно бился над вопросом, что же происходит у дамы, с которой так трудно познакомиться. Она умирала от желания проникнуть к ней в салон. Светские люди настолько привыкли, чтобы все рвались к ним в друзья, что тот, кто их избегает, кажется им уникумом и приковывает к себе их внимание.

Почему же с тех пор, как я разлюбил герцогиню Германтскую, ей хотелось меня зазвать в гости, — не потому ли, что не я домогался дружбы ее родных, а они искали дружбы со мной? Не знаю. Как бы то ни было, решившись меня пригласить, она теперь жаждала приобщить меня ко всему, что было у нее самого лучшего, и отделаться от тех друзей, которые могли бы меня отпугнуть, показаться скучными. Не зная всех этих обстоятельств, я не понимал, чему приписать этот крутой поворот герцогини, которая отклонилась от своего звездного пути, подошла, села со мной рядом и пригласила на обед. Если на помощь не придет озарение, мы воображаем, будто люди, которых мы едва знаем — как я герцогиню, — вспоминают о нас лишь в те редкие моменты, когда мы попадаемся им на глаза. Так вот, наше представление о том, что для них мы канули в некое идеальное забвение, — сущий произвол. И в безлюдной тишине, подобной прекрасному ночному безмолвию, воображая себе разных цариц общества, следующих своими небесными путями на бесконечном удалении от нас, мы внезапно содрогаемся от неловкости или трепещем от счастья, если оттуда, сверху, подобно аэролиту, на котором начертано наше имя, неизвестное, как нам казалось, на Венере или в созвездии Кассиопеи, на нас обрушивается приглашение на обед или грязная сплетня.

Когда-то, быть может, по примеру персидских царей, которые, как сказано в Книге Есфирь, приказывали читать себе памятную книгу дневных записей, куда были внесены имена тех подданных, что отличились усердием[222], герцогиня Германтская, просматривая список благонадежных знакомых, уже отмечала мысленно: «Этого надо бы пригласить на обед». Но ее отвлекали другие мысли –

Вседневной суетой властитель поглощен,

Спешит от одного к другому делу он[223], —

как вдруг она заметила меня, подобно Мардохею, у врат своего дворца[224], мой вид освежил ее память, и она пожелала, подобно Артаксерксу, осыпать меня дарами.

Однако должен сказать, что за изумлением, которое я пережил, когда герцогиня Германтская пригласила меня на обед, меня постигло еще одно, совсем в другом роде. Первое, как мне казалось, скромней и вежливей было не скрывать, а наоборот, высказать всю свою радость и благодарность, даже с некоторым преувеличением, когда герцогиня Германтская, собираясь уехать на последний в этот вечер прием, сказала мне перед уходом, чуть не оправдываясь и опасаясь, вдруг я не знаю, кто она такая, и поэтому ее приглашение так меня удивило: «Вы же знаете, я тетка Сен-Лу, он вас очень любит, и вообще, мы уже встречались». Я ответил, что знаю, и добавил, что знаком также с господином де Шарлюсом, который «очень дружелюбно отнесся ко мне в Бальбеке и в Париже». Герцогиня Германтская, кажется, удивилась, и ее взор словно сверился еще раз с какой-то более давней страницей внутренней книги дневных записей. «Как, вы знакомы с Паламедом?» В устах герцогини это имя прозвучало очень нежно, потому что она, совершенно этого не замечая, запросто упоминала столь блестящего человека, приходившегося ей одновременно деверем и кузеном, с которым они вместе росли. И от имени «Паламед» серый туман, каким представлялась мне жизнь герцогини Германтской, словно озарился ясным светом долгих летних дней, когда она девочкой играла с ним в саду замка Германт. К тому же в тот давно ушедший период их жизни Ориана Германтская и ее кузен Паламед были совсем не такими, какими стали позже; г-н де Шарлюс, например, жил одним искусством, а впоследствии настолько от него отошел, что я был поражен, когда узнал, что это он расписал желтыми и черными ирисами огромный веер, который вот сейчас развернула герцогиня. Кроме того, она могла бы мне показать маленькую сонатину, которую он когда-то для нее сочинил. Я понятия не имел, что барон наделен всеми этими талантами; он никогда о них не упоминал. Вообще говоря, г-н де Шарлюс был не в восторге, что в семье его звали Паламедом. Можно было бы еще понять, если бы ему не нравилось, что его называли Меме. Эти дурацкие уменьшительные свидетельствуют о том, насколько аристократия глуха к собственной поэзии (как, впрочем, и иудеи: племянник леди Руфус Израэль, которого звали Моиз, то есть Моисей, в обществе был известен под кличкой Момо), а также насколько важным ей кажется притворяться, что все аристократическое не имеет для нее никакой ценности. Так вот, г-н де Шарлюс был в этом отношении гораздо больше наделен поэтическим воображением и не скрывал своей фамильной гордости. Но прозвище «Меме» он не любил по другой причине, ведь он и звучного имени «Паламед» тоже не любил. Истина была в том, что он твердо знал и ни на миг не забывал, что в его жилах течет королевская кровь, и ему бы хотелось, чтобы брат или невестка называли его «Шарлюс», подобно тому как королева Мария-Амалия или герцог Орлеанский называют своих сыновей, внуков, племянников и братьев: «Жуэнвиль», «Немур», «Шартр», «Париж».

— Какой скрытный этот Меме! — воскликнула герцогиня. — Мы давно ему о вас говорили, и он сказал, что будет очень рад с вами познакомиться, как будто первый раз о вас слышал. Согласитесь, что это забавно! И возможно, с моей стороны не слишком любезно говорить такое о девере, которого я обожаю и ценю за его редкие достоинства, но иногда он ведет себя так, будто у него не все дома.

Такие слова в отношении г-на де Шарлюса совершенно меня потрясли, и я подумал, что, быть может, этим полубезумием объясняется многое, например то, с каким восторгом он собирался предложить Блоку, чтобы тот поколотил свою мать. Я догадался, что у г-на де Шарлюса не все дома, не только по тому, чтó он говорил, но и по тому, как он это говорил. Г-н де Шарлюс был не вполне в своем уме. Когда мы впервые слышим адвоката или актера, нас поражает их тон, совсем не такой, как в обычном разговоре. Но когда мы замечаем, что всем вокруг это кажется в порядке вещей, то ничего не говорим ни другим, ни себе самим, а просто оцениваем масштаб их таланта. Самое большее, мы подумаем об актере «Комеди Франсез»: «Почему, воздев руки, он потом не роняет их сразу, а добрых десять минут опускает маленькими рывками, с перерывами?» — или о каком-нибудь Лабори[225]: «Зачем, едва открыв рот, он взял такой неожиданно горестный тон, ведь при этом он произносит самые обычные слова?». Но поскольку все вокруг воспринимают его интонации a priori, они нас не шокируют. Точно так же все довольно быстро замечали, что г-н де Шарлюс говорит о себе взахлеб, в совершенно необычной манере. Казалось, кто-нибудь вот-вот должен его спросить: «Зачем вы так надрываетесь? Почему ведете себя так вызывающе?» Однако все вокруг словно заключили молчаливый уговор, что так и следует. И слушающий вступал в хоровод, радостно внимавший его разглагольствованиям. Но посторонний в иные минуты безусловно мог решить, что слышит вопли безумца.

— А вы уверены, что ничего не путаете и точно имеете в виду моего деверя Паламеда? — добавила герцогиня с бесцеремонностью, слегка оттенявшей ее простоту. — Он, конечно, любит тайну, но это как-то уж чересчур.

Я отвечал, что совершенно уверен и что г-н де Шарлюс, должно быть, не расслышал моего имени.

— Ну что ж, я вас покидаю, — с ноткой сожаления в голосе произнесла герцогиня Германтская. — Мне нужно на минутку заглянуть к принцессе де Линь. Вы туда не едете? Нет, вы не любите бывать в свете? Как же вы правы, это скука смертная. Но что поделаешь, я должна там появиться. Она моя кузина, некрасиво ее огорчать. А все-таки жаль, что вы не едете, это с моей стороны чистый эгоизм, я могла бы вас захватить с собой, а потом даже завезти домой. Итак, до свидания, предвкушаю нашу встречу в пятницу.

Ладно еще, что г-н де Шарлюс покраснел, когда г-н д’Аржанкур заметил его в моем обществе. Но я никак не мог понять, с какой стати он уверял свою невестку, столь его ценившую, будто мы с ним незнакомы — ведь наше знакомство было так естественно, поскольку я знал его тетушку и его племянника.

Скажу в заключение, что в каком-то смысле герцогиня Германтская обладала истинным величием, заключавшимся в том, что она совершенно выбрасывала из головы то, что другие на ее месте не стали бы забывать. Она отнеслась ко мне с такой благородной и естественной сердечностью, как будто я никогда не надоедал ей, не выслеживал ее, не ходил за ней хвостом во время ее утренних прогулок, как будто мой ежедневный поклон никогда не вызывал у нее яростного раздражения, как будто она никогда не огрызалась на Сен-Лу, уговаривавшего ее позвать меня в гости. Мало того, что она не тратила времени на объяснения задним числом, на недоговоренности или намеки, мало того, что в теперешней ее приветливости не было ни оглядки на прошлое, ни умолчаний — она держалась с таким достоинством, с таким горделивым прямодушием, что все неудовольствие, какое она могла испытывать по отношению к кому-нибудь в прошлом, обращалось в пепел, и сам этот пепел оказывался так глубоко погребен в ее памяти, или во всяком случае во всем ее поведении, что при взгляде на ее лицо сразу становилось ясно: то, что для многих других было бы поводом для приступов холодности, для нареканий, — все это она отстранила от себя с непередаваемой простотой, и словно вернула своим отношениям с этим человеком первозданную чистоту.

Я был воистину поражен переменой, произошедшей в ней по отношению ко мне, но, кроме того, меня поразило, что еще гораздо бóльшие перемены произошли во мне самом. Ведь были времена, когда ради того, чтобы найти в себе силы жить дальше, мне нужно было строить все новые планы, как проникнуть к ней в дом, и искать, кто бы мог ввести меня туда, а потом, когда я добьюсь этого первого блаженства, помог мне достичь и многих других, которых требовало мое ненасытное сердце. Только из-за того, что ничего мне не удавалось, я поехал в Донсьер к Сен-Лу. А теперь я волновался из-за того, что узнал из его письма, но это касалось г-жи де Стермариа, а не герцогини Германтской.

Чтобы покончить с этим вечером, добавим, что тогда произошел один случай, несколько дней спустя переосмыслившийся и не перестававший меня удивлять; он поссорил меня с Блоком и заключал в себе одно из тех странных противоречий, объяснение которым отыщется в конце этого тома («Содом» I). Итак, в гостях у г-жи де Вильпаризи Блок непрестанно расхваливал мне приветливость г-на де Шарлюса, который, встречаясь с ним на улице, смотрел ему прямо в глаза, как будто был с ним знаком или хотел познакомиться и прекрасно знал, кто он такой. Слыша это, я поначалу улыбался, потому что в Бальбеке тот же Блок с большой яростью отзывался о том же г-не де Шарлюсе. И я подумал, что Блок, точь-в-точь как его отец знал Берготта, знает барона только «в лицо». А взгляд, который кажется ему приветливым, на самом деле просто рассеянный. Но Блок углубился в такие подробности и с такой уверенностью утверждал, будто два или три раза г-н де Шарлюс чуть было с ним не заговорил, что, помня, как на обратном пути от г-жи де Вильпаризи рассказывал о нем барону, а тот меня о нем расспрашивал, я предположил, что Блок не лжет; видимо, г-н де Шарлюс понял, что это он и есть, что он мой друг и тому подобное… Итак, через некоторое время, в театре, я попросил у г-на де Шарлюса позволения познакомить его с Блоком, и, заручившись его согласием, пошел искать моего приятеля. Но как только г-н де Шарлюс его заметил, на лице у него на миг изобразилось изумление, тут же сменившееся жгучей яростью. Он не только не протянул Блоку руки, но на каждую его реплику отвечал с видом все более заносчивым и тоном все более раздраженным и обидным. Так что Блок, которому, по его собственным словам, г-н де Шарлюс прежде только улыбался, вообразил, будто я, кратко рекомендуя друга перед церемонией знакомства согласно протоколу, милому сердцу г-на де Шарлюса, не столько расхвалил его, сколько оклеветал. Блок отошел от нас обессилевший, как будто долго пытался оседлать норовистую лошадь, которая вот-вот закусит удила, или плыть навстречу волнам, без конца швыряющим пловца назад, на гальку; после этого он полгода со мной не разговаривал.

Дни, предшествовавшие обеду с г-жой де Стермариа, не принесли мне радости, я еле их пережил. Вообще, чем меньше времени отделяет нас от события, к которому мы стремимся, тем дольше тянется это время, потому что мы прикладываем к нему более короткую мерку или просто все время пытаемся его измерить. Говорят, папство меряет время столетиями и даже не особенно их считает, поскольку цель его бесконечно далека. Меня же от моей цели отделяли три дня, счет у меня шел на секунды, воображение рисовало мне начало ласк, доводящих вас до безумия, когда рядом с вами нет женщины, которая могла бы их завершить (не все вообще ласки, а именно эти). И в сущности, если правда, что вообще трудность в достижении желаемого увеличивает желание (именно трудность: невозможность его разрушает), все же, когда желание чисто физическое, уверенность, что оно скоро и непременно осуществится, волнует ничуть не меньше, чем неуверенность; уверенность почти так же, как беспокойное сомнение, превращает ожидание неизбежного наслаждения в нестерпимую муку: пока вы ждете, вы мысленно тысячи раз достигаете желаемого, то и дело воспроизводите его в воображении, и время ожидания распадается для вас на такие же крошечные отрезки, как если бы вас терзала тревога.

Мне нужно было овладеть г-жой де Стермариа, потому что к этому воображаемому наслаждению уже несколько дней настойчиво и беспрестанно готовили меня мои желания — именно к этому и никакому другому (то есть ни с какой другой женщиной); само наслаждение было только осуществлением желания, уже возникшего раньше; ведь наслаждение не остается неизменным, оно меняется под воздействием множества узоров, в которые складываются мечты, по прихоти воспоминаний, взлетов и падений чувственности, чередования бродящих в нас желаний, тех, что, исполнившись, успокаиваются и дремлют, пока мы чуть-чуть не забудем, какое разочарование испытали, когда добились своего; я уже свернул с большой дороги общих вожделений и углубился в тропу одного особого желания; теперь, чтобы мечтать о чем-то другом, мне бы пришлось слишком долго брести назад, чтобы вернуться на большую дорогу и свернуть на другую тропу. Я пригласил г-жу де Стермариа пообедать на острове в Булонском лесу и теперь каждую минуту воображал, каким наслаждением будет овладеть ею там. Если бы я пообедал на этом острове без г-жи де Стермариа, все было бы, разумеется, испорчено, хотя, пожалуй, если бы я обедал пускай с нею же, но в другом месте, это тоже было бы уже не то. Впрочем, идея наслаждения поселяется у нас в воображении раньше, чем какая-то отдельная женщина или определенный женский тип. Именно эта идея требует подходящего персонажа, а также и места; она вызывает в нашем прихотливом сознании попеременно ту или эту женщину, то или это место, ту или эту комнату, причем в другой раз мы бы ими пренебрегли. Порождения нашей идеи, женщины иной раз непременно сочетаются с широкой кроватью, в которой так уютно с ними рядом, а иной раз, для пущей таинственности, им для ласки требуется листва на ветру, ночь, река, такие же легкие и ускользающие, как они сами.

Разумеется, давно уже, задолго до того, как пришло письмо от Сен-Лу, а о г-же де Стермариа еще и речи не было, мне казалось, что остров в Булонском лесу создан для наслаждения, потому что сам я ходил туда грустить о том, что у меня-то нет на примете ничего подобного. В последние летние недели по берегам озера, по дороге к этому островку, гуляют парижанки, еще не уехавшие из города; и в надежде увидать, как мимо проходит девушка, в которую вы влюбились на последнем в этом году балу и больше не встретите ее ни в каком собрании до будущей весны, вы бродите там, понятия не имея, где ее найти, и даже не зная, не уехала ли она из Парижа. Вот так, накануне или даже на другой день после отъезда любимого существа, вы проходите вдоль трепещущих вод по этим прекрасным аллеям, где уже, подобно последней розе, расцвел первый багряный лист, и вглядываетесь в горизонт, а там, согласно приему, обратному приемам устройства панорам, в которых восковые человечки на первом плане придают расписанным стенам ротонды иллюзорную глубину и объемность, ваши глаза блуждают, перебегая с ухоженного парка на природные высоты Медона и горы Мон-Валерьен и не зная, где провести между ними границу, так что дикая природа вторгается в садовое искусство и вы мысленно распространяете его прикрасы далеко за пределы парка; так редкие птицы, возросшие на свободе в ботаническом саду, иной раз с крылатой беспечностью вносят свою экзотическую ноту в соседнюю рощицу. Между последним летним праздником и зимним изгнанием мы тоскливо обходим это романтическое королевство ненадежных встреч и любовной меланхолии, и, если окажется, что оно расположено вне всякой географии, это удивит нас не больше, чем если бы в Версале на высоте террасы, где над всем пейзажем возвышается обсерватория, вокруг которой на фоне синего неба собираются облака в стиле ван дер Мейлена, мы обнаружили, что деревни, едва различимые за большим каналом, там, где вновь начинается природа, на ослепительном, словно море, горизонте, называются Флерюс или Неймеген[226].

А когда проехал последний экипаж и чувствуешь с болью, что он уже не вернется, идешь ужинать на остров; над дрожащими тополями, что немолчно напоминают о вечерних тайнах, не предлагая разгадок, розовое облако набрасывает последний живой оттенок на усмиренное небо. Несколько капель дождя беззвучно падают в воду, древнюю, но божественно младенческую, по-прежнему хранящую дух и цвет времени, поминутно теряющую из виду облики облаков и цветов. А когда кончается бессмысленная борьба герани против сгущающихся сумерек, борьба, от которой вспыхивают краски ее лепестков, засыпающий остров обволакивает туман, и вы прогуливаетесь в сырой темноте вдоль воды, где разве что лебедь бесшумно проскользит и удивит вас, как ночью в постели удивляют широко открытые глаза и улыбка ребенка, о котором вы думали, что он спит. Чувствуешь себя таким одиноким, кажется, что тебя занесло так далеко на край земли, что еще больше жаждешь, чтобы с тобой рядом была влюбленная женщина.

Но если на этом острове даже летом часто бывают туманы, каким же блаженством было бы увезти туда г-жу де Стермариа теперь, в конце осени, когда настали холода. И даже если бы дело было не только в погоде, стоявшей с воскресенья и затянувшей края, где обитало мое воображение, мутно-серой морской пеленой — точно так же, как в другие времена года, эти края становились благоуханными, лучезарными, итальянскими, — то и тогда надежда на то, что через несколько дней г-жа де Стермариа станет моей, помогла бы завесе тумана сто раз на дню развеяться над моим однообразно тоскливым воображением. Во всяком случае, мало того, что мгла, со вчерашнего дня нависавшая даже над Парижем, то и дело напоминала, откуда родом молодая женщина, которую я пригласил на обед, — ведь ближе к вечеру эта же муть того и гляди, еще больше сгустившись, затянет Булонский лес, особенно берега озера, и тогда Лебяжий остров станет немного похож на островок в Бретани с его морской туманной атмосферой, которая в моем представлении всегда окутывала, словно плащ, бледный силуэт г-жи де Стермариа. Конечно, в юности, в том возрасте, когда я совершал прогулки в сторону Мезеглиза, вожделение и вера придают женскому наряду нечто особенное, неизбывно своеобразное. Мы гоняемся за реальностью. Но она ускользает, и в конце концов замечаешь, что в итоге всех бесплодных попыток, которые заводили нас в пустоту, что-то всегда остается, и это именно то, что мы искали. Начинаешь вычленять, узнавать то, что любишь, пытаешься это раздобыть, пускаясь подчас на всякие уловки. И тогда, поскольку вера исчезла, нам остается видимость, означающая, что мы подменили веру добровольной иллюзией. Я прекрасно знал, что в получасе от дома не найду никакой Бретани. Но, гуляя в обнимку с г-жой де Стермариа по сумеречному острову вдоль кромки воды, я уподоблюсь человеку, который, не имея возможности проникнуть в монастырь, хотя бы одевает женщину монашкой, прежде чем ею овладеть.

Накануне условленной встречи у меня даже появилась надежда послушать с моей молодой спутницей, как плещут волны, потому что разразилась буря. Я как раз начал бриться, решив, что поеду на остров заказывать отдельный кабинет и выбирать меню для завтрашнего ужина (хотя в это время года на острове было безлюдно, а ресторан пустовал), как вдруг Франсуаза доложила о приходе Альбертины. Я распорядился ее впустить, мне было безразлично, что та, для которой в Бальбеке я не уставал прихорашиваться, из-за которой волновался и страдал не меньше, чем сейчас из-за г-жи де Стермариа, увидит меня с безобразным небритым подбородком. Важно было, чтобы завтра вечером г-же де Стермариа все понравилось. Поэтому я попросил Альбертину тут же поехать со мной на остров и помочь с меню. Удивительно, зачем мы вновь и вновь спешим отдать все, что у нас есть, без всякой надежды на будущее — ведь ту, которой все отдаешь, так быстро заменяет другая. В ответ на мою просьбу на розовом улыбчивом лице Альбертины под плоской шляпкой, низко надвинутой на глаза, изобразилось колебание. У нее, видимо, были другие планы, но, как бы то ни было, она с легкостью отказалась от них ради меня, чем меня порадовала, потому что мне было очень важно, чтобы со мной туда съездила девушка, разбирающаяся в хозяйстве и способная лучше меня заказать хороший обед.

Наверняка в Бальбеке она значила для меня нечто совсем другое. Но отношения с любимой женщиной, даже если они кажутся нам недостаточно теплыми и тесными, все равно привязывают нас к ней житейскими узами, которые переживут нашу любовь и даже память об этой любви. И тогда нам так же удивительно и так же весело вспоминать, порывшись в памяти, как звучало изначально для того, другого человека, каким ты был когда-то, имя этой женщины, теперь превратившейся для нас лишь в орудие и средство сближения с другими; вот так, бросив кучеру адрес, на бульвар Капуцинок или на Паромную улицу, и думая только о той, которую мы там увидим, мы спохватываемся, что когда-то это было название женского монастыря ордена капуцинов, располагавшегося там, или парома, курсировавшего через Сену[227].

Разумеется, благодаря моим давнишним бальбекским вожделениям тело Альбертины достигло такой зрелости, вобрало в себя столько свежести и сладости, что во все время нашей поездки в Булонский лес, пока ветер, как прилежный садовник, тряс деревья, сбрасывая с них плоды, и выметал увядшие листья, я думал, что, допустим, если Сен-Лу ошибался или я не так понял его письмо и мой ужин с г-жой де Стермариа ни к чему не приведет, я ведь могу назначить на тот же вечер, но попозже, свидание с Альбертиной, чтобы на часок забыть о чувствах и, быть может, печалях, которые сулит мне начало любви к г-же де Стермариа, и предаться чистому сладострастию, обнимая тело, к чьим прелестям когда-то приглядывался, примеривался с таким любопытством — а теперь видел их воочию. И разумеется, предполагая, что в первый вечер г-жа де Стермариа не подарит мне никаких милостей, я был готов к тому, что этот вечер принесет мне изрядное разочарование. Я слишком хорошо знал по опыту, как две стадии, которые мы проживаем в начале любви к женщине, желанной, но малознакомой, когда любим в ней скорее ту особую жизнь, в которую она погружена, чем ее саму, нам почти еще неизвестную, — как эти две стадии причудливо отражаются в сфере фактов, то есть уже не в нас самих, а в наших свиданиях с ней. Нас искушала поэзия, которую мы в ней угадывали, но, ни разу с ней не поговорив, мы замирали в нерешительности. Она это или не она? И вот наши мечты сгущаются вокруг нее, сливаются с ней. Близится первое свидание, и оно должно бы отражать эту рождающуюся любовь. Ничего подобного. Можно подумать, реальная жизнь тоже непременно должна пройти первую стадию, и вот, уже любя ее, мы заводим с ней самый пустячный разговор: «Я пригласил вас пообедать на этом острове, потому что мне показалось, что вам здесь понравится. Но ведь ничего особенного я вам не скажу. Я только боюсь, что здесь слишком сыро: как бы вы не замерзли». — «Нет, ничуть». — «Вы это говорите из любезности. Я дам вам побороться с холодом еще четверть часа, чтобы не слишком вас мучить, а потом уведу отсюда силой. Не хочу, чтобы вы простудились». И, так ничего ей и не сказав, мы провожаем ее домой, мы ничего о ней не узнали, разве что ее взгляд нам запомнился, но думаем мы лишь о том, как бы увидать ее снова. Итак, на второй раз (а мы успели уже забыть ее взгляд, единственное воспоминание о прошлой встрече, но все равно жаждем увидеть ее опять) первая стадия уже позади. В промежутке не происходило ничего. Однако в разговоре с другой особой — некрасивой, по нашему мнению, но нам хочется постоянно говорить с ней о нашей любви, — мы признаемся: «Нелегко нам будет преодолеть все, что мешает слиянию наших сердец. Как вам кажется, у нас есть шансы? Как по-вашему, наши недруги отступят и мы можем надеяться на счастье?» Но мне ни к чему будут такие резкие перепады в разговорах, сперва ни о чем, потом с намеками на любовь, если я доверюсь письму Сен-Лу. Г-жа де Стермариа предастся мне душой и телом в первый же день, и незачем было призывать Альбертину на конец вечера в качестве утешительного приза. Я в этом не нуждаюсь, Робер никогда не преувеличивает, и в его письме все ясно!

Альбертина говорила мало, чувствуя мою озабоченность. Мы немного прошлись под тесным строем деревьев, словно в сумраке подводного позеленевшего грота; над его сводами бесчинствовал ветер и барабанил дождь. Вялая листва расползалась у меня под ногами и вдавливалась в почву, подобно ракушкам; тростью я отбрасывал прочь колючие каштаны, похожие на морских ежей.

Последние листья бились в судорогах и летели за ветром насколько хватало длины черенка, а иногда черенок отрывался, лист падал за землю и бегом бросался догонять ветер. Я с радостью думал, что, если погода не изменится, завтра остров окажется еще дальше и уж во всяком случае там не будет ни души. Мы вернулись в экипаж, порывы ветра успокоились, и Альбертина предложила прокатиться до Сен-Клу. Облака наверху гонялись за ветром так же, как внизу листья. И перелетные вечера, выстроившись в небесах параболой, просвечивавшей желтыми, зелеными и голубыми слоями, были вполне готовы к миграции в теплые страны. Чтобы ближе рассмотреть мраморную богиню, которая рвалась прочь с цоколя и одна в чаще леса, посвященного, по-видимому, именно ей, полнила его полуживотным, полусвященным мифологическим ужасом своих неистовых прыжков, Альбертина поднялась на пригорок, а я ждал на дороге. Увиденная снизу, уже не толстая, не пухлая, как накануне у меня на постели, когда шероховатости ее шеи придвинулись к моим глазам, будто сквозь увеличительное стекло, а изысканная и стройная, она сама напоминала маленькую статую, покрытую патиной блаженных бальбекских минут. Когда я вернулся домой и остался один, то вспомнил Альбертину, с которой днем ездил по делу, герцогиню Германтскую, у которой послезавтра обедаю, Жильберту, на чье письмо, полученное сегодня, нужно ответить, — вспомнил трех женщин, которых любил, и подумал, что в жизни у нас, как в ателье художника, полным-полно неоконченных набросков: в какой-то момент мы собирались вложить в них всю нашу потребность в великой любви, но кто бы мог подумать, что иногда, если набросок не слишком давний, мы вполне можем вновь за него приняться и превратить его в совсем другую, может быть, гораздо более важную для нас картину, чем та, которую задумывали поначалу.

На другой день было холодно и ясно, чувствовалось, что уже зима, и в самом деле, в эту пору года нам разве что чудом удалось найти накануне в разоренном уже Булонском лесу зеленые с золотом своды. Проснувшись, я увидел, словно из окна казармы в Донсьере, что под солнцем повис веселый, матовый, плотный и белый туман, густой и сладкий, как карамельная паутинка. Потом солнце скрылось, а туман к вечеру сгустился еще больше. Стемнело рано, я приоделся, но ехать было еще не время; я решил послать за г-жой де Стермариа экипаж. Я не посмел сесть в него сам, чтобы не принуждать ее ехать со мной всю дорогу, но передал кучеру записку для нее, в которой спрашивал, разрешит ли она, чтобы я за ней заехал. Тем временем я растянулся на кровати, на миг прикрыл глаза, потом открыл. Над шторами оставалась только узенькая каемка света, быстро темневшая. Я вновь узнавал этот бесполезный час, это просторное преддверье радости; в Бальбеке я изучил его темную восхитительную пустоту, когда один в комнате, совсем как сейчас, пока все люди где-то обедали, без огорчения смотрел, как над шторами умирает свет, зная, что после ночи, такой же короткой, как полярная ночь, он воскреснет ярче прежнего в полыхании Ривбеля. Я вскочил с постели, повязал черный галстук, провел щеткой по волосам — эти последние торопливые жесты я проделывал в Бальбеке перед уходом, думая не о себе, а о женщинах, которых увижу в Ривбеле, и заранее улыбался им в уклончивом зеркале моей спальни: они оставались для меня предвестницами веселья, смешанного с огнями и музыкой. Они, словно волшебные знаки, намекали на него и даже служили его началом; благодаря им я так верил в его непреложность, так наслаждался его упоительным и легкомысленным очарованием, как когда-то в Комбре, слыша молоток, которым стучал упаковщик[228], и наслаждаясь жарой и солнцем в прохладе темной спальни.

И мне уже хотелось увидеть не совсем г-жу де Стермариа. Теперь, когда мне неизбежно предстояло провести с ней вечер, последний перед приездом родителей, я бы предпочел не занимать его, а попытаться вновь увидать женщин из Ривбеля. Я последний раз сполоснул руки, а вытер их уже в неосвещенной столовой: радость гнала меня из комнаты в комнату. Мне почудилось, что дверь столовой приоткрыта, а в передней, куда она выходила, горит свет, но нет, дверь была затворена, а то, что я принял за вертикальную полоску света в ее проеме, оказалось просто отражением белого полотенца в зеркале, прислоненном к стене — его должны были повесить к маминому приезду. Мне вспомнились все миражи, которые я за это время обнаружил в нашей квартире, причем не только оптические: в первые дни я воображал, что у соседки живет собака, потому что слышал долгое тявканье, почти человеческое, а издавала его водопроводная труба в кухне каждый раз, когда отворачивали кран. А входная дверь, если ее не захлопнуть, закрывалась бесконечно долго, испуская череду чувственных отрывистых и стонущих аккордов, которые накладываются на хор пилигримов в конце увертюры к «Тангейзеру»[229]. Кстати, когда я относил на место полотенце, у меня появилась возможность прослушать этот ослепительный симфонический отрывок еще раз: в дверь позвонили, и я побежал открывать входную дверь кучеру, вернувшемуся с ответом. Я ожидал услышать: «Эта дама ждет в экипаже» или «Эта дама вас ждет». Но в руке у него было письмо. Я не сразу решился узнать, что мне пишет г-жа де Стермариа: пока она держала в руке перо, это могло оказаться все, что угодно, но теперь, когда письмо существовало отдельно от нее, в нем заключалась предначертанная судьба, в которой ничего уже было не изменить. Я попросил кучера спуститься и подождать внизу, хотя он ворчал на туман. Как только он вышел, я вскрыл конверт. На карточке было напечатано: «Виконтесса Алекс де Стермариа», а внизу приглашенная мною дама приписала: «Мне очень жаль, но обстоятельства помешали мне сегодня ужинать с вами в Булонском лесу. Я так этого ждала. Напишу вам подробнее из Стермариа. С сожалением, дружески». Я замер, оглушенный ударом, который на меня обрушился. Карта и конверт упали к моим ногам, как пыж из ружья после выстрела. Я их поднял и проанализировал прочитанное. «Она говорит, что не может пообедать со мной в Булонском лесу. Из этого вытекает, что в другом месте она бы могла со мной пообедать. Я не стану проявлять назойливость и не поеду за ней, но, в сущности, ее записку можно было бы понять и таким образом». Уже четыре дня назад мои мысли заранее расположились на острове Булонского леса вместе с г-жой де Стермариа, и теперь мне не удавалось их оттуда извлечь. Мое желание невольно влекло меня дальше по тому же пути, которым следовало уже много часов; записка была против него бессильна, она пришла слишком недавно, и вопреки ей я по инерции продолжал собираться, подобно школьнику, уже провалившемуся на экзамене, но выпрашивающему еще один вопрос. В конце концов я решил пойти к Франсуазе и сказать, чтобы она спустилась расплатиться с кучером. Я прошел по коридору, не видя ее, потом миновал столовую; вдруг звук от собственных шагов по паркету, который я слышал до сих пор, преобразился в тишину, и, еще не понимая, в чем дело, я почувствовал удушье, я словно очутился взаперти. Дело было в ковре: его начали прибивать к полу в ожидании приезда родителей, а эти ковры, такие прекрасные, когда среди веселого утреннего беспорядка солнце окидывает их лесным взглядом[230], поджидая вас, словно друг, который зашел за вами, чтобы вместе ехать за город обедать, теперь представали первым оснащеньем зимней тюрьмы, где я обречен жить, обречен отсиживать обеды в кругу семьи и откуда не могу уйти, когда захочу.

— Осторожно, не упадите, они еще не прибиты, — крикнула мне Франсуаза. — Зря я свет не зажгла. Сектябрь кончается, прошли ясные деньки.

Скоро зима, в уголке окна, как на стеклах Галле[231], прожилка затвердевшего снега, и даже на Елисейских Полях думаешь увидеть девушек, а видишь одних воробьев.

Мое отчаяние из-за того, что я не увижусь с г-жой де Стермариа, усугублялось тем, что, судя по ее ответу, она ни разу не вспомнила о нашем обеде, а я-то, я с самого воскресенья, час за часом, жил только ради него. Позже я узнал, что она безрассудно вышла замуж по любви за молодого человека, с которым, видимо, уже встречалась в то время, и, скорее всего, забыла о моем приглашении из-за своего избранника. Иначе она бы наверняка не стала дожидаться экипажа, который я, впрочем, и не обещал за ней посылать, а предупредила заранее, что занята. Мои мечты о юной деве в средневековом замке на туманном острове проторили дорогу любви, которой на самом деле еще не было. И теперь из разочарования, ярости, отчаянного желания вернуть ту, что от меня ускользнула, вполне могла, при участии моей возбудимости, родиться любовь, о которой до сих пор мне только робко нашептывало воображение.

Как много женских и девичьих лиц, таких разных, хранится в нашей памяти, а еще больше забылось, и нас пленяет их обаяние, и мы жаждем увидеть их вновь — а все только потому, что в последний момент они от нас ускользнули. Мои чувства к г-же де Стермариа были куда сильней, и, чтобы ее любить, мне было бы довольно увидеть ее еще раз и освежить в памяти мои впечатленья о ней, очень яркие, но такие мимолетные, что заочно мне было трудно их не растерять. Обстоятельства сложились по-другому, больше я ее не видел. Не ее я полюбил, но мог полюбить и ее. И быть может, великая любовь, которую мне скоро предстояло испытать, оказалась для меня еще мучительней оттого, что, вспоминая этот вечер, я говорил себе, что из-за простого стечения обстоятельств я мог бы отдать ее г-же де Стермариа, и она досталась бы той, что потом стала мне в общем-то безразлична, то есть эта моя великая любовь ничуть не была ни неизбежна, ни предначертана свыше, а ведь мне так хотелось, так необходимо было в это верить!

Франсуаза вышла из столовой и оставила меня одного, говоря, что напрасно я там сижу, пока она не зажгла свет. Она собиралась готовить ужин, потому что даже до приезда родителей, уже с этого вечера, началось мое заточение. В углу за буфетом я приметил огромную связку еще свернутых ковров, спрятал за ними голову и зарыдал, глотая пыль со слезами пополам, подобный евреям, в горе посыпавшим себе головы пеплом. Меня сотрясала дрожь — не только потому, что в комнате было холодно, но и потому, что температура нашего тела значительно падает (а мы не пытаемся с этим справиться, не чая опасности и даже испытывая некоторое облегчение), когда из глаз у нас, капля за каплей, как мелкий, пронизывающий, ледяной дождик, который никак не кончится, начинают литься слезы. Вдруг я услышал голос:

— Можно? Франсуаза сказала, что ты, наверно, в столовой. Я заглянул спросить, не хочешь ли ты съездить со мной поужинать, если только тебе это не вредно, потому что на улице туман — дальше собственного носа ничего не видать.

Это был Робер де Сен-Лу; я думал, что он еще в Марокко или в море, а он, оказывается, приехал этим утром.

Я уже говорил, что я думаю о дружбе, и как раз Сен-Лу в Бальбеке невольно помог мне это осознать: в сущности, дружба — такая чепуха, что мне трудно понять, как люди, в высшей степени одаренные, например какой-нибудь Ницше, простодушно приписывают ей некую интеллектуальную ценность и, соответственно, отвергают дружеские отношения, не скрепленные умственным единением. Да, меня всегда удивляло, как человек, настолько искренний сам с собой, что по велению совести отказался даже от музыки Вагнера, мог воображать, что в каких бы то ни было отношениях с другими людьми, по природе своей путаных и невразумительных, и, в частности, дружеских, можно достичь какой бы то ни было истины, и что есть какой-нибудь смысл в том, что бросаешь работу ради того, чтобы сходить к другу и поплакать с ним над ложным известием о пожаре в Лувре[232]. Я в Бальбеке дошел до того, что игры с девушками считал менее губительными для духовной жизни (игры, по крайней мере, ее и не подразумевали), чем дружба, по велению которой мы приносим единственную истинную часть нашей души, не выразимую иначе как средствами искусства, в жертву нашему поверхностному «я», которое, наоборот, в себе самом не черпает радости, зато смущенно умиляется, как только получит возможность опереться на внешние подпорки, как только его бережно, будто на носилках, перенесут в душу постороннего человека, чтобы там, блаженно нежась под чужой защитой, оно купалось в одобрении и восхищалось собственными достоинствами, хотя наедине с собой мы бы сочли их недостатками и постарались исправить. Впрочем, иногда хулители дружбы, не питая иллюзий и испытывая легкие угрызения совести, бывают лучшими на свете друзьями; иной раз артист, в котором зреет шедевр, сознает, что его долг — жить ради работы, но несмотря на это, не желая выглядеть эгоистом или превратиться в эгоиста, отдает себя на служение бесполезному делу, и то, что он, в сущности, рад бы уклониться от этого служения, причем по вполне бескорыстным мотивам, только добавляет ему решимости. Но что бы я ни думал о дружбе, взять хотя бы весьма сомнительное удовольствие, нечто среднее между усталостью и скукой, которое от нее получаешь, — все равно любой, самый вредный напиток в какие-то минуты может оказаться целебным и живительным, взбодрить нас, как необходимый удар хлыста, согреть, как тепло, которого нам не хватало внутри себя.

Мне, конечно, и в голову не пришло просить Сен-Лу свозить меня в Ривбель посмотреть на тамошних женщин: еще час назад я этого желал, но сожаления о г-же де Стермариа оставили во мне след, и след этот не хотел так скоро изглаживаться; Сен-Лу вошел в тот момент, когда я больше не находил у себя в душе ни единого повода для радости, и с ним как будто вошли доброта, веселье, жизнь — они, конечно, были не во мне, а снаружи, но предлагали мне себя, жаждали стать моими. Сен-Лу, вероятно, не понял, почему я встретил его с такой благодарностью, с таким умилением до слез. А ведь какой парадокс эта сердечность нашего друга — дипломата, путешественника, авиатора или военного, как Сен-Лу, — когда завтра ему предстоит ехать в деревню или бог знает куда, и вот он посвящает нам вечер и сам, кажется, получает от этого вечера такое огромное удовольствие, а между тем это удовольствие, такое краткое, такое редкое, что трудно не удивиться: раз уж наш друг сам так доволен, почему бы ему не побыть с нами подольше или не приезжать к нам почаще. Что может быть обычнее, чем пообедать в нашем обществе, но для такого путешественника это такое же странное и восхитительное удовольствие, как для азиата — погулять по нашим бульварам. Мы отправились ужинать, и, спускаясь по лестнице, я вспомнил Донсьер, где мы с Робером каждый вечер встречались в ресторане, вспомнил маленькие забытые зальчики. В памяти всплыл один из них, о котором я никогда с тех пор не думал: он был не там, где Сен-Лу обедал, а в гораздо более непритязательном месте — не то деревенская гостиница, не то семейный пансион; на стол подавали хозяйка и одна из служанок. Я забрел туда из-за снега. Притом Робер в тот вечер не обедал в нашем обычном месте, и мне больше никуда не хотелось ехать. Кушанья мне принесли в небольшой кабинет наверху, весь обшитый деревом. Во время обеда погасла лампа, и девушка-прислуга зажгла мне две свечи. Я притворился, что мне плохо видно, протянул ей тарелку и, пока служанка накладывала в нее картошку, взял ее за обнаженное предплечье, словно направляя ее руку в нужную сторону. Видя, что девушка не отстраняется, я ее погладил, потом, не говоря ни слова, крепко привлек к себе, задул свечу и сказал, что, если она хочет найти немного денег, пускай меня обыщет. Потом много дней мне казалось, что, если хочешь испытать физическое наслаждение, нужна не только эта служаночка, но и эта столовая, обшитая деревом и такая уединенная. Однако каждый вечер до отъезда из Донсьера я ради дружбы и по привычке ходил в ресторан, где обедал Сен-Лу с друзьями. А ведь с тех пор я и не вспоминал этой гостиницы, где они столовались. Мы не берем от жизни того, что она может нам дать, мы бросаем незавершенными в летних сумерках или ранних зимних вечерах часы, которые, казалось бы, сулили нам немного покоя или радости. Но эти часы не потеряны навсегда. Как только запевают новые радостные мгновения, по-прежнему хрупкие и одномерные, по-прежнему мимолетные, эти часы им вторят, дополняют их насыщенной богатой оркестровкой. И они перетекают в одно из тех состояний счастья, что приходят к нам редко, но все же приходят; в моем случае это было счастье от всего отмахнуться и обедать с другом, чьи воспоминания, словно пейзаж, заключенный в уютную раму, твердят нам о дальних странствиях, потому что этот друг со всей своей энергией, со всей нежностью умеет расшевелить нашу застоявшуюся жизнь, поделиться с нами волнением и радостью; ни наши собственные усилия, ни светские развлечения не подарят нам ничего подобного, и мы будем принадлежать ему одному, клясться ему в вечной дружбе; и пускай мои клятвы застрянут в границах этого часа, там же, где родились, пускай назавтра я их, быть может, нарушу, но в этот вечер я был безраздельно честен, ведь он и сам, со всей своей мудростью и отвагой, предчувствовал, что этой дружбе не суждено расти, потому что на другой день он уедет.

Спускаясь по лестнице, я вновь переживал вечера в Донсьере, зато, когда мы внезапно очутились на улице, там было темно, словно туман погасил фонари, так что их едва можно было разглядеть с двух шагов, и это напомнило мне какой-то давний приезд в Комбре, вечером, когда городок еще был почти не освещен и мы неуверенно пробирались в темноте, сырой, теплой и священной, как в вифлеемских яслях, где еле-еле, не ярче свечи, мерцали редкие огоньки. Как же далеко было от того приезда в Комбре, в непонятно каком году, до ривбельских вечеров, вот только что мелькнувших перед моими глазами поверх занавески! От этого видения меня охватил восторг, который мог бы стать животворным, окажись я в одиночестве, и это уберегло бы меня от многих лет бесполезных блужданий, но нет, я был на них обречен, прежде чем пробудилось незримое призвание, которое и есть предмет моего рассказа. Если бы все это произошло в тот вечер, наш экипаж запомнился бы мне еще больше, чем экипаж доктора Перспье, в котором я сочинил когда-то зарисовку колоколен в Мартенвиле; кстати, некоторое время назад она попалась мне на глаза, я ее поправил и отослал в «Фигаро», правда, безо всякого успеха. Может быть, дело в том, что мы представляем себе прожитые годы не последовательно, день за днем, а в виде воспоминания, застрявшего внутри какого-нибудь утра или вечера и пронизанного прохладой или солнечными лучами, воспоминания, укрывшегося вдали от остального мира, в тени какого-нибудь уединенного, затерянного, неподвижного и отгороженного от мира уголка; а потому мы уже не замечаем, что вместе с внешним миром изменились и наши мечты, и наш характер; мы не видим перемен, которые неощутимо вели нас от одной эпохи нашей жизни к другой, разительно непохожей на предыдущую, а как только окунаемся в какое-нибудь новое воспоминание, относящееся к другому году, то из-за лакун, из-за огромных пластов забвения обнаруживаем между разными годами что-то вроде гигантского перепада высоты, какую-то несравнимость их воздуха и красок, совершенно между собой несовместимых. Но между воспоминаниями, оставшимися у меня поочередно от Комбре, Донсьера и Ривбеля, для меня существовало не просто расстояние во времени, — это было словно расстояние между разными вселенными, состоящими из разного матерьяла. Захоти я запечатлеть тот, из которого, как мне казалось, были высечены мои самые пустячные воспоминания о Ривбеле, мне бы понадобилось отделать вещество, подобное темному и грубому песчанику Комбре, под мрамор в розовых прожилках, внезапно сделать его прозрачным, гладким, холодящим и звонким. Но тут Робер закончил объясняться с кучером и сел рядом со мной в экипаж. Идеи, роившиеся у меня в голове, рассеялись. Ведь идеи — это богини, подчас они снисходят до того, чтобы явиться одинокому смертному на повороте дороги, или даже у него в комнате, пока он спит: остановившись в дверном проеме, они возглашают ему благую весть. Но когда мы вдвоем с другом, они исчезают, в скоплении народа их никто никогда не видит. И я оказался отброшен в дружбу.

Робер с самого начала предупредил меня, что на улице сильный туман, а пока мы беседовали, он сгустился еще больше. Это была уже не та легкая дымка, что в моих мечтах должна была окутать нас с г-жой де Стермариа на острове. Фонари исчезали в двух шагах, и наступала тьма, такая же непроглядная, как в полях, в лесу или даже на каком-нибудь влажном и теплом бретонском острове, на который мне хотелось попасть; я чувствовал, что заблудился, словно на берегу северного моря, где, пока доберешься до уединенного постоялого двора, двадцать раз окажешься на волосок от смерти; туман из желанного миража превратился в опасность, которую необходимо превозмогать, и, прежде чем найти верный путь и добраться до места назначения, мы принялись преодолевать препятствия, бороться с тревогой и наконец возликовали, как ликует растерянный и сбитый с толку странник, почувствовав себя в безопасности, о которой так мало думают те, кто ничем не рискует. И только одно чуть не развеяло мою радость во время нашей рискованной поездки, так что я удивился и пришел в раздражение. «Знаешь, я рассказал Блоку, — сказал Сен-Лу, — что ты его недолюбливаешь и считаешь пошляком. Просто я люблю, чтобы все было ясно», — безапелляционно заключил он с довольным видом. Я был потрясен. Я ведь бесконечно доверял Сен-Лу, верил в незыблемость его дружбы, а он предал ее, пересказал Блоку мои слова, но главное, мне-то казалось, что от такого предательства он должен был удержаться не столько благодаря своим достоинствам, сколько по причине недостатков, в силу невероятной своей воспитанности, из-за которой вежливость в нем граничила с некоторой неискренностью. И что значит этот победительный вид — желание замять известную неловкость, которую испытываешь, зная, что совершил нечто неподобающее? Неосмотрительность? Глупость, которая возводит неведомый мне у него порок в добродетель? Мимолетную вспышку раздражения на меня, желание от меня отстраниться? Или сигнал о мимолетной вспышке раздражения на Блока, желание сказать ему что-нибудь неприятное, даром что это меня порочит? Вдобавок, пока он произносил эти вульгарные слова, лицо его исказила безобразная извилистая складка — я видел такую у него на лице раз или два в жизни, — она спускалась примерно от середины лица к губам и искривляла их, придавала им на миг чудовищно подлое, чуть не скотское выражение, несомненно, унаследованное от предков. Вероятно, в такие минуты, наступавшие никак не чаще чем раз в два года, его собственное «я» отчасти затмевалось вспыхнувшей на мгновение личностью какого-то пращура. Его слова «люблю, чтобы все было ясно», точно так же, как его самодовольный вид, наводили на ту же мысль и были достойны такого же осуждения. Я хотел ему возразить, что тому, кто любит, чтобы все было ясно, следует быть откровенным, говоря о самом себе, а не блистать добродетелью за счет другого человека. Но экипаж уже остановился перед рестораном; его фасад с огромными, ослепительно освещенными окнами был единственным ярким пятном во мраке. Изнутри лился уютный свет, и сам туман, казалось, с восторгом слуги, предугадывающего желания хозяина, указывал вам путь через тротуар к входу; он лучился самыми нежными оттенками радуги и вел вас к дверям, как огненный столп вел евреев. Кстати, среди посетителей их было много. Именно в этот ресторан долго ходили Блок и его друзья, опьянев сильнее, чем от ритуального поста, который бывает все-таки только раз в год, но их-то гнал сюда ежевечерний пьянящий голод по кофе и новостям политики. Кто стремится подхлестнуть в себе деятельность ума, превыше всего ценит привычки, связанные с этой деятельностью, поэтому всякое сколько-нибудь любимое пристрастие объединяет вокруг себя людей в подобие сообщества, и каждый в этом сообществе уважает эту общую для всех и столь важную для всех привычку. Например, в каком-нибудь провинциальном городке живут люди, страстно влюбленные в музыку; они проводят лучшие минуты своей жизни — и тратят бóльшую часть денег — в концертах камерной музыки, в собраниях, где беседуют о музыке, в кафе, куда сходятся меломаны, чтобы посидеть бок о бок с оркестрантами. А другие обожают авиацию; им важно хорошее отношение старого бармена, чье застекленное заведение высится над аэродромом; там, надежно укрытый от ветра, словно в стеклянной клетке маяка, в компании авиатора, у которого вот сейчас нет полета, наблюдатель следит за маневрами какого-нибудь пилота, выполняющего мертвые петли, и за тем, как другой, мгновение назад невидимый, внезапно идет на посадку и приземляется с грохотом, достойным крыльев птицы Рух[233]. Ну, а небольшая компания, собиравшаяся ради попытки продлить и раздуть мимолетные эмоции, обуревавшие их на суде над Золя, придавала огромное значение этому кафе. Но на нее косились остальные завсегдатаи, молодые аристократы, облюбовавшие второй зал кафе, отделенный от первого только тонким барьерчиком, увитым зеленью. Дрейфуса и его сторонников они считали предателями, хотя спустя лет этак двадцать пять, когда понятия уже уточнятся и дрейфусарство приобретет в истории ореол изысканности, сыновья этих самых молодых аристократов, ценители большевизма и вальса, будут рассказывать «интеллектуалам», донимающим их расспросами, что да, разумеется, если бы они жили в то время, то были бы за Дрейфуса, даром что дело Дрейфуса представляли себе немногим лучше, чем графиню Эдмон де Пурталес или маркизу де Галифе и прочих блистательных красавиц, чья слава померкла еще до их рождения[234]. Но в тот туманный вечер сидевшие в кафе аристократы, будущие отцы молодых интеллектуалов, которые задним числом окажутся дрейфусарами, были еще даже не женаты. Конечно, семьи каждого из них строили планы, как бы найти отпрыску богатую невесту, но пока все они были холостяками. Выгодный брак оставался целью, к которой стремились сразу многие (богатых невест на примете у их родных было немало, и все же огромных приданых оказывалось куда меньше, чем охотников за ними), и только сеял между молодыми людьми некоторое соперничество.

На мое несчастье, Сен-Лу немного задержался снаружи, договариваясь с кучером, чтобы тот приехал за нами, когда мы пообедаем, и я вошел один. Сперва, шагнув в вертящуюся дверь, непривычную для меня, я решил, что никогда из нее не выберусь. (Для любителей точности в выражениях заметим мимоходом, что эта дверь-вертушка, с виду такая безобидная, недаром по-английски называется revolving door, напоминая нам о револьвере.) В тот вечер хозяин, не желая выскакивать наружу, чтобы не промокнуть, и не смея бросить посетителей, держался тем не менее поближе к входу, чтобы не лишать себя удовольствия слышать радостные жалобы новых гостей, которым только что было так трудно добраться и так страшно заблудиться, что теперь они лучились от счастья. Однако радостная сердечность хозяина растаяла при виде незнакомца, который никак не мог выпутаться из крутящейся двери. Видя этот очевидный признак невежества, владелец ресторана нахмурился, как экзаменатор, не имеющий ни малейшего желания произносить dignus est intrare[235]. В довершение несчастья я сел в зале, отведенном аристократам, откуда он немедленно и сурово меня изъял, указав мне место в другом зале с грубостью, которую тут же подхватили все официанты. Новое место мне совсем не понравилось, тем более что на банкетке, куда он меня усадил, уже расположилось множество народу, а как раз напротив меня оказалась дверь, отведенная для иудеев, отнюдь не вертящаяся; она то и дело открывалась и закрывалась, впуская страшный холод. Но хозяин отказался меня пересадить, объявив: «Нет, месье, я не стану всех беспокоить из-за вас». Впрочем, скоро он забыл о припозднившемся и обременительном посетителе: его приводило в восторг появление каждого нового гостя, который, прежде чем заказать пиво, холодное куриное крылышко или грог (обеденное время давно прошло), должен был, как в старинных романах, внести свою лепту во всеобщее оживление рассказом о своих приключениях, а уж потом войти в приют тепла и надежности, где царили задушевное веселье и беззлобные шутки, как всегда бывает у костра на привале после множества препятствий, которые всем пришлось преодолевать.

Один рассказывал, что его кучер, воображая, что подкатил к мосту Согласия, три раза объехал вокруг Инвалидов, другой — что его экипаж, пытаясь проехать по Елисейским Полям, угодил в клумбу на Рон-Пуэн и добрых три четверти часа оттуда выбирался. Далее следовали жалобы на туман, холод, мертвую тишину на улицах, все это рассказывалось и выслушивалось с чрезвычайно веселым видом, ведь всюду в зале, кроме моего места, было тепло, от яркого света приходилось щурить глаза, уже привыкшие к мраку, а в гуле разговоров вновь обострялся слух.

Посетители не в силах были вести себя тихо. От необычности приключений, представлявшихся им единственными в своем роде, у всех развязались языки, все искали, с кем бы затеять разговор. Сам хозяин утратил чувство дистанции: «Его высочество принц де Фуа три раза сбивался с пути, пока ехал от ворот Сен-Мартен», — расхрабрившись, рассказывал он со смехом и даже указывал адвокату-еврею на знаменитого аристократа, как будто собирался их познакомить, даром что в любой другой день этих посетителей разделяла бы стена, куда более непреодолимая, чем увитая зеленью перегородка. «Подумать только, три раза!» — отозвался адвокат, дотронувшись до шляпы. Принцу не пришлась по вкусу такая фамильярность. Он принадлежал к кружку аристократов, которых, казалось, заботило только одно — держать себя как можно более дерзко, причем даже по отношению к дворянам, если они не принадлежали к самой верхушке знати. Не отвечать на поклоны, а если человек из вежливости упорствует, насмешливо ухмыльнуться или гневно вскинуть голову, притвориться, что не знаком с немолодым человеком, оказавшим тебе услугу, приберегать рукопожатия и поклоны для герцогов и самых близких друзей этих герцогов, с которыми они тебя знакомили, — таковы были правила этих молодых людей, и в частности принца де Фуа. Этим правилам способствовала юношеская расхлябанность (ведь даже молодые буржуа проявляют неблагодарность и ведут себя как невежи, потому что сперва несколько месяцев забывали написать письмо благодетелю, у которого умерла жена, а уж потом не здороваются с ним, потому что так проще), но главное — обостренный кастовый снобизм. Правда, подобно некоторым нервным заболеваниям, чьи симптомы в зрелом возрасте сходят на нет, у самых несносных молодых людей снобизм обычно рано или поздно терял свой воинственный характер. Когда молодость позади, человек редко упорствует в своей заносчивости. Прежде ему казалось, что нет ничего важней, но вдруг самый что ни на есть высокомерный принц обнаруживает, что на свете есть музыка, литература и даже звание депутата. И тогда иерархия ценностей меняется, и человек вступает в разговоры с теми, кого когда-то испепелял взглядом. И повезло им, если у них достало терпения подождать и, скажем так, благодушия, чтобы годам к сорока порадоваться его обходительности и приветливости, в которых им было презрительно отказано в двадцать.

Кстати о принце де Фуа, раз уж о нем зашла речь, он принадлежал к некой компании человек в двенадцать-пятнадцать, а также к более узкому кружку из четырех человек. У компании из двенадцати-пятнадцати была та особенность, что в ней все молодые люди имели как бы два лица (впрочем, к принцу это как раз не относилось). Долгов у них куры не клевали, и поставщики считали их полными ничтожествами, несмотря на удовольствие обращаться к ним: «ваше сиятельство, ваша светлость, ваше высочество…» Все они надеялись выйти из положения благодаря пресловутому «выгодному браку», называемому иногда также «бешеные деньги», а поскольку огромных приданых, которых они вожделели, было у них в виду всего-то пять или шесть, на каждую невесту нацеливалось исподтишка сразу по нескольку претендентов. И все они так тщательно держали язык за зубами, что, когда один из них являлся в кафе со словами: «Мои драгоценные друзья, я слишком вас люблю, чтобы утаивать от вас мою помолвку с мадмуазель д’Амбрезак», у нескольких друзей вырывался вопль, потому что кое-кто считал, что его самого ждет женитьба на этой самой мадмуазель д’Амбрезак, и не в силах был сохранить хладнокровие настолько, чтобы удержаться от стона ярости и скрыть изумление: «Ну как, Биби, рад, что женишься?» — восклицал потрясенный принц де Шательро, не умея промолчать и с горя роняя вилку, ведь он-то рассчитывал, что вскоре будет объявлено о помолвке этой же девицы, но с ним, Шательро. И ведь одному Богу известно, сколько всяких нелестных вещей наговорил его отец семейству Амбрезак о матери Биби. «Ну как, рад, что женишься?» — невольно повторял он, а Биби, лучше подготовленный, благо у него было вдоволь времени, чтобы выработать линию поведения, с тех пор как помолвка стала «почти официальной», с улыбкой отвечал: «Я рад не тому, что женюсь, вот уж чего мне никогда не хотелось, я рад, что назову женой очаровательную Дези д’Амбрезак». Пока он это произносил, г-н де Шательро успевал взять себя в руки, а сам уже прикидывал, что следует как можно скорее развернуться в сторону мадмуазель де Канург или мисс Фостер, прекрасных партий номер два и три, кредиторов, ожидавших его женитьбы на Амбрезак, попросить, чтобы они еще потерпели, а всем тем, кого раньше уверял, что мадмуазель д’Амбрезак прелестна, объяснить, что этот брак хорош для Биби, а он-то рассорился бы со всеми родными, если бы на ней женился. Он им расскажет, как г-жа де Солеон даже пригрозила, что не будет их у себя принимать.

Но если в глазах поставщиков, рестораторов и тому подобное они были особами незначительными, в свете, напротив, этих двуликих юношей никто не осуждал ни за расстроенные состояния, ни за малопочтенные способы поправить дела. В свете они опять оказывались его высочеством принцем, его светлостью герцогом таким-то, и значение имела только древность их рода. Герцог-миллиардер или почти миллиардер, у которого было все, что душе угодно, оказывался ниже, чем они, потому что их предки были некогда монархами в своих землях, имели право чеканить монету и так далее. Часто в этом кафе, когда один из них входил, другой опускал глаза, чтобы вновь прибывшему не приходилось ему кланяться. А дело было в том, что он обедал с банкиром, которого пригласил в воображаемой своей погоне за богатством. Каждый раз, когда светский человек входит в подобные отношения с банкиром, это обходится ему в сотню тысяч франков, что не мешает ему пытать счастья со следующим банкиром. Эти юноши никогда не сдаются и не теряют надежды.

Однако принц де Фуа был и сам богат и принадлежал не только к изысканной компании пятнадцати юношей, но и к более замкнутому кружку, состоявшему из четырех неразлучных друзей, в число коих входил и Сен-Лу. Их никогда не приглашали порознь, их прозвали четырьмя сердцеедами, на гулянии они всегда держались вместе, в замках им отводили смежные спальни, и даже ходили слухи, будто их соединяет больше чем простая дружба, тем более что все четверо были очень хороши собой. Я был готов самым категорическим образом опровергнуть эти слухи в отношении Сен-Лу. Но вот что удивительно: хотя позже выяснилось, что слухи эти справедливы по отношению ко всей четверке, тем не менее каждый из юношей пребывал в полном неведении относительно трех остальных. А ведь каждый из них старался разузнать о других как можно больше — не то из любопытства или, вернее, из злорадства, не то желая помешать женитьбе друга, не то получить перевес, проникнув в его секрет. К этим четырем образцовым и несравненным платоникам на какое-то время добавился пятый (потому что в кружках из четырех друзей участников всегда бывает больше четырех). Но по религиозным соображениям вел он себя весьма сдержанно, и тогда, и позже, когда кружок четырех уже распался, а сам он женился, обзавелся потомством и ездил в Лурд молиться о том, чтобы следующий новорожденный оказался сыном или дочкой, — и все-таки в перерывах набрасывался на военных.

Как бы то ни было, принц де Фуа рассердился меньше, чем можно было ожидать, ведь неподобающие слова хоть и прозвучали при нем, но обращены были к другим. К тому же вечер был исключительный. И потом, у адвоката, в сущности, было не больше шансов завязать знакомство с принцем де Фуа, чем у кучера, возившего этого благородного господина. Поэтому принц счел себя вправе высокомерно, глядя в сторону, ответить этому собеседнику, благодаря туману оказавшемуся своего рода попутчиком, случайно повстречавшимся ему где-то на краю света, на морском берегу, окутанном туманами и исхлестанном ветрами: «Заблудиться еще не беда, хуже очутиться не там, где надо». Его правота потрясла хозяина, потому что эти самые слова он слышал уже несколько раз за вечер.

В самом деле, он привык всегда сравнивать услышанное или прочитанное с неким заранее известным текстом и приходить в восхищение всякий раз, когда не улавливал разницы. Таким восприятием не стóит пренебрегать: в политических спорах и при чтении газет именно оно формирует общественное мнение, а значит, влияет на важнейшие события. Множество хозяев немецких кофеен восхищались исключительно теми своими посетителями и теми газетами, которые утверждали, что Франция, Англия и Россия «ищут ссоры» с Германией, и они-то в момент Агадирского кризиса чуть было не довели дело до войны[236]. Историки были правы, когда отказались объяснять действия народа волей королей; ее следовало бы заменить психологией среднего человека.

Хозяин кафе, в котором я очутился, в политике с некоторых пор пускал в ход свои таланты учителя красноречия только в тех случаях, когда речь шла о деле Дрейфуса. Если он не узнавал привычных слов в речах посетителя или в колонках газеты, он объявлял статью убийственно скучной, а посетителя лицемером. Принц де Фуа, напротив, привел его в такое восхищение, что он еле дал собеседнику закончить фразу. «Прекрасно сказано, ваше высочество, прекрасно сказано (имелось в виду — урок рассказан без единой ошибки), так и есть, так и есть», — воскликнул он, дойдя, как говорится в «Тысяче и одной ночи», «до предела удовлетворения». Но принц уже исчез в малом зале. Затем, поскольку жизнь продолжается даже после самых странных событий, те, что выныривали из бездны тумана, заказывали кто напиток, кто ужин, а некоторые юные члены Жокей-клуба, учитывая необычность этого дня, бестрепетно усаживались за одним из двух столов в большом зале совсем рядом со мной. Природный катаклизм привел к тому, что в обоих залах, большом и малом, среди всех этих людей, вдохновленных ресторанным уютом, после долгих блужданий в океане тумана установилось братство, из которого один я был исключен; что-то подобное царило, должно быть, в Ноевом ковчеге. Вдруг я увидел, что хозяин принялся изгибаться в почтительных поклонах, в полном составе набежали метрдотели, и это привлекло внимание всех посетителей. «А ну живо позови Сиприена, стол для его сиятельства маркиза де Сен-Лу», — вскричал хозяин, для которого Робер был не только важный господин, по-настоящему влиятельный даже с точки зрения принца де Фуа, но еще и завсегдатай, живущий на широкую ногу и тратящий у него в ресторане уйму денег. Посетители большого зала смотрели на все это с любопытством, посетители малого наперебой окликали друга, вытиравшего ноги у входа. Уже входя в малый зал, он заметил в большом меня. «Боже, — вскричал он, — что ты здесь делаешь! Да еще и рядом с открытой дверью», — добавил он, бросив яростный взгляд на хозяина, который бросился ее закрывать, перекладывая вину на официантов: «Я всегда им говорю, чтобы закрывали».

Чтобы добраться до Робера, мне пришлось побеспокоить всех, кто сидел за моим столом и за соседними. «Зачем ты встаешь? Тебе хотелось пообедать здесь, а не в малом зале? Но, милый ты мой, ты же здесь замерзнешь. Сделайте милость, заколотите вы эту дверь», — обратился он к хозяину. «Сию же минуту, ваше сиятельство, все посетители будут входить через малый зал, вот и все». И чтобы получше доказать свое усердие, он призвал для этой операции метрдотеля и нескольких официантов, во всю глотку изрыгая страшные угрозы на случай, если все не будет сделано как надо. Мне он всячески выражал глубочайшее почтение, правда лишь после того, как увидел, насколько меня почитает Сен-Лу, но чтобы я, упаси бог, не подумал, что все это только из-за моей дружбы с его богатым и высокородным завсегдатаем, он ухитрялся украдкой посылать мне милые улыбки, которые, видимо, выражали его личную симпатию.

На секунду я обернулся на голос одного из посетителей и тут же отвернулся, чтобы он меня не узнал. Дело в том, что, ожидая чего-нибудь вроде: «Крылышко цыпленка, прекрасно, немного шампанского, но не слишком сухого», я услышал: «Я бы выбрал глицерин. Да, да, теплый». Мне было любопытно, кто этот аскет, составивший себе такое меню. Странным гурманом оказался просто-напросто знакомый врач, у которого просил совета какой-то пациент, благо из-за тумана они оказались рядом. Врачи, как биржевые маклеры, всегда говорят «я».

Тем временем я смотрел на Сен-Лу, и вот что я думал. В этом кафе было — да и в жизни я встречал — немало инородцев, интеллектуалов, всевозможных недотеп, смирившихся с тем, что их претенциозные накидки, галстуки образца 1830 года, а еще больше их неуклюжие движения вызывают смех; они даже сами провоцировали этот смех, чтобы показать, что им все равно, а ведь все это были умнейшие и достойнейшие, глубоко чувствующие люди. Они, особенно евреи — я имею в виду неассимилированных евреев, о других и речи нет, — не нравились тем, кого раздражает в людях чуднáя, нелепая наружность (так Блок раздражал Альбертину). И хотя против них свидетельствовали слишком длинные волосы, слишком крупные носы и глаза, напыщенная и слишком энергичная жестикуляция, осуждать их за это было полным ребячеством, ведь потом чаще всего оказывалось, что это люди, с которыми приятно иметь дело, умные, сердечные и вполне заслуживающие любви. В частности, что касается евреев, родители почти у всех у них были людьми искренними, великодушными, широких взглядов, и мать Сен-Лу и герцог Германтский выглядели рядом с ними в смысле человечности весьма жалко, со всей их черствостью, поверхностной религиозностью, умерявшейся только скандалами да восхвалениями христианского милосердия, неизбежно приводившими (посредством неожиданных тайных сговоров, которые у них ценились превыше всего) к какому-нибудь выгоднейшему браку, замешанному на огромных деньгах. Но у Сен-Лу каким-то образом все недостатки его родных скомбинировались по-новому и сложились в набор достоинств, над которыми господствовала самая что ни на есть чарующая открытость ума и сердца. И к вящей славе Франции следует признать, что, когда эти достоинства обнаруживаются у чистокровного француза, все равно, аристократа или выходца из народа, они расцветают так чудесно — сказать «так пышно» было бы преувеличением, потому что все подчинено сдержанности и чувству меры, — какая не снилась никакому самому почтенному инородцу. Разумеется, и другие могут обладать такими достоинствами, как интеллект и нравственность, ничуть не менее ценными из-за того, что пробиваться к ним нужно, минуя то, что раздражает, шокирует или вызывает улыбку. Но что ни говори, есть что-то прекрасное и, быть может, исключительно французское в том, что справедливость, ум, доброта предстают нам в облике, который прежде всего радует глаз, осенен изяществом, высечен искусным резцом — короче говоря, и формой, и материалом воплощает внутреннее свое совершенство. Я смотрел на Сен-Лу и говорил себе, как это все же славно, что внутренней красоте не служит оболочкой внешнее безобразие, и что крылья носа так изысканны, так идеально прорисованы, словно крылья бабочки, слетающей на цветок в окрестностях Комбре, и что истинный opus francigenum[237], чей секрет не утратился с XIII века и не погибнет вместе с нашими церквями, — это не столько каменные ангелы Святого Андрея-в-полях, сколько французские дети, дворяне, буржуа или крестьяне, чьи лица вылеплены тонко и четко и так же принадлежат традиции, как те, что красуются на знаменитом портике, и притом все еще полны творческой энергии.

Хозяин на минуту отошел, чтобы самому пронаблюдать, как заколачивают дверь, и заказать обед (он очень настаивал, чтобы мы взяли «убоину», — видимо, птица оставляла желать лучшего), а потом вернулся, чтобы передать, что его высочество принц де Фуа нижайше просит у его сиятельства маркиза позволения занять для обеда место рядом с ним. «Но там все занято», — возразил Робер, оглядев ближайшие столы. «Это не беда, если господину маркизу будет угодно, я попрошу этих людей пересесть. Для господина маркиза мы без труда это устроим!» — «Тебе решать, — сказал мне Сен-Лу, — Фуа славный малый, не знаю, будет ли тебе с ним скучно, но он не так глуп, как многие». Я ответил Роберу, что он бы мне наверняка понравился, но мы в кои-то веки обедаем вместе, и я так этому рад, что предпочел бы, чтобы мы остались вдвоем. Пока мы совещались, хозяин заметил: «Какой красивый плащ у его высочества». — «Да, знаю», — отозвался Сен-Лу. Я хотел рассказать Роберу, как г-н де Шарлюс скрыл от невестки, что он меня знает, и спросить, что бы это значило, но мне помешало явление г-на де Фуа. Он пришел узнать, принято ли его ходатайство, и держался поодаль, что от нас не укрылось. Робер нас познакомил, но честно признался другу, что нам нужно поговорить, так что мы предпочитаем, чтобы нас оставили в покое. Принц удалился, на прощание поклонившись мне и с улыбкой кивнув на Сен-Лу, словно извиняясь за то, что по его воле знакомство наше оказалось таким коротким. Но Робера, казалось, осенила внезапная мысль; он отошел вместе со своим товарищем, сказав мне: «Садись и начинай есть, я сейчас вернусь», и исчез в малом зале. Мне невесело было слушать, как лощеные молодые люди, которых я не знал, рассказывают всякие глупости и злословят о молодом эрцгерцоге Люксембургском, бывшем графе Нассау; я познакомился с ним в Бальбеке, а потом он с такой деликатностью проявлял сочувствие к нам во время последней бабушкиной болезни. Кто-то уверял, будто он сказал герцогине Германтской: «Я требую, чтобы все вставали, когда проходит моя жена», а герцогиня ответила (что было не только бессмысленно, но и неверно, потому что бабушка юной принцессы была порядочнейшей женщиной на свете): «Пускай все встают, когда проходит твоя жена, этим она будет отличаться от своей бабки, потому что ради той все мужчины ложились». Потом рассказали, что в этом году он навещал свою тетку принцессу Люксембургскую в Бальбеке и, остановившись в Гранд-отеле, жаловался директору (моему другу), что на молу не вывесили вымпел Люксембурга. А этот вымпел был не так известен, как флаги Англии или Италии, и реже использовался, поэтому поиски его, к живейшему неудовольствию молодого великого герцога, продолжались несколько дней. Я не поверил ни слову из этой истории, но пообещал себе, что, когда опять приеду в Бальбек, расспрошу директора отеля, чтобы убедиться, что все это чистые выдумки.

Дожидаясь Сен-Лу, я попросил хозяина ресторана, чтобы мне принесли хлеб. «Сию же минуту, господин барон». — «Я не барон», — возразил я. «О, простите, господин граф». Я не успел выразить протест во второй раз, после чего я бы наверняка оказался «господином маркизом»; в дверях вырос Сен-Лу, который быстро вернулся, как и обещал, и в руках у него был просторный вигоневый плащ, принадлежавший принцу де Фуа; я догадался, что Робер взял его у друга, чтобы укрыть меня от холода. Издали он мне кивнул, чтобы я не беспокоился, и двинулся ко мне, но, чтобы он мог сесть рядом, надо было или опять побеспокоить моих соседей, или чтобы я пересел. Войдя в большой зал, он легко вскочил на одну из красных бархатных банкеток, тянувшихся вдоль всех стен; там, кроме меня, сидели три-четыре человека из Жокей-клуба, его знакомые, которые тоже не нашли себе места в малом зале. Между столами на некоторой высоте были натянуты электрические провода; Сен-Лу решительно и ловко перепрыгнул по очереди через них, как скаковая лошадь через барьер; то, с какой уверенностью мой друг выполнял эту вольтижировку, восхищало меня, и в то же время я смутился, понимая, что все это он проделывает исключительно ради меня, желая избавить меня от самого простого усилия; но не один я пришел в восхищение; хозяин и официанты застыли, зачарованные, как любители скачек по время взвешивания лошадей (хотя вздумай менее знатный и не такой щедрый посетитель проделать то же самое, вряд ли бы им это пришлось по вкусу); один официант застыл на месте, будто парализованный, с блюдом, которого ждали обедавшие в двух шагах от него; а когда Сен-Лу, пробираясь мимо друзей, взлетел на спинку дивана и пробежал по ней, держа равновесие, в глубине зала послышались сдержанные аплодисменты. Добежав наконец до места, где сидел я, он на бегу резко замер, четко, как военачальник на параде перед трибуной государя, и с куртуазно-почтительным поклоном протянул мне вигоневое пальто; затем, усевшись рядом со мной, он накинул его мне на плечи, как легкую и теплую шаль, — мне даже шевельнуться не пришлось.

— Пока не забыл, — сказал он, — мой дядя Шарлюс хотел с тобой о чем-то поговорить. Я обещал, что пришлю тебя к нему завтра вечером.

— А я как раз хотел тебе о нем что-то рассказать. Но завтра вечером я обедаю у твоей тетки, герцогини Германтской.

— Да, завтра у Орианы оглушительная пирушка. Меня не пригласили. Но мой дядя Паламед хочет, чтобы ты туда не ходил. А нельзя отказаться? В любом случае поезжай к нему после ужина. По-моему, ему очень хочется тебя повидать. Часам к одиннадцати ты вполне можешь к нему успеть. В одиннадцать, не забудь, я берусь его предупредить. Он очень обидчив. Если не придешь, он рассердится. А у Орианы все всегда кончается рано. Если поужинаешь и уйдешь, вполне успеешь к одиннадцати к дяде. Кстати, мне самому надо было повидаться с Орианой насчет моего назначения в Марокко, я бы хотел его поменять. Она такая обязательная в подобных вопросах, а генерал де Сен-Жозеф, от которого это зависит, во всем ее слушается. Но не говори ей. Я шепнул словечко принцессе Пармской, все уладится само собой. Ах, в Марокко очень интересно! Многое хотелось бы тебе рассказать. Люди там отнюдь не дураки. Не глупее нас с тобой.

— Кстати, как по-твоему, немцы не доведут дело до войны?

— Нет, хотя они раздражены и в сущности имеют право. Но император — человек мирный. Они все время пугают нас войной, чтобы мы уступили. Это как в покере. Принц Монако, агент Вильгельма II, конфиденциально сообщил нам, что Германия набросится на нас, если мы не уступим. Поэтому мы уступаем[238]. Но если бы не уступили, никакой войны бы не было. Ты не представляешь, каким космическим ужасом обернулась бы сегодня война. Это была бы катастрофа похуже «Потопа» и «Сумерек богов»[239]. Только окончилась бы скорей.

Он говорил со мной о дружбе, о родстве душ, о сожалениях, хотя, как все подобные путешественники, назавтра уезжал на несколько месяцев из города, а потом должен был вернуться в Париж всего на двое суток и окончательно отбыть в Марокко (или еще куда-нибудь); но его сердце принадлежало в тот вечер мне, и слова вырывались прямо из этого пылкого сердца, навевая мне сладкие мечты. Наши редкие встречи наедине навсегда запоминались мне как исключительные события, а эта запомнилась особенно. Для него, как и для меня, это был вечер дружбы. Но боюсь, дружба, которую я питал к нему в тот момент, была не совсем та, какую ему бы хотелось внушать (говорю об этом не без угрызений совести). Я был еще весь под приятным впечатлением от того, как он пронесся ко мне галопом и грациозно приземлился, и все же понимал, что то, чем я любовался, каждое его движение на пути вдоль стены, по банкетке, — все это, пожалуй, проявление не столько даже его индивидуальности, сколько того, что привито ему воспитанием и унаследовано от череды предков.

Одно из основных достоинств, отличавших аристократию, — безошибочный вкус, не столько в сфере красоты, сколько в области манер, вкус, немедленно подсказывающий светскому человеку (как музыканту, которого просят сыграть незнакомую пьесу) в любых обстоятельствах то чувство и то движение, которых требуют именно эти обстоятельства, и наиболее подобающие им технику и приемы; этот вкус проявляется затем свободно и без опасений, которые парализовали бы юного буржуа, внушили бы ему страх показаться смешным, непристойным или заискивающим перед друзьями; Робера от любых страхов защищало высокомерие; в душе он, конечно, ничего такого не испытывал, но оно жило у него в крови, унаследованное от предков, уверенных, что фамильярность с окружающими может только польстить им и очаровать их; и наконец, ему была присуща благородная щедрость, не сознающая собственных материальных преимуществ (он, швыряя в этом ресторане деньги без счету, в конце концов оказался здесь, как и в других местах, самым любимым и желанным завсегдатаем, что было заметно уже по тому, как рады были ему услужить не только челядь, но и наиболее блестящие молодые люди); эти преимущества свои Робер, фигурально говоря, попирал ногами, как попрал — и в прямом смысле, и символически — алые бархатные банкетки, похожие на роскошную ковровую дорожку, пригодившиеся ему, чтобы как можно проворней и грациозней до меня добраться; аристократизм просвечивал сквозь тело моего друга, не мутное и темное, как мое, а выразительное и прозрачное; так сквозь произведение искусства просвечивает мощная творческая энергия, его создавшая; благодаря этому наследству движения его, пока он легко проносился вдоль стены, были так неуловимы, так прелестны, как движения всадников, изваянных на фризе[240]. «Увы, — подумал бы Робер, — всю молодость я презирал знатное происхождение, чтил только справедливость и духовность, выбирал себе в друзья не тех, кого мне навязывали, а людей неловких и плохо одетых, лишь бы речи их были содержательны, — и что же, неужели во мне видят, и ценят, и помнят не того, кем я всегда старался стать и стал по собственной воле, благодаря собственным заслугам, а человека, ничем не обязанного моим усилиям, не имеющего со мной ничего общего, человека, которого я всегда презирал и старался обуздать; я так любил моего лучшего друга — и что же, неужели он радуется больше всего, когда обнаруживает во мне нечто более общее, чем я сам, и, уверяя меня, будто радуется нашей дружбе, и сам воображая, будто так оно и есть, на самом деле испытывает какое-то бескорыстное интеллектуальное наслаждение, словно любуясь произведением искусства?» Сегодня я думаю, что иногда Роберу приходили в голову такие мысли. В этом он как раз ошибался. Если бы он не любил с такой силой нечто более возвышенное, чем врожденная телесная гибкость и ловкость, если бы не отказался давным-давно от дворянской спеси, в его проворстве проскальзывали бы усилия и тяжеловесность, а в манерах — вульгарность и высокомерие. Ведь г-же де Вильпаризи потребовалась огромная основательность, чтобы в результате умственных усилий в ее разговорах и мемуарах возникло ощущение легкомыслия; вот так для того, чтобы в облике Сен-Лу чувствовалось столько аристократизма, нужно было, чтобы ум его был направлен на высшие цели и не заботился об аристократизме, не занимавшем его мыслей, но одухотворявшем его телесный облик бессознательным благородством. Так что внешняя его изысканность была тесно связана с духовной, без которой она не достигла бы такого совершенства. Чтобы произведение отражало весь блеск заложенной в нем мысли, художнику нет надобности выражать эту мысль словами; пожалуй, даже в отрицании, которое позволяет себе атеист, считающий, что мироздание совершенно и вполне способно обойтись без творца, можно усмотреть высшую похвалу Богу. А кроме того, я хорошо понимал, что в этом прекрасном всаднике, протянувшем вдоль стены фриз своего пробега, я восхищался не только произведением искусства; молодой принц (потомок Екатерины де Фуа, королевы Наварры и внучки Карла VII), которого он покинул ради меня, знатность и состояние, которые он сложил к моим ногам, чванливые и гибкие предки, самоуверенные и хитрые, учтивость, с какой он поспешил окутать мое зябкое тело вигоневым пальто, — разве все это было не то же самое, что старые друзья, которые, как мне казалось, всегда будут стоять между нами и которыми он пожертвовал в угоду собственному выбору, возможному только для высокого ума, пожертвовал с властной свободой, воплощавшейся в каждом его движении и выражавшей истинную дружбу?

Роберу была присуща фамильярность истинного Германта, но она была изысканной, потому что унаследованное высокомерие, черта сугубо внешняя, у него преобразовалось в бессознательную доброжелательность, в истинное духовное смирение; однако эта же фамильярность могла отдавать вульгарным чванством, и я сознавал это, глядя не на г-на де Шарлюса, у которого на аристократические замашки накладывались изъяны характера, до сих пор мне непонятные, а на герцога Германтского. Но и герцог, в общем так не понравившийся моей бабушке, когда они встретились у г-жи де Вильпаризи, был не чужд древнего величия, которое временами бросалось в глаза, — я убедился в этом, когда пришел к нему на обед на другой день после вечера, проведенного вместе с Сен-Лу.

Сперва я не заметил проблесков этого величия ни у него, ни у герцогини, когда встретился с ними у их тетки; я не замечал их так же, как не заметил разницы между Берма и другими актрисами в первый раз, когда видел ее на сцене, хотя разница между актрисами была бесконечно очевиднее, чем между светскими людьми: ведь отличия тем разительней, чем реальнее и доступнее пониманию предметы сравнения. Жизнь в обществе состоит из тончайших нюансов (поэтому, когда такой правдивый художник, как Сент-Бёв, берется отметить один за другим все нюансы, отличающие салон г-жи Жоффрен от салона г-жи Рекамье или г-жи де Буань[241], все эти салоны кажутся такими похожими один на другой, что незаметно для самого автора его исследование доказывает в основном только то, что жизнь салонов пуста и суетна), и все же, точно как это вышло у меня с Берма, когда Германты стали мне безразличны, когда мое воображение перестало окутывать дымкой то немногое, что было в них оригинального, я сумел обнаружить в них эту неуловимую оригинальность.

На приеме у тетки герцогиня не говорила со мной о муже, и я, наслушавшись толков о разводе, понятия не имел, будет ли герцог на обеде. Но очень быстро все выяснилось: среди лакеев, выстроившихся в передней и явно не понимавших, почему я здесь (я был для них того же роду-племени, что дети столяра, то есть относились они ко мне, возможно, лучше, чем к своему хозяину, но считали, что он никогда меня к себе не допустит), я увидел герцога Германтского, который поджидал меня, чтобы встретить на пороге и самолично помочь мне снять пальто.

— Герцогиня Германтская будет на седьмом небе от счастья, — сказал он мне с непререкаемой убедительностью. — Позвольте сюда ваше барахлишко (он любил выражаться по-народному, считая, что это забавно и добродушно). Жена боялась, что мы вас не дождемся, хоть и выведала у вас заранее, в какой день вы свободны. С утра мы только и делаем, что повторяем друг другу: «Вот увидите, он не придет». Надо сказать, что герцогиня Германтская оказалась проницательнее меня. Вас не так легко залучить, я-то был уверен, что вы нас подведете.

Герцог, по слухам, был скверным мужем, грубым и жестоким, а потому ему вменялось в заслугу — как вменяется в заслугу дурным людям проявление доброты — то, как он произносил слова «герцогиня Германтская», будто простирая над герцогиней крыло своего покровительства, чтобы подчеркнуть, насколько они едины. Он фамильярно схватил меня за руку и счел своим долгом пройтись вместе со мной по гостиным. Нам может понравиться в устах крестьянина какое-нибудь общепринятое выражение, обязанное своим происхождением местной легенде или историческому событию, даже если рассказчик не вполне понимает скрытый в нем намек; вот так и учтивость герцога Германтского, которую он проявлял по отношению ко мне целый вечер, очаровала меня: это были остатки старинных манер, отдававших более всего XVII веком. Люди минувших времен кажутся нам неимоверно далекими. Мы не смеем подозревать, что за пределами умыслов, которые они выражают открыто, у них могут быть другие, менее явные; мы удивляемся, обнаружив такие же чувства, как у нас, у гомеровского героя, или искусную военную хитрость у Ганнибала в битве при Каннах, когда он выдвинул вперед фланг, чтобы неожиданно окружить противника; мы будто воображаем, что поэт и полководец так же далеки от нас, как звери, которых мы видим в зоологическом саду. Даже если взять придворных Людовика XIV, когда мы видим, какой учтивостью проникнуты их письма к кому-нибудь, кто ниже их рангом и ничем не может им быть полезен, мы поражаемся, внезапно осознавая, что у этих знатных вельмож имелись убеждения, руководившие ими, хоть они никогда и не высказывали их напрямую, в том числе убеждение, что из учтивости следует притворяться, будто испытываешь некоторые чувства, и самым добросовестным образом исполнять некоторые обязанности, налагаемые любезностью.

Этой воображаемой удаленностью прошлого, быть может, отчасти объясняется, почему даже великие писатели находили прекрасными и гениальными произведения посредственных мистификаторов, например, того же Оссиана[242]. Нас так поражает, что старинные барды могли думать, как мы, что мы приходим в восхищение, если в том, что считаем старинной гэльской песнью, встречаем мысль, которую у современника сочли бы всего-навсего занятной. Пускай талантливый переводчик, более или менее точно перелагая старинного автора, добавит в свой перевод пассажи, которые показались бы не более чем просто приятными, будь они подписаны современником и напечатаны отдельно, — и его поэт сразу приобретает трогательное величие: он словно играет на клавиатуре нескольких столетий. Книга, которую способен написать сам переводчик, показалась бы всего лишь посредственной, опубликуй он ее под своим именем. Объявленная переводом, она кажется шедевром. Прошлое вовсе не убегает от нас — оно стоит на месте. Мало того, что месяцы спустя после начала войны на ее ход могут ощутимо повлиять законы, неторопливо принятые до нее, мало того, что через пятнадцать лет после преступления, оставшегося загадочным, судья еще может обнаружить факты, позволяющие его раскрыть; бывает, что спустя целые столетия ученый, исследующий топонимику и обычаи далекой страны, обнаружит легенду, сложившуюся задолго до христианства, непонятную, а то и забытую уже во времена Геродота, но дошедшую до наших дней в названии скалы или в религиозном обряде, наподобие мощному, древнему и стойкому излучению. И вот такое, пускай гораздо менее старинное излучение придворной жизни исходило если не от манер герцога Германтского, зачастую вульгарных, то от управлявшего ими характера. Мне еще предстояло позже, в гостиной, прочувствовать это излучение, как какой-нибудь старинный аромат. Но я пошел туда не сразу.

Когда мы покидали вестибюль, я признался герцогу, что хотел бы увидеть его Эльстиров. «Я в вашем распоряжении, а что, господин Эльстир ваш друг? До чего жаль, ведь я с ним немного знаком, он очень милый человек, очень порядочный, как раньше говорили, я бы мог пригласить его нынче вечером и попросить отобедать с нами. Он бы наверняка был в восторге от возможности провести вечер в вашем обществе». Старинная учтивость не слишком удавалась герцогу, когда он к ней стремился, но потом он обретал ее, сам того не желая. Спросив у меня, не хочу ли я, чтобы он показал мне эти картины, он отвел меня к ним, любезно пропуская вперед в каждых дверях, прося прощения, когда вынужден был пройти вперед, чтобы указать мне дорогу, — эту сценку (со времен Сен-Симона, поведавшего, с каким почтением предок Германтов принимал его в своем особняке, столь же неукоснительно исполняя до малейших тонкостей легковесный долг знатного дворянина) до того, как она добралась до нас, должно быть, разыгрывало множество других Германтов для множества других гостей. А когда я признался герцогу, что рад бы посмотреть картины в одиночестве, он скромно удалился, сказав, что я могу вернуться в гостиную, когда пожелаю.

Но, оказавшись наедине с Эльстиром, я совершенно забыл о времени ужина; вновь, как в Бальбеке, незнакомые краски складывались передо мной в фрагменты нашего мира, и все это не имело ничего общего с тем, что говорил великий художник, это было отражением того, что он видел, особенностью его зрения. Части стены, на которых висели его полотна, все совершенно однородные, были словно светящиеся картинки в волшебном фонаре, а фонарем была голова художника, но никто бы не догадался о ее необычности, если бы просто познакомился с этим человеком: это было бы все равно что просто увидеть волшебный фонарь, в который не вставили еще ни одного раскрашенного стеклышка. Некоторые картины, как раз те, что казались светским людям наиболее смехотворными, интересовали меня особенно: они воссоздавали оптическую иллюзию, доказывающую, что мы узнаём предметы только с помощью умозаключений. Как часто, выглянув из экипажа, мы видим, что в нескольких метрах от нас начинается длинная, ярко освещенная улица, а на самом деле перед нами пронзительно освещенный кусок стены, явивший нам мираж глубины. Но тогда разве не логично будет, не ради вывертов символизма, а чтобы искренне вернуться к самому источнику впечатления, изобразить один предмет с помощью другого, за который в ослеплении первоначальной иллюзии мы приняли тот, первый? На самом деле поверхности и объемы не зависят от того, названия каких предметов им навязывает наша память после того, как мы их узнали. Эльстир пытался оторвать то, что знал раньше, от того, что почувствовал сию минуту; часто он ставил перед собой задачу разъединить тот ком умозаключений, который мы называем зрением.

Те, кто терпеть не мог эти «уродства», удивлялись, что Эльстир восхищается Шарденом, Перроно[243] и многими другими художниками, которых любили они, светские люди. Им было невдомек, что Эльстир и сам (повинуясь своим склонностям, которые влекли его в определенную сторону) пытался по отношению к реальности разрешить ту же задачу, что Шарден или Перроно, а потому, когда не работал над своими картинами, то восхищался у этих художников поисками, которые были сродни его собственным, находками, предвосхищавшими его творчество. Но светские люди не умели мысленно увидеть живопись Эльстира в перспективе Времени, позволявшей им любить картины Шардена или, по крайней мере, не приходить от них в замешательство. А ведь те, кто постарше, могли заметить: по мере того как бегут годы жизни, отодвигая вдаль и то, что они считают очередным шедевром Энгра, и то, что, на их взгляд, навеки обречено остаться уродством (например, «Олимпию» Мане)[244], непреодолимое расстояние между этими картинами сокращается настолько, что они кажутся похожими друг на друга, как близнецы. Но никакие уроки не идут нам впрок, потому что мы не умеем перейти от частного к общему и всякий раз воображаем, будто испытываем нечто совершенно новое и беспрецедентное.

С волнением обнаружил я на двух картинах, более реалистичных, относившихся к более раннему периоду, одного и того же господина, в первом случае — во фраке, в гостиной, а во втором — в пиджаке и цилиндре, на гулянии у реки, где ему явно нечего было делать; ясно было, что для Эльстира он не просто любимая модель, но и друг, а быть может, и меценат[245], и что он с удовольствием вводит его в свои полотна, как некогда Карпаччо — знатных и всем известных венецианцев, которых писал с отменным сходством, а Бетховен охотно вписывал в титульный лист любимого произведения дорогое ему имя эрцгерцога Рудольфа[246]. В гулянии на берегу реки было нечто чарующее. На живописном прямоугольнике, который Эльстир выхватил из лучезарного дня, уживались река, женские платья, паруса и множество их отражений в воде. Одна женщина на миг перестала танцевать, устав от жары и запыхавшись, и ее платье переливалось всеми цветами точно так же, как полотно замершего паруса, вода у пристани, деревянные мостки, листва и небо. Я вспомнил, как на картине, которую я видел в Бальбеке, больница, такая же прекрасная под небом цвета ляпис-лазури, как сам собор, казалось, распевает бесстрашнее, чем Эльстир-теоретик, чем Эльстир, наделенный тонким вкусом и влюбленный в Средневековье: «Нет ни готики, ни шедевров, простая больница не хуже великолепного портала!» — а теперь я слышал: «Простоватая дама, на которую ценитель прекрасного не захочет взглянуть на прогулке, которую вычеркнет из поэтичной картины, что разворачивает перед ним природа, тоже прекрасна; ее платьице озарено тем же светом, что парус, и не бывает вещей более изысканных или менее изысканных; обычное платьице и парус, сам по себе прекрасный, — это два зеркала, отражающих одно и то же, а вся ценность во взгляде художника». Художник сумел навеки остановить бег времени в этот лучезарный миг, когда плясунье стало жарко и она остановилась, а тень обвела контуром дерево, а паруса скользили словно по лаковому золоту. Но как раз из-за того, что мгновение гнетет нас с такой силой, от этого полотна, на котором все замерло, веяло невероятной мимолетностью: чувствовалось, что дама скоро уйдет, парусник исчезнет, тень переместится, и настанет ночь, и иссякнет радость, и пройдет жизнь, и мгновения, запечатленные одновременно таким множеством вспышек и бликов, собранных вместе, уже не вернутся. Такое же мгновенье было запечатлено и совершенно по-другому: я узнавал его в нескольких акварелях на мифологические сюжеты, ранних работах Эльстира, висевших в том же кабинете[247]. «Передовые» светские люди «принимали» эту манеру, но никак не то, что ее сменило. Не то чтобы это было лучшее у Эльстира, но в самой трактовке сюжета было столько искренности, что картины совершенно не казались холодными. Музы, например, — художник изобразил их так, что понятно было: они давно исчезли с лица земли, но в мифологические времена нередко бродили вечером, вдвоем или втроем, по какой-нибудь горной тропе. Иногда вместе с музой прогуливался какой-нибудь поэт, также представлявший интерес для зоолога тем, что не имел некоторых признаков пола; так на воле, подружившись, гуляют вместе существа разной породы. На одной из акварелей мы видели, как поэта, изнемогшего от усталости после долгой прогулки в горах, несет на плечах кентавр, который его пожалел[248]. На нескольких других — необъятный пейзаж, на котором крошечное место занимает сцена из мифологии, сказочные герои, а весь пейзаж, от горных вершин до морских волн, изображен так, что передает время дня вплоть до минуты, благодаря положению солнца и мимолетной точности в изображении теней. Художник, останавливая мгновенье, придает символу из легенды историческую и жизненную достоверность, изображает его и ведет повествование в прошедшем времени, в совершенном виде.

Пока я рассматривал картины Эльстира, меня ласково убаюкивали беспрерывные звонки в дверь: это прибывали гости. Но звонки сменились тишиной, длившейся уже что-то очень долго, и наконец — не слишком-то скоро, правду говоря, — вырвали меня из мечтательности: так тишина, наступившая после пения Линдора, пробудила Бартоло[249]. Я испугался, что обо мне забыли, что все уже сели за стол, и поспешил в гостиную. У дверей кабинета, где висели картины Эльстира, я наткнулся на слугу, который меня дожидался; не то старый, не то напудренный, похожий на испанского министра, он отнесся ко мне с тем же почтением, с каким склонился бы к ногам короля. Я почувствовал, что он ждет меня уже не меньше часу, и испуганно подумал, что опоздал к ужину, а главное, я же обещал к одиннадцати быть у г-на де Шарлюса.

Испанский министр проводил меня в гостиную (по дороге я успел встретить того самого лакея, на которого ополчился швейцар; я спросил, как поживает его невеста, и он, сияя от радости, сообщил, что как раз завтра у него выходной и они весь день проведут вместе, благословляя доброту госпожи герцогини); я опасался, что герцог будет недоволен. Но нет, он встретил меня с радостью, отчасти, разумеется, наигранной и продиктованной вежливостью, но в остальном искренней: радовался и его изголодавшийся за это время желудок, и душа при виде такого же нетерпения у гостей, заполонивших всю гостиную. На самом деле я узнал позже, что меня ждали три четверти часа или около того. Герцог Германтский явно решил, что затянуть всеобщую пытку еще на две минуты — беда невелика, и если из любезности ко мне он с таким опозданием приглашает гостей к столу, то любезность эта будет уж совсем великолепна, если прежде, чем начнут подавать угощение, он постарается меня убедить, что я не опоздал и вовсе не заставил себя ждать. Вдобавок, будто до обеда еще оставался добрый час и собрались еще не все приглашенные, он спросил, как мне понравился его Эльстир. Но тут же, не подавая виду, что у него подвело живот, и не теряя более ни секунды, он вместе с герцогиней стал представлять гостей друг другу. Только тогда я спохватился, что вокруг меня произошла смена декораций (ведь, не считая некоторой практики в салоне г-жи Сванн, я привык в родительском доме, в Комбре и в Париже, к покровительственным или оборонительным манерам хмурых буржуазных дам, обращавшихся со мной как с ребенком): я был словно Парсифаль, внезапно перенесшийся к девушкам-цветам[250]. Дамы, окружавшие меня теперь, были в глубоком декольте (по обе стороны от извилистой веточки мимозы или под широкими лепестками розы виднелось тело); здороваясь со мной, они обволакивали меня долгим ласковым взглядом, и, казалось, только застенчивость мешает им меня поцеловать. Тем не менее многие из них были совершенно порядочными с точки зрения нравственности — многие, но не все, и самые добродетельные не питали к легкомысленным отвращения, свойственного моей маме. Целомудренные дамы вопреки очевидности отрицали свойственные грешницам причуды поведения, которые в мире Германтов значили куда меньше, чем умение поддерживать добрые отношения. Все блюли безупречность «салона» и ради этой цели притворялись, будто не знают, что к телу дамы, у которой они сейчас собрались в гостях, имеет доступ кто угодно. Герцог очень мало стеснялся обществом гостей, от которых давным-давно ничего не рассчитывал узнать и которым ничего нового не мог поведать, но очень считался со мной: область моего превосходства была ему незнакома и внушала приблизительно такое же почтение, как министры-буржуа знатным вельможам при дворе Людовика XIV; то, что я не знаком с остальными гостями, не имело никакого значения для меня, а возможно, и для них, и он, разумеется, учитывал это: пока я ради него старался произвести на них хорошее впечатление, он заботился только о том, чтобы они мне понравились.

Кстати, с самого начала произошло небольшое двойное недоразумение. В тот самый миг, когда я входил в гостиную, герцог, не давая мне даже времени поздороваться с герцогиней, подвел меня к какой-то даме маленького роста, видимо собираясь преподнести ей приятный сюрприз и словно говоря: «Вот он, ваш друг, видите, я приволок его к вам за шиворот». И даже до того, как я, влекомый герцогом, оказался перед ней, эта дама не сводила с меня своих широко распахнутых и ласковых черных глаз и улыбалась мне с понимающим видом, как улыбаются старому знакомому, который, кажется, нас не узнал. А я ее решительно не узнавал и не мог вспомнить, кто она такая, поэтому отвернулся, чтобы не отвечать на ее улыбки, пока нас с ней друг другу не представят. Дама тем временем по-прежнему держала на весу предназначенную мне улыбку. Она как будто жаждала от нее избавиться и наконец услышать от меня: «Ах, мадам, не может быть! как мама будет рада, что мы встретились!» Мне так же не терпелось узнать ее имя, как ей — убедиться, что я ее узнал, и поклонился с полным пониманием происходящего, чтобы она могла наконец убрать свою улыбку, затянувшуюся, как какой-нибудь соль-диез. Но герцог Германтский сыграл свою роль из рук вон плохо, по крайней мере на мой взгляд: он, как мне показалось, назвал по имени только меня, и я так и не узнал, кто эта мнимая незнакомка, а ей не пришло в голову себя назвать, ведь истоки нашей дружеской близости, для меня неведомые, были ей совершенно ясны. Как только я очутился перед ней, она не протянула мне руку, а непринужденно взяла мою и заговорила таким тоном, как будто я имел точное понятие о приятных воспоминаниях, которые представляются ей в этот миг. Она сказала мне, что Альбер (я так понял, что это ее сын) будет бесконечно жалеть, что не смог прийти. Я перебирал в памяти старинных друзей, носивших это имя, и никто не приходил мне на ум, кроме Блока, но это же не могла быть г-жа Блок, его мать: она давно умерла. Напрасно я ломал себе голову, гадая, что за общее прошлое она подразумевает. Но сквозь полупрозрачный гагат ее расширенных ласковых зрачков, пропускавших на поверхность только улыбку, я различал это прошлое не отчетливей, чем различаешь пейзаж за черным стеклом, даже если оно озарено солнцем. Она спросила, не слишком ли утомляется мой отец, не откажусь ли я как-нибудь сходить в театр с Альбером, если здоровье мне позволит; но в мыслях у меня было темным-темно, и мои ответы плутали в этой тьме наугад, так что я смог членораздельно сообщить только, что сегодня вечером не очень хорошо себя чувствую, и тогда она сама придвинула мне стул и захлопотала вокруг меня так, как никогда не хлопотали друзья моих родителей. Наконец герцог произнес слова, которые все прояснили: «Она находит, что вы очаровательны», — шепнул он мне на ухо, и тут-то я и распознал эти слова на слух. Их в свое время сказала нам с бабушкой г-жа де Вильпаризи, когда знакомила нас с принцессой Люксембургской. И тут я все понял: эта дама не имела ничего общего с принцессой Люксембургской, но по лексикону того, кто меня ею угощал, я догадался о природе угощенья. Передо мной была принцесса. Она понятия не имела ни о моих родных, ни обо мне, но происходила из невообразимо знатного рода и располагала самым огромным состоянием, какое только можно себе представить: дочь принца Пармского, она была замужем за кузеном, столь же знатным, и, благодарная Творцу, желала показать ближнему, как бы ни был он беден и как ничтожно ни было его происхождение, что она его не презирает. В сущности, я мог бы обо всем догадаться по ее улыбке: я же видел, как принцесса Люксембургская покупала ржаные хлебцы на пляже, чтобы скормить их бабушке, как лани в зоологическом саду. Но меня всего во второй раз в моей жизни представляли принцессе крови, и мне простительно было не распознать особые свойства любезности, роднящие великих мира сего. Впрочем, они и сами не потрудились меня предупредить, чтобы я не слишком рассчитывал на эту любезность, потому что герцогиня Германтская, которая в свое время так приветливо махала мне рукой в Опера-комик, позже рассвирепела, когда я поклонился ей на улице, — как те, кто, единожды дав кому-нибудь луидор, воображают, что разочлись с этим человеком навсегда. А у г-на де Шарлюса контраст между приливами и отливами доброго отношения был еще поразительней. В конце концов я узнал, как будет видно из дальнейшего, высочеств и величеств другого рода — королев, которые играют в королев и разговаривают не как другие особы их ранга, а как королевы у Сарду[251].

Герцог Германтский так торопился меня представить, потому что, если в собрании людей оказался кто-то незнакомый принцу или принцессе королевской крови, это положение дел считается недопустимым и не должно продолжаться ни единой секунды. С такой же поспешностью Сен-Лу в свое время представлялся моей бабушке. Впрочем, герцог и герцогиня Германтские подчинялись законам наследственного придворного лоска, иначе говоря, светскости; законы эти изначально совсем не поверхностны, но со временем оказались вывернуты наизнанку, так что именно поверхностность оказалась в них главной и бездонной, и для герцога с герцогиней долг обращаться к принцессе Пармской исключительно «ваше высочество» был превыше и соблюдался неуклоннее, чем долг человеколюбия, нравственной чистоты, сострадания и справедливости, которым они нередко пренебрегали.

В Парме я еще никогда не бывал (хотя мечтал об этом с тех давних пасхальных каникул), и знакомство с принцессой Пармской, владевшей, как я знал, самым красивым дворцом в этом городе, не имеющем себе равных, где к тому же, по моим представлениям, все было ровно, отгорожено от остального мира гладкими перегородками, душно, как летний вечер без малейшего дуновения воздуха на площади маленького итальянского городка с именем плотным и нежным, — это знакомство должно было мгновенно заменить мне все, что я тщился вообразить, все, что там было на самом деле, как будто я и вправду на секунду, не двигаясь с места, туда перенесся; это было словно первое уравнение в той неведомой алгебре, какую представляла собой поездка в город великого Джорджоне[252]. Как парфюмер пропитывает эфирным маслом однородную массу жира, так я годами пропитывал имя принцессы Пармской ароматом тысяч фиалок, но как только я увидел эту принцессу, от которой ожидал, что она окажется по меньшей мере второй герцогиней Сансеверина[253], тут же начался новый процесс, завершившийся, правду сказать, только несколько месяцев спустя: с помощью новых химических операций я изгонял всю фиалковую эссенцию и весь стендалевский аромат из имени принцессы и замещал их образом низенькой черноволосой и черноглазой женщины-благотворительницы, и уж такой смиренной, такой любезной, что сразу становилось ясно, в какой высокомерной гордыне коренится ее любезность. Впрочем, она была во многом похожа на других великосветских дам, и от Стендаля в ней было не больше, чем, к примеру, в той Пармской улице, что расположена в Европейском квартале[254] и похожа не столько на улочки Пармы, сколько на все соседствующие с ней улицы, напоминая нам не столько обитель, где умирает Фабрицио, сколько зал ожидания вокзала Сен-Лазар.

Любезность принцессы объяснялась двумя причинами. Первой, общего характера, было воспитание, которое получила эта дочь коронованных особ. Ее мать (не только состоявшая в родстве со всеми королевскими домами Европы, но вдобавок, в отличие от герцогов Пармских, превосходившая богатством любую правящую принцессу) с самых юных лет внушала ей полные смиренной гордыни заповеди евангельского снобизма, и теперь каждая черта лица, каждый изгиб плеч и движения рук ее дочери словно твердили: «Помни, что, если по произволению Господа ты рождена на ступенях трона, ты не должна этим пользоваться, чтобы презирать тех, кто по воле Божественного Провидения (да пребудет с ним наша благодарность!) уступает тебе в знатности и богатстве. Напротив, имей доброту к малым сим. Твои предки были принцами Клевскими и Юлихскими с 1647 года; Господь в своей милости пожелал, чтобы ты владела почти всеми акциями Суэцкого канала и чтобы акций „Ройял Датч Шелл“ у тебя было втрое больше, чем у Эдмона де Ротшильда; специалисты по генеалогии отслеживали твою родословную начиная с 63 года после Рождества Христова; среди твоей родни две императрицы. Поэтому в разговоре никогда не подавай виду, что помнишь о столь великих преимуществах, и не потому, что они бренны (ничто не может поколебать древность твоего рода, и люди всегда будут нуждаться в нефти), а потому, что все и так знают: твое происхождение выше, чем чье бы то ни было, а твои средства вложены лучше некуда. Помогай обездоленным. Давай всем, кто по Божьему промыслу не оказался вознесен так же высоко, как ты, все, что можешь им уделить, не роняя своего сана, то есть помогай им деньгами, даже служи им сестрой милосердия, но, разумеется, не приглашай их на свои вечера: это не пойдет им на пользу, а только пошатнет твой престиж и тем уменьшит действенность твоих добрых дел».

Поэтому даже в те моменты, когда принцесса не могла творить добро, она старалась показать или, вернее, внушить с помощью всех очевидных знаков безмолвного языка, что не считает себя выше окружающих. Для каждого у нее находилась та очаровательная любезность, какую проявляют хорошо воспитанные люди по отношению к низшим, и, стараясь быть полезной, она то подвигала свой стул, чтобы освободить больше места, то брала подержать мои перчатки — словом, то и дело оказывала мне услуги, недостойные гордых буржуазных дам; такие услуги охотно оказывают царствующие особы, а также старые слуги, ведомые инстинктом и профессиональной привычкой.

Вторая причина, по которой меня обласкала принцесса Пармская, была особого свойства, хотя отнюдь не продиктована таинственной симпатией ко мне. Но в тот момент мне было не до того, чтобы углубляться в эту причину. Герцог, явно торопясь покончить со знакомствами, уже увлек меня к еще одной девушке-цветку. Услыхав ее имя, я сказал, что проезжал мимо ее замка в окрестностях Бальбека. «О, как бы я была счастлива вам его показать», — сказала она, понизив голос чуть не до шепота, будто из скромности, но проникновенно, с явным сожалением о том, что упустила возможность совершенно особой радости, и добавила, окинув меня вкрадчивым взглядом: «Но надеюсь, ничто еще не потеряно. Надо сказать, что вам бы еще интересней показался замок моей тетки Бранкас[255]; его построил Мансар[256]; это жемчужина провинциальной архитектуры». То есть не только она была бы рада показать мне свой замок, но и ее тетка Бранкас была бы не менее счастлива, если бы я оказал ей честь осмотреть ее замок, — в этом заверила меня моя дама, полагавшая, конечно, что в наши времена, когда земли переходят в руки финансистов, не умеющих жить, великие мира сего тем более должны поддерживать благородные традиции дворянского гостеприимства, по меньшей мере на словах, которые ни к чему не обязывают. Кроме того, она, как все люди ее круга, старалась говорить то, что доставит больше всего удовольствия собеседнику и как можно больше возвысит его в его собственных глазах, чтобы он поверил, что делает честь тем, кому пишет письмо, и что хозяевам дома льстит его появление, и что им не терпелось с ним познакомиться. На самом деле стремление внушить другому человеку более лестное представление о нем самом не чуждо иногда и буржуазии. В этой среде тоже можно встретить благожелательность, обычно в форме индивидуального достоинства, искупающего какой-нибудь порок, — увы, у самых верных друзей ее никогда не найдешь, разве что у наиболее любезных подруг. И как бы то ни было, она проявляется лишь у отдельных людей. А у большей части аристократии, напротив, эта черта давно потеряла индивидуальный характер; ее насаждает воспитание, поддерживает сознание собственного величия; не опасаясь унижения, не ведая соперников, аристократия сознает, что приветливостью может осчастливить окружающих, и с удовольствием это делает; это родовой признак целого класса. И даже у тех, чьи личные изъяны слишком несовместимы с добродушием, все же проскальзывают его безотчетные следы в лексиконе или жестах.

— Она очень добрая, — сказал мне герцог Германтский о принцессе Пармской, — и как никто умеет быть «гранд-дамой».

Пока меня представляли женщинам, один господин проявлял явные признаки беспокойства: это был граф Аннибал де Бреоте-Консальви. Он опоздал и не успел разузнать, с кем ему предстоит обедать; когда я вошел в гостиную, он предположил во мне гостя, не принадлежащего к кругу герцогини, а значит, обладающего самыми невероятными титулами, которые помогли ему сюда проникнуть; итак, он водрузил под аркой бровей монокль, который, как он надеялся, поможет ему распознать, к какой человеческой породе меня отнести. Он знал, что у герцогини был свой «салон» — бесценный удел воистину великих женщин; это значило, что к людям своего круга она иногда добавляла известных людей, которые могли предъявить открытие нового лекарства или создание шедевра. Сен-Жерменское предместье до сих пор пребывало под впечатлением от известия о том, что на прием, устроенный в честь короля и королевы Англии, герцогиня не побоялась пригласить г-на Детайя[257]. Разумницы Сен-Жерменского предместья, не оказавшиеся в числе приглашенных, были вне себя от горя, до того притягательна была для них мысль увидать вблизи этого удивительного гения. Г-жа де Курвуазье уверяла, что там был также г-н Рибо[258], но это была выдумка, изобретенная, чтобы все поверили, будто Ориана задумала сделать мужа послом. Наконец, что было совсем уже скандально, герцог Германтский, с галантностью, достойной маршала Саксонского[259], явился в фойе «Комеди Франсез» и пригласил мадмуазель Райхенберг[260], чтобы она пришла почитать стихи перед королем; актриса согласилась, и в истории раутов это событие оказалось беспрецедентным. Г-н де Бреоте помнил о всех этих непредвиденностях (которые, впрочем, полностью одобрял), он и сам был украшением салона и в некотором роде его святыней, в том же роде, что и герцогиня Германтская, но в мужской ипостаси, — и вот он ломал себе голову, кто же я такой, чувствуя, что перед ним открывается необозримое поле для исследований. На мгновение у него в мозгу мелькнуло имя г-на Видора, но он рассудил, что я слишком молод для органиста, а г-н Видор недостаточно выдающийся, чтобы его «принимали»[261]. Ему показалось более вероятным, что я новый атташе дипломатической миссии Швеции, о котором ему уже говорили, и он приготовился спросить у меня, как поживает король Оскар[262], у которого его не раз очень тепло принимали; а уж когда герцог, представляя меня г-ну де Бреоте, произнес мое имя, тот, слыша его в первый раз, окончательно уверился, что я знаменитость, коль скоро меня сюда позвали. Ориана безусловно никого просто так не приглашала и владела искусством привлекать к себе в салон тех, кто был на виду, не больше одного процента, разумеется, чтобы не понизить уровень салона. Итак, г-н де Бреоте принялся облизываться и жадно принюхиваться в предвкушении не только обеда (а он знал, что обед будет отменным), но и общества, тем более что мое присутствие наверняка оживит общую беседу, а ему самому подкинет пикантный сюжет для разговора на другой день в гостях у герцога Шартрского. Он еще не вполне был уверен, изобрел ли я сыворотку против рака, которую недавно проверяли опытами, или сочинил одноактную пьесу, которую ставят во Французском театре, но, будучи большим интеллектуалом и большим любителем книг о путешествиях, он все отвешивал мне поклоны, посылал улыбки и заговорщицкие взгляды, пропущенные сквозь монокль, — возможно, пребывая в заблуждении, что достойный человек будет уважать его больше, если изловчиться и внушить ему иллюзию, что для него, графа де Бреоте-Консальви, умственные преимущества не менее достойны уважения, чем преимущества происхождения; а может, он просто хотел выразить свою радость, но не знал, как это сделать, каким языком со мной говорить, — в сущности, это выглядело, как если бы его плот причалил к неведомой земле и перед ним предстали какие-нибудь «туземцы», а он бы, с любопытством наблюдая за их обычаями, показывая, что преисполнен дружелюбия, и в подражание им то и дело испуская громкие крики, попытался с выгодой для себя выменять стеклянные бусы на страусиные яйца и пряности. Я по мере сил отозвался на его радость, потом пожал руку герцогу де Шательро, которого уже встречал раньше у г-жи де Вильпаризи, и он сказал мне, что маркиза — тонкая штучка. Выглядел он очень по-германтски: белокурые волосы, нос с горбинкой, пятна раздражения на щеках, — все, что видно на портретах членов этой семьи, дошедших до нас еще с XVI и XVII века. Но я разлюбил герцогиню, поэтому ее перевоплощение в молодого человека меня не тронуло. Крючковатый нос герцога де Шательро я воспринимал как подпись художника, которого долго изучал, но теперь утратил к нему интерес. Потом я поздоровался с принцем де Фуа и, подвергнув свои пальцы испытанию, из которого они вышли весьма помятыми, вложил руку в тиски сложенной на немецкий манер пригоршни, принадлежавшей принцу фон Пфаффенхайму, другу г-на де Норпуа; принц тем временем улыбался не то иронически, не то добродушно; в этой среде, обожавшей прозвища, все звали его «принц Фон», так что даже он сам подписывался «принц Фон», а в письмах самым близким просто «Фон». По крайней мере, это сокращение было удобочитаемо, в отличие от его сложного имени. Труднее было понять, зачем Элизабет заменяли то на Лили, то на Бебет; так в совсем другой среде всех подряд зовут Киким. Когда люди, вполне, впрочем, праздные и легкомысленные, называют кого-то «Кью», можно все же догадаться, что они не желают тратить время на то, чтобы выговорить «Монтескью». Но поди пойми, зачем им называть одного из кузенов Динан вместо Фердинан. Кстати, не надо думать, что, давая кому-нибудь кличку, Германты неизменно прибегали к повторению слога. Так, двух сестер, неимоверно тучных, графиню де Монпейру и виконтессу де Велюд, никто никогда не звал иначе как «Малютка» и «Крошка», причем ни у кого эти прозвища не вызывали ни малейшей улыбки, а сестры и не думали обижаться, потому что так повелось испокон веку. Когда г-жа де Монпейру тяжело болела, обожавшая ее герцогиня Германтская со слезами на глазах спрашивала у ее сестры: «Говорят, Малютке совсем нехорошо?» Г-жа д’Эклен носила волосы на прямой пробор, так что они совершенно закрывали ей уши, и называлась поэтому «Тетеря». Иногда для обозначения женщины к имени или фамилии ее мужа просто добавлялось «а». Самого скупого, алчного и безжалостного человека в Сен-Жерменском предместье звали Рафаэль, так вот, его супруга, прелестная, словно цветок, пробившийся среди камней, всегда подписывалась Рафаэла; но это все лишь отдельные примеры бесчисленных правил, которые при случае мы всегда сумеем истолковать.

Затем я попросил герцога представить меня принцу Агриджентскому. «Как, вы не знакомы с нашим милым Гри-Гри?» — воскликнул герцог и познакомил меня с принцем. Его имя часто упоминала Франсуаза, и оно всегда представлялось мне прозрачным стеклом, под которым на берегу лилового моря косые лучи золотистого солнца обрушивались на розовые кубы античного города, и я не сомневался, что принц, благодаря какому-то быстротечному чуду очутившийся в Париже, на самом деле владычествует над этим городом, сам ослепительно сицилийский и покрытый великолепной патиной[263]. Увы, он оказался вульгарным вертопрахом; когда мы знакомились, он с тяжеловесной развязностью сделал пируэт, видимо воображая, что это выглядит элегантно; имя, которое он носил, нисколько на нем не сказывалось, словно картина, которой он владел, но которая нисколько на нем не отразилась, да он, быть может, и не смотрел на нее никогда. Принц Агриджентский совсем не выглядел как принц, ничто в нем не напоминало об Агридженто, и напрашивалась мысль, что его имя, такое на него непохожее, настолько ничем с ним не связанное, каким-то образом вытянуло из этого человека все поэтическое, что досталось ему на долю, как любому другому, и замкнуло всю эту поэзию в своих волшебных слогах. Возможно, на самом деле все так и произошло, потому что в этом родственнике Германтов не осталось ни атома очарования, которое можно было бы еще из него извлечь. Он был одновременно и единственным в мире принцем Агриджентским, и человеком, в котором не было ровным счетом ничего от принца Агриджентского, меньше, чем в ком бы то ни было. Впрочем, он был очень рад быть тем, кем был, но такую радость питал бы и банкир, который владеет множеством акций рудника, однако ему все равно, откликается ли этот рудник на звучное имя Айвенго или Штокроза[264] или называется просто рудник номер один. Тем временем подошла к концу церемония знакомств, о которой так долго рассказывать, хотя, начавшись, когда я вошел в салон, она продлилась считаные минуты; герцогиня Германтская сказала мне чуть не умоляющим тоном: «Базен наверняка вас утомил, пока водил от гостьи к гостье, мы хотим познакомить вас с нашими друзьями, но еще больше хотим, чтобы вы не утомились и приходили к нам почаще», и герцог каким-то неловким и робким движением дал знак, что можно нести кушанья, хотя он рад был бы это сделать еще час назад, тот самый час, что был наполнен для меня созерцанием картин Эльстира.

Следует добавить, что среди гостей не хватало г-на де Груши; его жена, урожденная Германт, приехала одна, а муж собирался прибыть прямо с охоты, на которой провел весь день. Этот г-н де Груши, потомок маршала Первой Империи, того самого, о ком несправедливо говорят, будто поражение Наполеона при Ватерлоо произошло главным образом из-за того, что к началу битвы его не было на месте, происходил из прекрасной семьи, но с точки зрения самой разборчивой знати был недостаточно родовит[265]. Например, принц Германтский, которому спустя годы суждено было стать куда менее требовательным, повторял своим племянницам: «Бедная виконтесса (виконтесса Германтская, мать г-на де Груши), ей так и не удалось выдать замуж дочерей!» — «Но, дядя, старшая вышла замуж за господина де Груши». — «Что это за муж! Хотя поговаривают, что дядя Франсуа сделал предложение младшей, по крайней мере не все они останутся старыми девами».

Как только было приказано подавать, двустворчатые двери, ведущие в столовую, распахнулись настежь, повернувшись на петлях с звучным одновременным щелчком; дворецкий, похожий на церемониймейстера, поклонился принцессе Пармской и сообщил новость: «Мадам, кушать подано» таким тоном, будто говорил: «Мадам, настал ваш последний час», но собравшихся это нисколько не опечалило: пары одна за другой резво, будто дело было летом в Робинсоне[266], двинулись в сторону столовой, разлучаясь по мере того, как добирались до предназначенных им мест, где лакеи выдвигали для них стулья; герцогиня Германтская, оставшись последней, подошла ко мне, чтобы к столу ее повел я, но я ни на миг не успел застесняться (хотя боялся, что это произойдет), потому что герцогиня, охотница, а потому сильная и ловкая, с непринужденной грацией, заметив, конечно, что я стал не с той стороны, исполнила вокруг меня полный и точный оборот, ее рука легла на мою и благородными и четкими движениями в нее проделась. Мне было легко повиноваться этим движениям, тем более что Германты придавали им не больше значения, чем придает познаниям настоящий ученый, которого стесняешься меньше, чем невежды; распахнулись другие двери, и появился дымящийся суп, словно обед разыгрывался руками опытных кукловодов на сцене театра марионеток, где запоздалое появление юного гостя по знаку режиссера привело в действие весь механизм.

Знак, поданный герцогом, был ничуть не величественным и не повелительным, а скорее робким, но в ответ на него пришла в движение огромная, хитроумная, послушная, великолепная механика, управлявшая вещами и людьми. На мой взгляд, нерешительность жеста не повредила эффекту вызванного им к жизни спектакля. Я-то чувствовал: вся эта робость и нерешительность сводилась к опасению, как бы я не заметил, что это я заставил всех ждать, причем довольно долго; точно так же герцогиня Германтская опасалась, что я утомился, рассматривая столько картин, и что мне было неловко, пока меня знакомили с целой толпой гостей. В сущности, в этом жесте, лишенном величия, сквозило истинное величие. О том же свидетельствовало и равнодушие герцога к принадлежавшему ему богатству и, наоборот, забота о госте, который сам по себе ничего, быть может, не представлял, но герцог хотел оказать ему честь. Правда, при всем при том в некоторых отношениях герцог Германтский был воплощением посредственности, а иногда у него проскальзывали причуды слишком богатого человека и спесь выскочки, хотя уж выскочкой-то он не был. Но у чиновника или священника их посредственные дарования бесконечно умножаются благодаря силам, на которые они опираются, — французскому государственному аппарату или католической церкви; так волна умножается благодаря целому морю, теснящемуся позади нее, и точно так же герцога Германтского подымала ввысь особая сила — неподдельная аристократическая учтивость. На многих эта учтивость не распространялась. Герцогиня Германтская не приняла бы у себя г-жу де Камбремер или г-на де Форшвиля. Но как только вы оказывались допущены в среду Германтов, что и произошло со мной, эта учтивость рассыпала перед вами истинные сокровища доступности и радушия, затмевавшие даже их старинные салоны, обставленные изумительной мебелью былых времен.

Когда герцог решал кого-нибудь порадовать, он умел превратить его на один день в главное действующее лицо, обращая на пользу гостю место и обстоятельства. В замке Германт его «любезности» и «милости» приняли бы другую форму: он велел бы запрячь лошадей, чтобы поехать кататься перед обедом, только он и я. И эти его повадки трогали, как трогают нас манеры Людовика XIV, когда в мемуарах того времени мы читаем, с какой добротой, как приветливо, с каким полупоклоном отвечает он какому-нибудь просителю. Но надо понимать, что в обоих этих случаях учтивость не выходит за рамки именно учтивости.

Людовик XIV (которому самая придирчивая знать его времени все же ставила в вину пренебрежение этикетом, настолько, что, по словам Сен-Симона, для своего ранга он оставался весьма незначительным королем по сравнению с Филиппом де Валуа, Карлом V и так далее) велит составить подробнейшие указания для принцев крови и посланников, чтобы они знали, каким государям следует уступать дорогу. В некоторых случаях, когда невозможно прийти к согласию, Монсеньеру, сыну Людовика XIV, следует принимать такого-то иностранного государя только под открытым небом, на свежем воздухе, чтобы никто не мог сказать, что один из них вошел в замок впереди другого; а когда курфюрст Афальцский пригласил на обед герцога де Шевреза, он притворился больным, лишь бы не пропускать его вперед, и, чтобы избежать неловкости, обедал в его обществе лежа в постели. Герцог уклонялся от любых поводов оказать услугу Месье, и тот по совету своего брата, короля, кстати, нежно его любившего, под каким-то предлогом приглашает кузена присутствовать при своем утреннем выходе и заставляет подать себе сорочку. Но когда речь идет о глубоком чувстве, о сердечных делах, долг, столь непреклонный в вопросах учтивости, совершенно меняется. Людовик XIV спустя несколько часов после смерти брата, одного из тех, кого он больше всего любил, когда Месье, по выражению герцога де Монфора, «еще и остыть не успел», распевает оперные арии; он удивляется, почему герцогиня Бургундская, которой едва удается скрыть свое горе, выглядит такой печальной, и, желая возобновить веселье, приказывает герцогу Бургундскому начать партию в брелан, чтобы придворные решились к ней присоединиться. И у герцога Германтского не только в светских и общественных событиях, но и в непроизвольной манере изъясняться, во всех занятиях, в повседневной жизни заметен тот же контраст: Германты горевали не больше остальных смертных и даже, пожалуй, были более черствыми, чем другие, однако что ни день хроника светской жизни в «Голуа» публиковала их имена по поводу невообразимого числа похорон, и они бы не простили себе, если бы не выразили соболезнований в каждом из этих случаев. Как путешественнику кажутся примерно одинаковыми дома с земляными кровлями и земляные насыпи, которые могли видеть Ксенофонт и св. Павел[267], так и в манерах герцога Германтского с его трогательной учтивостью и возмутительным бездушием, раба ничтожнейших повинностей и нарушителя самых священных обязательств, я спустя несколько столетий обнаруживал в первозданном виде какой-то особый уклон в сторону придворной жизни при Людовике XIV и свойственный той эпохе перенос угрызений совести из сферы чувств и морали в область чистой формы.

А у любезности, с какой отнеслась ко мне принцесса Пармская, была еще одна, более частная причина. Дело в том, что она была заранее убеждена: все, увиденное у герцогини Германтской, и вещи, и люди, превосходит то, что есть у нее дома. Правда, в гостях у всех остальных она тоже вела себя так, будто у них все лучше, чем у нее: не просто восторгалась самым обычным блюдом, самыми обыкновенными цветами, а просила разрешения завтра же прислать за рецептом или чтобы ее главному повару или главному садовнику дозволено было приехать и самим посмотреть на кушанье или растение — а ведь они получали большое жалованье, располагали собственными экипажами, а главное, обладали собственными профессиональными притязаниями, и им было очень унизительно ездить изучать искусство приготовления какой-нибудь ерунды или разведения сорта гвоздик, и вполовину не такого красивого, не такого пышного и кружевного, не такого огромного (если речь шла о цветах), как то, чего они давно уже достигли в доме у принцессы. Но если в гостях у других ее способность удивляться чему попало была наигранной и призвана была лишь показать, что она, несмотря на свой ранг, не считает себя лучше других, не гордится богатством, поскольку гордыня была под запретом у ее воспитателей, совершенно незаметна у ее матери и неугодна Господу, зато уж салон герцогини Германтской она вполне искренне считала особенным местом, где на каждом шагу ее ждали восхитительные сюрпризы. Впрочем, хотя этого было совершенно недостаточно, чтобы объяснить ее преклонение, Германты вообще отличались от остального аристократического общества, было в них нечто более изысканное, редкостное. Первое мое впечатление от них было обратным: мне показалось, что они вульгарны, похожи на всех прочих мужчин и женщин, но это потому, что поначалу они, как Бальбек, Флоренция, Парма, были для меня именами. Конечно, все женщины в их салоне, представлявшиеся мне когда-то статуэтками саксонского фарфора, все-таки больше напоминали самых обычных женщин. Но хотя Германты сперва разочаровывали, как Бальбек или Флоренция, потому что оказались совсем не такими, как в моем воображении, и были похожи не столько на свои имена, сколько на простых смертных, но зато потом давали пищу уму, проявляя черты некоторой исключительности. Даже их внешность, особый розовый цвет кожи, подчас отдававший лиловым, эта чуть-чуть светоносная белокурость тонких волос, которые даже у мужчин ложились нежными золотистыми прядями, напоминая не то плети постенницы, не то кошачий мех (а их светлому лоску соответствовал некоторый блеск ума, ведь не только шевелюра Германтов и цвет лица Германтов вошли в пословицу: поминали к слову и остроумие Германтов наравне с остроумием Мортемаров[268], имея в виду утонченные светские таланты, известные еще до царствования Людовика XIV и всеми почитаемые, тем более что Германты и сами всячески выставляли их напоказ), — все это способствовало тому, что Германтов даже в таком драгоценном материале, как аристократическое общество, в котором они присутствовали в виде блестящих вкраплений, легко было распознать, отличить от всех других и рассмотреть, словно бледные прожилки, пронизывающие яшму и оникс, а еще точнее, упругую волнистость растрепанного пучка волос, пробегающих, как гибкие лучи, по глади мохового агата.

Однако мало того, что Германты — во всяком случае те из них, что были достойны этого имени, — обладали изумительным цветом лица и волос, очаровательной прозрачностью взгляда; и осанка, и походка, и манера кланяться, взглядывать, протягивая руку для пожатия, и само рукопожатие — все отличало их от обычных светских людей не меньше, чем от какого-нибудь фермера в рабочем балахоне. И напрашивалась мысль, что, может быть, при виде того, как другие люди входят, кланяются, выходят, совершают все те движения, которые у Германтов получались грациозными, как полет ласточки или наклон розы, они и в самом деле имеют право думать, хоть и скрывают эти мысли: мы не такие, как все, мы другой породы, мы повелители земли. Позже я уразумел, что с точки зрения Германтов я и в самом деле был не той породы, что они, но это вызывало у них зависть: я и не подозревал, что обладаю достоинствами, которые у них принято было считать единственно важными. Еще позже мне стало ясно, что этот символ веры они исповедуют не вполне искренне и что презрение и недоумение у них уживаются с восхищением и завистью. Физическая гибкость у Германтов была двоякого рода: первый род проявлялся постоянно, ежеминутно; например, если мужчина из рода Германтов приветствовал даму, он добивался от себя определенной осанки, сотканной из неустойчивого равновесия асимметричных движений и нервных попыток их выправить; он слегка приволакивал одну ногу, не то нарочно, не то оттого, что много раз ломал ее на охоте, и в попытке догнать другую ногу она сообщала телу наклон вбок, противовесом которому служило поднятое плечо; монокль устраивался в глазу и приподнимал бровь, а волосы падали на глаза, как только голова склонялась в приветствии; гибкость другого рода, подобно форме волны, ветра, морской раковины или следа за кормой корабля, была стилизована под застывшее движение и искривляла крючковатый нос, так что вместе с голубыми выпуклыми глазами и слишком тонкими губами, из которых у женщин этой семьи исходил голос с хрипотцой, этот нос напоминал о легендарном происхождении, которое в XVI веке усилиями специалистов по генеалогии — паразитов, всё на свете возводивших к Древней Греции, — было установлено для этой семьи, безусловно древней, хоть и не настолько, как они утверждали, возводя ее к мифологическому оплодотворению какой-то нимфы неким божеством в птичьем облике[269].

В умственном отношении Германты были такими же особенными, как в отношении внешности. Не считая принца Жильбера (супруга «Мари Жильбер», придерживавшегося устарелых взглядов настолько, что, выезжая с женой на прогулку, он усаживал ее в карете слева от себя, потому что она была менее благородного происхождения, хотя тоже королевской крови) — но он был исключением, и за глаза все родственники над ним подтрунивали и без конца рассказывали о нем анекдоты, — Германты, хоть и жили в окружении сливок аристократии, подчеркнуто не придавали никакого значения знатности. Ориана, с тех пор как вошла в семью, в некоторых отношениях отличалась от прочих Германтов, причем в лучшую сторону, и развивала теорию о том, что ум превыше всего, а в политике предпочитала социализм, так что непонятно было, где в ее особняке прячется гений, поддерживающий аристократический образ жизни, — невидимый, он, очевидно, таился то в передней, то в гостиной, то в туалетной и напоминал слугам этой дамы, презиравшей титулы, что следует говорить «ваша светлость» хозяйке дома, которая любит только читать и ни во что не ставит обязанность ехать в вечернем платье на обед к невестке, как только пробьет восемь часов.

Тот же семейный гений уверял герцогиню Германтскую, что удел герцогинь, во всяком случае самых знатных и, как она, мультимиллионерш, — это обреченность на скучные чаепития и обеды в гостях, бесконечные рауты, вместо того чтобы читать интересные книги; все это было неприятно, но неизбежно, как дождь, и герцогиня Германтская смирялась с этим, отчаянно фрондируя, но не доходя до того, чтобы задуматься, почему она с этим смиряется. То, что по странной игре случая дворецкий всегда обращается к ней «ваша светлость», хотя она-то верит только в достоинство ума, казалось, нисколько ее не задевает. Ей никогда и в голову не приходило попросить его обращаться к ней просто «мадам». При самом большом желании можно было бы предположить, что по рассеянности она не обращает внимания на «вашу светлость» и просто не замечает, что ее титулуют. Но пускай ее подводил слух, уж дар речи-то ей не отказывал. Однако всякий раз, когда ей надо было что-нибудь передать мужу, она говорила дворецкому: «Напомните его светлости…»

Семейному гению было чем заняться и кроме этого, например он подсказывал рассуждения о морали. Разумеется, среди Германтов кто-то больше отличался острым умом, кто-то — высокой нравственностью, и обычно это были не одни и те же. Но первые (в том числе один Германт, который подделывал документы и жульничал в карты, но зато был совершенно очарователен и восприимчив ко всем новым и верным идеям) еще лучше рассуждали о морали, чем вторые, точь-в-точь как г-жа де Вильпаризи в те моменты, когда семейный гений вещал ее устами. Германты в эти минуты внезапно начинали говорить почти таким же старческим, добродушным тоном, но поскольку они были обаятельнее маркизы, у них это выходило трогательнее, когда они, рассуждая о какой-нибудь служанке, замечали: «У нее безусловно хорошие задатки, незаурядная девушка, чувствуется, что из порядочной семьи, и, конечно, никогда не сбивалась с пути истинного». В эти мгновения семейный гений воплощался в интонации. Но иногда он бывал оборотом речи, выражением лица, у герцогини таким же, как у ее деда-маршала, чем-то вроде неуловимой судороги (похожей на движение Змеи, карфагенского гения семейства Барка[270]), которая не раз вызывала у меня сердцебиение во время моих утренних прогулок, когда я, еще не узнавая герцогини Германтской, чувствовал, что она смотрит на меня из глубины лавочки, торгующей молоком. Этот гений проявлялся в обстоятельствах, далеко не безразличных не только Германтам, но и враждебной им партии Курвуазье, которые были такими же знатными, как Германты, но во всем им противостояли (Германты даже объясняли манию принца Германтского вечно рассуждать о происхождении и знатности, будто важнее этого ничего на свете не было, влиянием его бабки Курвуазье). Мало того, что Курвуазье не ставили ум так же высоко, как Германты, — они совершенно по-другому его понимали. Для любого Германта, даже глупого, быть умным значило никого не щадить, говорить колкости, быть резким, а кроме того, бесстрашно вступать в спор о живописи, музыке, архитектуре, английском языке. Курвуазье ценили ум не столь высоко, а если, не дай бог, речь заходила о человеке не их круга, «умный» значило примерно «отпетый негодяй». Для них ум был чем-то вроде отмычки, с помощью которой люди, вынырнувшие неизвестно откуда, силой проникают в самые уважаемые салоны, и Курвуазье знали, что те, кто принимает подобных «типов», впоследствии крепко об этом пожалеют. К самым пустячным высказываниям умных людей Курвуазье относились с систематическим недоверием. Кто-то когда-то заметил: «А ведь Сванн моложе Паламеда». — «Во всяком случае, так он вам сказал; будьте уверены, если он так говорит, это ему зачем-нибудь нужно», — возразила г-жа де Галлардон. Мало того, когда о двух очень утонченных иностранках, которых принимала герцогиня Германтская, было сказано, что одну из них, как старшую, всегда пропускали вперед, г-жа де Галлардон обронила: «В самом деле, она старше?», и, несомненно, не в том смысле, что подобные особы не имеют возраста, а так, будто, явно лишенные гражданства, религии и каких бы то ни было традиций, они отличаются одна от другой не больше, чем котята в одной корзинке, и только ветеринару под силу в них разобраться. Впрочем, благодаря умственной ограниченности и злобному нраву Курвуазье в каком-то смысле лучше Германтов блюли аристократические устои. А Германты (для которых все, что было ниже венценосных семейств и немногих других, вроде де Линей, Ла Тремуйлей и тому подобных, терялось среди всякой мелюзги) держались заносчиво с отпрысками древних родов, живших в окрестностях замка Германт, именно потому, что не обращали внимания на второсортные достоинства, которыми бесконечно были поглощены Курвуазье, и отсутствие этих достоинств не слишком их занимало. Некоторые женщины не слишком высокого ранга у себя в провинции, но вступившие в блестящий брак, богатые, красивые, любимицы герцогинь, представляли собой превосходный и изысканный предмет ввоза в Париж, где не слишком-то знали, кто из какой семьи. И бывало, хоть и нечасто, что некоторые Германты принимали их у себя по протекции принцессы Пармской или в силу привлекательности самих этих дам. Но это никогда не обезоруживало Курвуазье. Встреча с пяти до шести вечера у кузины с людьми, чьи родители не водили дружбу с их родителями в Перш[271], давала им повод для неутолимой ярости и тему для неисчерпаемых напыщенных рассуждений. Например, с того момента, как прелестная графиня Г*** входила в гостиную Германтов, лицо г-жи де Вильбон принимало именно то выражение, с каким декламируют стих:

Один останется? Ну что ж! То буду я[272], —

хотя именно этого стиха она как раз не знала. Эта представительница рода Курвуазье почти каждый понедельник проглатывала эклер с кремом в нескольких шагах от графини Г***, но все понапрасну. И г-жа де Вильбон по секрету признавалась, что не может постичь, как это ее кузина Германт принимает у себя женщину, которая в Шатодене не принадлежит даже к второсортному обществу. «Стóит ли после этого моей кузине быть такой разборчивой в знакомствах — она же просто надо всеми издевается!» — заключала г-жа де Вильбон, сменив выражение лица на ироническую и безнадежную улыбку, которая при игре в загадки подразумевала бы скорее другой стих, которого графиня тоже не знала:

Богами взыскан я и впрямь за непокорство![273]

Кстати, предвосхитим события и заметим, что «упорство», с которым рифмуется «непокорство» в следующем стихе Расина и с которым г-жа де Вильбон третировала г-жу Г***, не вовсе пропало втуне. В глазах г-жи Г*** оно наделяло г-жу де Вильбон таким очарованием, впрочем вполне воображаемым, что, когда дочери г-жи Г***, первой красавице и богачке на всех балах того времени, пришла пора выходить замуж, все с удивлением узнали, что она отказывает всем герцогам. А дело в том, что ее мать, помня о еженедельных унижениях, которые она терпела на улице Гренель в память о Шатодене, желала для дочери только одного мужа, а именно сына г-жи де Вильбон.

Германты и Курвуазье сходились только в одном: и те, и другие преуспели в бесконечно разнообразном искусстве высокомерия. Германты между собой тоже несколько отличались по части манер. И все-таки все Германты, во всяком случае истинные Германты, когда им кого-нибудь представляли, держались несколько церемонно: например, они протягивали вам руку с таким видом, будто посвящают вас в рыцари. Как только какой-нибудь Германт, пускай хоть двадцати лет от роду, но уже следующий примеру старших, слышал ваше имя, которое произносил общий знакомый, он, когда ему вас представляли, словно не сразу мог решить, здороваться с вами или нет, и мерил вас взглядом своих, как правило, синих глаз, холодным, как сталь, способным пронзить насквозь и добраться до ваших самых сокровенных мыслей. Кстати, Германты в самом деле думали, что видят людей насквозь, они мнили себя выдающимися психологами. К тому же они рассчитывали, что после этого осмотра их приветствие прозвучит особенно сердечно и не достанется недостойному адресату. Все это происходило на таком расстоянии от вас, которое было бы невелико для обмена ударами шпаги, а для рукопожатия казалось огромным и леденило кровь, как будто и впрямь предстояла дуэль, а не рукопожатие, так что когда Германт, быстро заглянув во все потайные закоулки вашей души и убедившись в вашей благонадежности, решал, что отныне вы достойны встреч с ним, рука его, протянувшись к вам во всю свою длину, словно предлагала вам рапиру для поединка и улетала так далеко от своего хозяина, что непонятно было — вас ли он приветствует, склонив голову, или свою собственную руку. Некоторым Германтам не хватало чувства меры, а может, они просто не в силах были не повторяться, и эта церемония возобновлялась при каждой новой встрече с ними, что было явным преувеличением. Видимо, Германты, прежде чем подать знакомому руку, окидывали его своим пронзительным испытующим взглядом вполне машинально, ведь не могли же они забыть результаты психологического исследования, проделанного в прошлый раз; возможно, впрочем, они просто гипнотизировали знакомого, считая это умение особым даром «семейного гения» Германтов. Курвуазье, внешне совсем другие, напрасно пытались перенять это пронзительное приветствие и отыгрывались на непреклонном высокомерии или пренебрежительной поспешности. Зато некоторые, весьма немногие, дамы из рода Германтов заимствовали при знакомстве манеры Курвуазье. Когда вас представляли одной из этих дам, она приветствовала вас по всей форме, мгновенно наклоняя в вашу сторону голову и торс примерно под углом в сорок пять градусов; при этом нижняя часть тела, начиная от пояса, служившего опорой, оставалась безупречно прямой и неподвижной. Но, метнувшись к вам верхней частью тела, дама тут же стремительно отбрасывала ее почти так же далеко назад. Это быстрое движение вспять нейтрализовало дарованную вам уступку: вы уже успевали вообразить, будто потеснили противника и продвинулись вперед, как на дуэли, но тут же вновь оказывались на исходных позициях. С такою же очевидностью и у Германтов, и у Курвуазье развеивалась любезность и восстанавливалась прежняя дистанция в письмах, которые, по крайней мере в первое время, писали новым знакомым и Германты, и Курвуазье; изобрели этот прием Курвуазье; он должен был показать, что первоначальные авансы были не более чем минутной слабостью. Само письмо содержало фразы, которые, казалось бы, можно написать только близкому другу, но не было никакой возможности похвастаться дружбой с дамой, их написавшей, потому что письмо начиналось обращением «милостивый государь» и завершалось словами «примите, милостивый государь, уверения в искреннем к вам почтении». Между этим холодным обращением и ледяным заключением, менявшими смысл всего остального, располагались (если это был ответ на ваше письмо с соболезнованиями) самые трогательные картины скорби, которую дама из рода Германтов питала по случаю утраты сестры, душевной близости между вами и этой дамой, красот местности, где она пребывала, утешения, что приносили ей очаровательные внуки и внучки, но все это было просто письмом, таким, как те, что публикуют в письмовниках: в его задушевной интонации было не больше задушевности, чем если бы оно принадлежало перу Плиния Младшего или мадам де Симьян[274].

Правда, некоторые дамы из рода Германтов с первого раза писали вам «Мой дорогой друг», «Мой друг», причем это позволяли себе не обязательно самые скромные, но скорее те, что отличались легкомыслием и, живя в окружении венценосных особ, в своей гордыне верили, что все, от них исходящее, приносит радость, да притом были настолько избалованы, что, не торгуясь, рассыпали вокруг свои милости. Впрочем, Германты были так многочисленны, что даже простейшие ритуалы, например приветствия при знакомстве, оказывались у них весьма разнообразными — недаром же любой юный Германт, если у него имелась с маркизой Германтской общая прапрабабка при дворе Людовика XIII, за глаза величал ее «тетей-прародительницей». И каждая более или менее утонченная подгруппа вырабатывала свои правила, передававшиеся от родителей к детям, как рецепты укрепляющих снадобий и особые способы варки варенья. Так, у Робера Сен-Лу в ту секунду, когда он слышал ваше имя, рука непроизвольно протягивалась вперед, не сопровождаясь ни взглядом, ни кивком головы. Любой горемыка-разночинец, которого по какой-нибудь особой причине (что, впрочем, случалось довольно редко) представляли кому-нибудь подобному Сен-Лу, терялся в догадках, что означает это столь резкое и сведенное к минимуму приветствие, на свой лад истолковывая чисто бессознательный жест в попытках понять, чем он не угодил этому представителю или этой представительнице рода Германтов. И очень удивлялся, узнавая, что этот представитель или представительница успели написать письмо другу, который его им представил, где сообщали, что новый знакомый очень им понравился и они надеются видеть его опять. Но сложные и быстрые ужимки маркиза де Фьербуа (которые г-н де Шарлюс считал смехотворными) и размеренная, степенная поступь принца Германтского разительно отличались от автоматического жеста Сен-Лу. Впрочем, описать здесь всю хореографию Германтов немыслимо хотя бы из-за многочисленности участников этого кордебалета.

Кстати, в своей антипатии к герцогине Германтской Курвуазье могли утешаться хотя бы тем, что в юности она вызывала у них жалость, поскольку располагала весьма незначительным состоянием. Но, к сожалению, нешуточные богатства самих Курвуазье изначально, так сказать, заволакивала и скрывала от взоров туманная пелена, так как никто не понимал, в чем состоят эти богатства. И даже когда очень богатая девица Курвуазье выходила замуж за состоятельного молодого человека, всегда оказывалось, что у молодой четы нет своего дома в Париже и они «останавливаются» у родителей, а остаток года живут в провинции и вращаются в избранном, но унылом обществе. Сен-Лу, у которого за душой были сплошные долги, поражал Донсьер своими упряжками, а какой-нибудь весьма богатый Курвуазье ездил только в трамвае. И кстати, немало лет тому назад мадмуазель де Германт (Ориана), не имея сколько-нибудь существенного состояния, будоражила Париж своими туалетами больше, чем все Курвуазье вместе взятые. Даже ее скандальные речи служили своеобразной рекламой ее нарядам и прическе. Она посмела сказать российскому великому князю: «Ваше высочество, говорят, вы собираетесь убить Толстого?», причем было это на обеде, на который Курвуазье, имевших о Толстом самое смутное понятие, вообще не пригласили. О греческих авторах они знали немногим больше, судя по тому, что, когда вдовствующую герцогиню де Галлардон (свекровь принцессы де Галлардон, тогда юной девицы), которую за пять лет Ориана не удостоила ни одним визитом, спросили, по какой причине она не бывает у герцогини, та ответила: «Говорят, что в обществе она декламирует Аристотеля (она имела в виду Аристофана). Я у себя этого не потерплю!»

Нетрудно вообразить, в какой восторг привела Германтов, а также все их ближнее и дальнее окружение, «выходка» насчет Толстого, возмутившая Курвуазье. Вдовствующая графиня д’Аржанкур, урожденная Сенпор, принимавшая у себя всех без особого разбора, потому что считалась «синим чулком», даром что сын ее слыл ужасным снобом, пересказывала весь эпизод в обществе литераторов, приговаривая: «Ориана Германтская хитра как лиса, умна как бес, у нее бездна талантов, она рисует акварели, достойные великих художников, пишет стихи не хуже великих поэтов, и знаете, она из самой высокородной семьи, внучка мадмуазель де Монпансье и восемнадцатая Ориана Германтская в роду без единого мезальянса, это самый древний, самый безупречный род во Франции». И мнимые литераторы, полуинтеллектуалы, которых принимала г-жа д’Аржанкур, воображали себе Ориану Германтскую, с которой им никогда не доведется познакомиться лично, в облике принцессы Бадр аль-Будур[275] и не только готовы были умереть за нее, узнав, что такая высокородная особа столь высоко ценит Толстого, но и сами испытывали новый прилив любви к Толстому и решимости бороться с царизмом. Эти либеральные идеи уже вот-вот готовы были померкнуть у них в сердцах, они уже готовы были усомниться в их очаровании и почти не смели в них признаваться, как вдруг получили нежданную мощную поддержку от самой мадмуазель де Германт, то есть от девушки безусловно всеми признанной и восхитительной, зачесывавшей волосы гладко надо лбом (Курвуазье ни за что не согласились бы на такую прическу). Вот так некоторые вещи, приятные или неприятные, очень выигрывают в нашем мнении, получив поддержку людей, пользующихся у нас авторитетом. Например, у Курвуазье ритуалы уличной учтивости представляли собой особый кивок, сам по себе довольно некрасивый и не слишком учтивый, но такое приветствие считалось весьма утонченным, а потому все изгоняли с лица улыбку и изо всех сил воспроизводили эту холодную гимнастику. Все дамы из рода Германтов, в том числе и Ориана, знали этот ритуал лучше, чем кто бы то ни было, и тем не менее, заметив вас из кареты, тут же приветливо махали вам рукой, а в салоне, пока дамы Курвуазье воспроизводили заученный натянутый кивок, склонялись в легком подобии прелестного реверанса и протягивали вам руку по-дружески, пряча в синих глазах улыбку; и благодаря Германтам сразу оказывалось, что истинная элегантность не обязательно должна быть сухой и бессодержательной: на самом деле ее суть — это именно непосредственность, которая до сих пор всячески изгонялась, это неподдельное дружелюбие, приветливость и сердечность. Так люди, которых инстинктивно тянет к плохой музыке и банальным, но простеньким и приятным мелодиям, путем запутанных умозаключений побеждают в себе эту тягу и приобщаются к симфонической культуре. Но вот наконец им это удалось, они с полным правом восхищаются ослепительно красочной оркестровкой Рихарда Штрауса, и тут, к их радости, обнаруживается, что этот композитор со снисходительностью, достойной Обера, включает в свои произведения самые что ни на есть расхожие мотивы, и таким образом благодаря столь высокому авторитету все, что они любят, внезапно получает оправдание; отныне они, слушая «Саломею», без угрызений совести и с удвоенной благодарностью наслаждаются именно тем, что им запрещено было любить в «Бриллиантах короны»[276].

В самом ли деле великий князь получил нагоняй от мадмуазель де Германт, неведомо, но этот случай передавался из уст в уста, из дома в дом, а заодно рассказывали о немыслимо элегантном туалете, в котором красовалась Ориана на том обеде. Но источник роскоши — не богатство, а расточительность, потому-то для Курвуазье роскошь оставалась недосягаема, хотя, конечно, расточительности хватает надольше, если она подкреплена богатством, позволяющим ей проявиться во всем блеске. Учитывая принципы, которые исповедовала не только Ориана, но и г-жа де Вильпаризи, — что благородное происхождение в счет не идет, что глупо носиться со своим высоким рангом, что не в деньгах счастье, а важны только ум, сердце и талант, — Курвуазье могли надеяться, что, следуя науке, усвоенной у маркизы, Ориана выйдет замуж за человека, не имеющего отношения к хорошему обществу, художника, уголовника, босяка, вольнодумца, и окончательно перейдет в категорию тех, кого Курвуазье называли «беспутными». Их надежды подкреплялись тем, что г-жа де Вильпаризи оказалась в тот момент в тягостном разладе с обществом (к ней тогда еще не вернулся никто из тех блестящих знакомых, которых я позже у нее встречал) и не скрывала глубокого отвращения к отвергавшему ее высшему свету. Даже над своим племянником принцем Германтским, с которым они поддерживали отношения, г-жа де Вильпаризи за глаза без конца издевалась за то, что он так трясется над своим высоким происхождением. Но когда Ориане настало время выходить замуж, на первый план выдвинулись не принципы, исповедуемые теткой и племянницей, а таинственный «семейный гений». Можно было подумать, что г-жа де Вильпаризи и Ориана отроду не рассуждали ни о чем, кроме рент и генеалогий, а вовсе не о литературных достоинствах и великодушии, и что маркиза уже несколько дней покоится в гробу — как это предстояло ей позже — в комбрейской церкви, где каждый член семьи, утратив индивидуальность и данное ему при рождении имя, оставался просто Германтом, о чем свидетельствовала одинокая пурпурная буква «Г» на необъятных черных драпировках, над которой красовалась герцогская корона: по воле семейного гения выбор интеллектуальной фрондерки и протестантки маркизы де Вильпаризи безошибочно пал на самого богатого и самого родовитого, самого завидного жениха Сен-Жерменского предместья, на старшего сына герцога Германтского, принца Делома, и в день свадьбы на протяжении двух часов г-жа де Вильпаризи принимала у себя всех знатных особ, тех, над кем смеялась, иногда даже при тех наиболее приближенных выходцах из буржуазии, которые тоже были приглашены, причем принц Делом даже сам завез им приглашение, хотя уже в следующем году решительно прервал с ними знакомство. В довершение несчастий семьи Курвуазье, сразу после свадьбы в доме у принцессы Делом вновь зазвучали идеи о том, что ценнее всего в обществе ум и талант. И заметим кстати, что в этом смысле взгляды Сен-Лу в те времена, когда он жил с Рашелью, встречался с друзьями Рашели, мечтал жениться на Рашели, хоть и внушали ужас всем родным, были все же куда честнее, чем взгляды барышень из рода Германтов, которые вообще преклонялись перед интеллектом и почти не сомневались в том, что все люди равны, но рано или поздно оказывалось, что если бы они исповедовали противоположные убеждения, то это бы ничего не изменило: в конце концов они все равно выходили замуж на какого-нибудь богатейшего герцога. Сен-Лу хотя бы поступал согласно своим теориям, из-за чего говорили, что он идет по дурной дорожке. С точки зрения морали Рашель, конечно, оставляла желать лучшего. Но не исключено, что г-жа де Марсант куда благосклоннее отнеслась бы к браку своего сына со столь же сомнительной особой, будь эта особа герцогиней или миллионершей.

Возвращаясь к г-же Делом (которая вследствие кончины своего свекра вскоре стала герцогиней Германтской), вдобавок ко всем горестям семейства Курвуазье, теории юной принцессы, даром что не сходили у нее с языка, отнюдь не руководили ее поступками, так что эта ее, с позволения сказать, философия нисколько не вредила блистательному аристократизму салона Германтов. И конечно, все, кого герцогиня Германтская не принимала, воображали, будто это потому, что они недостаточно умны, а одна богатая американка, у которой никогда не было другой книги, кроме маленького старинного томика стихов Парни, выложенного на видном месте у нее в салоне для создания «атмосферы», так жаждала показать, насколько она ценит блестящий ум, что пожирала глазами герцогиню Германтскую всякий раз, когда та входила в Оперу. И конечно, герцогиня Германтская тоже не кривила душой, когда отличала кого-нибудь за его ум. Когда она говорила о какой-нибудь женщине, что она несомненно «очаровательна», или о мужчине, что он невероятно умен, ей казалось, что она готова их принимать у себя исключительно благодаря очарованию или уму, и гений Германтов в эту последнюю минуту уже не участвовал в решении; этот бдительный гений располагался гораздо глубже, у входа в те пространства, где Германты принимали решения, и не позволял им признать мужчину умным, а женщину очаровательной, если у них не было достоинств, которые могут теперь или позже сослужить им службу в светском обществе. В таких случаях о мужчине говорили, что он учен, как ходячая энциклопедия, или, наоборот, зауряден и отпускает плоские шуточки, а о женщине — что она миловидная, но страшно вульгарная или болтливая. Ну а люди, не занимающие положения в обществе, — какой ужас, это всё снобы. Г-н де Бреоте, чей замок соседствовал с Германтом, виделся только с особами королевской крови. Но он издевался над ними и мечтал провести всю жизнь в музеях. Однако герцогиня Германтская возмущалась, когда г-на де Бреоте называли снобом: «Бабаль сноб? Да вы с ума сошли, мой бедный друг, напротив, он терпеть не может блестящих людей, с ним никого невозможно познакомить. И даже у меня! Если я одновременно с ним приглашаю нового человека, он только и знает что брюзжать».

А все-таки Германты ценили ум несравнимо больше, чем Курвуазье. И подчас это оказывалось к лучшему: разница между Германтами и Курвуазье приносила иной раз прекрасные плоды. Например, герцогиня Германтская, вообще-то окутанная тайной, издали навевавшей мечты на многих поэтов, устроила праздник, уже упоминавшийся здесь, тот, что больше всех прочих увеселений понравился английскому королю, потому что ей достало ума и отваги пригласить, помимо всех, о ком уже было сказано, композитора Гастона Лемера и драматурга Гранмужена[277] — а Курвуазье никогда бы до такого не додумались, да и храбрости бы им на это не хватило. Но чаще интеллектуальность проявлялась в неприятии. Необходимый коэффициент интеллектуальности и обаяния был тем ниже, чем выше рангом была особа, желавшая, чтобы ее пригласила герцогиня Германтская, и падал до нуля, когда речь шла о главных венценосных персонах; зато чем ниже опускался уровень знатности, тем выше поднимался коэффициент. Например, у принцессы Пармской имелись кое-какие знакомые, иногда безобразные, скучные или глупые, но ее высочество принимала их, потому что знала их с детства, или потому что они были в родстве с такой-то герцогиней, или в дружбе с такой-то коронованной особой; так вот, для любого Курвуазье, чтобы пригласить к себе этих людей, хватало такой причины, как «его любит принцесса Пармская», «это сестра матери герцогини Арпажонской», «каждый год проводит по три месяца у испанской королевы», а герцогиня Германтская на приемах у принцессы Пармской вежливо здоровалась с ними хоть десять лет подряд, но никогда не позволяла им переступить свой порог, полагая, что и в человеческом смысле, и в материальном уродливая мебель, которую держат для заполнения пустоты и для подтверждения собственного богатства, способна бесповоротно испортить любой салон. Такой салон похож на сочинение, автор которого не умеет удержаться и не выказать лишний раз его основательность, блеск и доступность. Герцогиня Германтская справедливо считала, что краеугольный камень всякого «салона», как, впрочем, и книги, и дома, — это умение жертвовать.

Многие приятельницы принцессы Пармской, с которыми герцогиня Германтская годами здоровалась самым что ни на есть подобающим образом и ограничивалась тем, что завозила им свою карту, но никогда не приглашала их к себе и не появлялась у них на приемах, по секрету жаловались ее высочеству, а та, если герцог Германтский навещал ее один, без жены, позволяла себе замечания на этот счет. Но хитрый вельможа, хоть и был герцогине скверным мужем, то и дело ей изменявшим, но во всем, что касалось жизнедеятельности ее салона (и остроумия Орианы, главного украшения этого салона), всегда держал сторону жены; он отвечал: «А разве жена с ней знакома? Ах вот как, тогда и впрямь, ей следовало бы… Но правду вам сказать, ваше высочество, Ориана очень не любит женских разговоров. Она царит среди высших умов, а я у нее не столько муж, сколько доверенный слуга. Ей скучно с женщинами, не считая очень немногих, наделенных блестящим умом. Ну вы-то, ваше высочество, со всей вашей тонкостью, не станете утверждать, что маркиза де Сувре умна. Конечно, я понимаю, ваше высочество принимает ее по доброте душевной. И потом, вы с ней знакомы. Вы мне скажете, что Ориана с ней встречалась, но уверяю вас, не так уж часто. И потом, признаюсь вашему высочеству, отчасти в этом виноват я сам. Моя жена очень утомлена, а она так любит оказывать любезности людям, что, если я не стану ее ограничивать, ее жизнь превратится в сплошные визиты. Да вот хотя бы вчера вечером у нее была температура, но она боялась огорчить герцогиню Бурбонскую, если к ней не поедет. Мне пришлось показать зубы, я просто запретил запрягать лошадей. Знаете, сударыня, я бы даже предпочел не передавать Ориане, что вы говорили со мной о маркизе де Сувре. Ориана так любит ваше высочество, что тут же бросится приглашать маркизу де Сувре, и у нее окажется визитом больше, да вдобавок нам придется вступить в отношения с ее сестрой, с мужем которой я хорошо знаком. Пожалуй, я, с позволения вашего высочества, вообще ничего не скажу Ориане. Этим мы ее избавим от лишнего утомления и лишней суеты. И уверяю вас, от госпожи де Сувре не убудет. Она вхожа повсюду, в самые блестящие дома. А мы даже и не принимаем, в сущности, так, устраиваем немноголюдные обеды. Госпоже де Сувре было бы смертельно скучно». Принцесса Пармская простодушно верила, что герцог не передаст ее просьбу герцогине, и, огорчаясь, что не смогла получить для маркизы де Сувре вожделенного приглашения, чувствовала себя тем не менее польщенной, что сама она принята в столь недоступном салоне. Хотя, разумеется, эта честь была чревата некоторыми беспокойствами. Так, всякий раз, приглашая к себе герцогиню Германтскую, она мучительно ломала себе голову, как бы не пригласить одновременно с ней особу, которая ей неугодна и из-за которой герцогиня не захочет больше к ней ездить.

В обычные дни (после ужина, очень раннего, за которым, по старинному обычаю, собиралось несколько гостей) салон принцессы Пармской открывался для обыкновенных посетителей и вообще для всей высшей знати, французской и иностранной. Прием проходил так: выйдя из столовой, принцесса усаживалась на диван перед большим круглым столом, беседовала с какими-нибудь двумя дамами из числа тех, что у нее ужинали, или просматривала иллюстрированный журнал, играла в карты (или, как принято при германском дворе, притворялась, будто играет), раскладывала пасьянс или выбирала в истинные или мнимые партнеры какую-нибудь важную персону. Часам к девяти двери в большую гостиную непрерывно то распахивались настежь, то затворялись, то опять отворялись, впуская гостей, которые, приспосабливаясь к приемным часам принцессы, поужинали наспех (а если они ужинали не дома, то сбежали из-за стола без кофе, говоря, что вернутся позже, рассчитывая заглянуть к принцессе только на минутку). А принцесса, поглощенная картами или беседой, притворялась, будто не видит новых гостей, и лишь когда они оказывались в двух шагах от нее, она грациозно вставала им навстречу, улыбаясь дамам доброй улыбкой. А дамы приседали перед ее высочеством в глубоком реверансе, едва не преклоняли колени, так что их губы оказывались вровень с прекрасной рукой принцессы, низко опущенной, которую они целовали. Но в этот миг принцесса, всякий раз как будто изумляясь протоколу, прекрасно ей известному, чуть не силой поднимала коленопреклоненную гостью, с несравненной лаской и благосклонностью, и целовала ее в обе щеки. Условием ласки и благосклонности, очевидно, было смирение, с которым гостья преклоняла колено. Да, безусловно, так — и, пожалуй, в обществе, основанном на равенстве, учтивость исчезнет, причем не из-за недостатка воспитания, как мы обычно думаем, а потому, что одни потеряют почтение к обаянию превосходства, которое, чтобы воздействовать на умы, должно оставаться воображаемым, а главное, потому, что другие разучатся быть учтивыми, ведь учтивость легко пестовать и щедро дарить окружающим, когда чувствуешь, что для них это драгоценный дар, но в мире, основанном на равенстве, она внезапно обращается в ничто, как все, не обеспеченное надежными ценностями. Но может быть, учтивость в новом обществе и не исчезнет, и мы иной раз слишком хотим верить, что условия, обеспечивающие нынешнее положение дел, заданы раз и навсегда. Самые светлые умы полагали, что у республики не может быть ни дипломатии, ни союзников и что крестьянство не поддержит отделения церкви от государства. В сущности, учтивость в обществе, основанном на равенстве, окажется не большим чудом, чем успех железных дорог и использование аэроплана в военном деле. И потом, даже если учтивость исчезнет, ничто не доказывает, что это будет несчастьем. И наконец, почему бы по мере того, как общество будет становиться все более демократичным, в нем не возникнуть новой, неявной иерархии? Это вполне вероятно. Папская власть изрядно выросла в политическом отношении с тех пор, как у папы больше нет ни государства, ни армии; в двадцатом веке соборы манят атеиста куда сильней, чем в семнадцатом верующего, а будь принцесса Пармская правительницей какой-нибудь страны, мне бы наверняка хотелось рассуждать о ней не больше, чем о президенте Французской республики, то есть совсем бы не хотелось.

Подняв с колен и поцеловав очередную облагодетельствованную гостью, принцесса вновь садилась, возвращалась к своему пасьянсу, и только если гостья была важной персоной, усаживала ее в кресло рядом с собой и затевала с ней короткий разговор.

Когда в салоне собиралось чересчур много народу, та фрейлина принцессы, которой поручено было следить за порядком, уводила завсегдатаев в просторный зал, примыкавший к салону; там висело множество портретов и красовались разные редкости, связанные с домом Бурбонов. В этих случаях гости, приближенные к принцессе, с удовольствием брали на себя роль чичероне и рассказывали интересные вещи, но у молодежи не хватало терпения их выслушивать: им любопытнее было глядеть на ныне живущих коронованных особ (а то и представиться им при посредстве одной из фрейлин), чем разглядывать старый хлам, принадлежавший усопшим государыням. Их слишком заботили знакомства, которые можно было завести, и приглашения, которые можно было раздобыть ненароком, так что, годами бывая в этом бесценном музее, в этом хранилище архивов монархии, они не знали ровным счетом ничего о собранных там сокровищах и только смутно помнили гигантские кактусы и пальмы, превращавшие это аристократическое святилище в подобие Пальмовой оранжереи Ботанического сада.

Герцогиня Германтская, вероятно, ради умерщвления плоти, в иные вечера наведывалась к принцессе без намерения разделить с ней трапезу, а та весь вечер удерживала ее возле себя, обмениваясь остротами с герцогом. Но когда герцогиня удостаивала посещением ее ужины, принцесса не допускала постоянных гостей и закрывала двери, как только поднимались из-за стола, опасаясь, что недостаточно строгий отбор гостей не понравится взыскательной герцогине. В такие вечера, если ничего не подозревавшие гости как ни в чем не бывало являлись к ее высочеству, привратник объявлял: «Ее королевское высочество нынче вечером не принимает», и гость удалялся. Впрочем, многие друзья принцессы знали заранее, что такого-то числа их не пригласят. Допускали тех, кто входил в особый разряд, закрытый для многих, мечтавших в него попасть. Те, кто допущен не был, могли с большей или меньшей уверенностью назвать избранных и оскорбленным тоном говорили друг другу: «Вы же знаете, Ориана Германтская всегда привозит с собой весь свой штаб». С помощью тех, кто состоял в этом штабе, принцесса Пармская старалась окружить герцогиню стеной, ограждавшей ее от тех, кто едва ли сумел бы ей понравиться. Но некоторым любимым друзьям герцогини, некоторым членам этого блестящего «штаба» принцесса Пармская затруднялась оказывать любезности, поскольку они-то вели себя с ней весьма бесцеремонно. Принцесса, конечно, вполне допускала, что общество герцогини Германтской может быть людям приятнее, чем ее собственное. Она не могла не замечать, что в приемные дни у герцогини всегда была давка и что сама она часто встречала там двух-трех особ королевской крови, которые к ней самой только завозили визитную карточку. Уж она и остроты Орианы запоминала, и платья ее копировала, и пирожные с клубникой подавала, и все равно ей случалось просидеть целый день в обществе одной фрейлины и одного советника иностранной дипломатической миссии. Кроме того, некоторые (например, Сванн в свое время), никогда не упуская случая заехать часа на два к герцогине, принцессе Пармской наносили визит раз в два года, а потому принцессе, даже ради того, чтобы порадовать Ориану, не очень-то хотелось делать какому-то там Сванну авансы, приглашая его к обеду. Короче, приглашая герцогиню, принцесса Пармская всегда приходила в замешательство и терзалась опасениями, что Ориане у нее все придется не по вкусу. Зато, причем по той же самой причине, приезжая на обед к герцогине, принцесса Пармская заранее была уверена, что все будет прекрасно, восхитительно, и боялась только, что не сумеет оценить, запомнить, угодить, усвоить идеи, привлечь людей. Так что моя персона раздразнила ее любопытство и алчность не меньше, чем какой-нибудь новый способ украшения стола гирляндами фруктов; но она не знала, украшение стола или мое присутствие составляет особую прелесть и главный секрет успеха тех приемов, которые устраивает Ориана, и, терзаясь сомнениями, решила в следующий раз, когда пригласит гостей к ужину, испробовать и то и другое. На самом деле восхищение и любопытство принцессы были вполне оправданы тем, что, с некоторой опаской, дрожью и восторгом окунаясь в эту смешную, опасную, возбуждающую стихию (как на пляже — в волны у берега, о которых инструкторы по плаванью предупреждают, что они опасны, потому что никто из этих инструкторов сам плавать не умеет), она выныривала бодрая, счастливая, помолодевшая, и называлась эта стихия остроумием Германтов. Остроумие Германтов было нечто несуществующее, как квадратура круга, если верить герцогине, которая считала, что она одна наделена остроумием Германтов, а между тем все они славились своим остроумием, как Тур паштетами, а Реймс бисквитами. Разумеется, свойства интеллекта передаются иными способами, чем цвет волос или цвет лица; этим остроумием обладали некоторые близкие друзья герцогини, не связанные с ней узами родства, зато кое-каким Германтам, вообще невосприимчивым к какому бы то ни было остроумию, оно никак не давалось. Обладателей остроумия Германтов, не состоявших в родстве с герцогиней, объединяло то, что все это были люди, блестяще одаренные, но жертвовавшие искусством, дипломатией, парламентским красноречием, военным делом ради жизни в своем тесном кружке. Этот их выбор объяснялся, возможно, некоторой нехваткой оригинальности, или инициативы, или воли, или здоровья, или удачи — или снобизмом.

Иногда (но скорее в виде исключения) салон Германтов оказывался камнем преткновения для карьеры его завсегдатаев вопреки их желанию. Среди пострадавших был один врач, был художник, был дипломат — им всем сулили блестящее будущее, но они не сумели добиться успеха на своих поприщах, даром что талантами превосходили многих и многих, а все потому, что из-за близости к Германтам первые двое прослыли светскими щеголями, а третий реакционером, что помешало признанию всех троих в профессиональной среде. Античная тога и красная шапочка, облекающие и увенчивающие членов университетских избирательных коллегий, — это не что иное (или во всяком случае, еще недавно было не что иное), как чисто внешний пережиток прошлого, с его тупой ограниченностью и упрямым сектантством. Под своими шапочками с золотыми кистями, как иудейские первосвященники под островерхими колпаками, эти «профессора» еще в годы, предшествовавшие делу Дрейфуса, замыкались в суровом фарисействе. Дю Бульбон был в душе артистической натурой, но его спасало то, что он не любил светской жизни. Котар ходил к Вердюренам. Однако г-жа Вердюрен была его пациентка, к тому же его хранила ее вульгарность, и потом, у себя он принимал только медицинский факультет, и над их пирушками витал запах карболки. А в прекрасно организованных сословиях (где, кстати, неукоснительное следование предрассудкам — лишь плата за безупречную честность, за самые что ни на есть возвышенные нравственные принципы, ослабевающие в более толерантной среде, где больше свободы и люди быстрее развращаются) какой-нибудь профессор в алой атласной мантии, подбитой горностаем, точь-в-точь похожей на мантию венецианского дожа, то есть герцога, запертого в своем дворце, был добродетелен, истово верен благороднейшим принципам, но и безжалостен к любому чужаку не меньше, чем другой герцог, Сен-Симон, грозный в своей безупречности. Светский врач, о котором мы упомянули, оказался чужаком в профессиональном кругу: у него были другие манеры, он общался с другими людьми. Бедняга, не желая, чтобы коллеги обвинили его, что он их презирает (что для светского человека само по себе было бы абсурдом!), из лучших побуждений прятал от них герцогиню Германтскую и в надежде их обезоружить устраивал смешанные обеды, где горсточка медиков тонула в толпе светских людей. Он не знал, что подписал этим свой приговор, вернее, узнавал каждый раз, когда Совету десяти[278] (хотя и несколько более многочисленному) предстояло заполнить открывшуюся на кафедре вакансию: из роковой урны всегда появлялось имя более обычного, хоть и ничем не выдающегося врача, и на древнем Медицинском факультете раздавалось «вето», торжественное и смехотворное, как «juro», с которым на устах умер Мольер[279]. Та же судьба постигла художника, которого навсегда отнесли к «светским щеголям», между тем как светские щеголи, баловавшиеся искусством, добивались-таки, чтобы их считали художниками; то же случилось с дипломатом, у которого оказалось слишком много знакомых реакционеров.

Но такое случалось очень редко. Типичным выдающимся человеком, из каких в основном состоял салон Германтов, был тот, кто добровольно (или, по крайней мере, сам он верил, что добровольно) отказался от всего прочего, от всего, что не сочеталось с остроумием Германтов, с учтивостью Германтов, с неуловимым очарованием, нестерпимым для любого мало-мальски централизованного «сообщества».

А те, кто знал, что когда-то один из завсегдатаев салона герцогини был удостоен золотой медали Парижского салона, а другой, секретарь Ассоциации адвокатов, блистательно дебютировал в Палате, а третий искусно служил Франции в должности поверенного в делах, вероятно, считали неудачниками этих людей, за последние двадцать лет ничего не совершивших. Но таких, кто знал, было очень немного, а сами эти люди считали свои старые заслуги пустяками в силу того же самого остроумия Германтов, ведь оно велело обзывать занудами, педантами или, наоборот, мальчиками на побегушках блестящих министров за то, что кто-то из них был несколько напыщен, кто-то слишком любил каламбуры, и даром что их прославляли в газетах, герцогиня Германтская зевала в их обществе и всем своим видом выражала нетерпение, если хозяйка дома неосторожно усаживала кого-нибудь из них с ней рядом. Герцогиня ни во что не ставила выдающихся государственных мужей, а потому ее друзья, отказавшиеся продвигаться по государственной или военной службе и не пожелавшие блистать в судебной палате, верили, что сделали правильный выбор: они каждый день приходили к ней запросто, как добрые друзья, поболтать и пообедать, встречали ее у венценосных особ, которых, впрочем, не слишком-то ценили, если, конечно, верить их собственным словам, но посреди всеобщего веселья несли на себе печать меланхолии, несколько противоречившей их уверенности.

Все же нужно признать, что при всей незначительности разговоров, которые велись у Германтов, в этом общении было нечто по-настоящему изысканное и остроумное. Любой официальный титул значил меньше, чем одобрение какого-нибудь любимчика Германтов, которого не удавалось к себе залучить самым могущественным министрам. Пускай в этом салоне навсегда почило множество интеллектуальных честолюбий и даже благородных порывов, — по крайней мере, из их праха произрос редчайший цветок истинной светскости. Разумеется, умные люди, такие как Сванн, считали себя выше людей заслуженных и достойных, которых они презирали, но герцогиня Германтская ценила превыше всего не ум, а ту, на ее взгляд, высшую, чарующую разновидность ума, возвышавшуюся до устной формы таланта, имя которой было остроумие. И когда, в свое время у Вердюренов, Сванн осуждал Бришо и Эльстира, одного считая педантом, другого невежей, несмотря на ученость одного и гений другого, это было ему подсказано остроумием Германтов. Он бы никогда не осмелился представить герцогине ни того, ни другого, заранее чувствуя, с каким видом она будет выслушивать тирады Бришо и болтовню Эльстира, поскольку по правилам остроумия Германтов вычурные и многословные речи, серьезные или шутливые, считались проявлением самой недопустимой глупости.

Что до прирожденных, наследственных Германтов, попадались среди них такие, кто не так полно растворялся в остроумии Германтов, как бывает, к примеру сказать, на литературных собраниях, где у всех одинаковый выговор, одинаковые выражения и, соответственно, одинаковые мысли, — но это, конечно, не означает, что в светских кругах больше оригинальности, препятствующей подражанию. Дело в том, что подражание требует не только неуклонного отсутствия оригинальности, но еще и некоторой тонкости слуха, позволяющей первым делом уловить то, чему будешь подражать. И вот у некоторых Германтов этот музыкальный слух начисто отсутствовал, так же как у Курвуазье.

В качестве примера возьмем упражнение, которое тоже называется «подражанием», хотя уже немного в другом смысле (а у Германтов это называлось «передразниванием»): иной раз герцогиня Германтская передразнивала просто изумительно, но Курвуазье все равно так же неспособны были это оценить, как какие-нибудь кролики, а не люди, а все потому, что никогда раньше не замечали у особы, которую изображала герцогиня, свойственного ей выговора или изъяна речи. Когда герцогиня «подражала» герцогу Лиможскому, Курвуазье возражали: «Нет, нет! Он совсем не так разговаривает, я только вчера вечером обедала с ним у Бебет, он со мной говорил весь вечер, и совсем не так!», а тем временем более или менее культурные Германты восклицали: «Боже, Ориана воистину умора! Главное, она не просто ему подражает, но и становится на него похожа! Прямо как будто я его слышу. Ориана, еще немного герцога Лиможского!» И эти самые Германты (уж не говоря о наиболее выдающихся, тех, что, слушая, как герцогиня передразнивает герцога Лиможского, твердили в восторге: «Ах, как вы все в нем уловили!» или «как ты уловила!»), даже если сами они были вовсе не остроумны, по понятиям герцогини Германтской (и в этом она была права), они как-никак слушали остроты Орианы и передавали их дальше, а потому научились с грехом пополам подражать ее разговору и суждениям — тому, что Сванн прозвал ее манерой «выражения»[280], — так что в их речи проскальзывало нечто, с точки зрения Курвуазье, опасно напоминавшее остроумие Орианы, то есть то, что у них считалось остроумием Германтов. Для герцогини эти Германты были не только родней, но и почитателями, поэтому она, с презрением избегавшая остальных родственников в наказание за все злые выходки, которые претерпела от них в юности, этим избранным время от времени наносила визиты, обычно в теплое время года, в обществе герцога, когда выезжала вместе с ним. Такие визиты были событием. У принцессы д’Эпине, принимавшей гостей в просторной гостиной на первом этаже, учащалось биение сердца, как только она замечала издали, словно первые искры безвредного пожара или лазутчиков неожиданной захватнической армии, герцогиню в очаровательной шляпке, медленно, изогнув стан, пересекавшую двор и клонившую над головой зонтик, с которого струился летний аромат. «Смотри-ка, Ориана», — говорила она, и это звучало как окрик «слушайте все!», благоразумное предупреждение всем гостьям, чтобы они успели без паники эвакуироваться из гостиных. Половина посетительниц поднималась, не смея остаться. «Да нет, зачем? Полно, не уходите, мне еще не хотелось вас отпускать», — непринужденно и безмятежно говорила принцесса, разыгрывая из себя гранд-даму, но в голосе ее не слышалось искренности. «У вас, должно быть, свои разговоры…» — «Ах, вы в самом деле спешите? Ну что ж, я сама к вам приеду», — отвечала хозяйка дома тем, кого ей хотелось спровадить. Герцог и герцогиня любезно раскланивались с людьми, с которыми годами виделись, нисколько с ними не сближаясь, а те из скромности прощались с ними чуть слышно. Как только они удалялись, герцог со всей любезностью принимался о них расспрашивать, чтобы показать, как его интересуют люди, которых сам он у себя не принимает только по роковой случайности или из-за слабых нервов Орианы, которым вредны визиты. «Кто эта дамочка в розовой шляпке?» — «Кузен, вы видели ее много раз, это виконтесса де Тур, урожденная Ламарзель». — «Знаете, а ведь она хорошенькая и, кажется, умница, если бы не маленький изъян верхней губы, она была бы просто очаровательна. Виконт де Тур, если таковой имеется, парень не промах. Ориана, знаете, кого мне напомнили ее брови и волосы? Вашу кузину, Эдвиж де Линь». Герцогиня Германтская, которой становилось скучно, как только речь заходила о красоте другой женщины, не поддерживала этой темы. Она упускала из виду, что ее муж, стараясь выглядеть серьезнее своей жены, демонстрировал, что нисколько не пренебрегает людьми, которых не принимает у себя. «Постойте, — внезапно говорил он с нажимом, — вы произнесли фамилию Ламарзель. Помню, когда я был в Палате, там прозвучала одна выдающаяся речь… Ее произнес дядя той молодой особы, которую вы сейчас видели[281]. Ах, какое дарование… Нет, дружок, — говорил он виконтессе д’Эгремон, которую герцогиня Германтская терпеть не могла; эта дама вечно торчала у принцессы д’Эпине, охотно снисходила до роли субретки (зато, вернувшись к себе домой, колотила собственную субретку) и со своим застенчивым и унылым видом всегда задерживалась у принцессы д’Эпине во время герцогских посещений, помогала гостям снять пальто, старалась помочь, чем могла, из скромности предлагала, что посидит в соседней комнате. — «Не нужно чаю, поболтаем спокойно, мы люди простые, с нами можно без церемоний. Впрочем, — добавлял он, оборачиваясь к г-же д’Эпине, пока Эгремон краснела, обуреваемая усердием, смирением и амбициями, — мы к вам только на четверть часа». Эти четверть часа целиком уходили на пересказ остроумных словечек, которые герцогиня произнесла за неделю; сама бы она, конечно, не стала их цитировать, а герцог искуснейшим образом притворялся, что смакует их, припоминая случаи, по которым они были сказаны, и таким образом вынуждал жену их повторить, будто нехотя.

Принцесса д’Эпине любила кузину и знала, что у той слабость к комплиментам; она восторгалась ее шляпкой, зонтиком, остроумием. «Толкуйте ей сколько хотите о ее туалетах, — говорил герцог обычным своим брюзгливым тоном, который он смягчал хитрой улыбкой, чтобы никто не подумал, что он всерьез недоволен, — но ради всего святого, не поощряйте ее остроумия, я бы прекрасно обошелся без ее острого язычка. Вы, наверно, намекаете на ее дурацкую шуточку над моим братом Паламедом, — добавлял он, прекрасно понимая, что принцесса и остальная родня еще не слышали этой шуточки, и радуясь, что выставит жену в выгодном свете. — Во-первых, по-моему, особе, которая подчас бесспорно говорит остроумные вещи, негоже отпускать глупые шутки и уж тем более вышучивать моего брата, ведь он такой ранимый, не хватало только, чтобы он из-за этого со мной поссорился».

— Но мы ничего не знаем! А что за шутка? Наверняка что-то очаровательное. Расскажите нам!

— Нет, нет, — возражал герцог, еще ворчливым тоном, но уже начиная улыбаться, — я в восторге, что вы ничего не слышали. Право же, я очень люблю брата.

— Помилуйте, Базен, — вступала герцогиня, чувствуя, что пора подавать мужу реплику, — не знаю, почему вы утверждаете, что это может обидеть Паламеда, вы же сами знаете, что это не так. Он слишком умен, чтобы обижаться на глупую шутку, в которой нет ничего оскорбительного. Все подумают, что я ему надерзила, а я просто отпустила замечание, в котором не было ничего забавного, вы сами придаете ему значение тем, что так возмущаетесь. Я вас не понимаю.

— Вы нас ужасно заинтриговали, да о чем речь?

— Разумеется, ничего страшного! — восклицал герцог Германтский. — Вы, может быть, слыхали, что мой брат собирается подарить Брезе[282], замок своей жены, нашей сестре, госпоже де Марсант?

— Да, но нам говорили, что она отказывается, ей не нравится местность и климат не подходит.

— Ну так вот, один знакомый рассказал все это недавно моей жене и заметил, что брат дарит нашей сестре этот замок не для того, чтобы ее порадовать, а чтобы покрасоваться. Вообще, Шарлюс так любит принимать величественную позу, заметил этот знакомый. А надо сказать, что Брезе — королевская резиденция, стоит нескольких миллионов, в старину эти земли принадлежали королю, там прекраснейшие леса во всей Франции. Многие не отказались бы, чтобы перед ними красовались таким образом. Ориана услышала слово «поза», которым заклеймили Шарлюса за то, что он дарит такой прекрасный замок, и у нее невольно, уж вы мне поверьте, вырвалось, без малейшего злого умысла, а просто осенило — и все: «Поза, поза… да он же великодушный маркиз Поза!» Понимаете, — добавлял герцог, украдкой обводя взглядом присутствующих, чтобы оценить остроумие жены, и в голосе его вновь появлялись брюзгливые нотки, благо он не переоценивал знания принцессы д’Эпине по части литературы, — вы же понимаете, имелся в виду маркиз Поза из драмы Шиллера, это глупо, это дурацкая игра слов, недостойная Орианы. А я, может быть, не столь остроумен, как моя жена, зато я осмотрителен, думаю о последствиях, и, если на беду эту шуточку передадут брату, из этого выйдет целая история. Тем более, — добавлял он, — что Паламед превыше всего ставит благородство и помешан на великодушии, так что, даже если забыть о замке, имя маркиза Позы ему очень подходит. Остроту герцогини оправдывает только то, что даже когда она хочет опуститься до вульгарности, она все равно остается остроумной и недурно описывает людей.

Так благодаря то маркизу Позе, то еще какому-нибудь словцу эти визиты герцога и герцогини к членам их семьи пополняли запас рассказов и поддерживали вызванное этими рассказами волнение еще долго после того, как остроумная дама и ее импресарио удалялись. Сперва все вместе, включая счастливчиков, входивших в число приглашенных (и кто оставался во время посещения герцога и герцогини), веселились, вспоминая остроты Орианы. «Вы не знали про маркиза Позу?» — спрашивала принцесса д’Эпине.

— Нет, знала, — краснея, отвечала маркиза де Бавно, — принцесса де Сарсина (Ларошфуко) мне рассказывала, правда слегка по-другому. Но, наверное, гораздо интереснее было услышать эту историю при моей кузине, — добавляла она с таким выражением, как сказала бы «в присутствии автора». — «Мы говорили о последней остроте Орианы, которая только что была здесь», — объясняли гостье, огорчавшейся, что не приехала на час раньше.

— Как, здесь была Ориана?

— Да, вы бы ее застали, если бы приехали немного раньше, — отвечала принцесса д’Эпине, без упрека в голосе, но так, что ясно было, что опоздавшая много потеряла. Но кто ей виноват, если она не поспела на сотворение мира или на последнее представление мадам де Карвало[283]. «Вы говорите о последней шутке Орианы? Мне страшно понравился маркиз Поза», причем «остроту» на другой день подавали уже в холодном виде, на завтрак, в кругу близких друзей, которых приглашали по этому случаю, да и потом, под разными соусами, всю следующую неделю. На этой неделе принцесса д’Эпине, нанося ежегодный визит принцессе Пармской, пользовалась случаем, чтобы осведомиться у ее высочества, слыхала ли она эту остроту, и тут же ее пересказывала. «Ах, маркиз Поза, — повторяла принцесса Пармская, тараща глаза от восхищения, которое испытывала заранее, хотя ей и требовались кое-какие пояснения, которые тут же охотно давала принцесса д’Эпине. «Право, мне очень нравится маркиз Поза, превосходно выражено», — заключала она. На самом деле слово «выражать» никак не годилось для обозначения этого каламбура, но принцесса д’Эпине, претендовавшая на то, что владеет остроумием Германтов, переняла у Орианы слова «выражать», «выражение» и применяла их направо и налево. Между прочим, принцесса Пармская, не слишком-то любившая г-жу д’Эпине за безобразную, на ее взгляд, наружность, бесспорную скупость и предполагаемую зловредность (как утверждали Курвуазье), узнала слово «выражение», которое слышала из уст герцогини Германтской, но сама его употреблять не умела. Она решила, что вся прелесть «маркиза Позы» состоит именно в том, что это превосходно выражено, и при всей неприязни к безобразной и скупой даме никак не могла удержаться от восхищения перед этой особой, настолько проникшейся остроумием Германтов; она даже захотела пригласить г-жу д’Эпине в Оперу. Ее удержала только мысль, что сперва следует все-таки посоветоваться с герцогиней Германтской. Что до г-жи д’Эпине, она, в отличие от Курвуазье, оказывала Ориане множество любезностей и любила ее, но завидовала ее знакомствам и несколько раздражалась на шуточки о своем скупердяйстве, которые герцогиня отпускала при всех; поэтому, вернувшись домой, она рассказала, как трудно было принцессе Пармской уразуметь остроту насчет маркиза Позы и сколько в Ориане снобизма, коль скоро она терпит в числе близких друзей такую дуреху. «Я просто не смогла бы никогда общаться с принцессой Пармской, даже если бы хотела, — сказала она гостям за обедом, — потому что господин д’Эпине никогда бы мне этого не позволил из-за ее безнравственности (имелись в виду некие чисто воображаемые примеры распущенности, свойственной принцессе). Но даже будь мой муж не так строг, я бы все равно не смогла поддерживать с ней отношения. Не понимаю, как Ориана ухитряется постоянно с ней встречаться. Я езжу к ней раз в год и еле досиживаю до конца визита». А те из Курвуазье, что оказывались у Виктюрньенны во время появления герцогини Германтской, при виде ее обычно обращались в бегство, потому что их слишком возмущало «раболепное преклонение», которым окружали Ориану. В день маркиза Позы один Курвуазье задержался у принцессы. Он понял шутку не вполне, но отчасти все-таки понял, как-никак он был человек образованный. И все Курвуазье принялись рассказывать, что Ориана назвала дядю Паламеда «маркизом Позой», что, по их представлениям, было для него весьма лестно. «Но зачем столько разговоров об Ориане? — добавляли они. — Прямо как о какой-то королеве. Ну кто она такая? Не спорю, Германты древний род, но Курвуазье им ничуть не уступают ни в чем, ни в известности, ни в знатности, ни в родстве. Не следует забывать, что на Поле золотой парчи[284], когда английский король спросил у Франциска I, кто из стоявших там дворян знатнее всех, французский король ответил: „Ваше величество, это Курвуазье“». Впрочем, даже если бы у принцессы оказались в тот момент все Курвуазье, остроты Орианы оставили бы их равнодушными, тем более что они совершенно по-другому относились к поводам, по которым рождались эти остроты. Если, например, у дамы из семейства Курвуазье не хватало стульев на приеме, который она устраивала, или она, не узнав гостью, с которой разговаривала, неправильно называла ее имя, или кто-то из слуг произносил нечто несообразное, эта дама, крайне всполошившись, краснела, дрожала от волнения, вслух сожалела о случившемся. А когда у нее был кто-нибудь в гостях и ожидался визит Орианы, она тревожно и вместе с тем настойчиво спрашивала: «Вы с ней знакомы?», боясь, что если нет, то как бы присутствие этого гостя не вызвало у Орианы неудовольствия. А герцогиня Германтская, наоборот, извлекала из таких происшествий материал для рассказов, от которых Германты смеялись до слез, и слушатели неизбежно начинали завидовать, что стульев не хватило, что хозяйка или кто-то из прислуги ляпнули глупость, что среди гостей затесался кто-то, с кем остальные не знакомы: так мы чуть ли не радуемся, что великих писателей оскорбляли мужчины или предавали женщины: ведь унижения и страдания послужили материалом для их книг, а возможно, и преумножили их гений.

Курвуазье были неспособны возвыситься до новаторства, которое герцогиня Германтская привносила в светскую жизнь, благодаря безошибочной интуиции применяя его к сиюминутным обстоятельствам, чтобы преобразить их в произведения искусства там, где из вполне благоразумного следования строгим правилам не вышло бы ничего хорошего; точно так же Курвуазье бы не поняли человека, который, желая преуспеть в любви или в политике, стал бы воспроизводить в собственной жизни деяния Бюсси д’Амбуаза[285]. Если Курвуазье устраивали обед для родни или для некоего высочества, присутствие за столом какого-нибудь умника, какого-нибудь приятеля их сына, казалось им отклонением от нормы, чреватым ужасными последствиями. Одна дама из рода Курвуазье, дочь императорского министра, готовила прием в честь принцессы Матильды и чисто геометрическим умозаключением пришла к тому, что приглашать следует только бонапартистов. Но она знала очень немногих из них. Зато она отвергла всех знакомых элегантных дам и обходительных мужчин, ведь они были легитимистами или водили знакомство с легитимистами и, по логике Курвуазье, пришлись бы некстати ее императорскому высочеству. И вот принцесса Матильда, принимавшая у себя цвет Сен-Жерменского предместья, к своему удивлению, увидела у г-жи де Курвуазье одну заведомую приживалку, вдову какого-то префекта империи, вдову директора почт и еще несколько личностей, известных приверженностью Наполеону, глупостью и надоедливостью. Это не помешало принцессе Матильде щедрым и ласковым потоком изливать свои державные милости на жалкие пугала, которых герцогиня Германтская и не подумала к себе приглашать, когда пришел ее черед принимать принцессу; вместо этого она, без предварительных размышлений о бонапартизме, собрала у себя самый пышный букет из всех красавиц, всех умных людей, всех знаменитостей, которых, как подсказывали ей чутье, такт и чувство меры, племяннице императора будет приятно повидать, даром что некоторые из них состоят в близком родстве с королем. Там был даже герцог Омальский, и перед уходом принцесса подняла герцогиню Германтскую, когда та присела перед ней в реверансе и хотела поцеловать ей руку, расцеловала ее в обе щеки и от чистого сердца уверила герцогиню, что провела один из лучших дней в своей жизни и никогда не бывала на более удачном празднике. Принцесса Пармская была сущая Курвуазье в смысле неспособности вносить какую бы то ни было новизну в светскую жизнь, но ее, в отличие от Курвуазье, не раздражало, а восхищало то, что герцогиня не переставала ее изумлять. Причем удивление принцессы еще возрастало из-за ее культурной отсталости. Герцогиня Германтская была не так искушена в культурных материях, как казалось принцессе. Но той для восторга было довольно, что герцогиня разбиралась в этом больше ее самой, и, поскольку каждое поколение критиков довольствуется тем, что опровергает истины, которые исповедовали предшественники, Ориане достаточно было заметить, что Флобер, враг буржуа, сам был законченным буржуа, или что в Вагнере полным-полно итальянской музыки, — и перед принцессой, вновь и вновь изнемогавшей от перенапряжения, словно пловец, который борется с бурей, открывались новые горизонты, поразительные, хотя слегка размытые. Впрочем, ее поражали парадоксы по поводу не только произведений искусства, но и общих знакомых, и событий светской жизни. Скорее всего, удивление, с которым принцесса всегда слушала, как герцогиня Германтская судит о людях, отчасти объяснялось ее неспособностью отличить истинное остроумие Германтов от его зачаточных форм, усвоенных путем подражания (из-за чего кое-каким Германтам, а особенно дамам из этой семьи, она приписывала незаурядные умственные способности, а потом становилась в тупик, слыша, как герцогиня Германтская с улыбкой говорит ей, что они просто дураки или дурочки). Но была на то и другая причина, и когда я, знакомый в то время больше с книгами, чем с людьми, и знавший литературу лучше, чем окружающий мир, пытался разобраться в этом, я говорил себе, что герцогиня поглощена светской жизнью, полной безделья и бессмысленности, которые по сравнению с настоящей деятельностью то же самое, что в искусстве критика по сравнению с творчеством, а потому она распространяет на людей из своего окружения непостоянство воззрений, безнравственную жажду болтуна, который, чтобы утолить свой пересохший ум, выискивает любые более или менее незатасканные парадоксы и не погнушается свежим суждением вроде того, что самая прекрасная «Ифигения» — та, что сочинил Пиччини, а не Глюк, а настоящая «Федра» вышла из-под пера Прадона[286].

Когда какая-нибудь умная, образованная, мыслящая женщина выходила замуж за тупого увальня, нелюдимого и бессловесного, герцогиня Германтская в один прекрасный день, чтобы побаловать себя изысканным духовным наслаждением, не столько хулила жену, сколько «открывала» ее мужа. Например, если бы она вращалась в той же среде, что Камбремеры, она бы объявила, что г-жа де Камбремер глупа, зато маркиз — интересный, непонятый, блестящий человек, обреченный на молчание болтливой женой, и, утверждая это, испытывала бы восхитительное чувство обновления, каким охвачен критик, уверяющий, что «Эрнани», которым все восхищаются вот уже семьдесят лет, волнует его меньше, чем «Влюбленный лев»[287]. Из-за той же болезненной потребности в созданных из ничего новостях, если какую-нибудь женщину образцового поведения, настоящую святую, смолоду жалели за то, что она замужем за негодяем, рано или поздно герцогиня Германтская возвещала, что этот негодяй — человек хоть и легкомысленный, но великодушный, а на необдуманные поступки его толкнула непреклонная суровость жены. Я знал, что критика забавляется не только тем, что без конца переоценивает разные произведения, созданные на протяжении долгих веков, но даже внутри одного произведения повергает во мрак то, что слишком долго и ярко сияло, и вытаскивает на свет, то, что, казалось, было обречено на вечные потемки. Я видел, как Беллини, Винтерхальтер[288], архитекторы-иезуиты, какой-то краснодеревец времен Реставрации занимали место гениальных творцов, о которых говорилось, что в них заметны черты усталости, просто потому что от них устали досужие интеллектуалы — ведь неврастеники вообще непостоянны и быстро устают. Мало того, я видел, как Сент-Бёва объявляли то по преимуществу критиком, то по преимуществу поэтом, как отвергали поэзию Мюссе, за вычетом самых незначительных стихотвореньиц, зато превозносили его как новеллиста. Конечно, напрасно некоторые эссеисты ставят одну-единственную тираду из «Лжеца» превыше самых прославленных сцен из «Сида» и «Полиевкта»[289] на том основании, что она, наподобие старинной карты, дает представление о Париже той эпохи, но даже это их предпочтение, оправданное не столько любовью к прекрасному, сколько интересом к документальности, куда благоразумнее безумствующей критики, о которой идет речь. Представители этого направления отдадут всего Мольера за один стих из «Шалого»; «Тристан» Вагнера считается у них убийственно скучным, но все же они отмечают в нем «прелестный звук рожка»[290] во время проезда охоты. Их выверты помогли мне понять выверты герцогини Германтской, например, когда она решала, что такой-то человек ее круга, славный, но глупый, на самом деле чудовищный эгоист и большой хитрец, что другой, известный своей щедростью, — воплощение скупости, что такая-то образцовая мать ничуть не любит своих детей, а такая-то всем известная греховодница преисполнена благородства. Ум и восприимчивость, присущие герцогине Германтской, были словно подпорчены бессмысленностью светской жизни, а потому шатки и неустойчивы, так что любое пристрастие очень скоро сменялось у нее отвращением (хотя при этом ее опять и опять влекло к людям одного и того же склада ума, то пленявшего ее, то пресыщавшего), и как только какой-нибудь примечательный человек начинал слишком усердно ее посещать и слишком настойчиво искать у нее наставлений, которые она неспособна была ему дать, вся ее очарованность сменялась раздражением, в котором она винила своего поклонника, а на самом деле все дело было в том, что человек не в силах ни в чем находить удовольствие, если он занят только поисками удовольствия. Суждения герцогини, то и дело меняясь, не щадили никого, кроме ее мужа. Он единственный никогда ее не любил, она угадывала в нем железный характер, равнодушие к ее капризам, презрение к ее красоте, жестокость, несгибаемую волю, — только под началом подобных людей невротикам живется спокойно. С другой стороны, герцог Германтский, гоняясь за одним и тем же типом женской красоты, искал его в любовницах и часто их менял, но, отделываясь от них, смеялся над ними всегда с ней, одной и той же постоянной союзницей, похожей на них как две капли воды; она часто бесила его своей болтовней, но он знал, что все считают ее самой красивой, самой добродетельной, самой умной, самой образованной из всех аристократок, и, по общему мнению, ему очень повезло найти в ней такую жену, которая сквозь пальцы смотрела на его безобразия, устраивала бесподобные приемы и прекрасно справлялась с ролью хозяйки лучшего салона в Сен-Жерменском предместье. Он и сам разделял это мнение и гордился женой, хотя часто на нее злился. Скупой настолько же, насколько богатый, он отказывал ей в самых скромных суммах на благотворительность, на слуг, но настаивал на том, чтобы у нее были самые великолепные туалеты, самые превосходные лошади и экипажи. Наконец, он любил подчеркивать остроумие своей жены. А герцогине Германтской всякий раз, когда она выдумывала новый лакомый парадокс, основанный на внезапной перестановке между достоинствами и недостатками какого-нибудь друга, не терпелось испытать его на нескольких знакомых, которые будут способны его распробовать, просмаковать его психологическую самобытность и оценить блистательную злоязычную меткость. И безусловно, в этих новых суждениях содержалось обычно не больше правды, чем в прежних, а часто и меньше, но именно то, что они были так произвольны и неожиданны, придавало им ту ноту интеллектуальности, благодаря которой они производили столь сильное впечатление. Вот только жертвой психологических упражнений герцогини оказывался, как правило, кто-нибудь из ближайшего окружения, а те, с кем она жаждала поделиться своим открытием, понятия не имели, что этот несчастный уже вышел из милости; кроме того, герцогиня Германтская как никто другой славилась теплой, нежной и сердечной преданностью друзьям, так что слушателям трудно было решиться перейти в атаку; вдобавок, герцогиня при случае могла и вмешаться и с принужденным, вымученным видом подать реплику, притворно пытаясь успокоить критиков и возразить им, а на самом деле поддерживая того, кто решился развязать травлю; именно в этой роли блистал герцог Германтский.

Что до событий светской жизни, герцогиня Германтская опять-таки испытывала какое-то беззаконное удовольствие, как в театре, изрекая по их поводу неожиданные суждения, непрестанно подхлестывавшие сладостное изумление, в котором пребывала принцесса Пармская. Природу этого удовольствия герцогини я пытался постичь уже не с помощью литературной критики, а по аналогии с политикой и парламентской хроникой. Когда ей надоедало переворачивать иерархию ценностей в умах ее присных градом противоречивых эдиктов, она выдумывала себе какой-нибудь долг, которому якобы обязана подчиняться, и тешила себя искусственным возбуждением, которым каждый настоящий политический деятель неизбежно заражает себя и публику. Известно, что, когда министр объясняет в Палате депутатов, что из наилучших намерений избрал такую-то линию поведения, которая представляется совершенно естественной здравомыслящему человеку, читающему на другой день в газете отчет о заседании, бывает, что внезапно этот здравомыслящий читатель вдруг ощущает прилив тревоги и начинает сомневаться, а был ли он прав, одобряя министра: ведь в газете сказано, что речь министра взволновала слушателей и прерывалась осуждающими выкриками, а один депутат даже воскликнул: «Это весьма серьезно!», причем имя и звания этого депутата, безумно длинные, сопровождались таким энергичным оживлением в зале, что слова «Это весьма серьезно!» по сравнению со всеми ремарками занимают в отчете меньше места, чем полустишие в александрийском стихе. Так, например, в свое время, когда нынешний герцог Германтский, а в те времена принц Делом, заседал в Палате, в парижских газетах (даром что дело касалось главным образом окрестностей Мезеглиза) подчас сообщалось, чтобы избиратели видели, что кандидат, за которого они голосовали, не бездействует и не отмалчивается:

«Господин де Германт-Бульон, принц Делом: „Это серьезно!“ В центре и на нескольких скамьях справа: прекрасно! На левом фланге энергичные выкрики».

Здравомыслящий читатель еще хранит в груди искру преданности благоразумному министру, но тут сердце у него снова ёкает при первых словах нового оратора, отвечающего министру:

«Изумление, оторопь, скажу без преувеличения (оживление на правой стороне амфитеатра), испытал я, слушая оратора, который, сдается мне, все еще является членом правительства (гром аплодисментов; несколько депутатов бросаются к министерской скамье; г-н помощник государственного секретаря по ведомству почт и телеграфа утвердительно кивает со своего места)».

Этот «гром аплодисментов» окончательно сломил сопротивление здравомыслящего читателя, и вот уже он считает незначительное, в сущности, выступление оскорбительным для Палаты депутатов и чудовищным; пускай это будет что-нибудь самое обычное, например предложение взимать с богатых больше денег, чем с бедных, или попытка привлечь внимание к какой-нибудь несправедливости, или утверждение, что мир предпочтительней войны, — читатель возмущается и усматривает в этом угрозу неким принципам, до которых ему, в сущности, нет дела, поскольку это не те священные принципы, что дороги каждому, но теперь они начинают его волновать, потому что вызывают выкрики и возбуждение в зале и собирают прочное большинство.

Впрочем, нужно признать, что эта изворотливость политических деятелей, с помощью которой я учился понимать круг Германтов, а позже и другие сообщества, — все это не более чем извращенное искусство ловкой интерпретации чужих слов, того, что часто называется «читать между строк». Это извращение оборачивается абсурдом в Палате депутатов, однако отсутствие этой ловкости и неумение уловить скрытый смысл оборачивается глупостью у тех, кто все понимает «буквально», кто не подозревает, что важного сановника, добровольно удалившегося на покой, просто-напросто уволили от должности, и говорит: «Это не увольнение, он же сам попросил об отставке»; он не подозревает разгрома, когда русские в стратегических целях отступают перед японцами на более выгодные позиции, подготовленные заранее, не подозревает отказа, когда провинция, просившая у императора Германии независимости, получила от него религиозную самостоятельность. Впрочем, возвращаясь к заседаниям Палаты, не исключено, что сами депутаты уподобляются здравомыслящему гражданину, которому предстоит читать отчеты об этих заседаниях. Узнав, что бастующие рабочие послали к министру своих делегатов, они, вероятно, простодушно строят догадки: «Ну-ка, интересно, о чем они говорили? Будем надеяться, что все уладилось», пока министр поднимается на трибуну в глубокой тишине, еще больше подогревающей искусственное возбуждение в публике. Первые же слова министра («Излишне говорить, что я слишком уважительно отношусь к долгу правительства, чтобы принимать эту делегацию, недостаточно авторитетную для переговоров с должностным лицом моего уровня») производят сенсацию в зале, потому что это единственное, что здравомыслящим депутатам даже в голову не пришло. Но именно потому, что это сенсация, ее встречают такими рукоплесканиями, что лишь спустя несколько минут становится опять слышен голос министра, который, вернувшись на свою скамью, будет выслушивать поздравления коллег. Все так же взволнованы, как в тот день, когда он забыл пригласить на пышный официальный праздник президента муниципального совета, состоявшего в оппозиции к нему; по общему мнению, в обоих случаях министр поступил как истинный государственный муж.

В ту эпоху своей жизни герцог Германтский, к величайшему негодованию Курвуазье, часто присоединялся к коллегам, когда они ездили поздравлять министра. Позже мне рассказывали, что даже в тот период, когда герцог играл в Палате депутатов значительную роль, когда его прочили в министры или в посланники, он, если друг обращался к нему за услугой, вел себя бесконечно скромнее, тактичнее и куда меньше строил из себя важного политического деятеля, чем кто угодно другой на его месте, а ведь он как-никак был герцогом Германтским. Дело в том, что хоть он и говорил, что знатность ничего не значит и его сослуживцы ничем не хуже его, на самом деле он не думал ничего подобного. Он стремился к высоким должностям, притворялся, что с почтением относится к политической карьере, но, в сущности, презирал все это и ни на минуту не забывал, что он герцог Германтский, и как раз поэтому успехи в политике не делали его чопорным и неприступным, как бывает со многими высокопоставленными лицами. Причем при всей его подчеркнутой непринужденности и даже при всей его искренней простоте гордыня хранила герцога от враждебных выпадов.

Что до герцогини Германтской, она не хуже заправских политиков была мастерицей принимать надуманные и сенсационные решения и, точно как они, приводила в замешательство Германтов, Курвуазье, все Сен-Жерменское предместье, а более всех принцессу Пармскую, неожиданными указами, в основе которых явно лежали некие принципы, поражавшие всех тем больше, чем меньше о них сообщалось заранее. Если новый министр Греции давал костюмированный бал, все выбирали себе костюмы и гадали, кем нарядится герцогиня. Одна дама думала, что она предстанет герцогиней Бургундской, другая предполагала, что, вероятно, она оденется принцессой Дерибара, третья — что Психеей[291]. Наконец одна из Курвуазье, спросив: «Что ты наденешь, Ориана?», получила единственный ответ, о котором никто не подумал: «Да ничего!», и тут уж языки развязались, и все уверились, что узнали мнение Орианы о том, какова на самом деле светская репутация нового греческого министра и как следует себя с ним вести; и ведь следовало заранее предвидеть это мнение, сводившееся к тому, что герцогиня «не обязана появляться» на костюмированном балу нового министра. «Не думаю, что необходимо ехать к греческому министру, я его не знаю, я не гречанка, с какой стати мне туда ехать, мне там делать нечего», — говорила герцогиня.

— Но все туда едут, и там, говорят, будет очень хорошо, — восклицала г-жа де Галлардон.

— Дома у камина тоже прекрасно, — возражала герцогиня Германтская.

Курвуазье не могли опомниться от изумления, но Германты одобряли ее, хоть и не следовали ее примеру. «Разумеется, не все могут себе позволить, как Ориана, идти наперекор общепринятым правилам. Но в сущности, нельзя сказать, что она неправа, когда хочет показать, что напрасно мы из кожи вон лезем, чтобы угодить этим иностранцам, приезжающим неизвестно откуда».

Герцогиня Германтская знала, разумеется, как будет истолковано и то и другое ее решение, и появлялась на празднике, где никто не смел надеяться на ее появление, с таким же удовольствием, с каким сидела дома, или отправлялась вместе с мужем в театр в тот вечер, когда «все» съезжались на какое-нибудь торжество, или, когда все уже предвкушали, что ее историческая диадема затмит самые прекрасные бриллианты, являлась без единой драгоценности и одетая совершенно не так, как было необходимо по общему, ошибочному, впрочем, мнению. Она была антидрейфусаркой (даром что верила в невиновность Дрейфуса: точно так же она все дни проводила в высшем свете, хотя верила только в идеи) и как-то раз произвела невообразимую сенсацию в гостях у принцессы де Линь: сперва осталась сидеть, когда все дамы встали при появлении генерала Мерсье[292], а затем встала и во всеуслышание стала подзывать своих друзей, когда началась лекция оратора-националиста, — этим она давала понять, что, на ее взгляд, разговоры о политике неуместны в высшем обществе; все головы повернулись в ее сторону на концерте в Страстную пятницу, когда она покинула зал, полагая, при всем своем вольтерьянстве, что выводить на сцене Христа не подобает. Известно, как важно даже для самых блестящих светских дам то время года, когда начинаются зимние праздники: так, маркиза д’Амонкур, болезненно болтливая и бестактная, из-за чего подчас договаривалась до полных глупостей, ухитрилась ответить знакомому, выражавшему ей соболезнования по случаю смерти ее отца, г-на де Монморанси: «Особенно печально, если подобное несчастье настигает вас в то самое время, когда на подзеркальнике у вас сотни писем с приглашениями». Так вот, даже в эти дни, когда герцогиню Германтскую приглашали на обед, приглашали поспешно, чтобы не оказалось, что она уже занята, она отказывалась под тем единственным предлогом, который светским людям и в голову бы не пришел: она отправляется в плаванье, чтобы посетить норвежские фьорды, которые ее интересуют. Светские знакомые изумлялись; они и не думали подражать герцогине, однако от ее поступка испытывали некоторое облегчение, как когда читаешь Канта и после наистрожайшего доказательства детерминизма обнаруживаешь, что превыше царства необходимости расположено царство свободы[293]. Всякое новое открытие, о котором мы никогда раньше не слышали, даже если мы не умеем им пользоваться, возбуждает ум. Само по себе изобретение парохода было ничто по сравнению с идеей плаванья на пароходе во время сезона, когда все сидят на месте. Мысль, что можно добровольно отказаться от сотни обедов и ужинов в гостях или ресторанах, от двухсот чаепитий, от трехсот приемов, от самых блистательных понедельников в Опере и вторников в «Комеди Франсез», чтобы поехать смотреть на норвежские фьорды, представлялась Курвуазье такой же непостижимой, как «Двадцать тысяч лье под водой»[294], но лучилась независимостью и обаянием. Кроме того, дня не проходило, чтобы кто-нибудь не спросил: «слышали новое словцо Орианы?», и даже просто «опять Ориана!». А услыхав про «Ориану» или про «новое словцо Орианы», твердили: «да, узнаю Ориану», «Ориана в чистом виде». Последней новостью об Ориане оказывалось, например, письмо, которое ей надо было написать от имени какого-то патриотического общества кардиналу Х., епископу Маконскому (которого герцог Германтский, когда о нем упоминал, именовал «епископом Масконским», считая, что такое произношение лучше передает атмосферу французской старины); все гадали, в каких выражениях будет составлено письмо, и полагали, что начать его следует словами «Ваше преосвященство» или «Монсеньер», но затруднялись насчет дальнейшего, однако, ко всеобщему изумлению, Ориана начала не то с обращения «Господин кардинал», потому что таков был старинный академический обычай, не то со слов «Мой кузен», поскольку именно это обращение было в ходу между князьями церкви, Германтами и монархами, препоручавшими другу друга «неусыпному и милосердному попечению Господню». А то, бывало, играли очень недурную пьесу, на которую съезжался весь Париж, и все искали герцогиню Германтскую в ложе принцессы Пармской, принцессы Германтской и многих других, ее приглашавших, а обнаруживали, что она, в крошечной шляпке, приехала к началу спектакля и сидит одна-одинешенька в партере. «Отсюда лучше слышно, когда пьеса того стóит», — объясняла она в ответ на негодование Курвуазье и восторги принцессы Пармской и Германтов, внезапно обнаруживших, что «манера» смотреть пьесу с самого начала современнее, свидетельствует о большей оригинальности и большем уме (а от Орианы ничего другого и не ждали), чем обычай приезжать к последнему действию после званого обеда и мимолетного появления на вечернем приеме. Словом, принцесса Пармская знала, что, если она задаст герцогине Германтской вопрос на литературную или светскую тему, ей придется удивляться по самым неожиданным поводам; поэтому на обедах у герцогини ее высочество даже в самые невинные разговоры пускалась так же осторожно, с таким же опасливым восторгом, как купальщица, выныривающая между двух волн.

Салон герцогини Германтской отличали от прочих кое-какие элементы, отсутствовавшие в двух-трех других салонах примерно того же ранга, составлявших славу Сен-Жерменского предместья; и подобно тому, как, согласно предположению Лейбница, каждая монада, отражая в себе все мироздание, добавляет в него нечто особенное, так и среди элементов салона герцогини был один, наименее привлекательный, а именно то внимание, что оказывал герцог Германтский одной-двум замечательным красавицам, у которых, кроме красоты, не было никаких оснований там находиться, так что их присутствие (подобно какой-нибудь вызывающей картине в других салонах) немедля свидетельствовало, что хозяин дома — пылкий ценитель женских прелестей. Все они были несколько друг на друга похожи, потому что герцогу нравились женщины высокие, величественные и в то же время непринужденные, нечто среднее между Венерой Милосской и Никой Самофракийской, чаще белокурые, реже черноволосые, а иногда рыжие, как самая недавняя — она как раз присутствовала на этом обеде — виконтесса д’Арпажон, которую он до того любил, что долгое время требовал, чтобы она каждый день посылала ему не меньше десяти телеграмм (что немного раздражало герцогиню), переписывался с ней при помощи почтовых голубей, когда бывал в Германте, и, словом, был долгое время настолько не в силах без нее обходиться, что однажды, когда ему пришлось провести зиму в Парме, он каждую неделю приезжал в Париж, тратя на дорогу два дня, чтобы ее повидать.

Обычно эти прекрасные статистки были прежде его любовницами, но теперь их любовная связь уже прекратилась (это был случай г-жи д’Арпажон) или шла к завершению. Возможно тем не менее, что они так преклонялись перед герцогиней и так надеялись, что будут приняты у нее в салоне — ведь они были аристократками второго ряда, а не первого, — что именно это больше, чем красота и щедрость герцога, побуждало их уступить его ухаживаниям. Впрочем, герцогиня не слишком настойчиво возражала против того, чтобы они проникали к ней в дом: она помнила, что кое в ком из них обретала союзницу, с чьей помощью получала многое из того, в чем ей безжалостно отказывал герцог, пока не влюблялся в другую. А то, что его любовниц начинали принимать у герцогини, когда роман был уже в разгаре, но не раньше, объяснялось прежде всего тем, что в начале великой любви герцог всякий раз воображал, будто речь идет лишь о мимолетной прихоти, так что приглашать избранницу в гости к его жене было бы уже слишком. Но бывало, что он приглашал их в салон герцогини за куда меньшие милости, за первый поцелуй, потому что дама оказала ему сопротивление, на которое он не рассчитывал, или наоборот, потому что он вообще не встретил сопротивления. Благодарность или желание порадовать нередко заставляют влюбленного выйти за пределы того, что сулили надежда и корысть. Но тогда проявлениям его великодушия препятствовали другие обстоятельства. Прежде всего, все женщины, ответившие на любовь герцога Германтского, а иногда еще до того, как они ему уступили, тут же лишались свободы. Он запрещал им видеться с кем бы то ни было, без конца приезжал к ним, занимался воспитанием их детей, которым затем, если судить по бросающемуся в глаза сходству, он иногда дарил братика или сестричку. И потом, в начале их отношений любовница герцога мечтала, чтобы он представил ее своей жене, пускай даже он не собирался это делать, но позже, под влиянием самих этих отношений, каждая новая любовница начинала смотреть на это по-другому; герцог для нее был уже не муж самой элегантной дамы в Париже, а человек, которого она любила; кроме того, часто она благодаря ему приучалась и привыкала к большей, чем прежде, роскоши, и теперь уже у нее в мыслях корысть отодвигала снобизм на второй план; и наконец, бывало и так, что любовницы герцога проникались всеобъемлющей ревностью к его жене. Но это случалось реже всего; впрочем, в конце концов наставал день, когда даму должны были представить герцогине (обычно к этому времени герцог был к ней уже более или менее равнодушен, и его поступки, как чаще всего и бывает, оказывались просто продолжением предыдущих поступков, побудительные мотивы которых уже перестали существовать), и тут нередко оказывалось, что герцогиня и сама жаждала видеть у себя в салоне любовницу герцога, ведь она так нуждалась в союзнице, так надеялась заключить с ней союз против своего невыносимого мужа. Вообще говоря, не считая тех редких случаев, когда герцог обрушивал на жену сокрушительные слова и, того хуже, убийственное молчание за то, что она слишком много говорила, он по отношению к герцогине вел себя, как говорится, корректно. Людей, которые их не знали, это могло обмануть. Иной раз, осенью, между скачками в Довиле, водами и поездками в Германт, на охоту, в те несколько недель, когда они оставались в Париже, герцог проводил с ней вечерок в кафешантане, потому что она любила там бывать. И публика сразу замечала в одной из маленьких открытых лож, рассчитанных на двоих, этого Геркулеса в «смокинге» (ведь во Франции всему более или менее британскому присваивают наименования, которыми в Англии эти предметы никто не называет); в его глазу красовался монокль, на безымянном пальце пухлой, но красивой руки сверкал сапфир, время от времени он выпускал клуб дыма из толстой сигары и смотрел обычно на сцену, но когда его взгляд скользил по партеру, где он, как правило, не знал ни единого человека, глаза его кротко, скромно, учтиво, уважительно мерцали. Когда какой-нибудь куплет казался герцогу забавным и не слишком неприличным, он с улыбкой оборачивался к жене и обменивался с ней кивком, полным понимания, доброты и невинного лукавства, навеянного новой песенкой. И зрители проникались уверенностью, что не бывало на свете лучшего мужа, чем он, и жены, более достойной зависти, чем герцогиня, — жена, которая интересовала своего мужа меньше, чем что бы то ни было в его жизни, которую он не любил и без конца обманывал; а когда герцогиня уставала, все видели, как герцог Германтский вставал, сам накидывал ей на плечи манто, поправлял ее ожерелья, чтобы они не цеплялись за подкладку, и услужливо, почтительно прокладывал ей дорогу к выходу, а она принимала его заботу с хладнокровием светской дамы, которая видит во всем этом обыкновенную благовоспитанность, а иной раз и с горькой, немного ироничной гримаской разочарованной супруги, давно растерявшей все иллюзии. Вопреки этим внешним проявлениям учтивости герцогине жилось невесело: все то, что когда-то было внутренним чувством долга, стало чисто поверхностным напоминанием о прежних временах, которые, однако, для них обоих были еще живы. Герцог вновь становился щедрым и человечным только ради очередной любовницы, которая чаще всего принимала сторону герцогини, и тогда герцогине вновь дозволялось проявлять великодушие к тем, кто был ниже ее, и милосердие к бедным, да и ей самой кое-что перепадало: позже ей даже достался новый роскошный автомобиль. Но герцогиня слишком быстро привыкала и начинала раздражаться на чрезмерную преданность окружающих, в том числе и любовниц ее мужа. Они становились ей ненавистны. И сейчас как раз связь герцога с г-жой д’Арпажон шла на убыль. На горизонте маячила другая любовница.

Разумеется, каждая старая любовь герцога Германтского рано или поздно вновь оказывалась на виду: когда любовь умирала, бывшие любовницы словно переходили по наследству в салон герцогини, как прекрасные мраморные статуи, — сперва ими восхищался герцог, тоже не чуждый художественного чутья, ведь когда-то он любил их, а потому и теперь любовался чертами, которые в свое время не оценил бы без любви; и вот эти мраморные статуи бок о бок выставляли напоказ в салоне герцогини свои формы, долгое время враждебные, источенные ревностью и ссорами, а теперь наконец умиротворенные дружбой; да ведь и сама эта дружба родилась из любви, именно любовь помогла герцогу Германтскому разглядеть в его подругах достоинства, присущие каждому человеку, но заметные только любовному вожделению; поэтому бывшая любовница, превратившаяся в «прекрасного товарища», который готов для нас на что угодно, — это такое же клише, как врач или отец, который для нас уже не столько врач или отец, сколько друг. Но поначалу женщина, к которой герцог Германтский охладевал, жаловалась, устраивала сцены, чего-то требовала, вела себя бестактно и назойливо. Герцог начинал ее тихо ненавидеть. Тогда у герцогини появлялась возможность выставить на всеобщее обозрение истинные или мнимые недостатки раздражавшей его дамы. Поскольку считалось, что герцогиня добра, на нее обрушивались телефонные звонки, исповеди, слезы покинутой. Все это она безропотно выслушивала, а потом высмеивала с мужем и с близкими друзьями. Полагая, что раз уж она жалеет бедняжку, то имеет право над ней издеваться, не смущаясь даже ее присутствием, что бы та ни говорила, лишь бы насмешки соответствовали тому забавному образу, который герцог с герцогиней недавно для нее сочинили, герцогиня Германтская беззастенчиво обменивалась с мужем насмешливыми заговорщицкими взглядами.

Между тем, садясь за стол, принцесса Пармская вспомнила, что хотела пригласить в Оперу г-жу д’Эдикур, и, желая узнать, не вызовет ли это неудовольствия у герцогини Германтской, попыталась выведать ее отношение. Тут вошел г-н де Груши: поезд, на котором он ехал, сошел с рельс и час простоял на месте. Он, как мог, принес извинения. Если бы его жена была из Курвуазье, она бы умерла от стыда. Но г-жа де Груши не зря была из Германтов. Она перебила извинения мужа словами:

— Вижу, что опаздывать, даже по мелочам, вошло в вашей семье в традицию.

— Садитесь, Груши, перестаньте стесняться, — произнес герцог. — Идя в ногу со временем, я все же вынужден признать, что в битве под Ватерлоо было что-то хорошее, потому что она привела к реставрации Бурбонов, причем таким образом, что все в них разочаровались. Но вы, я вижу, истинный Нимрод[295]!

— Да, я в самом деле добыл кое-что. Завтра позволю себе послать вам, герцогиня, дюжину фазанов.

В глазах герцогини Германтской промелькнула какая-то мысль. Она настояла, чтобы г-н де Груши ни в коем случае не трудился посылать ей фазанов.

— Пулен, — обратилась она к лакею-жениху, с которым я недавно перемолвился несколькими словами, выходя из зала Эльстира, — поезжайте за фазанами его сиятельства и привезите их немедленно, потому что вы же разрешите мне, Груши, оказать кое-кому любезность, не правда ли? Нам с Базеном не съесть вдвоем дюжину фазанов.

— Но вы получите их послезавтра, это будет достаточно скоро, — заметил г-н де Груши.

— Нет, я предпочитаю завтра, — возразила герцогиня.

Пулен побелел: срывалось его свидание с невестой. Герцогиня была довольна: это ее развлекло, она ценила проявления человеческих чувств.

— Я знаю, что у вас выходной, — сказала она Пулену, — так что вы просто поменяетесь с Жоржем: он возьмет выходной завтра, а послезавтра будет работать.

Но послезавтра невеста Пулена будет занята. Выходной ему был уже ни к чему. Как только Пулен вышел из столовой, все принялись хвалить герцогиню за то, что она так добра к своим людям.

— Я просто обращаюсь с ними так, как хотела бы, чтобы обращались со мной.

— Воистину! Они могут быть довольны своим местом.

— Место как место, ничего особенного. Но кажется, они ко мне неплохо относятся. Этот юноша иногда действует мне на нервы, потому что влюблен и считает своим долгом ходить с унылым видом.

В этот момент в зал вернулся Пулен.

— В самом деле, — заметил г-н де Груши, — он как будто не умеет улыбаться. С ними надо по-хорошему, но не слишком.

— Я, право же, не слишком жестока: за целый день ему придется всего-навсего съездить за вашими фазанами, а потом быть дома и ничего не делать, только съесть свою порцию.

— Многие были бы рады оказаться на его месте, — заметил г-н де Груши, ведь зависть слепа.

— Ориана, — вступила принцесса Пармская, — на днях у меня была с визитом ваша кузина д’Эдикур, она необыкновенная умница, порода Германтов, этим все сказано, но говорят, у нее злой язычок…

Герцог устремил на жену подчеркнуто изумленный взгляд. Герцогиня Германтская разразилась смехом. В конце концов принцесса обратила на это внимание.

— Но… вы со мной не согласны?.. — с тревогой осведомилась она.

— Ваше высочество слишком добры, обращая внимание на гримасы Базена. Ну же, Базен, перестаньте намекать, будто с нашей родней что-то не так.

— Он считает ее слишком недоброй? — поспешно спросила принцесса.

— Вовсе нет, — возразила герцогиня. — Не знаю, кто сказал вашему высочеству, что у нее злой язычок. Напротив, это добрейшее существо, она отроду ни о ком не говорила плохо и никому не причинила никакого зла.

— Ах вот как, — успокоившись, произнесла принцесса Пармская, — я тоже ничего такого не замечала. Но я же знаю, как часто бывает трудно удержаться от злословия тому, кто наделен остроумием…

— Ну, этого добра у нее немного.

— Остроумия? Немного? — изумилась принцесса.

— Помилуйте, Ориана, — жалобным голосом перебил герцог, бросая налево и направо смеющиеся взгляды, — вы же слышали, как принцесса сказала, что она выдающаяся умница.

— А это не так?

— Во всяком случае, толстуха она выдающаяся.

— Не слушайте его, сударыня, он лукавит; она глупа, как гусссыыыня, — нараспев изрекла звучным, хриплым голосом герцогиня Германтская; в ней французской старины было побольше, чем в герцоге, если только он не прилагал к тому особых усилий, и нередко она этим щеголяла, но совсем в другом роде, не так, как ее муж, напускавший на себя томный вид и словно красовавшийся в кружевном жабо, а на самом деле гораздо тоньше: у нее иной раз прорезывался почти крестьянский выговор с восхитительным терпким деревенским привкусом. — Но это добрейшее существо в мире. И я даже не знаю, достаточно ли просто сказать, что она глупа. В жизни не встречала подобной особы, это уже какая-то патология, она блаженненькая, дурочка, «умственно отсталая», как в мелодрамах или «Арлезианке»[296]. Когда она здесь, я всегда гадаю, не проснется ли в ней вдруг разум, это всегда немного страшно.

Принцесса была в восторге от услышанных выражений, но вердикт поверг ее в оторопь.

— Она, как и г-жа д’Эпине, цитировала мне ваше словцо про маркиза Позу. Это было прелестно, — пролепетала она.

Герцог Германтский пересказал мне остроту. Мне хотелось ему сказать, что его брат, утверждавший, будто незнаком со мной, ждет меня нынче вечером в одиннадцать. Но я не спросил у Робера, можно ли рассказывать об этом свидании, и, поскольку то, что г-н де Шарлюс мне его чуть не навязал, противоречило тому, что он говорил герцогине, я рассудил, что тактичнее будет умолчать о нашей договоренности. — «Маркиз Поза — это неплохо, — сказал герцог, — но госпожа д’Эдикур, вероятно, не пересказала вам другое, еще более удачное словцо, которым ему ответила Ориана на днях, когда он пригласил ее на обед».

— Нет! Расскажите!

— Ну, Базен, замолчите, во-первых, это было глупо, принцесса подумает, что я дурочка почище моей простофили-кузины. И потом, не знаю, почему я ее называю кузиной. Это кузина Базена. Она мне родня, конечно, но очень дальняя.

Принцесса Пармская так и ахнула при мысли, что могла бы подумать, будто герцогиня Германтская — дурочка, и стала пылко уверять, что ничто не в силах поколебать восхищения, которое та у нее вызывает.

— И вообще, мы и так уже отказали ей в уме, а это мое выражение совершенно некстати наводит на мысль о том, что ей недостает доброты.

— Некстати! Недостает! Какое точное выражение мысли! — изрек герцог притворно ироническим тоном, а на деле приглашая восхищаться герцогиней.

— Полно, Базен, не издевайтесь над женой.

— Должен сказать вашему королевскому высочеству, — продолжал герцог, — что кузина Орианы превосходна, благородна, дородна, все что угодно, только вот… я бы сказал, что она не отличается щедростью.

— Да, знаю, она очень прижимиста, — перебила принцесса.

— Я бы не позволил себе так выразиться, но вы нашли точное слово. Это сказывается на ее домашнем укладе, особенно на кухне: готовят у нее превосходно, но экономно.

— Из-за этого выходят забавные сцены, — перебил г-н де Бреоте. — Я как-то раз заехал к Эдикур, мой дорогой Базен, когда там ожидали вас с Орианой. Приготовления шли самые пышные, как вдруг в середине дня лакей принес депешу, что вы не приедете.

— Это меня не удивляет, — вставила герцогиня: мало того, что ее нелегко было зазвать в гости, она еще и любила, чтобы об этом знали.

— Ваша кузина читает телеграмму, расстраивается, и тут же, не растерявшись, соображает, что не имеет смысла входить в излишние расходы ради такого незначительного господина, как я, и вот она зовет лакея: «Скажите повару отменить курицу», — кричит она. А вечером я слышал, как она спрашивала у дворецкого: «А остатки вчерашней говядины вы что, не подадите?»

— Впрочем, следует признать, кушанья у нее отменные, — произнес герцог, полагая, что это звучит совершенно как при старом режиме. — Не знаю дома, где бы готовили вкуснее.

— И меньше, — перебила герцогиня.

— Это очень полезно и вполне достаточно для такого серого деревенщины, как я, — возразил герцог. — Встаешь из-за стола слегка голодным.

— Ах, если это для здоровья, то в самом деле, гигиены там больше, чем изобилия. Кстати, не так уж у нее и вкусно, — добавила герцогиня, не слишком любившая, чтобы лучшую кухню в Париже приписывали другому дому, кроме ее собственного. — Моя кузина похожа на тех авторов, не слишком плодовитых, которые каждые пятнадцать лет рожают один сонет или одну одноактную пьесу. Их называют маленькими шедеврами, драгоценными пустячками, а я это терпеть не могу. Кухня у Зенаиды недурна, но, не будь она так скупа, ее угощение казалось бы более заурядным. Кое-что ее повару удается, кое-что никуда не годится. Я там, как всюду, бывала на очень неудачных обедах, но они навредили мне меньше, чем в других домах, потому что желудок на самом деле чувствительнее к количеству, чем к качеству.

— Ну и чтобы с этим покончить, — заключил герцог, — однажды Зенаида настаивала, чтобы Ориана приехала к ней пообедать, а моя жена не слишком любит отлучаться из дому, она отнекивалась, опасаясь, вдруг ее под предлогом обеда в узком кругу предательски заманивают на помпезное сборище, и безуспешно пыталась узнать, сколько человек будет за обедом. «Приходи, приходи, — уговаривала ее Зенаида и расхваливала лакомства, которые подадут за обедом. — Помимо всего прочего будет пюре из каштанов и семь корзиночек из слоеного теста». — «Семь корзиночек! — вскричала Ориана. — Значит, нас будет за столом по меньшей мере восемь человек!»

На мгновение принцесса задумалась, потом поняла и разразилась громовым хохотом. «Ах, значит нас будет восемь человек, прелестно! Как хорошо выражено!» — добавила она, припомнив выражение, которым пользовалась г-жа д’Эпине, благо на этот раз оно было вполне уместно.

— Ориана, как прекрасно выразилась принцесса: она сказала, что это хорошо выражено.

— Но, друг мой, вы не сообщили мне ничего нового, я знаю, что принцесса очень остроумна, — отозвалась герцогиня Германтская, которой нетрудно было угодить остротой, если эта острота исходила от особы королевского дома и льстила ее собственному остроумию. — Я очень горжусь, что ее высочеству пришлись по вкусу мои скромные выражения. Хотя я не помню, чтобы такое говорила. А если и сказала, то в похвалу, потому что, если уж моя кузина приготовила семь корзиночек, эти корзиночки, смею сказать, стоят дюжины.

Тем временем графиня д’Арпажон, та, что сказала до обеда, что ее тетка была бы очень рада показать мне свой замок в Нормандии, объясняла мне через голову принца Агриджентского, что больше всего ей хотелось бы, чтобы я навестил ее в Кот-д’Ор, потому что там, в Пон-ле-Дюк, она у себя дома.

— Вам будет интересно познакомиться с архивами замка. Там хранится исключительно любопытная переписка между наиболее выдающимися людьми семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого века. Я провожу там восхитительные часы, я живу в прошлом, — уверяла графиня; герцог Германтский предупреждал меня, что она замечательно разбирается в литературе.

— Она обладательница всех рукописей господина де Борнье[297], — продолжала между тем принцесса, имея в виду г-жу д’Эдикур: она пыталась привести достойные причины, по которым дорожила этим знакомством.

— Ей, наверно, это приснилось, по-моему, они даже не были знакомы, — заметила герцогиня.

— Особенно интересно, что авторы писем все из разных стран, — продолжала графиня д’Арпажон: связанная родством со всеми основными герцогскими и даже королевскими домами Европы, она рада была об этом упомянуть.

— Нет-нет, Ориана, — не без умысла возразил герцог. — Помните, вы как-то раз сидели за обедом с ним рядом!

— Позвольте, Базен, — перебила герцогиня, — если вы хотите сказать, что я была знакома с господином де Борнье, то конечно, он даже несколько раз приходил ко мне домой, но я никогда не решалась его пригласить, потому что каждый раз приходилось бы все дезинфицировать формалином. А тот обед я помню, еще бы, только это было совсем не у Зенаиды: она Борнье в глаза не видела, а если с ней заговорить о «Дочери Роланда», решит, что речь о принцессе Бонапарт[298], той, что помолвлена с сыном греческого короля[299]; нет, это было в австрийском посольстве. Милейший Ойос[300] думал доставить мне удовольствие, усадив рядом со мной этого зловонного академика. Мне казалось, что мой сосед — эскадрон жандармов. Мне пришлось весь обед по мере сил затыкать нос, я дышала только над грюйером!

Герцог Германтский, добившись своей тайной цели, украдкой оглядел лица обедающих, чтобы оценить впечатление от слов герцогини.

— Для меня, впрочем, письма обладают особым очарованием, — игнорируя разделявшую нас физиономию принца Агриджентского, продолжала дама, замечательно разбиравшаяся в литературе и хранившая в своем замке столь любопытные письма. — Вы замечали, что зачастую письма писателя превосходят остальные его произведения? Как же зовут того автора, который написал «Саламбо»?

Я бы с удовольствием оставил этот вопрос без ответа, чтобы прервать разговор, но чувствовал, что огорчу этим принца Агриджентского, который делал вид, будто прекрасно знает, кто написал «Саламбо», но из чистой вежливости уступает мне честь ответить на вопрос, а на самом деле находится в жестоком замешательстве.

— Флобер, — выговорил я наконец, но принц в этот миг кивнул в знак согласия, и его кивок заглушил звук моего голоса, так что собеседница моя не поняла толком, что я сказал, «Поль Бер» или «Фульберт»[301], но оба имени ее не вполне удовлетворили.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — какие у него любопытные письма и насколько они превосходят его книги! Впрочем, его переписка это проясняет: он столько говорит о том, как ему трудно писать книги, что понимаешь: он не настоящий писатель, ему не хватает дарования.

— Кстати о переписке, мне кажутся превосходными письма Гамбетта[302], — сказала герцогиня Германтская, желая показать, что не боится проявить интерес к пролетарию и радикалу. Г-н де Бреоте понял весь смысл этой дерзости, обвел присутствующих хмельным и растроганным взглядом и протер монокль.

— Боже мой, эта «Дочь Роланда» была дьявольски скучной, — изрек герцог Германтский с удовлетворением, происходившим из чувства превосходства над пьесой, на которой он так скучал, а возможно, и из ощущения suave mari magno[303], которое мы испытываем в разгар доброго обеда, вспоминая о столь мучительных вечерах. — Хотя там было несколько прекрасных стихов, было патриотическое воодушевление.

Я намекнул, что нисколько не восхищаюсь г-ном де Борнье.

— Вот как? У вас к нему есть претензии? — с любопытством спросил герцог, всегда предполагавший, когда о каком-нибудь мужчине отзывались с неодобрением, что причиной тому личная вражда, а когда хвалили женщину, что это начало любовной интрижки. — Вижу, у вас на него зуб. Чем он перед вами провинился? Расскажите! Нет-нет, между вами явно черная кошка пробежала, раз вы его хулите. «Дочь Роланда» длинновата, конечно, но временами дух захватывает.

— Очень подходит к такому пахучему автору, — с иронией в голосе вставила герцогиня. — Если бедному мальчику довелось хоть раз побыть в его компании, не удивительно, что он нос воротит!

— Впрочем, должен признаться вашему высочеству, — продолжал герцог, обращаясь к принцессе Пармской, — что, отрешаясь от «Дочери Роланда», в литературе и даже в музыке я ужасно старомоден, мне по душе любое старье. Вы мне, быть может, не поверите, но, когда по вечерам моя жена садится к роялю, я иногда прошу ее сыграть старую пьеску Обера, Буальдье[304], даже Бетховена! Вот что я люблю. А от Вагнера, наоборот, сразу засыпаю.

— Вы неправы, — возразила герцогиня Германтская, — при всех его невыносимых длиннотах Вагнер был гениален. «Лоэнгрин» — шедевр. Даже в «Тристане» попадаются любопытные страницы. А хор прях из «Летучего голландца»[305] — просто чудо.

— А нам, Бабаль, — отозвался герцог Германтский, обращаясь к г-ну де Бреоте, — милее, не правда ли, что-нибудь такое:

В благословенном этом уголке

Все назначают нежные свиданья[306].

Это прелестно. И «Фра Дьяволо», и «Волшебная флейта», и «Хижина», и «Свадьба Фигаро», и «Бриллианты короны», вот где музыка! И в литературе то же самое. Я вот обожаю Бальзака — «Бал в Со», «Парижских могикан»[307].

— Ах, дорогой, если вы наброситесь на Бальзака, разговор затянется до бесконечности, погодите, приберегите порох до дня, когда у нас будет Меме. Этот еще почище, он Бальзака помнит наизусть.

Герцог, раздраженный вмешательством жены, несколько мгновений убивал ее грозным молчанием. Тем временем г-жа д’Арпажон вела с принцессой Пармской разговор о трагической и прочей поэзии, долетавший до меня лишь урывками, и вдруг я услышал, как г-жа д’Арпажон говорит: «Уж как вашему высочеству будет угодно, я согласна, что он заставляет нас видеть уродство мира, потому что не замечает разницы между безобразным и прекрасным, а вернее, потому что в несносном своем тщеславии воображает, будто все сказанное им прекрасно; я соглашусь с вашим высочеством, что в этом произведении есть и смехотворные места, и невнятности, и безвкусица, и что многое трудно понять, что читать это так тяжело, будто написано по-русски или по-китайски, потому что это что угодно, только не французский язык, но уж когда вы проделали этот тяжкий труд — какая награда вас ждет, какое у него воображение!» Начало этой тирады я не слышал. В конце концов я догадался, что поэт, не замечающий разницы между прекрасным и безобразным, это Виктор Гюго, а стихотворение, которое было так же трудно понять, как если бы оно было написано по-русски или по-китайски, это:

Когда рождается дитя, его с восторгом

Приветствует семья… —

раннее произведение поэта, которое еще ближе к мадам Дезульер, чем к Виктору Гюго «Легенды веков»[308]. Мне совсем не хотелось смеяться над г-жой д’Арпажон; за этим столом, среди всей этой обыденности и посредственности, повергавшей меня в такое разочарование, она была первая, в чьих глазах я угадывал разум, светившийся под этим кружевным чепчиком, из-под которого выбивались вьющиеся кольцами длинные локоны, какие носили г-жа де Ремюза, г-жа де Брольи, г-жа де Сент-Олер[309] — все эти столь изысканные дамы, в своих прелестных письмах с таким знанием и так уместно цитирующие Софокла, Шиллера и «Подражание»[310], но, увы, первые стихи романтиков вызвали у них страх и усталость, неотделимые для моей бабушки от последних стихов Стефана Малларме[311].

— Госпожа д’Арпажон очень любит поэзию, — сказала герцогине Германтской принцесса Пармская, на которую произвело впечатление, с какой страстью была произнесена эта речь.

— Нет, в поэзии она ничего не смыслит, — понизив голос, возразила герцогиня, пользуясь тем, что г-жа д’Арпажон отвечала на замечание генерала де Ботрельи и была слишком поглощена своими словами, чтобы слышать шепот герцогини. — Она увлеклась литературой с тех пор, как осталась одна. Признаюсь вашему высочеству, что весь этот груз ложится на мои плечи: она приходит ко мне поплакаться всякий раз, как Базен не появляется у нее дома, то есть чуть не каждый день. Но я же не виновата, что она скучает, и не могу же я его насильно заставлять к ней ездить, хоть и рада была бы, если бы он вел себя не так легкомысленно, потому что я бы тогда видела ее пореже. Но ему с ней убийственно скучно, и в этом нет ничего удивительного. Она неплохая женщина, но вы себе не представляете, как скучна. От нее у меня каждый день такая головная боль, что приходится всякий раз принимать облатку пирамидона[312]. А все потому, что Базену вздумалось целый год обхаживать ее у меня за спиной. Притом еще этот мой лакей, который влюбился в какую-то девку и дуется на меня, почему я не прошу ее уйти ненадолго с ее столь доходной панели и не приглашаю к себе на чай! О нет, жизнь невыносима! — томно заключила герцогиня.

Герцогу Германтскому было убийственно скучно с г-жой д’Арпажон главным образом потому, что с недавних пор, как я узнал, он был любовником другой дамы, маркизы де Сюржи-ле-Дюк.

Тем временем лишенный выходного дня лакей как раз подавал угощение. И мне подумалось, что, печальный и растерянный, он с трудом исполняет эту работу: я заметил, что, поднося блюдо герцогу де Шательро, он сделал это так неловко, что локоть герцога несколько раз задел за локоть слуги. Молодой г-н де Шательро нисколько не рассердился на лакея, залившегося краской, и только глянул на него своими смеющимися голубыми глазами. Мне показалось, что его благодушие свидетельствует о доброте. Но улыбка его показалась мне слишком многозначительной, и я решил, что он, вероятно, позлорадствовал, видя разочарование слуги.

— Но, дорогая моя, в том, что вы нам говорите о Викторе Гюго, нет, знаете ли, никакого открытия, — продолжала герцогиня, обращаясь на сей раз к г-же д’Арпажон, которая тревожно к ней обернулась. — Вы же не думаете поддержать дебютанта. Все знают, что он талантлив. Мне отвратителен поздний Виктор Гюго, «Легенда веков», названий не помню. Но «Осенние листья», «Песни сумерек» — это почти всегда поэзия, истинная поэзия. Даже в «Созерцаниях», — добавила герцогиня, которой собеседники не смели противоречить, и не зря, — есть еще красивые места. Но признаюсь, что предпочитаю не рисковать и не забираться дальше «Сумерек»! И потом, в прекрасных стихах Виктора Гюго нередко заложена идея, подчас даже глубокая идея. — И герцогиня с искренним чувством, изо всех сил выделяя интонацией печальную мысль, так что она словно отрывалась от голоса, и устремив в пространство прелестный мечтательный взгляд, медленно проговорила: — Вот послушайте:

Печаль есть зрелый плод, — на слишком слабой ветке

Тяжелому плоду Бог не дает созреть[313].

Или вот:

Как бренны мертвые…

Они у нас в душе быстрее истлевают,

Чем в сумерках могил…[314]

И, горестно кривя губы в изысканной разочарованной усмешке, герцогиня устремила на г-жу д’Арпажон задумчивый взгляд прекрасных светлых глаз. Я начинал понимать эти глаза и этот низкий тягучий голос, такой резкий и полнозвучный. Эти глаза и этот голос вобрали в себя многое от комбрейской природы. Конечно, в том, как по-крестьянски неотесанно начинал звучать ее голос в иные минуты, проявлялось очень многое: глубоко провинциальное происхождение этой ветви семейства Германтов, дольше других застрявшей в своих землях, более дерзкой, неотесанной, вызывающей; а кроме того, привычка людей, воистину утонченных и остроумных, знающих, что изысканность состоит не в том, чтобы разговаривать едва шевеля губами, а еще то, что знать охотнее браталась со своими крестьянами, чем с буржуа, — все особенности, которые герцогине Германтской, занимавшей головокружительно высокое положение в свете, было легче выставлять напоказ, пуская в ход все возможные средства. Кажется, такие же голоса были у ее сестер, которых она терпеть не могла; эти сестры уступали ей в уме и замуж вышли как-то по-буржуазному, если такое наречие годится, когда речь идет о браках с захудалыми дворянами, схоронившими себя в провинции или пускай даже в Сен-Жерменском предместье, но без малейшего блеска, и голоса свои, такие же как у нее, эти сестры укротили, исправили, смягчили, насколько могли, ведь мы очень редко имеем дерзость быть оригинальными и не подражать признанным всеми образцам. Но Ориана была настолько умнее, настолько богаче, а главное, настолько больше блистала в свете, чем ее сестры, и еще в бытность свою принцессой Делом так явно задавала тон в окружении принца Уэльского, что поняла: резкий и хриплый голос составляет ее очарование, так что в свете она с этим своим голосом дерзко, не скрывая своей оригинальности, пользовалась успехом, так же как в театре — Режан[315] и Жанна Гранье, обладательницы подобных голосов (мы, разумеется, не сравниваем значения и таланта этих двух артисток), а никому не ведомые сестры обеих актрис, возможно, стеснялись такого же дара как изъяна.

Ко всем этим причинам выставлять напоказ приобретенную в родных краях оригинальность у герцогини Германтской добавлялось то, что она усвоила у любимых писателей, Мериме, Мельяка и Галеви, — почтение к «естественности», пристрастие к прозаизмам (помогавшее ей постигать поэзию) и отменно светское остроумие; все это оживляло в моих глазах общую картину. К этим влияниям у герцогини добавлялись и художественные изыски: слова она большей частью произносила так, как, по ее мнению, это принято в Иль-де-Франс, в Шампани; язык у нее был только самый чистый и прозрачный — хотя, конечно, не настолько, как у ее золовки Марсант, и все же таким словарем мог обладать какой-нибудь старинный французский писатель. И когда устаешь от современного языка, разнородного и колоритного, было так отдохновенно слушать речи герцогини Германтской, хоть и понятно было, что выразить ими удается куда меньше; а если вы оставались с ней наедине, поток ее слов струился еще сдержаннее, еще прозрачнее, и на вас нисходил почти такой покой, как будто вы слышали старинную песню. И когда я глядел на герцогиню и слушал ее, я попадал в плен неизменного, безмятежного дня, сиявшего в ее глазах, и видел, как голубое небо Иль-де-Франса или Шампани клонится ко мне наискось под тем же углом, что в глазах Сен-Лу.

Вот так разными своими ипостасями воплощала герцогиня Германтская сразу и самую старинную аристократическую Францию, и то, что наступило гораздо позже, — так, как она, могла бы одобрять и порицать Виктора Гюго при Июльской монархии герцогиня де Брольи, — и горячую любовь к той литературе, у истоков которой стояли Мериме и Мельяк. Первая ипостась нравилась мне больше второй, больше утешала в разочаровании, которое я испытал, проделав весь этот путь и прибыв в это Сен-Жерменское предместье, так отличавшееся от того, что мне представлялось, и все-таки вторая была мне больше по вкусу, чем третья. Притом что герцогиня Германтская, почти сама того не желая, была настоящей дамой из рода Германтов, ее пристрастие к Пайерону[316] и приверженность Дюма-сыну были намеренными и обдуманными. У меня были другие вкусы, поэтому, когда она говорила со мной о Сен-Жерменском предместье, то приобщала меня к литературе, а толкуя о литературе, воплощала для меня всю глупость Сен-Жерменского предместья.

Взволнованная последними стихами, г-жа д’Арпажон воскликнула:

Реликвии души во тьме пылятся тоже![317]

— Месье, попрошу вас написать это на моем веере, — сказала она герцогу Германтскому.

— Бедняжка, мне больно за нее, — сказала герцогине Германтской принцесса Пармская.

— Не печальтесь, мадам, она получила по заслугам.

— Да, но… простите, что говорю это вам, но ведь она в самом деле его любит!

— Да нет же, она на это не способна, она воображает, будто любит его, точно так же, как воображает, что процитировала Виктора Гюго, а на самом деле это стих из Мюссе. Помилуйте, — меланхолично продолжала герцогиня, — меня как никого трогает истинное чувство. Но приведу вам пример. Вчера она закатила Базену ужасную сцену. Ваше высочество, наверно, предполагает, будто это потому, что он ее разлюбил, что любит другую, но ничего подобного: просто он не желает рекомендовать ее сыновей в Жокей-клуб! Как вам кажется, мадам, это похоже на поведение влюбленной? Нет! Я вам больше скажу, — убежденно добавила герцогиня Германтская, — это на редкость бесчувственная особа.

Между тем во взгляде герцога Германтского, пока он слушал, как его жена с ходу рассуждает о Викторе Гюго и цитирует из него, вспыхнуло удовольствие. Даром что герцогиня часто его раздражала, в такие минуты он ею гордился. «Ориана воистину исключительная женщина. Она обо всем может поговорить, все читала. Она же не могла предугадать, что разговор зайдет о Викторе Гюго. Какой предмет ни возьми, она обо всем готова высказать мнение, она в состоянии поддержать разговор с самыми учеными собеседниками. Этот молодой человек явно покорен».

— Но оставим эту тему, — добавила герцогиня Германтская, — очень уж она каверзная. Я вам кажусь, наверно, совсем старомодной, — продолжала она, обращаясь ко мне, — знаю, сегодня любить мысли в поэзии и поэзию, в которой есть мысль, считается признаком слабости.

— Это старомодно? — переспросила принцесса, слегка содрогнувшись от непонятной новости, которой она никак не ожидала, хоть и знала, что разговор с герцогиней Германтской всегда приносит ей одно за другим эти восхитительные потрясения, этот ужас, от которого перехватывает дыхание, это неопасное изнеможение, после которых инстинктивно чувствуешь потребность принять ножную ванну в кабинке и пройтись быстрым шагом, чтобы «встряхнуться».

— Нет, что до меня, Ориана, — сказала г-жа де Бриссак, — я сержусь на Виктора Гюго не за то, что у него есть идеи, вовсе нет, а за то, что он черпает эти идеи в безобразном. В сущности, именно он приучил нас к уродству в литературе. И без того в жизни хватает уродства. Почему бы не забывать о нем хотя бы пока читаешь? Тягостные картины, от которых мы отворачиваемся в жизни, — вот что привлекает Виктора Гюго.

— Но все-таки Виктор Гюго не так реалистичен, как Золя? — спросила принцесса Пармская. При имени Золя на лице г-на де Ботрельи не шевельнулся ни один мускул. Генерал был слишком убежденным противником Дрейфуса, чтобы высказывать это при каждом удобном случае. И его благожелательное молчание всякий раз, когда речь заходила на эту тему, трогало непосвященных: так трогает деликатность священника, избегающего напоминать вам о вашем религиозном долге, или финансиста, воздерживающегося от того, чтобы рекомендовать вам то предприятие, которое он возглавляет, или силача, который ведет себя смирно и не пускает в ход кулаки.

— Я знаю, что вы в родстве с адмиралом Жюрьеном де Ла Гравьером[318], — сказала мне с понимающим видом г-жа де Варамбон, фрейлина принцессы Пармской, женщина превосходная, но ограниченная, которую когда-то порекомендовала принцессе мать герцога Германтского. Мы с ней еще ни разу слова не сказали, и в дальнейшем, как ни увещевала ее принцесса Пармская, и как я сам ни отнекивался, нам не удалось ее убедить, что я ничего общего не имею с этим адмиралом-академиком и совершенно его не знаю. Упорство, с которым фрейлина принцессы Пармской видела во мне племянника адмирала Жюрьена де Ла Гравьера, было воистину смехотворно. Но ее ошибка была всего лишь преувеличенным до нелепости образчиком множества ошибок менее грубых, более изощренных, вольных или невольных, сопровождающих наше имя на этикетке, которую присваивают нам окружающие. Помню, один друг Германтов изъявил пылкое желание со мной познакомиться и объяснил это тем, что я близко знаком с его кузиной, г-жой де Шосгро, «она прелестна, и вы ей очень нравитесь». Напрасно я, не желая вводить его в обман, уверял, что здесь какая-то ошибка, что я незнаком с г-жой де Шосгро. «Значит, вы знаете ее сестру, это все равно. Она познакомилась с вами в Шотландии». Я никогда не бывал в Шотландии и, движимый добросовестностью, безуспешно пытался убедить в этом собеседника. Сама г-жа де Шосгро сказала, что она меня знает, и сказала, вероятно, искренне, из-за путаницы, возникшей в самом начале; теперь, стоило ей меня заметить, она всегда протягивала мне руку. А круг общения, в сущности, был у нас с г-жой де Шосгро один и тот же, поэтому скромничать было совершенно бессмысленно. В буквальном смысле то, что я водил дружбу с г-жой де Шосгро, было ошибкой, но с точки зрения жизни в обществе это вполне соответствовало моему положению в свете, если можно говорить о положении в свете такого юнца, как я. Значит, то, что друг Германтов говорил мне про меня нечто, не соответствовавшее действительности, было совершенно неважно: в его представлении я со светской точки зрения не становился от этого ни выше, ни ниже. В сущности говоря, если обычно вы все делаете всерьез, жить все время в шкуре одного и того же персонажа скучно, но эта скука на мгновение рассеивается, словно вы взошли на сцену, если кто-то принял вас за другого, вообразив по ошибке, будто вы водите дружбу с дамой, которую вы на самом деле не знаете, и познакомились с ней во время дивного путешествия, которого вы никогда не совершали. Такие ошибки сами по себе хороши и придают вам значительности, если не обладают упрямой жесткостью той, которую допустила и допускала всю жизнь глупая фрейлина принцессы Пармской, навсегда тупо уверовавшая, что я родня скучному адмиралу Жюрьену де Ла Гравьеру. «Она не блещет умом, — сказал мне герцог, — и потом, плохо переносит возлияния, полагаю, что она слегка под хмельком». На самом деле г-жа де Варамбон пила только воду, но герцог любил пускать в ход свои любимые речевые обороты.

— Но Золя не реалист, мадам! Он поэт! — сказала герцогиня Германтская, вдохновляясь критическими статьями, которые прочла за последние годы и осмыслила по собственному разумению. Принцесса Пармская весь вечер словно принимала приятную умственную ванну, которую кто-то для нее все время взбалтывал, и ей казалось, что такая встряска ей крайне полезна; она отдавалась на волю парадоксов, окатывавших ее один за другим, но перед этим, самым огромным, она отпрянула, опасаясь, как бы он не сбил ее с ног. Прерывающимся голосом, чуть не задыхаясь, она выговорила:

— Золя — поэт?

— Ну да, — со смехом отозвалась герцогиня, в восторге от такого умопомрачительного эффекта ее слов. — Заметьте, ваше высочество, как он возвеличивает все, до чего касается. Вы мне скажете, что он касается только… всякой мерзости! Но он придает ей величие: любое дерьмо приобретает у него эпический размах! Это Гомер нечистот! Словцо Камбронна[319] он пишет не просто прописными, а воистину необъятными буквами.

Принцесса уже изнемогала от усталости и все-таки была в восторге, ей было необыкновенно легко и хорошо. Эти дивные обеды у герцогини Германтской, такие живительные благодаря их острой приправе, она не променяла бы и на несколько дней в Шёнбрунне[320], а это было единственное, что могло ей польстить.

— Это словцо он пишет с прописной «К», — воскликнула г-жа д’Арпажон.

— Скорее уж с прописной «Д», моя милая, — возразила герцогиня Германтская, обменявшись с мужем веселыми взглядами, в которых читалось: «Какая дура!»

— Да, кстати, — сказала она, устремив на меня смеющийся и ласковый взгляд (как образцовая хозяйка дома, она хотела блеснуть знаниями о художнике, который так меня интересовал, а заодно и мне дать возможность о нем высказаться), — кстати, — сказала она, слегка помахивая своим веером из перьев, явно сознавая в этот миг, что безукоризненно исполняет долг гостеприимства, и, чтобы не пренебречь ни одной мелочью, делая уж заодно знак, чтобы мне положили добавки спаржи под соусом со взбитыми сливками, — кстати, по-моему, Золя написал статью об Эльстире[321], том самом художнике, чьи картины вы только что смотрели, и, к слову сказать, единственные, которые я у него люблю, — добавила она. На самом деле она терпеть не могла живопись Эльстира, но считала, что все, что есть у нее в доме, бесценно. Я спросил у герцога Германтского, не знает ли он, как зовут господина в цилиндре на картине из народной жизни, явно того же самого, чей парадный портрет, висевший тут же у Германтов, относился примерно к тому же периоду, когда Эльстир еще не вполне освободился от влияний и отчасти вдохновлялся искусством Мане. «Господи боже мой, — отвечал он, — я знаю, что это кто-то знакомый, что он в своем роде неглуп, но я не в ладу с именами. Вертится на кончике языка, господин… господин… ну, неважно, забыл. Спросите у Сванна, это он уговорил герцогиню купить эти огромные картины, а она вечно слишком любезна, слишком боится огорчить людей отказом; между нами, думаю, что он провел нас за нос. Могу вам только сказать, что этот господин для Эльстира что-то вроде мецената, ввел его в моду, много раз выручал, заказывая ему картины. В благодарность — если называть это благодарностью, все зависит от ваших взглядов — он изобразил его в таком месте, где он, разряженный в пух и прах, выглядит весьма нелепо. Возможно, он важная персона и великий умник, но явно ему невдомек, в каких случаях надевать цилиндр. Среди всех этих простоволосых девиц он в своем наряде похож на провинциального нотариуса на вечеринке. Но смотрите-ка, вы этими картинами, кажется, всерьез увлекаетесь. Если бы я знал раньше, я бы что-нибудь разведал для вас. Впрочем, стоит ли лезть из кожи вон, чтобы исследовать картину господина Эльстира, как будто это „Источник“ Энгра или „Дети Эдуарда“ Поля Делароша[322]. У него мы ценим тонкую наблюдательность, это занятно, очень по-парижски, вот и все. Чтобы смотреть на эту живопись, не нужно быть эрудитом. Ясно же, это просто шутливые наброски, но следов упорного труда я не вижу. У Сванна хватило нахальства уговаривать нас, чтобы мы купили „Пучок спаржи“[323]. Эта спаржа даже провела несколько дней у нас в доме. На картине ничего больше и не было, только пучок спаржи, такой же, какую вы сейчас глотаете. Но я отказался проглотить спаржу господина Эльстира. Он просил за нее триста франков. Триста франков за пучок спаржи! Да ей красная цена луидор, даже самой ранней! Просто не верится. А когда он к этим штукам добавляет персонажей, его художество становится каким-то вульгарным, унылым, это мне не по вкусу. Странно, что такому умнице, такому тонкому знатоку, как вы, все это нравится».

— Ну, не знаю, почему вы так говорите, Базен, — вмешалась герцогиня, не любившая, когда умаляли значение того, что было у нее в гостиных. — Я далеко не все подряд принимаю в картинах Эльстира. Одно у него хорошо, другое никуда не годится. Но все, как правило, не лишено таланта. И надо признать, что картины, которые я купила, на редкость хороши.

— Ориана, в этом роде мне в тысячу раз милее маленький этюд господина Вибера[324], который мы видели на выставке акварелистов. Пустячок, если угодно, уместится на ладони, но бездна остроумия: этот изможденный, грязный миссионер перед изнеженным прелатом, который играет со своей собачкой, — воистину это поэма, полная изящества и даже глубины.

— Кажется, вы знакомы с господином Эльстиром, — сказала мне герцогиня. — Он приятный человек.

— Он умен, — сказал герцог, — когда говоришь с ним, удивляешься, что живопись у него такая вульгарная.

— Не просто умен, он даже весьма остроумен, — заметила герцогиня с видом знатока, смакующего предмет разговора.

— Он, кажется, начинал ваш портрет, Ориана? — спросила принцесса Пармская.

— Да, в виде красного рака, — отозвалась герцогиня, — но бессмертной славы этот портрет ему не стяжает. Это ужас, Базен хотел его уничтожить.

Герцогиня Германтская часто произносила эту фразу. В других случаях ее оценка звучала иначе: «Я его живопись не люблю, но когда-то он написал с меня чудный портрет». Первое суждение предназначалось обычно тем, кто заговаривал с герцогиней о ее портрете, второе — тем, кто о нем не упоминал и кого она хотела известить о его существовании. Первое было продиктовано кокетством, второе — тщеславием.

— Ваш портрет — ужас? Но тогда это не портрет, а клевета: я-то едва умею держать кисть в руке, но кажется, если бы я взялась делать ваш портрет и просто изобразила то, что вижу, даже у меня получился бы шедевр, — простодушно воскликнула принцесса Пармская.

— Вероятно, он видит меня так, как я сама себя вижу, и не находит во мне ничего привлекательного, — пояснила герцогиня, обведя окружающих взглядом, меланхолическим, скромным и ласковым, то есть таким, чтобы как можно больше, по ее разумению, отличаться от образа, созданного Эльстиром.

— Наверно, госпоже де Галлардон этот портрет по вкусу, — заметил герцог.

— Потому что она не разбирается в живописи? — спросила принцесса Пармская, знавшая, что герцогиня Германтская бесконечно презирает свою кузину. — Но она очень добрая, не правда ли? — На лице у герцога изобразилось глубокое изумление.

— Помилуйте, Базен, вы что, не видите, принцесса над вами смеется (принцесса и не думала смеяться). Она не хуже вас знает, что Галлардонша — старая злыдня, — подхватила герцогиня Германтская, чей лексикон, обыкновенно не выходивший за пределы всех этих старинных словечек, был смачным, как те кушанья, которые мы обнаруживаем в восхитительных книгах Пампий[325], кушанья в наши дни столь редкостные, где студень, масло, сок, фрикадельки совершенно натуральные, без малейших примесей, а соль поступила прямиком с солончаков Бретани[326]: по акценту, по выбору слов чувствовалось, что язык герцогини коренится не где-нибудь, а в Германте. Этим герцогиня существенно отличалась от своего племянника Сен-Лу, которым владели новые идеи и выражения; когда вас волнуют идеи Канта и ностальгия Бодлера, трудно писать на восхитительном французском языке Генриха IV, так что, в сущности, безукоризненный язык герцогини свидетельствовал о ее ограниченности, о том, что ее ум и сердце закрыты для всего нового. И в этом отношении остроумие герцогини Германтской тоже нравилось мне именно благодаря тому, чего в нем не было (и что как раз служило материалом для моих собственных размышлений), и тому, что сохранилось в нем благодаря этой самой ограниченности, — меня восхищала в нем пленительная мощь гибких тел, не тронутая ни усиленной работой мысли, ни нравственными поисками, ни нервными потрясениями. Ее мышление, сложившееся по сравнению с моим так давно, было для меня почти равноценно тому, что я различал в поведении стайки девушек на берегу моря. В герцогине Германтской, даром что правила любезности и почтение к духовным ценностям укротили ее и держали в повиновении, я провидел энергию и очарование бессердечной маленькой аристократки родом из окрестностей Комбре, которая еще в детстве скакала верхом, мучила кошек, выцарапывала глаза у кроликов, и пускай она теперь слыла образцом добродетели, но много лет назад вполне могла оказаться самой блистательной любовницей принца де Сагана — ведь она уже тогда была так же утонченно красива, как теперь. Вот только она неспособна была понять, что я искал в ней очарование имени Германт, а находил только самые крохи этого очарования, — следы ее родной провинции. Пожалуй, наши с ней отношения основывались на недоразумении, и это должно было стать ясно, как только вместо нее, полагавшей себя властительницей душ и умов, я принесу дань восхищения какой-нибудь другой женщине, столь же обыкновенной и наделенной таким же непроизвольным очарованием. Это недоразумение вполне естественно, оно всегда будет возникать между мечтательным юношей и светской дамой, но юношу оно глубоко волнует, ведь он еще не изучил возможностей собственного воображения и не получил своей доли неизбежных разочарований в людях, которые ему предстоит испытать точно так же, как в театре, в путешествиях и даже в любви.

По поводу спаржи Эльстира и той, что подали после цыпленка под грибным соусом, герцог Германтский объявил, что зеленую спаржу, выращенную на свежем воздухе и, по забавному выражению превосходного сочинителя, подписывающего свои опусы именем Э. де Клермон-Тоннер[327], «не такую несгибаемо твердую, как ее сестры», следует есть с яйцами; г-н де Бреоте отозвался: «Что нравится одним, не нравится другим, и наоборот. В провинции Кантон, в Китае, самым изысканным угощением считаются совершенно протухшие яйца ортоланов». Г-н де Бреоте, автор исследования о мормонах, напечатанного в «Ревю де Дё Монд», посещал только самые аристократические дома, а из них только те, что слыли более или менее интеллектуальными. Так что если он бывал у дамы, во всяком случае если посещал ее достаточно усердно, все понимали, что эта дама — хозяйка салона. Он утверждал, что ненавидит светскую жизнь, и уверял каждую герцогиню в отдельности, что ищет ее общества лишь ради ее ума и красоты. И все они ему верили. Всякий раз, когда скрепя сердце он смиренно отправлялся на большой прием к принцессе Пармской, он призывал всех этих дам последовать его примеру, чтобы его поддержать, и всегда оказывался в кругу родных душ. Он хотел, чтобы его репутация интеллектуала заставляла забыть о его принадлежности к высшему свету, и, пользуясь кое-какими правилами остроумных Германтов, в разгар сезона балов отправлялся с изысканными дамами в ученые экспедиции, а когда какой-нибудь сноб, еще не завоевавший себе положения в обществе, начинал всюду бывать, с ожесточенным упорством избегал знакомства с этим человеком и не желал его замечать. Снобов он ненавидел в силу собственного снобизма, но умел внушить простодушным людям, то есть вообще всем, что снобизм ему чужд.

— Бабаль всегда все знает! — воскликнула герцогиня Германтская. — Какая прелестная страна, обитатели которой желают быть уверенными, что лавочник продаст им по-настоящему тухлые яйца, яйца года кометы. Так и вижу, как макаю в такое яйцо ломтик хлеба с маслом. Должна сказать, что у тети Мадлен (то есть у г-жи де Вильпаризи) иной раз подают несвежую еду, даже яйца. — Тут г-жа д’Арпажон охнула. — Будет вам, Фили, вы знаете это не хуже меня. Бывает, что в яйце уже цыпленок сидит. Ума не приложу, как они там выживают. Получается не омлет, а курятник, спасибо, хоть в меню это не обозначено. Хорошо, что вы не приехали на позавчерашний обед, подавали камбалу с карболовой кислотой! Не угощение, а инфекционное отделение. Преданность Норпуа воистину доходит до героизма: он взял добавку!

— Вы были, по-моему, на том обеде, где она предъявила обществу господина Блоха (желая, возможно, придать еврейской фамилии как можно более иностранный акцент, герцог Германтский произнес на конце имени не «к», а «х», как в немецком слове hoch), который твердил о каком-то «пиите», то есть поэте, что он божественный. И как Шательро ни лягал господина Блоха под столом, тот не понимал и думал, что толчки моего племянника предназначены молодой женщине, сидевшей напротив (тут герцог слегка покраснел). Он никак не мог взять в толк, что раздражает нашу тетю своими бесконечными божественностями. А тетя Мадлен за словом в карман не лезет и заметила ему: «Ах, сударь, что же вы тогда скажете о господине де Боссюэ?» (герцог был убежден, что «господин де» перед именем известной персоны звучит весьма старорежимно). Словом, его общество украсило обед.

— А что ответил господин Блох? — рассеянно осведомилась герцогиня, которой в этот миг не приходило в голову ничего оригинального, так что пришлось перенимать немецкий выговор мужа.

— Уверяю вас, просто удрал без оглядки.

— Ах да, прекрасно помню, что видела вас у тети в тот вечер, — со значением сказала мне герцогиня Германтская, словно то, что она меня помнит, должно было мне очень польстить. — У тети в гостях всегда очень интересно. В последний раз, в тот самый вечер, когда мы там встретились, я хотела у вас спросить: тот старик, что прошел мимо нас, это был Франсуа Коппе? Вы, наверно, всех знаете по именам, — сказала она с искренней завистью к моим поэтическим знакомствам, но также и со стремлением мне удружить, с желанием, чтобы ее гости заметили молодого человека, настолько погруженного в литературу. Я заверил герцогиню, что на вечере у г-жи де Вильпаризи не видел ни одного известного человека. — Да что вы! — не подумав, отозвалась моя собеседница и сразу выдала, что ее почтение к литераторам и презрение к светским людям куда поверхностнее, чем она уверяла и даже чем ей самой казалось. — Как, ни одного выдающегося писателя? Как странно, я заметила несколько таких несуразных физиономий!

А я очень хорошо запомнил тот вечер из-за одного совершенно незначительного происшествия. Г-жа де Вильпаризи представила Блока г-же Альфонс де Ротшильд, но мой приятель не расслышал имени и, решив, что перед ним какая-то сумасбродная старуха англичанка, в ответ на пространное приветствие бывшей красавицы буркнул нечто односложное, но тут г-жа де Вильпаризи, представляя ее другому гостю, произнесла очень внятно: «Баронесса Альфонс де Ротшильд». И тут внезапно и как-то сразу в артерии Блока хлынул поток мыслей о миллионах, величии, славе, мыслей, безрассудно слипшихся в один ком, от которых у него началось что-то вроде сердечного приступа, что-то вроде кровоизлияния в мозг, и он возопил прямо перед любезной старой дамой: «Если бы я знал!» — а потом неделю не мог уснуть, до того глупо прозвучал его вопль. В этом выкрике Блока не было ничего особенно интересного, но мне он запомнился как доказательство того, что иногда в жизни под влиянием необычайно сильного чувства человек говорит то, что думает.

— Мне кажется, что госпожа де Вильпаризи в нравственном смысле… небезупречна, — вставила принцесса Пармская, зная, что к тетке герцогини не принято ездить, и после того, что говорила о маркизе сама герцогиня, рассудив, что о ней дозволено говорить без церемоний. Но герцогиня Германтская, судя по всему, этого не одобрила, и тогда она добавила:

— Но при таком уме всё это уже не столь важно.

— Вы, так же как и все остальные, составили себе о моей тетке совершенно превратное мнение, — отвечала герцогиня. — Точно то же самое не далее как вчера говорил мне Меме. — Она покраснела, глаза ей затуманило какое-то неведомое мне воспоминание. Я предположил, что г-н де Шарлюс просил ее отменить посланное мне приглашение, ведь передал же он через Робера просьбу, чтобы я к ней не ходил. Еще раньше мне показалось, что, когда герцог в какой-то момент непонятно почему покраснел, упомянув о своем брате, это было вызвано какой-то другой причиной. — Бедная тетя! За ней так и останется репутация старорежимной дамы, блистательно умной и безудержно распутной. Ум у нее донельзя буржуазный, основательный, нудный; она, пожалуй, сойдет за покровительницу искусств, иными словами, она была любовницей великого художника, но он никогда не мог от нее добиться понимания того, что такое картина; а что до ее жизни, тетя никогда не была порочной: она была создана для брака, рождена для семейной жизни, и хоть ей не удалось удержать при себе мужа, который, кстати, был изрядной скотиной, но все свои романы она принимала настолько всерьез, как будто это были законные брачные узы, с теми же приступами обидчивости, с теми же вспышками гнева, с той же верностью. Заметьте, что такие отношения часто бывают самыми искренними, и, в сущности, безутешных любовников на свете больше, чем безутешных мужей.

— И все-таки, Ориана, взять хотя бы вашего деверя Паламеда, о котором вы только что говорили: ни одна любовница и не мечтала, чтобы ее оплакивали, как бедную госпожу де Шарлюс.

— Ах, ваше высочество, — возразила герцогиня, — разрешите мне не совсем с вами согласиться. Не все мечтают, чтобы их оплакивали одинаково, у всех свои предпочтения.

— И все-таки, с тех пор как она умерла, он ее воистину обожествил. Правда, иногда мы делаем для усопших то, чего никогда не сделаем для живых.

— Для начала, — заметила герцогиня Германтская мечтательным тоном, составлявшим контраст с ее насмешливым замыслом, — мы идем на их похороны, чего никогда бы не сделали, будь они живы! — Герцог Германтский с хитрым видом посмотрел на г-на де Бреоте, словно приглашая его оценить остроумие герцогини. — Но в конце концов, признаюсь чистосердечно, — продолжала герцогиня Германтская, — я бы хотела, чтобы любимый человек оплакивал меня не так, как мой деверь.

Лицо герцога омрачилось. Он не любил, чтобы жена судила о людях легковесно, а в особенности о г-не де Шарлюсе. «Вы придираетесь. Своей скорбью он всем нам преподал урок», — надменно произнес он. Но герцогиня, имея дело с мужем, вела себя отважно, как укротительница диких зверей или человек, который живет бок о бок с сумасшедшим и не боится его раздражать.

— Ну уж нет, знаете, он, может, и преподал нам урок, ходит каждый день на кладбище и рассказывает ей, сколько гостей у него было к обеду, скорбит о ней дальше некуда, но скорбит как по кузине, или бабушке, или сестре. Мужья так себя не ведут. Правда и то, что они оба святые, и это сообщает его трауру еще большую необычность. — Герцог, в ярости от ее болтовни, навел на нее страшный и неподвижный взгляд двух зрачков, похожих на пистолетные дула. — Я о Меме худого слова не скажу, он, между прочим, сегодня вечером был занят, — продолжала герцогиня, — я признаю, что он прекрасный человек, обаятельный, деликатный, сердечный, как мало кто среди мужчин. Меме воистину мягкосердечен по-женски!

— Вы говорите глупости, — поспешно перебил герцог Германтский, — в Меме нет ни капли женственности, он мужествен как никто.

— Но я и не имею в виду, что он женственный. Вы бы хоть слушали, что я говорю, — возразила герцогиня. — Как только мужу померещится, что покусились на его брата… — добавила она, повернувшись к принцессе Пармской.

— Это так мило, просто восхитительно. Что может быть лучше, чем взаимная любовь двух братьев, — отозвалась принцесса Пармская теми самыми словами, какие произнесли бы многие люди из народа, потому что принадлежность к королевской семье, принадлежность по крови, ничуть не мешает мыслить вполне простонародно.

— Раз уж заговорили о вашей семье, Ориана, — продолжала принцесса, — я видела вчера вашего племянника Сен-Лу; по-моему, он хотел попросить вас об услуге.

Герцог Германтский нахмурил юпитерову бровь. Когда ему не хотелось оказать какую-нибудь услугу, он предпочитал, чтобы его жена тоже за это не бралась, зная, что выйдет все то же самое и что люди, к которым обратится герцогиня за помощью, запишут эту помощь на общий счет их семьи, точно так же, как если бы просьба исходила от одного мужа.

— Почему он сам меня не попросил? — сказала герцогиня. — Вчера он провел здесь часа два, и, господи, до чего с ним было скучно! Он был бы не глупей других, если бы ему, как другим светским людям, хватило ума не строить из себя умника. Но этот налет учености — просто ужас. Старается ловить все то, что носится в воздухе… и чего он не понимает. И говорит о Марокко, это невыносимо.

— Он не хочет туда возвращаться из-за Рашели, — заметил принц де Фуа.

— Но ведь они расстались? — перебил г-н де Бреоте.

— Не очень-то они расстались, судя по тому, что я ее застал позавчера у Сен-Лу в гарсоньерке, и непохоже было, чтобы они ссорились, уверяю вас, — ответил принц де Фуа, обожавший распространять любые слухи, которые могли бы расстроить брак Робера, хотя, скорее всего, принца вводило в заблуждение то, что этих двоих, несмотря на то что их союз и в самом деле уже распался, иногда еще тянуло друг к другу.

— Эта Рашель рассказывала мне о вас, я ее встречаю иной раз с утра на Елисейских Полях, ветреная особа, как у вас говорят, дама полусвета, если хотите, или дама с камелиями[328], в переносном смысле, разумеется. — Так говорил мне принц Фон, старавшийся показать, что разбирается во французской литературе и в тонкостях парижской жизни.

— Да-да, насчет Марокко… — воскликнула принцесса, внезапно уловив суть дела.

— Какие у него могут быть просьбы насчет Марокко? — сурово изрек герцог Германтский. — В этой сфере Ориана совершенно бессильна, и ему это известно.

— Он полагает, что изобрел одну стратегию, — продолжала герцогиня, — но он про все что угодно говорит какими-то немыслимыми словами, даром что в письмах у него кляксы. Вчера сказал, что ел божественную картошку и снял божественную ложу бенуара.

— Он говорит на латыни, — добавил герцог.

— Как это на латыни? — спросила принцесса.

— Честное слово! Ваше высочество, Ориана подтвердит вам, что я не преувеличиваю.

— А как же, сударыня, вчера он выпалил одним духом, как одно слово: «Не знаю другого столь же трогательного примера „Sic transit gloria mundi“». Я сумела привести ее вашему высочеству, потому что мы расспросили десятка два знакомых, призвали на помощь «лингвистов» и в конце концов установили, что он такое сказал, но Робер произнес это без запинки, мы едва успели разобрать, что там внутри латынь, он был как персонаж «Мнимого больного»[329]! И все это по поводу смерти австрийской императрицы[330]!

— Бедняжка, — воскликнула принцесса, — такая чудесная женщина!

— Да, — согласилась герцогиня, — слегка сумасбродная, слегка безрассудная, но очень славная, очень любезная и милая сумасбродка, только я никогда не понимала, почему бы ей не купить такую вставную челюсть, чтобы она держалась на месте, а то, бывало, не успеет она договорить фразу до конца, как челюсть падает, и, чтобы ее не проглотить, бедняжке приходилось замолкать на полуслове.

— Мне о вас говорила эта Рашель, она сказала, что миляга Сен-Лу вас обожает, любит даже больше, чем ее, — сказал мне багроволицый принц Фон, по-людоедски поглощая обед и скаля в непрестанном смехе все зубы до единого.

— Но тогда она, вероятно, ко мне ревнует и терпеть меня не может, — отозвался я.

— Ничуть, она наговорила о вас массу добрых слов. А вот если бы принц де Фуа любил вас больше своей любовницы, та бы вас, вероятно, ревновала. Не понимаете? Поедемте домой вместе, я вам все объясню.

— Не могу, я к одиннадцати еду к господину де Шарлюсу.

— Вот как, он вчера прислал мне приглашение приехать к нему сегодня на обед, но не позже без четверти одиннадцати. Если вы к нему собираетесь, проедемся со мной хотя бы до Французского театра, вы окажетесь на периферии, — сказал принц, уверенный, по-видимому, что это значит «поблизости» или «в центре».

Но его вытаращенные глаза на мясистом красивом лице меня пугали, и я отказался под предлогом, что за мной должен заехать один приятель, который меня отвезет. Мне казалось, что в таком отказе нет ничего обидного. У принца на этот счет явно было другое мнение, потому что с тех пор он со мной больше не сказал ни слова.

— Мне нужно непременно съездить к неаполитанской королеве[331], она, наверно, в страшном горе! — говорила тем временем принцесса Пармская, во всяком случае так мне показалось. Эти слова неясно послышались мне сквозь то, что говорил у меня под ухом принц Фон, опасавшийся, вероятно, как бы его не услышал принц де Фуа, если он будет говорить громче.

— Ну уж нет, — откликнулась герцогиня, — полагаю, ничуть она не горюет.

— Ничуть? Вечно у вас крайности, Ориана, — заметил герцог Германтский, вновь входя в роль утеса, который встает на пути у волны, заставляя ее вздымать свой пенный гребень все выше и выше.

— Базен лучше меня знает, что я права, — возразила герцогиня, — но считает своим долгом напускать на себя суровость ради вас: опасается, что я вас шокирую.

— Да нет же, нисколько, — воскликнула принцесса Пармская, испугавшись, как бы ради нее какие бы то ни было перемены не коснулись этих восхитительных сред у герцогини Германтской, этого запретного плода, отведать от которого не дозволялось еще даже королеве Швеции.

— Да ведь она самому Базену объявила, когда он ей говорил с приличествующей случаю печалью на лице: «Ваше величество в трауре? По ком же Вы горюете?» — «Нет, это не глубокий траур, так, обыкновенный траур, совсем небольшой, по моей сестре». На самом-то деле она в восторге. Базену это хорошо известно, она в тот же день пригласила нас на праздник и подарила мне две жемчужины. Хотела бы я, чтобы она каждый день теряла по сестре! Она не оплакивает эту смерть, а осмеивает ее взахлеб. Вероятно, она, как Робер, говорит себе, что sic transit, не помню, как там дальше, — добавила она из скромности, хотя на самом деле отлично все помнила.

Кстати, герцогиня Германтская, говоря все это, просто упражнялась в остроумии, причем без малейших оснований, потому что неаполитанская королева, так же как герцогиня Алансонская[332], тоже трагически скончавшаяся, была очень отзывчива и искренне оплакивала родных. Герцогиня Германтская прекрасно знала своих родственниц, высокородных баварских сестер, и не могла этого не понимать.

— Ему бы хотелось не возвращаться в Марокко, — сказала принцесса Пармская, вновь уцепившись за имя Робера, которое герцогиня Германтская невольно протянула ей, словно шест. — Полагаю, вы знакомы с генералом де Монсерфейлем.

— Совсем немного, — отозвалась герцогиня, состоявшая с генералом в пылкой дружбе.

Принцесса объяснила, чего хочет Сен-Лу.

— Боже мой, если я с ним увижусь, а это, конечно, время от времени случается, — не желая отвечать отказом, неопределенно отозвалась герцогиня, чьи отношения с генералом на глазах становились все прохладнее и прохладнее с той секунды, когда оказалось, что его нужно о чем-то просить. Но герцога такая недоговоренность не устраивала.

— Вы прекрасно знаете, что не увидитесь с ним, — перебил он жену, — и потом, вы его уже два раза о чем-то просили, а он ни одной просьбы не выполнил. У моей жены мания оказывать любезности, — продолжал он, все больше разъяряясь, с той целью, чтобы принцесса Пармская взяла назад свою просьбу, но чтобы при этом нельзя было усомниться в любезности герцогини: принцесса должна была отступить исключительно перед его несносной сварливостью. — Робер сам в состоянии добиться от Монсерфейля чего угодно. Но он не знает, чего хочет, и заставляет нас за него просить, зная, что это лучший способ загубить дело. Ориана уже слишком много раз обращалась к Монсерфейлю с просьбами. Если еще раз попросит, у него будет повод ей отказать.

— Конечно, при таких условиях лучше пускай герцогиня ничего не делает, — согласилась принцесса Пармская.

— Разумеется, — заключил герцог.

— А бедняга генерал опять потерпел поражение на выборах, — заметила принцесса Пармская, переводя разговор в другое русло.

— Ничего страшного, это всего в седьмой раз, — отозвался герцог, который сам был вынужден отказаться от участия в политике и очень любил, когда другие терпели неудачу на выборах. — Он утешился тем, что сделал жене еще одного ребенка.

— Неужели бедная госпожа де Монсерфейль опять беременна! — воскликнула принцесса.

— Да уж, в этой области бедный генерал не ведает поражений, — заметила герцогиня.

Отныне меня постоянно и непрестанно, иной раз даже в числе очень немногих гостей, приглашали на эти трапезы, участников которых я когда-то представлял себе наподобие апостолов в Сент-Шапель. В самом деле, они сходились, как первые христиане, не просто на трапезу, чтобы разделить пищу материальную, кстати сказать, превосходную, но скорее на светскую Тайную вечерю; так что после нескольких обедов я свел знакомство со всеми друзьями хозяев, которые представляли меня им с таким оттенком благожелательности (словно всю жизнь любили меня как сына), что все гости до единого воображали, будто проявят неуважение к герцогу и герцогине, если, давая бал, не внесут меня в список, а между тем я попивал шато д’икем, таившийся в погребах Германтов, и смаковал ортоланов, приготовленных по разнообразным рецептам, которые осторожно разрабатывал и варьировал герцог. Однако для того, кто уже не раз сиживал за мистическим столом, поедание ортоланов было необязательно. Старые друзья Германтов навещали их после ужина, «на закуску», как сказала бы г-жа Сванн, нежданные, и зимой выпивали чашку липового чаю под лампами большой гостиной, летом стаканчик оранжаду в темном квадрате небольшого сада. У Германтов в эти отдохновенные часы в саду никогда не подавали ничего, кроме оранжада. В этом было нечто ритуальное. Дополнить его другими прохладительными напитками было бы извращением традиции: точно так же большой раут в Сен-Жерменском предместье уже не раут, если будет комедия или музыка. Пускай друзья знают, что вправе заглянуть запросто, например, к принцессе Германтской, и не беда, если их пять сотен человек. Все восхищались моим влиянием: по моей просьбе к оранжаду стали добавлять графин процеженного вишневого или грушевого компота. Из-за этого я невзлюбил принца Агриджентского, принадлежавшего к людям, лишенным воображения, но не лишенным жадности, которые всегда восхищаются вашим напитком и просят попробовать. И принц каждый раз портил мне удовольствие, уменьшая мою порцию. Потому что фруктовым соком никак не утолить жажду: сколько ни пьешь, все мало. Никогда не надоедает этот переход фруктов из цвета во вкус: когда их варят, они словно возвращаются вспять к поре цветения. Сок то алеет, как фруктовый сад весной, то прозрачен и свеж, как зефир, веющий под фруктовыми деревьями, и ты вдыхаешь его и вглядываешься в каждую каплю, а принц Агриджентский постоянно мешал мне им насыщаться. Несмотря на фруктовые напитки, гостям продолжали подавать традиционный оранжад и липовый чай. В такой непритязательной форме все причащались светской жизни, что ничуть не лишало силы саму традицию. И все же, как я и думал с самого начала, даже во время этого ритуала разница между друзьями Германтов несомненно оказывалась больше, чем можно было предположить по их обманчивой внешности. Кое-какие старики, приходившие причаститься неизменным напитком, нередко встречали у герцогини не слишком-то любезный прием. Снобизм тут был ни при чем, потому что эти гости и сами были самого высокого ранга, выше некуда; дело было и не в том, что они так уж любили роскошь: спустившись чуть ниже по общественной лестнице, они легко могли бы очутиться в самой великолепной обстановке, потому что в эти самые вечера прелестная жена богатейшего финансиста сделала бы все что угодно, чтобы залучить их на блистательную охоту, которую она два дня подряд устраивала для короля Испании[333]. А они отказались и наведались наудачу к герцогине Германтской в надежде застать ее дома. Они даже не были уверены, что полностью сойдутся во мнениях с теми, кто там будет, и что их так уж тепло встретят; герцогиня Германтская подчас изрекала резкие суждения о деле Дрейфуса, о республике, об антирелигиозных законах и даже — правда, вполголоса — о них самих, об их немощах, об их нудных разговорах, а им приходилось притворяться, что они ничего не замечают. Вероятно, за свою привычку к этому дому они держались в силу утонченного воспитания, превратившего их в великосветских гурманов, и в силу ясного понимания, что предлагаемое им салонное угощение — самого высшего и безупречного качества, что у него знакомый, внушающий доверие и правильный вкус, без примесей, без суррогатов, что они знают происхождение этого кушанья, его историю не хуже, чем хозяйка, потчующая им своих гостей, — и тем самым они подтверждали свое «благородство» даже больше, чем казалось им самим. Так вот, судьбе было угодно, чтобы среди гостей, которым меня представили после обеда, оказался тот самый генерал де Монсерфейль, о котором упоминала принцесса Пармская, — а герцогиня Германтская, чей салон он обычно усердно посещал, не знала, что он придет этим вечером. Услыхав мое имя, он поклонился мне, будто президенту Высшего военного совета. Я подумал, что если герцогиня почти отказалась рекомендовать племянника генералу де Монсерфейлю, то дело было в ее врожденном недостатке услужливости, причем герцог был в этом отношении заодно с женой, — не из любви к ней, а по сходству образа мыслей. Мне в этом виделось преступное равнодушие, тем более что по нескольким словам, которые обронила принцесса Пармская, я понял, насколько опасно назначение Робера и насколько благоразумнее было бы устроить ему перевод в другое место. Но по-настоящему бессердечие герцогини возмутило меня, когда принцесса Пармская робко предложила, что сама побеседует о нем с генералом, а герцогиня сделала все, чтобы ее отговорить.

— Ваше высочество, — воскликнула она, — Монсерфейль не пользуется ни малейшим доверием, ни влиянием у нового правительства. Это все равно что биться головой о стену.

— Боюсь, он нас услышит, — прошептала принцесса, призывая герцогиню понизить голос.

— Не бойтесь, ваше высочество, он глух как пень, — во весь голос возразила герцогиня, и генерал это прекрасно услышал.

— Просто мне кажется, что там, где господин де Сен-Лу служит сейчас, не вполне безопасно, — заметила принцесса.

— Чего же вы хотите, — откликнулась герцогиня, — он в том же положении, что все, с той только разницей, что сам на это напросился. И потом, нет, это не опасно, а то вы еще подумаете, что я о нем не забочусь. Мне бы следовало поговорить о нем с Сен-Жозефом во время обеда. Он гораздо влиятельнее и великий труженик! Видите, он уже ушел. Кстати, это было бы гораздо деликатнее, чем говорить с генералом, у него у самого три сына в Марокко, а он не захотел просить, чтобы их перевели; он бы мог на это сослаться. Раз ваше высочество принимает это так близко к сердцу, я поговорю с Сен-Жозефом, если его увижу… или с Ботрельи. Но если я с ними не увижусь, не слишком жалейте Робера. На днях нам объяснили, где находится место его службы. По-моему, ему там лучше, чем где бы то ни было.

— Какой дивный цветок, в жизни подобного не видала, вы, Ориана, всегда находите настоящие чудеса! — сказала принцесса Пармская, которая опасалась, как бы генерал де Монсерфейль не услышал герцогиню, и пыталась перевести разговор на другую тему. Я узнал растение, которое в свое время рисовал при мне Эльстир[334].

— Я счастлива, что вам нравится; эти цветы просто прелесть, вы только поглядите, как они выгибают свои бархатные лиловые шейки; но жаль, что они, как некоторые очень красивые и очень нарядные люди, ужасно некрасиво называются и плохо пахнут[335]. Хотя я их все равно очень люблю. Жаль только, что они скоро умрут.

— Но они же не срезаны, они растут в горшке, — заметила принцесса.

— Вы правы, — со смехом отвечала герцогиня, — но это ничего не меняет, потому что эти цветки — дамы. У этих растений дамы и господа находятся в разном положении. Это все равно как если бы у меня была сука: мне нужен муж для моих цветов. Иначе я не дождусь деток!

— Как занятно. Значит, в природе…

— Да! Есть такие насекомые, которые берут на себя помощь в осуществлении брачного союза по доверенности, как для царствующих особ: жених и невеста даже ни разу не видятся. И клянусь вам, я велю прислуге как можно чаще выставлять мои цветы на окно, то со стороны двора, то со стороны сада, в надежде, что прилетит необходимое насекомое. Но для этого нужно такое счастливое стечение обстоятельств. Представьте, насекомое должно навестить особу того же сорта, но противоположного пола, а потом надо, чтобы ему пришло в голову заглянуть к нам с визитом. Но до этого ни разу не дошло, боюсь, моя красотка большая скромница, я была бы рада, если бы она вела себя поразвязней. Точь-в-точь прекрасное дерево у нас во дворе, оно умрет бездетным, потому что в наших краях этот вид встречается очень редко. У них сводником выступает ветер, но садовая стена высоковата.

— В самом деле, — заметил г-н де Бреоте, — вам бы следовало сделать ее всего на несколько сантиметров ниже, этого было бы достаточно. Для всего этого требуются знания. Ванильный аромат превосходного мороженого, которым вы, герцогиня, только что нас угощали, добыт из растения, которое называется ваниль. У ванили цветки одновременно и мужские, и женские, но их разделяет что-то вроде твердой перегородки, препятствующей любому общению. Поэтому от этого растения никогда не получали плодов, пока один юный негр, уроженец острова Реюньон, по имени Альбиус, — имя, к слову сказать, весьма забавное для чернокожего, ведь оно означает «белый», — пока он не додумался острой палочкой соединить разделенные органы[336].

— Вы неподражаемы, Бабаль, все-то вы знаете! — воскликнула герцогиня.

— Но вы сами, Ориана, поведали мне то, о чем я и не подозревала, — заметила принцесса.

— Ваше высочество, о ботанике мне много рассказывал Сванн. Иногда, если нам до смерти не хотелось ехать на чай или на прием, мы отправлялись за город, и он показывал мне удивительные бракосочетания цветов, гораздо более забавные, чем человеческие, без ланча и без попов. Далеко мы не забирались, нам недоставало времени. Теперь, когда появились автомобили, это было бы чудесно. К сожалению, он тем временем сам вступил в еще куда более удивительный брак, из-за которого все очень осложнилось. Ах, сударыня, жизнь ужасна: тратишь все время на то, что тебе скучно, а когда случайно повстречаешь человека, с которым можно было бы заняться чем-нибудь интересным, тут-то он и женится, как Сванн. Мне пришлось выбирать — или отказаться от ботанических экскурсий, или встречаться с особой, знакомство с которой меня компрометирует, и я из этих несчастий выбрала первое. Хотя, в сущности, ездить так далеко вовсе не обязательно. Кажется, даже в моем крошечном садике среди бела дня творится больше неприличностей, чем ночью… в Булонском лесу! Просто мы этого не замечаем, потому что у цветов все делается очень просто, видишь дождик из чего-то оранжевого или ужасно запыленную муху, которая вытирает ножки или принимает душ перед входом в цветок. И все свершилось!

— Комод, на котором стоит ваше растение, тоже великолепен, по-моему, это ампир, — сказала принцесса, которая была не в ладах с трудами Дарвина и его последователей, так что шутки герцогини были ей не вполне понятны[337].

— Красиво, не правда ли? Я в восторге, что вашему высочеству он приглянулся. Великолепная вещь, — отозвалась герцогиня. — Признаться, я всегда обожала стиль ампир, даже в те времена, когда он был не в моде. Помню, как в замке Германт меня стыдила свекровь, когда я велела снести с чердака всю великолепную ампирную мебель, которая досталась Базену по наследству от Монтескью, и обставила ею крыло, где я жила.

Герцог Германтский улыбнулся. Он ведь наверняка помнил, что все было совсем не так. Но шуточки принцессы Делом по поводу дурного вкуса ее свекрови вошли в обыкновение в то недолгое время, когда принц был еще влюблен в жену, и даром что любовь прошла, у него сохранилось легкое презрение к недостатку ума у матери, хотя презрение это ничуть не мешало ему любить ее и уважать.

— Такое же кресло с веджвудовской инкрустацией[338] есть у принца и принцессы Йенских, оно красивое, но мое мне нравится больше, — сказала герцогиня с таким беспристрастным видом, как будто у нее самой не было таких же кресел, — хотя признаю, что у них есть превосходные вещи, каких у меня нет.

Принцесса Пармская хранила молчание.

— Но что это я, ваше высочество не знает их коллекции. О, мы непременно должны как-нибудь съездить туда вместе. Это одно из самых прекрасных мест в Париже, воистину оживший музей.

Это предложение было одной из самых германтских дерзостей герцогини, ведь для принцессы Пармской представители семьи Йена были воплощением узурпаторов: их сыновья, так же как ее собственный, носили титул герцогов Гвасталльских[339], и, зная это, герцогиня Германтская не удержалась от веселого и лукавого взгляда на гостей — свою оригинальность она ценила так высоко, что это пересиливало даже почтение к принцессе Пармской. Они тоже пытались улыбаться, одновременно испуганные, восхищенные, а главное, в восторге от мысли, что оказались свидетелями самоновейшей выходки Орианы и теперь смогут рассказывать о ней «с пылу с жару». Они были изумлены только отчасти: известно было, что герцогиня умеет отмахиваться от всех предрассудков семейства Курвуазье, лишь бы жизнь стала пикантнее и приятнее. Не она ли в недавние годы собрала у себя одновременно принцессу Матильду и герцога Омальского, написавшего в свое время родному брату принцессы знаменитое письмо: «В моей семье все мужчины отважны, а все женщины целомудренны»? Что ж, принцы остаются принцами, даже когда они сами как будто пытаются об этом забыть, а герцогу Омальскому и принцессе Матильде так понравилось у герцогини Германтской, что потом они стали друг к другу ездить, доказав, что умеют забывать прошлое с такою же легкостью, как Людовик XVIII, назначивший министром того самого Фуше, который проголосовал за смерть его брата. Герцогиня Германтская вынашивала такой же замысел относительно принцессы Мюрат и королевы Неаполя. Принцесса Пармская тем временем пребывала в таком же замешательстве, в каком очутились бы наследники нидерландской и бельгийской корон, то есть принц Оранский и герцог Брабантский, если бы им вздумали представить г-на де Майи-Нель, принца Оранского, и г-на де Шарлюса, герцога Брабантского[340]. Но тут герцогиня, которой Сванн и г-н де Шарлюс (хотя этот последний был полон решимости игнорировать принцев Йенских) с огромным трудом привили любовь к стилю ампир, воскликнула:

— Сударыня, уверяю вас, я даже выразить не могу, насколько вам это придется по вкусу! Признаться, стиль ампир всегда меня волновал. Но то, что можно увидать у принцев Йенских, — это просто наваждение. Трофеи, унесенные отливом египетского похода, всплывшие к нам обломки античности, все, что затопляет наши дома, сфинксы, которые укладываются у ножек кресел, змеи, обвивающиеся вокруг канделябров, огромная Муза, протягивающая вам маленький подсвечник, чтобы осветить партию в бульот, или преспокойно взбирается на ваш камин и облокачивается на каминные часы, и потом все эти помпейские светильники, маленькие кровати-лодочки, точь-в-точь как будто их нашли в Ниле и оттуда вот-вот появится Моисей, и эти античные квадриги, который мчатся галопом вдоль ночных столиков…

— Мебель ампир не очень удобна, — робко заметила принцесса.

— Не очень, — признала герцогиня и тут же с улыбкой возразила: — Но мне нравится сидеть на этих неудобных стульях красного дерева, обтянутых гранатовым бархатом или зеленым шелком. Я люблю это неудобство воинов, для которых мыслимо только курульное кресло и которые посреди большой гостиной составляют крест-накрест ружья и швыряют в груду лавровые венки. Уверяю вас, что у принцев Йенских никто ни на миг не задумывается, удобно ли ему сидеть, когда видит перед собой долговязую девку Победу на фреске, украшающей стену. Муж скажет, что я негодная роялистка, но я совсем не благонамеренная особа, вы же знаете, и уверяю вас, что у них начинаешь любить все эти «Н», всех этих пчел[341]. Господи, при королях мы так долго были не очень-то избалованы в смысле славы, а все эти воины добывали столько корон, что вешали их на подлокотники кресел, и, по-моему, в этом есть известный шик! Вашему высочеству надо бы…

— Господи, как хотите, — сказала принцесса, — но мне кажется, это будет нелегко.

— Вот увидите, ваше высочество, все устроится превосходно. Они прекрасные люди, и неглупые. Мы к ним водили госпожу де Шеврез, — добавила герцогиня, зная силу примера, — она была в восторге. Их сын даже весьма приятный молодой человек… Сейчас я скажу что-то несколько неподобающее, — добавила она, — но у него такая спальня и, главное, такая кровать, где бы мне страшно хотелось спать… без него! А еще более неподобающе то, что однажды я его видела в постели, когда он болел. Рядом с ним на краю кровати растянулась длинная очаровательная сирена, изваяние с перламутровым хвостом, а в руке она сжимала что-то вроде лотосов. Уверяю вас, — продолжала герцогиня, не сводя с принцессы нежного, пристального и проникновенного взгляда и замедляя темп речи, чтобы еще больше подчеркнуть слова, словно по мановению длинных выразительных рук вылетавшие одно за другим из ее красивых, капризно сложенных губ, — уверяю вас, рядом со всеми этими пальметтами и золотой короной зрелище было волнующее, ни дать ни взять «Юноша и смерть» Гюстава Моро (вашему высочеству, конечно, известен этот шедевр).

Принцесса Пармская, даже имени художника не знавшая, энергично закивала головой и страстно улыбнулась, демонстрируя восхищение этой картиной. Но энергичная мимика не могла заменить огонька, который не загорается у нас в глазах, когда мы не знаем, о чем с нами говорят.

— Он красавец, надо полагать? — спросила она.

— Нет, он похож на тапира. Глаза, как у королевы Гортензии[342], глядят исподлобья. Но он, вероятно, решил, что мужчине смешно подчеркивать подобное сходство, так что все это незаметно благодаря восковым щекам, из-за которых он похож на мамлюка. Чувствуется, что полотер приходит к нему ежедневно. Но Сванн, — добавила она, возвращаясь к кровати юного герцога, — был потрясен сходством между этой сиреной и «Смертью» Гюстава Моро. Впрочем, — добавила она, ускоряя темп, но по-прежнему храня серьезность, чтобы было смешнее, — ничего удивительного, у юноши был насморк, но теперь он в добром здравии.

— Говорят, он сноб? — осведомился г-н де Бреоте неприязненным и сварливым тоном, явно ожидая на свой вопрос точного ответа, словно спросил: «Говорят, что у него на правой руке четыре пальца, это так и есть?»

— Бо-оже мой, не-ет, — с нежной снисходительной улыбкой отозвалась герцогиня Германтская. — Ну, может, самую капельку, с виду, ведь он очень молод, но меня бы удивило, будь он в самом деле снобом, потому что он умен, — добавила она, словно, по ее мнению, снобизм был полностью несовместим с умом. — Он остроумный, иногда забавный, — сказала она, досмеиваясь с видом знатока и гурмана, будто признавать за кем-нибудь остроумие полагается непременно с веселым видом или будто именно сейчас ей вспомнились остроты герцога Гвасталльского. — Впрочем, поскольку он не принят в свете, ему и негде упражняться в снобизме, — заключила она, не принимая в расчет, что ее слова не прибавят принцессе Пармской желания посетить этот дом.

— Вот не знаю, что скажет принц Германтский, если узнает, что я у нее была, ведь он ее зовет «госпожа Йена».

— Да что вы, — воскликнула герцогиня с необыкновенной горячностью, — вы же знаете, это мы уступили Жильберу (сегодня она в этом горько раскаивалась!) целый салон для игры в карты в стиле ампир, великолепный, доставшийся нам от Кью-Кью[343]! Здесь у нас не было места, хотя мне кажется, что у нас он выглядел лучше, чем у него. Это изумительный гарнитур, наполовину этрусский, наполовину египетский…

— Египетский? — переспросила принцесса, которой слово «этрусский» мало что говорило.

— Ну да, понемногу того и другого, нам об этом рассказывал Сванн, он мне все объяснил, вы же знаете, я жалкая невежда. И потом, в сущности, ваше высочество, нужно понимать, что Египет в стиле ампир не имеет никакого отношения к настоящему Египту, а эти их римляне — к римлянам, а Этрурия…

— Неужели! — сказала принцесса.

— Нет, правда, это как то, что называли костюмом эпохи Людовика XV во время Второй империи, во времена молодости Анны де Муши или матери нашего дорогого Бригода[344]. Вот только что Базен говорил с вами о Бетховене. На днях нам играли одну его пьесу, кстати, очень красивую, немного холодноватую, там есть русская тема[345]. Как трогательно, что он думал, будто это русская тема. И точно так же китайские художники воображали, будто копируют Беллини. Кстати, даже в одной и той же стране каждый раз, когда кто-нибудь взглянет на какое-нибудь явление по-новому, остальные ровным счетом ничего не видят из того, что он им показывает. Чтобы научиться это замечать, им каждый раз нужно лет сорок, не меньше.

— Сорок лет! — испуганно воскликнула принцесса.

— Ну да, — подхватила герцогиня, с помощью интонации все больше и больше оттеняя свои слова тем, что в напечатанном тексте мы бы назвали курсивом (и при этом почти слово в слово воспроизводя мысль, которую я недавно перед ней развивал), — это как первая человеческая особь на свете, удаленная от другой особи, которая еще не родилась, хотя позже ее виду предстоит всемерно размножиться, причем эта особь наделена каким-то таким чувством, которым род человеческий еще не владеет. Себя я в пример привести не могу: я, наоборот, всегда любила все интересное в самом его начале, когда оно еще поражает новизной. Но вот на днях я была с великой княгиней[346] в Лувре, и мы проходили мимо «Олимпии» Мане. Теперь уже она никого не удивляет. Это все равно что Энгр! А ведь я сколько копий переломала за эту картину, притом что я ее вовсе и не люблю, но конечно, ее создал мастер. Хотя в Лувре она, может быть, не вполне уместна.

— Как поживает великая княгиня? — спросила принцесса Пармская, которой тетка царя была неизмеримо ближе, чем натурщица Мане.

— О, мы с ней о вас говорили. В сущности, — продолжала герцогиня, которой была дорога ее мысль, — на самом деле прав мой деверь Паламед, утверждающий, что нас всегда отделяет от другого человека стена чужого языка. И о Жильбере это можно сказать как ни о ком другом. Если вам вздумается съездить в гости к принцам Йенским, вы, с вашим умом, не станете соразмерять ваши поступки с тем, что может о них подумать этот бедняга: он милейшее, невинное существо, но мыслит устаревшими понятиями. Кажется, мне по духу и по крови ближе мой кучер или мои лошади, чем Жильбер, который то и дело напоминает всем, как думали при Филипе Смелом или при Людовике Толстом[347]. Вообразите, когда он гуляет в деревне, он с добродушным видом отстраняет крестьян со своего пути тростью со словами: «Посторонитесь, вилланы!» Когда он со мной говорит, я, в сущности, так же удивляюсь, как если бы ко мне обратилась простертая статуя со старинного готического надгробья. Конечно, эта ожившая каменная глыба — мой кузен, но на меня он наводит страх, и я только о том и думаю, что ему самое место в Средневековье. Хотя, с другой стороны, признаю, что он никогда никого не убивал.

— Я как раз недавно обедал с ним у госпожи де Вильпаризи, — сказал генерал без улыбки и никак не отзываясь на шутки герцогини.

— А Норпуа там был? — осведомился принц Фон, ни на миг не забывавший об Академии моральных наук.

— Был, и даже говорил о вашем императоре, — отозвался генерал.

— Говорят, император Вильгельм очень умен, но живопись Эльстира ему не нравится. Я это ему не ставлю в упрек, — уточнила герцогиня, — я разделяю его точку зрения. Хотя Эльстир написал с меня прекрасный портрет. Ах, вы его не видели? Он не особенно похож, но заслуживает внимания. И позировать ему интересно. Меня он изобразил чуть не старухой. Подражание «Регентшам приюта для престарелых» Хальса[348]. Вы, я думаю, знаете это божественное, по любимому выражению моего племянника, полотно, — сказала герцогиня, обернувшись ко мне и слегка поигрывая веером из черных перьев. Она сидела прямая как струна, горделиво откинув голову назад: мало того, что она всегда была гранд-дамой, она еще и слегка играла гранд-даму. Я сказал, что когда-то ездил в Амстердам и Гаагу, но время у меня было ограничено, и чтобы не смешивать все воедино, в Гарлем я не поехал[349].

— Ах, какой музей в Гарлеме! — воскликнул герцог Германтский. Я сказал, что он, наверно, восхищался «Видом города Дельфта» Вермеера[350]. Но познания герцога были не столь велики, как его гордыня. Поэтому он ограничился тем, что, как всякий раз, когда с ним говорили о картине в музее или в Салоне, которой он не помнил, самодовольно произнес: «Если это стоит видеть, я это видел».

— Как, вы ездили в Голландию и не побывали в Гарлеме? — воскликнула герцогиня. — Да будь у вас хотя бы четверть часа, увидать картины Хальса — это нечто необыкновенное. Я бы даже сказала, что, если бы они были выставлены на улице, а вы проезжали мимо на империале трамвая, и то надо было бы глядеть на них во все глаза. — Это замечание меня потрясло: оно подразумевало полное непонимание того, как формируются в нас художественные впечатления, как будто наш глаз не более чем простое записывающее устройство, изготовляющее моментальные снимки.

Герцог Германтский был доволен, что его жена с таким знанием дела говорит со мной на интересующие меня темы; он любовался ее знаменитой осанкой, слушал то, что она говорила о Франсе Хальсе, и думал: «О чем бы ни зашла речь, она на этом собаку съела. Мой юный гость наверняка чувствует, что перед ним гранд-дама былых времен в полном смысле слова и что в наши дни ей нет равных». Такими они мне теперь предстали оба, когда я извлек их из имени Германт, внутри которого, как я воображал, они жили своей непостижимой жизнью; теперь они были такими же, как все, только слегка отсталыми по сравнению со своими современниками, но отсталыми по-разному: у них, как во многих других семействах Сен-Жерменского предместья, жена ухитрилась задержаться в золотом веке, а мужу не повезло, он угодил в менее благоприятные времена, так что она жила при Людовике XV, а он при помпезном Луи-Филиппе. То, что герцогиня Германтская оказалась такой же, как другие женщины, сперва меня разочаровало, но потом, в силу обратной реакции и с помощью изобилия прекрасных вин, обернулось восторгом. Какой-нибудь Дон Хуан Австрийский, какая-нибудь Изабелла д’Эсте[351], живущие, как нам представляется, в мире имен, имеют так же мало отношения к мировой истории, как сторона Мезеглиза к стороне Германта. Вероятно, на самом деле Изабелла д’Эсте была совершенно незначительная принцесса, — такие при дворе Людовика XIV не удостаивались никакого особого ранга. Но нам она кажется существом необыкновенным, а значит, ни с кем не сравнимым, и мы не можем вообразить ее менее великой, чем король: нам представляется, что ужин в обществе Людовика XIV представляет весьма умеренный интерес, а вот окажись мы каким-то чудом в обществе Изабеллы д’Эсте, мы бы сподобились своими глазами увидать во плоти героиню романа. Но, всмотревшись в Изабеллу д’Эсте, терпеливо пересадив ее из этого феерического мира в мир истории, убедившись, что ни в ее жизни, ни в мыслях нет ничего таинственного и нездешнего, ничего, что когда-то навеяло нам ее имя, и примирившись наконец с нашим разочарованием, мы испытываем бесконечную благодарность этой принцессе за то, что ее знания о живописи Мантеньи немногим уступали познаниям г-на Лафнетра[352], которыми мы до сих пор пренебрегали и, как сказала бы Франсуаза, «ни во что их не ставили». А когда я сначала взобрался на недосягаемые высоты имени Германт, затем спустился по склону, ведущему внутрь, в жизнь герцогини, и обнаружил там вполне знакомые имена — Виктора Гюго, Франса Хальса и, увы, Вибера[353], — я удивился, как удивляется путешественник, который, воображая, насколько своеобразные нравы царят в какой-нибудь дикой долине Центральной Америки или Северной Африки, учитывая и географическую удаленность, и причудливость разнообразной флоры, и наконец, преодолев заслон гигантских алоэ или манцинелл, обнаруживает местных жителей, которые (иногда прямо перед руинами римского театра и колонной, посвященной Венере), почитывают «Меропу» или «Альзиру»[354]. Вот так же, вдали от известных мне образованных буржуазных дам, не имея с ними ничего общего, бесконечно выше их по положению в обществе, герцогиня Германтская силилась овладеть — без малейшей корысти, без малейших амбиций — той культурой, которая низведет ее до уровня тех, с кем она даже никогда не познакомится, и усилия эти были достойны похвалы и, пожалуй, трогательны, поскольку совершенно бесполезны, все равно что доскональное знание финикийской древности у врача или политика.

— Я бы могла показать вам одно его прекрасное полотно, — любезно сказала мне герцогиня Германтская, имея в виду Хальса, — некоторые утверждают, будто это его лучшая картина, я унаследовала ее от немецкого кузена. К сожалению, она считается «ленным владением» и хранится в замке; вы не знаете этого выражения? Я тоже, — добавила она, потому что любила пошутить над старинными обычаями (ей это казалось признаком современных взглядов), которым тем не менее бессознательно и упорно следовала. — Я довольна, что вы видели моих Эльстиров, но мне было бы еще приятнее, если бы я могла порадовать вас созерцанием моего Хальса, не будь он «ленным владением».

— Знаю, — заметил принц Фон, — это от эрцгерцога Гессенского.

— Верно, его брат женился на моей сестре, — сказал герцог Германтский, — кстати, его мать была кузиной матери Орианы.

— Что же касается господина Эльстира, — добавил принц, — позволю себе заметить, что сам не имею мнения о его картинах, я их не знаю, но император его ненавидит, и, по-моему, это нельзя ему ставить в упрек. Император отменно умен.

— Да, я два раза обедала вместе с ним, раз у моей тетки Саган, другой раз у тетки Радзивилл, и должна сказать, я нашла его занятным. Он далеко не прост! Но есть в нем что-то забавное, «ненатуральное», — сказала она, подчеркнув голосом последнее слово, — как зеленая гвоздика, что-то такое, что меня удивляет и ужасно мне не нравится: непонятно, что это на самом деле, но правильней было бы, если бы этого не было. Надеюсь, я вас не слишком «шокирую»?

— Император неслыханно умен, — продолжал принц, — он страстно любит искусство, о произведениях искусства он судит в каком-то смысле с безошибочным вкусом и никогда не ошибается; прекрасное он распознает сразу: оно вызывает у него ненависть. Если что-нибудь кажется ему отвратительным, можно не сомневаться, это превосходная вещь. (Все усмехнулись.)

— Вы меня успокоили, — сказала герцогиня.

— Мне бы хотелось сравнить императора, — продолжал принц, — с одним стариком археолóгом (принц не знал, что в этом слове ударение на первое о, и говорил не «археóлог», а «археолóг») у нас в Берлине. Этот старый археолóг плачет при виде древних ассирийских памятников. Но если это современная подделка, а не настоящая древность, он не плачет. Поэтому если нужно установить подлинность находки, ее несут старому археолóгу. Если он плачет, ее покупают для музея. Если глаза его остаются сухими — предмет отсылают обратно и обвиняют продавца в фальшивке. И каждый раз, когда обедаю в Потсдаме, я запоминаю все произведения, о которых император говорит: «Принц, это вы должны увидеть, это гениальная вещь», чтобы ни в коем случае туда не ходить, а когда он гневно обрушивается на какую-нибудь выставку, я спешу ее посмотреть как можно скорее.

— Норпуа не поддерживает сближение между Англией и Францией? — спросил герцог Германтский.

— Какая вам разница? — раздраженно и в то же время с хитрецой возразил принц Фон, который англичан терпеть не мог. — Англичане такие клупые. Уж я знаю, военной силой они вам не помогут. Представление о них дает клупость их генералов. Один мой друг недавно беседовал с Бота, знаете, вождем буров[355]. Тот ему говорил: «Это не армия, а ужас. Хотя в общем я люблю англичан, но сами подумайте: я ведь простой мушик, и я лупил их во всех сражениях. А в последний раз у противной стороны было в двадцать раз больше солдат, чем у нас, я только потому начал бой, что у меня не было другого выхода, — и все равно мне удалось взять две тысячи пленных! Ладно еще, что я командовал мушиками, но, если этим дуракам придется помериться силами с настоящей европейской армией, страшно подумать, чем это для них кончится! Да о чем говорить, если их король, которого вы знаете не хуже меня, слывет в Англии великим человеком!»

Я не вслушивался в эти истории, напоминавшие те, что г-н де Норпуа рассказывал моему отцу; они не давали никакой пищи моим любимым мечтам; а если бы и давали, то пища должна была быть весьма возбуждающей, чтобы разбередить мне душу теперь, пока я сидел в гостиной, чувствуя себя так, словно это был уже не я, а моя оболочка, моя красивая прическа, моя манишка, и, конечно, я был бесконечно далек от всего, что по-настоящему радовало меня в жизни.

— Нет, я с вами не согласна, — возразила герцогиня Германтская, находившая, что немецкому принцу не хватает такта, — по-моему, король Эдуард прелесть, он такой простой и гораздо тоньше, чем может показаться. А королева даже сейчас все еще красавица, каких мало.

— Но, госпоша герцогиня, — возразил принц, в раздражении не замечая, что навлек на себя неудовольствие, — как бы то ни было, будь принц Уэльский частным лицом, таким, как все, от него бы поспешили отделаться во всех кругах общества и никто бы ему руки не подал. Королева прелестна, но она слишком пресная и ограниченная женщина. И вообще, есть что-то непристойное в этой королевской чете, существующей буквально за счет своих подданных: тучные еврейские банкиры оплачивают их расходы в обмен на титул баронета. Это напоминает мне болгарского принца…

— Он наш кузен, — заметила герцогиня, — он остроумен.

— Он и мой кусен тоше, — отозвался принц, — но это еще не повод считать его порядочным человеком. Нет, вам нужно сближаться с нами, таково величайшее желание императора, но он хочет, чтобы это шло от сердца; он говорит: я не хочу галантных поклонов, я хочу сердечного рукопожатия! Тогда вы будете непобедимы. Это было бы полезнее, чем сближение с англичанами, о котором хлопочет господин де Норпуа.

— Я знаю, вы с ним знакомы, — сказала мне герцогиня Германтская, вовлекая меня в общую беседу. Я вспомнил, как г-н де Норпуа утверждал, будто я хотел поцеловать ему руку, и подумал, что он, скорее всего, рассказал эту историю герцогине, и уж во всяком случае наверняка говорил обо мне неодобрительно, не зря же, несмотря на дружбу с моим отцом, он без колебаний выставил меня на посмешище; поэтому я поступил не так, как полагается светскому человеку. Светский человек сказал бы, что терпеть не может г-на де Норпуа и не скрыл своей неприязни; он бы это сказал, чтобы все подумали, что посланник нарочно о нем злословил, что он обиделся и оболгал его в отместку. А я, наоборот, сказал, что мне кажется, будто, к моему огромному сожалению, г-н де Норпуа меня недолюбливает. «Вы глубоко заблуждаетесь, — возразила герцогиня. — Он вас очень любит. Спросите хоть у Базена: я, может быть, слыву чересчур любезной, но он-то не таков. Он скажет вам, что Норпуа говорил о вас с такой симпатией, как ни о ком другом. А недавно он хотел поспособствовать тому, чтобы вам предложили прекрасную должность в министерстве. Он узнал, что вы болеете и не сможете принять эту должность, поэтому он из деликатности даже не поделился своим добрым намерением с вашим отцом, которого он бесконечно ценит». Г-н де Норпуа был последним человеком, от которого я мог ожидать услуги. Разумеется, многие, как я, поддавались на его внешность святого Людовика, вершащего правый суд под сенью дуба, на слишком уж мелодичный тембр его голоса, при всяком удобном случае звучавшего так умильно, и, узнавая, как над ними насмехался и даже злословил о них за глаза человек, говоривший с ними так сердечно, возмущались его вероломством. Он и в самом деле часто злословил. Но это не мешало ему сочувствовать людям, хвалить тех, кого он любил, и радоваться, когда удавалось показать, как он рад им услужить.

— Впрочем, меня не удивляет, что он вас ценит, — сказала герцогиня, — ведь он умен. И я прекрасно понимаю, — продолжала она уже для всех, имея в виду намечавшийся брак, о котором мне было неизвестно, — что ему уже не слишком интересно с моей теткой, и он не видит смысла в том, чтобы жениться на ней, своей давней любовнице. Тем более, думаю, она уже давно ему не любовница, потому что с годами все больше впадает в ханжество. Норпуа, как Вооз[356], может сказать словами Виктора Гюго: «От ложа мужнего ты взял ее, творец, и на твоем она теперь почиет ложе». В самом деле, моя бедная тетя похожа на художников-авангардистов, которые всю жизнь поносили Академию, а на склоне лет сами основывают свою маленькую академию, или на священников-расстриг, выдумавших себе персональную религию. Стоило ли надрываться, стоило ли отрекаться от сана? И кто знает? — задумчиво добавила герцогиня. — Может быть, она уже думает о вдовстве. А что может быть печальнее, чем вдовство, не дающее права на траур?

— Ну, если госпожа де Вильпаризи станет госпожой де Норпуа, наш кузен Жильбер, наверно, будет безутешен, — заметил генерал де Сен-Жозеф.

— Принц Германтский очарователен, но он в самом деле чересчур озабочен вопросами происхождения и этикета, — сказала принцесса Пармская. — Я провела у него в деревне два дня, пока принцесса, к сожалению, была больна; со мной была Малютка (это было прозвище, данное г-же д’Юнольстен за ее толщину). Принц дожидался меня у крыльца, подал руку и притворился, будто не видит Малютку. Мы поднялись на второй этаж, и у входа в гостиные он сказал: «А, здравствуйте, госпожа д’Юнольстен» (с тех пор как она разъехалась с мужем, он ее иначе не называет): он притворился, будто только что заметил Малютку, чтобы подчеркнуть, что не стал бы встречать ее внизу.

— Это меня ничуть не удивляет. Излишне вам говорить, — произнес герцог, считавший себя человеком крайне современным, равнодушным к происхождению и даже республиканцем, — что я разделяю далеко не все взгляды моего кузена. Возможно, вы догадываетесь, сударыня, что чуть не во всех вопросах мы так же сходимся, как день и ночь. Но должен сказать, что, если бы моя тетка вышла замуж за Норпуа, я в кои-то веки согласился бы с Жильбером. Чтобы дочь Флоримона де Гиза[357] вступила в такой брак, это было бы курам на смех, просто слов нет. — Это последнее замечание герцог обычно произносил в середине предложения и совершенно некстати. Но он постоянно испытывал потребность его добавлять, а иногда, не найдя ему другого места, вклеивал его в самый конец высказывания. Кроме всего прочего, оно было ему нужно, казалось, для ритма фразы. — Хотя заметьте, — добавил он, — что Норпуа — почтенный дворянский род, принадлежит к отменному обществу, с прекрасными корнями.

— Позвольте, Базен, зачем вы смеетесь над Жильбером, если говорите то же самое, что он? — возразила герцогиня Германтская, для которой, точно как для принца и герцога, благородство людей, как благородство вин, состояло в древности происхождения. Но в ней было меньше искренности, чем в ее кузене, и больше хитрости, чем в муже; в разговоре она старалась не изменять германтскому остроумию и, даром что на деле чтила превыше всего положение в обществе, на словах выражала к нему презрение.

— Но разве между вами нет никакого родства? — спросил генерал де Сен-Жозеф. — Мне сдается, Норпуа был женат на даме из рода Ларошфуко.

— Нет, по этой линии никакого родства, она из ветви герцогов де Ларошфуко, а моя бабушка из герцогов де Дудвилей. Она родная бабка Эдуара Коко, самого мудрого члена семьи, — ответил герцог, имевший несколько поверхностное представление о мудрости, — и эти ветви не соединялись со времен Людовика XIV, так что считать их родней было бы натяжкой.

— Как интересно, а я и не знал, — отозвался генерал.

— Между прочим, — продолжал герцог Германтский, — его мать приходилась, по-моему, сестрой герцогу де Монморанси и сперва вышла замуж за кого-то из Латур д’Оверней. Но Монморанси — не совсем Монморанси, а эти Латур д’Оверни вообще не Латур д’Оверни, так что не думаю, чтобы это родство его так уж возвышало. По его словам, самое существенное то, что он потомок Сантрайлей[358], а мы-то происходим от них по прямой линии…

Была в Комбре улица Сантрайля, о которой я никогда не вспоминал. Она шла от улицы Бретонри до Птичьей улицы. Сантрайль, соратник Жанны д’Арк, женился на девице из рода Германтов и принес в семью графство Комбре, и его герб занимал одну четверть в гербе Германтов внизу витража со святым Иларием. Я представил себе ступени из почерневшего песчаника, и вот уже имя Германтов, перейдя из одной тональности в другую, зазвучало так же, как я его слышал когда-то, когда оно означало не любезных хозяев, у которых я сегодня ужинал, а нечто совсем другое. Имя герцогини Германтской было для меня именем собирательным, причем не только в истории, где оно объединяло всех дам, его носивших, но и в моей еще недолгой жизни, на протяжении которой перед моим взором сквозь эту единственную герцогиню Германтскую просвечивало множество разных женщин, и каждая исчезала по мере того, как воплощалась следующая. Значения слов на протяжении столетий меняются куда меньше, чем меняется для нас смысл имен за каких-нибудь несколько лет. Память наша и наше сердце не настолько обширны, чтобы можно было на них полагаться. В наших мыслях недостает пространства, чтобы уместить мертвых рядом с живыми. Мы вынуждены строить на основе того, что было раньше и на что натыкаемся только во время случайных раскопок, вроде тех, которым только что дало толчок имя Сантрайля. Я считал, что объяснять все это бесполезно, а недавно я, в сущности, даже покривил душой, когда не ответил на вопрос герцога Германтского: «Вы не знакомы с нашим земляком?» Может быть, он даже знал, что я с ним знаком, и только хорошее воспитание не позволило ему настаивать. От этих размышлений меня отвлекла герцогиня Германтская.

— По-моему, все это невыносимо. Поверьте, у меня не всегда такая скука. Надеюсь, что скоро мы загладим свою вину: вы опять к нам придете, и больше уже не будет никакой генеалогии, — сказала мне вполголоса герцогиня; она в своем высокомерии и мысли не допускала, что ее дом для меня — что-то вроде гербария, полного старомодных цветов, и в этом его прелесть.

То, что, по мнению герцогини, должно было меня разочаровать и обмануть мои ожидания, на самом деле, наоборот, к концу вечера спасало меня от полного разочарования (благо герцог с генералом продолжали рассуждать о генеалогии). Ведь начало вечера меня разочаровало, да и как могло быть иначе? У каждого из гостей таинственное имя, под которым он был мне известен и издали участвовал в моих мечтах, служило одеянием заурядному телу и заурядному уму, точь-в-точь таким, как у всех моих знакомых, а то и поплоше, и все эти сотрапезники представлялись мне теперь вульгарными и пошлыми, как датский порт Эльсинор, увиденный глазами страстного читателя «Гамлета». Вероятно, географические области и события минувшего, заполнявшие имена присутствующих высокими деревьями и готическими колокольнями, в какой-то мере сформировали их лица, умы и предрассудки, но теперь сохранялись в них не более, чем причина сохраняется в следствии, поэтому всё это можно было уловить умом, но на воображение оно не действовало.

А старинные предрассудки внезапно вернули друзьям герцога и герцогини Германтских утраченную этими людьми поэзию. Конечно, аристократы обладали определенной ученостью, познаниями в сфере этимологии, причем этимологии имен, а не просто слов (впрочем, лишь по сравнению со средним буржуа: ведь если средний святоша способен рассказать вам о литургии подробнее, чем какой-нибудь вольнодумец, то археолог-антиклерикал нередко превосходит местного кюре в познаниях о церкви, где тот служит), и если поразмыслить, то, в сущности, для всех этих знатных господ их познания даже не имели того очарования, которое нашел бы в них какой-нибудь буржуа. Они, возможно, знали лучше, чем я, что герцогиня де Гиз — также и принцесса Клевская, Орлеанская, Порсьенская и прочая, но еще до этих имен они познакомились с лицом герцогини де Гиз, и, когда звучало имя, перед глазами у них всплывало лицо. Для меня все начиналось с феи, даром что эта фея была обречена на скорую гибель, — а для них с женщины.

В буржуазных семьях иной раз вспыхивает зависть, если младшая сестра выходит замуж раньше старшей. Вот так и в мире аристократов, особенно у Курвуазье, хотя и у Германтов тоже, величие знатности сводилось к мелкому домашнему соперничеству, совершенно ребяческому, о котором я узнал из книг (и только это меня в нем и очаровало). Ведь когда Таллеман де Рео с нескрываемым удовольствием рассказывает, как г-н де Гемене кричал брату: «Въезжай, это тебе не Лувр!», и говорит о шевалье де Рогане, внебрачном сыне герцога Клермонтского: «Он, по крайней мере, принц!»[359], кажется, будто он говорит не столько о Роганах, сколько о Германтах. В этом разговоре меня только удручало, что нелепые истории о прелестном эрцгерцоге, наследнике Люксембургской короны, принимались на веру в этом салоне точно так же, как в среде товарищей Сен-Лу. Это была самая настоящая эпидемия, которая, возможно, не продлится и двух лет, но теперь она захватила всех. Все вновь принялись пересказывать небылицы, добавляя к ним новые. Я заметил, что сама принцесса Люксембургская, притворяясь, будто защищает племянника, подбрасывала оружие для нападения на него. «Напрасно вы его защищаете, — сказал мне герцог Германтский, как до него говорил Сен-Лу. — Ну хорошо, оставим в стороне единодушное мнение наших родственников, но поговорите о нем с его слугами, в конце концов, они знают его лучше всех. Герцогиня Люксембургская уступила племяннику своего негритенка. Тот вернулся в слезах: „Эрцгерцог меня бить, я не мерзавец, эрцгерцог злой, это жуть“. Я сужу с полным знанием дела, он кузен Орианы».

Кстати, слова «кузен» и «кузина» я в этот вечер слышал без конца. С одной стороны, герцог Германтский, как только произносили чье-либо имя, почти всякий раз восклицал: «Да это же кузен Орианы!» — радостно, как человек, заблудившийся в лесу, когда он читает на двух стрелках дорожного указателя, направленных в противоположные стороны, «Бельведер Казимира Перье» и «Крест Большого Ловчего»[360], а под каждым названием совсем небольшое расстояние в километрах, и понимает, что он на верном пути. С другой стороны, супруга турецкого посла, заглянувшая после обеда, употребляла эти же слова «кузен» и «кузина» совсем с другим умыслом (что было здесь совсем не принято). Снедаемая светскими амбициями, она все ловила на лету, с одинаковой легкостью усваивая историю отступления десяти тысяч[361] и сексуальные извращения у птиц. Невозможно было застать ее врасплох, когда заходила речь о новейших немецких исследованиях, касались ли они политической экономии, психических заболеваний, разных форм онанизма или философии Эпикура. Что до остального, слушать эту особу было опасно, потому что она вечно все путала, даму безупречной нравственности описывала вам как крайне легкомысленную, предостерегала вас против господина, питавшего самые чистые намерения, и все истории, которые она рассказывала, казались вычитанными в какой-нибудь книге, но не потому, что они были такими уж серьезными, а из-за их неправдоподобия.

В те времена ее принимали в очень немногих домах. Иногда она посещала блестящих дам, таких как герцогиня Германтская, но, в общем, среди аристократических семейств она водилась только с самыми захудалыми их ответвлениями, с теми, с кем Германты больше не знались. В надежде прослыть вполне светской дамой она называла громкие имена своих друзей, но все это были люди, которых мало кто принимал. А герцог Германтский, полагая, что речь идет о тех, кто часто у них обедает, радостно оживлялся, обретая твердую почву под ногами, и испускал клич, служивший паролем: «Да ведь это кузен Орианы! Я знаю его как свои пять пальцев. Он живет на улице Вано. Его мать урожденная д’Юзес».

Супруге посла приходилось признаваться, что ее пример взят из мира зверей более мелкой породы. Она пыталась связать своих друзей с друзьями герцога Германтского при помощи обходного маневра: «Я прекрасно понимаю, кого вы имеете в виду. Нет, это не те, это их кузены». Но эта уловка бедной посольши не спасала положения. Герцог Германтский тут же разочарованно замечал: «Ах вот как! Тогда я не понимаю, о ком вы толкуете». Посольша не возражала, потому что всегда оказывалась знакома только с «кузенами» тех, с кем надо было водить знакомство, и часто эти кузены даже не были с ними в родстве. А потом герцог опять заводил свое: «Да это же кузина Орианы!», и казалось, что он уснащает этими словами свою речь для красоты слога, так же как латинские поэты вводили в свои стихи определенные эпитеты ради дактилей и спондеев, требовавшихся им в гекзаметре. Впрочем, когда герцог возопил: «Да это же кузина Орианы!», имея в виду принцессу Германтскую, я счел это вполне уместным, потому что она и в самом деле была близкой родственницей герцогини. Посольше, судя по всему, не нравилась эта принцесса. Она сказала мне, понизив голос: «Она глупа. И не так уж она хороша собой. Дутая репутация. В общем, — добавила она одновременно и задумчиво, и убежденно, и с оттенком отвращения, — она мне крайне неприятна». Но часто родственные связи простирались гораздо дальше: герцогиня Германтская считала своим долгом говорить «тетушка» особам, с которыми найти общую родню можно было разве что восходя по меньшей мере к Людовику XV; впрочем, всякий раз, когда вполне в духе нашего времени какая-нибудь миллиардерша выходила замуж за принца, чей прапрадед, так же как и прапрадед самой герцогини, некогда женился на девице из рода Лувуа, американка, кроме всего прочего, радовалась, что с первого же визита в особняк Германтов, где ее, впрочем, не бог весть как радушно принимали и почем зря критиковали, могла говорить герцогине Германтской «тетушка», а та терпела это, улыбаясь материнской улыбкой. Но меня мало заботило, что значит «происхождение» для герцога Германтского и г-на де Босерфейля; в разговорах, которые они вели на эту тему, я искал только поэтических радостей. Сами того не зная, они дарили мне эти радости, как если бы это землепашцы толковали о полевых работах или матросы о приливах и отливах, то есть о делах и явлениях, настолько слитных с их внутренней жизнью, что им никак было не насладиться их красотой, так что мне приходилось вычленять ее самостоятельно.

Иногда какое-нибудь имя вызывало в памяти не только родовитую семью, но и особое событие или дату. Я слушал, как герцог Германтский напоминает, что мать г-на де Бреоте была урожденная Шуазель, а бабка Люсенж, и мне чудилось, что под обычной сорочкой с простыми жемчужными пуговками кровоточат в двух хрустальных шарах августейшие реликвии — сердца г-жи де Прален и герцога Беррийского[362]; а в другой раз это оказывались пронизанные чувственностью тонкие и длинные волосы г-жи де Тальен или г-жи де Сабран[363].

Иногда я видел не просто реликвии. Герцог Германтский лучше своей жены разбирался в родословии и обладал такими воспоминаниями, что его беседа напоминала прекрасное старинное жилище, где, правда, нет настоящих шедевров, но зато полным-полно подлинных полотен, посредственных и величественных, и все вместе выглядит великолепно. Принц Агриджентский спросил, почему принц Фон в разговоре о герцоге Омальском назвал его «мой дядя», и герцог Германтский ответил: «Потому что брат его матери, герцог Вюртенбургский, был женат на дочери Луи-Филиппа». И перед моим взором вставал целый реликварий, подобный тем, что расписывали Карпаччо или Мемлинг[364], где в первом «окошке» принцесса появлялась на свадьбе своего брата, герцога Орлеанского, в простом платье, в каком обычно гуляла в саду, и тем показывала, как нерадостно ей, что отвергнуты были ее посланцы, ездившие испросить для нее руки принца Сиракузского, — а в последнем она производит на свет мальчика, герцога Вюртенбургского (родного дядю принца, с которым я в этот вечер обедал), и происходит все это в замке «Фантазия», проникнутом таким же аристократизмом, как иные семьи[365]. С подобными замками на протяжении нескольких поколений были связаны имена разных исторических лиц; в этом замке, например, живут воспоминания о маркграфине Байрейтской, тоже принцессе и большой причуднице, сестре герцога Орлеанского, о которой говорили, что ей нравилось название замка ее супруга, короля Баварии[366], а впоследствии бывал там и принц Фон, указавший герцогу этот самый замок как свой адрес для писем: он унаследовал этот замок и сдавал его только на время представлений опер Вагнера и только принцу де Полиньяку, еще одному восхитительному «причуднику»[367]. Чтобы объяснить, какими родственными узами он связан с г-жой д’Арпажон, герцог Германтский начинал издалека и как ни в чем не бывало, минуя череду бракосочетаний и наследований трех или даже пяти поколений, добирался до Марии-Луизы или Кольбера, причем каждый раз повторялось одно и то же: великое историческое событие возникало походя, будто замаскированное, вывернутое наизнанку, урезанное, в названии поместья или в женском имени, выбранном потому, что женщина эта приходится внучкой Луи-Филиппу и Марии-Амелии, которых поминают не как короля и королеву Франции, а просто как бабку и деда, оставивших наследство. (Вот так, хотя и по другой причине, в словаре творчества Бальзака самые прославленные личности упоминаются лишь в связи с «Человеческой комедией», так что Наполеону отводится гораздо меньше места, чем Растиньяку, и то лишь потому, что он беседовал с барышней де Сен-Синь[368].) Так аристократия в своем массивном убежище, прорезанном редкими оконцами и подобно романской архитектуре скудно освещенном, приземленном, но зато мощном и незрячем, вобрала в себя, заперла, сплющила всю историю. Так пространства моей памяти мало-помалу заполнялись именами, которые выстраивались в определенном порядке, в определенной зависимости друг от друга, и связи между ними все множились: они были как те завершенные и совершенные произведения искусства, в которых каждый штрих связан с другими, каждая часть осмысляется благодаря всем остальным и в свой черед наполняет их смыслом.

Как только назвали имя эрцгерцога Люксембургского, турецкая посольша рассказала, что дед его жены (обладатель огромного состояния, нажитого на муке и макаронах) пригласил эрцгерцога Люксембургского на обед, а тот прислал отказ в конверте, надписанном: «Г-ну де ***, мельнику», на что дед ответил: «Мне бесконечно жаль, что вы не могли быть у меня, дорогой друг, я был бы так рад насладиться вашим обществом в тесном кругу — ведь обед предполагался в тесном кругу, были бы только мельник, его сын и вы». Эта история была, с моей точки зрения, ужасна: я был уверен, что милейший граф де Нассау просто не мог написать ничего подобного деду своей жены (тем более что ему предстояло унаследовать его состояние) и обозвать его «мельником»; и вообще нелепость этого рассказа бросалась в глаза с первых слов, потому что слово «мельник» слишком явно напоминало о названии басни Лафонтена[369]. Но в Сен-Жерменском предместье глупость, подогретая недоброжелательством, достигает огромных размеров: все поверили, что такое письмо было отправлено и что дед, которого все тут же без колебаний объявили выдающимся человеком, проявил больше остроумия, чем муж его внучки. Герцог де Шательро решил воспользоваться этой историей, чтобы рассказать ту, что я уже слышал в кафе, о том, как «все ложились», но после первых же слов, едва он упомянул, как эрцгерцог требовал, чтобы герцог Германтский вставал перед его женой, герцогиня остановила его и возразила: «Ну нет, он, конечно, смешон, но уж не до такой степени». Я был твердо убежден, что все эти истории про эрцгерцога Люксембургского — сплошные выдумки, и что каждый раз, когда их будут рассказывать при ком-нибудь из участников или присутствовавших, прозвучит такое же опровержение. Однако я задумался, чем было продиктовано возражение герцогини, стремлением к истине или самолюбием. Так или иначе, самолюбие оказалось слабее недоброжелательности — герцогиня тут же добавила со смехом: «Впрочем, мне тоже досталось: он пригласил меня заглянуть к ним, желая представить эрцгерцогине Люксембургской; именно так он именует свою жену в письмах к ее тетке. Я ответила, что мне очень жаль, но я занята, и добавила: „А «эрцгерцогине Люксембургской» (так и написала, в кавычках) передай, что если ей захочется меня повидать, то я дома каждый четверг после пяти“. А потом мне досталось еще раз. Когда я была в Люксембурге, я ей позвонила и пригласила к телефону. Ее высочество собиралась завтракать, только что позавтракала, два часа прошли без толку, и я попыталась действовать по-другому: „Не угодно ли пригласить к телефону графа де Нассау?“ Это задело его за живое, и он прибежал в ту же минуту». Все посмеялись над рассказом герцогини и над другими такими же историями, по моему убеждению, вымышленными, потому что я никогда не встречал человека умнее, добрее, деликатнее, словом, лучше, чем Люксембург-Нассау. Из дальнейшего станет очевидно, что я был прав. Надо признать, что посреди всех этих колкостей у герцогини все же нашлось для эрцгерцога несколько добрых слов.

— Он не всегда был таким, — сказала она. — Пока ему, как пишут в книгах, не вскружила голову идея, что он венценосный монарх, он был неглуп, а сразу после того как обручился, говорил о своей помолвке очень славно, как о нежданном счастье: «Это сказка, мне впору въезжать в Люксембург в волшебной карете», — говорил он своему дяде д’Орнессану, а тот отвечал, потому что Люксембург, знаете ли, не очень-то велик: «В волшебной карете, ну нет, это, по-моему, невозможно. Я бы тебе посоветовал повозку, запряженную козами». А Нассау не только не разозлился, а сам первый нам это со смехом пересказал.

— Орнессан весьма остроумен, это у него наследственное, его мать была из рода Монже. Бедный Орнессан, плохи его дела.

К счастью, это имя прервало поток пошлых выпадов против эрцгерцога, грозивших затянуться до бесконечности. Герцог Германтский тут же пояснил, что прабабка г-на д’Орнессана приходилась сестрой Кастиль Монже, жене Тимолеона Лотарингского и, тем самым, теткой Ориане. Так что разговор свернул на генеалогию, а тем временем набитая дура турецкая посольша нашептывала мне на ухо: «Сдается, вы у герцога Германтского на примете, берегитесь, — а когда я попросил ее объясниться, добавила: — Вы поймете с полуслова. Я хочу сказать, что герцог из тех людей, кому вы смело можете доверить свою дочь, но не сына». Надо сказать, что герцог Германтский как никто другой пылко любил женщин и только женщин. Но посольша простодушно верила в собственные заблуждения и вымыслы, они были для нее привычной средой обитания, вне которой она не в силах была существовать. «Его брат Меме, крайне неприятный мне по другим причинам (он ей не кланялся), весьма печалится из-за того, как герцог себя ведет. И их тетка Вильпаризи то же самое. Ах, как я ее обожаю! Святая женщина, истинное воплощение гранд-дамы былых времен. Она излучает добродетель, а сколько скромности! Она всегда обращается к посланнику Норпуа „месье“, а ведь она видится с ним каждый день, и, между прочим, он оставил по себе прекрасную память в Турции».

Я даже не ответил посольше: мне хотелось послушать про генеалогию. Там было много несущественного. В разговоре даже выяснилось, что один неожиданный брачный союз, о котором мне рассказал герцог Германтский, на самом деле был мезальянсом, хоть и не лишенным очарования: во время июльской монархии он объединил семейными узами герцога Германтского и герцога де Фезенсака с двумя прелестными дочерьми прославленного мореплавателя и тем самым одарил двух герцогинь непредвиденной пикантностью, экзотическим и буржуазным очарованием, в котором было нечто луифилипповское и вместе с тем индусское. А при Людовике XIV один Норпуа женился на дочери герцога де Мортемара, чей прославленный титул в ту отдаленную эпоху глубоко впечатывался в имя Норпуа, представлявшееся мне тусклым и недостаточно древним, и придавал ему чеканную красоту медали. Кстати, в подобных случаях от сближения двух имен выигрывало не только менее известное: другое, чей блеск со временем уже успел примелькаться, сильнее поражало меня в этом новом, куда менее ярком сочетании — так среди портретов кисти прославленного колориста больше всего нас потрясает тот, где господствует черный цвет. Когда все эти имена занимали новые места рядом с другими, казавшимися мне такими от них далекими, они как будто обретали неожиданную подвижность, и дело было не только в моем невежестве; чехарда имен, происходившая сейчас у меня в голове, точно так же разыгрывалась в те давние времена, когда титул был накрепко привязан к землям и вместе с ними переходил из семьи в семью, так что, например, в такой прекрасной феодальной конструкции, как титул герцога Немурского или герцога де Шевреза, я обнаруживал поочередно прижавшихся друг к другу, как в гостеприимном домике рака-отшельника, какого-нибудь Гиза, какого-нибудь принца Савойского, Орлеанского или де Люина. Иногда за одну и ту же ракушку соперничало несколько претендентов: за княжество Оранжское — королевская семья Нидерландов и господа де Майи-Нель, за герцогство Брабантское — барон де Шарлюс и королевская семья Бельгии, а другие спорили за титулы принца Неаполя, герцога Пармского и герцога де Реджо. А иногда наоборот, владельцы ракушки давным-давно умерли, и мне даже в голову не приходило, что в совсем близкие к нам, в сущности, времена название такого-то замка могло быть фамилией семьи. Тем временем герцог Германтский в ответ на вопрос г-на де Монсерфейля произнес: «Нет, моя кузина была яростной роялисткой, она была дочерью маркиза де Фетерна, сыгравшего известную роль в войне шуанов», — и когда я отметил, что слово «Фетерн», которое со времен поездки в Бальбек представлялось мне названием замка, превратилось в фамилию, то есть в нечто для меня совершенно неожиданное, это поразило меня, как если бы в феерии башенки и лестница ожили и превратились в людей. В этом смысле можно сказать, что история даже в виде простой генеалогии способна вдохнуть жизнь в старые камни. Были в парижском обществе и другие люди, игравшие в нем такую же значительную роль, как герцог Германтский или герцог де Тремуйль, точно так же восхищавшие всех своими манерами и остроумием и принадлежавшие к таким же знатным семействам. Но сегодня они забыты, потому что не оставили потомства, и даже имена их кажутся незнакомыми, потому что больше не звучат в разговоре; они остаются разве что в виде безличных названий, за которыми уже не различишь человеческого имени, названий какого-нибудь замка или отдаленного селения. Недалек тот день, когда путник, странствующий по отдаленным уголкам Бургундии, остановится в деревушке Шарлюс, чтобы осмотреть церковь, и если он недостаточно начитан или в спешке пренебрег осмотром надгробий, то так и не узнает, что Шарлюс — это имя человека, отмеченного истинным величием. Эта мысль напомнила мне, что пора уезжать: пока я слушал, как герцог Германтский рассуждает о генеалогии, приблизилось время свидания с его братом. И кто знает, — думалось мне, — быть может, и сам Германт когда-нибудь покажется не более чем географическим названием, и только археологи, случайно останавливаясь в Комбре, если у них достанет терпения выслушать перед витражом Жильбера Злого рассказы преемника Теодора или прочесть путеводитель, составленный кюре, будут знать, что это не так. Но пока великое имя не угасло, оно озаряет ярким светом тех, кто его носит; вероятно, в этом отчасти и заключался для меня интерес к прославленным семействам: меня пленяла возможность, начиная с нынешнего дня, проследить их судьбу, переходя со ступеньки на ступеньку, забираясь в XIV век и даже раньше; минувшее непроглядной тьмой покрыло истоки буржуазных семейств, однако я мог отыскать в нем мемуары и переписку всех предков г-на де Шарлюса, принца Агриджентского, принцессы Пармской, а значит, в ослепительно ярком свете великого имени, обращенном в прошлое, разглядеть истоки и постоянство нервных реакций, наследственных пороков, распутства тех или этих потомков рода Германтов. Из века в век члены этой семьи чуть не патологически похожи на сегодняшних и возбуждают страх и интерес тех, с кем состоят в переписке, — от принцессы Палатинской и г-жи де Моттвиль и раньше до принца де Линя и позже.

Впрочем, эстетические радости волновали меня больше, чем интерес к истории. Звучавшие имена развоплощали для меня гостей герцогини, которые, как бы их ни звали — принц Агриджентский или де Систриа, — превращались в обычных людей, как только мне представала их внешняя оболочка, то есть вполне заурядные внешность, ум или глупость; в сущности, коврик, на который я вступил у Германтов в передней, оказался для меня не преддверием, как я воображал, а пределом, где кончался волшебный мир имен. Сам принц Агриджентский, как только я услыхал, что его мать была урожденная Дамас, внучка герцога Моденского, освободился, как от случайных химических примесей, от лица и речей, мешавших его распознать, и вместе с Дамаском и Моденой, которые были всего лишь титулами, вступил в гораздо более чарующие сочетания. Как только какое-нибудь имя передвигалось, испытав на себе притяжение другого имени, о котором я и не подозревал, что у него есть что-то общее с первым, оно, уже, казалось бы, выцветшее и поблекшее под воздействием привычки, покидало свое незыблемое место у меня в голове и присоединялось к Мортемарам, Стюартам и Бурбонам, образуя вместе с ними великолепные, переливающиеся разными цветами ветви. Даже имя Германтов, когда я просто узнавал, что оно связано со всеми прекрасными именами, угаснувшими было и тем ярче вспыхнувшими впоследствии, обретало новые, чисто поэтические свойства. Более того: я видел, как на каждом утолщении высокого гордого стебля оно расцветает, являя лик мудрого короля или блистательной принцессы, то отца Генриха IV, то герцогини де Лонгвиль. Но эти лики, в отличие от лиц обедающих, не были в моих глазах отягощены ни малейшим налетом материального опыта и светской посредственности; прекрасно прорисованные и озаренные переливающимися отблесками, они идеально соответствовали именам, которые через равные промежутки, каждый другого цвета, выделялись на фоне генеалогического древа Германтов и не замутняли никаким посторонним туманом прозрачных, переменчивых, разноцветных бутонов, которые, подобно предкам Иисуса на старинных витражах с древом Иессеевым[370], цвели по обеим сторонам стеклянного ствола.

Я уже несколько раз хотел уйти, главным образом потому, что мое присутствие навязывало этому собранию какую-то незначительность, — а ведь я так долго воображал, что эти собрания прекрасны, да они и были бы прекрасны без меня, надоедливого свидетеля. А уйди я, избавься они от непосвященного, они снова могли бы сплотиться в тайное собрание. Они бы могли разыгрывать мистерии, ради которых собрались, ведь не для того же они сошлись здесь, чтобы толковать о Франсе Хальсе или о скупости, как обыкновенные буржуа. Конечно, они изрекали пустяки только из-за того, что здесь был я, и мне совестно было видеть всех этих красивых женщин и своим присутствием мешать им объединиться и зажить в изысканнейшем из салонов таинственной жизнью Сен-Жерменского предместья. Я все время порывался уйти, но герцог и герцогиня Германтские меня не отпускали и готовы были на любые жертвы, лишь бы отсрочить мой отъезд. Еще больше я удивился, когда несколько разодетых в пух и прах, усыпанных драгоценностями дам, что приехали в гости благоговея и восхищаясь, но по моей вине угодили всего-навсего на такой вечер, который в общем отличается от того, что происходит где угодно вне Сен-Жерменского предместья, не больше, чем отличается наше восприятие Бальбека и всего, что мы там видим, от обыденных впечатлений, — так вот, несколько таких дам не только удалились без малейших признаков разочарования, что было само по себе удивительно, но еще и пылко благодарили герцогиню Германтскую за восхитительный вечер, как будто в другие вечера, когда меня там не было, все происходило точно так же.

Неужели ради таких вот ужинов, как этот, все они наряжались и старательно не допускали буржуазных дам в свои столь недоступные салоны, — неужели все это ради таких ужинов? И если бы меня здесь не было, всё было бы то же самое? На секунду я заподозрил, что так оно и есть, но это было слишком уж нелепо. Здравый смысл велел отмести это предположение. И потом, если бы я его принял, что бы осталось от имени Германт, и без того уже потускневшего со времен Комбре?

Впрочем, этим девам-цветам было на удивление легко угодить, да и сами они стремились угодить собеседнику: кое с кем из них я за вечер перемолвился парой слов, причем сам краснел за глупости, которые изрекал, — и не одна из них перед уходом из салона сочла своим долгом подойти ко мне и, обласкав меня взором прекрасных глаз и поправляя гирлянду орхидей, обрамлявшую ее грудь, заверить, что знакомство со мной доставило ей огромное удовольствие, а также, тонко намекая на возможное приглашение к ужину, упомянуть, что хотела бы «что-нибудь устроить», заранее «назначив день» вместе с герцогиней Германтской. Из этих дам-цветов ни одна не ушла раньше принцессы Пармской. Одной из двух причин, по которым герцогиня так настойчиво меня удерживала, было именно то, что нельзя покидать собрание раньше коронованной особы, о чем я и не догадывался. Как только принцесса Пармская поднялась, всем как будто стало легче. Все дамы преклонили колено перед ее высочеством, она подняла каждую, поцеловала, словно оделяя благословением, о котором та молила коленопреклоненно, и разрешая потребовать накидку и позвать лакеев. А потом у дверей зазвучало что-то вроде речитатива, которым выкликали великие имена, принадлежавшие французской истории. Принцесса Пармская, желая уберечь герцогиню от простуды, запрещала ей спускаться по лестнице и провожать ее до вестибюля, а герцог добавлял: «Ориана, вспомните, что вам говорил доктор, тем более что ее высочество разрешает».

«По-моему, принцесса Пармская была очень рада вашему обществу». Это выражение было мне уже знакомо. Подойдя ко мне через всю гостиную, герцог произнес его с таким предупредительным и проникновенным видом, будто вручал мне диплом или угощал птифурами. Он явно испытывал в этот миг огромное удовольствие, придававшее его лицу такое милое и кроткое выражение, что я понял: проявлять такого рода заботу он будет до самого смертного часа, видя в этом почетный и нетрудный долг, исполнять который не помешает и старческое слабоумие.

Я уже собирался уходить, когда фрейлина принцессы вернулась в гостиную за подарком герцогини, который чуть не забыла, — великолепными гвоздиками, привезенными из замка Германт. У фрейлины горели щеки, ясно было, что ей досталось: принцесса, с такой добротой относившаяся ко всем и каждому, не умела сдержать раздражения при каждом промахе своей прислужницы. И та, схватив гвоздики, со всех ног поспешила к выходу, но, желая сохранить видимость благодушия и своеволия, бросила мне, проходя мимо: «Принцессе кажется, что я ее задерживаю, она хочет уехать, но и гвоздики оставлять не желает. Но у меня же нет крыльев, я не могу сразу поспеть всюду!»

Увы, если я не ушел раньше, дело было не только в ее высочестве. На то была и другая причина: хваленая роскошь, недоступная Курвуазье, роскошь, наслаждаться которой предлагали своим друзьям Германты, как богатые, так и близкие к разорению, не зная себе равных в этом искусстве (я и сам нередко испытывал на себе это их свойство благодаря Роберу де Сен-Лу), имела далеко не только материальную природу: это была еще и роскошь чарующих разговоров, любезных жестов, несравненная словесная элегантность, происходившая от богатого внутреннего содержания. Но в праздной светской жизни этому свойству нет применения, поэтому подчас оно в поисках выхода выливалось в быстротечные и потому особенно тоскливые излияния; когда в такие излияния пускалась герцогиня Германтская, их легко было принять за искреннее чувство. Причем в этот самый момент герцогиня верила в то, что говорила, ведь она была не одна, а с другом или подругой и вместе с ними испытывала что-то вроде опьянения, но совсем не физического, а похожего на то, какое иногда навевает на нас музыка; герцогиня могла в такие минуты сорвать цветок с корсажа или снять с шеи медальон и подарить их тому, с кем ей хотелось побыть подольше этим вечером, хотя ее не покидала печальная мысль, что, как ни тяни время, все это не приведет ни к чему, кроме пустых разговоров, и ничего не получится из этой нервной радости, из этого мимолетного чувства, напоминающих первое весеннее тепло, потому что они тоже оставляли по себе усталость и печаль. Да и другу не следовало слишком доверять неслыханно упоительным клятвам этих женщин, которые так остро чувствуют всю прелесть мгновения, что с деликатностью и благородством, неведомыми нормальным людям, превращают собеседника в трогательный шедевр доброты и великодушия, но, как только мгновение истечет, от них уже больше нечего ожидать. Их приязнь испаряется вместе с экзальтацией, ее порождающей, и та самая тонкость ума, что помогала им угадать и сказать вам все, что вы хотели бы услышать, точно так же позволит им спустя несколько дней уловить ваши смешные черточки и смешить ими следующего гостя, с кем они будут упиваться этими столь краткими «музыкальными моментами»[371].

В вестибюле я спросил у лакея мои snow-boots[372] — я надел их, потому что, когда уходил из дому, с неба упало несколько снежинок, быстро превратившихся в грязь, и не подумал, что они не слишком элегантны; теперь же, видя на всех лицах усмешки, я устыдился, особенно когда заметил, что принцесса Пармская еще не уехала и видит, как я натягиваю мои американские боты. Принцесса подошла ко мне.

— О, какая прекрасная мысль, — воскликнула она, — какой вы умница! Надо бы нам такие купить, — добавила она, обращаясь к своей фрейлине, и на ухмыляющихся лицах лакеев тут же изобразилась почтительность, а гости окружили меня, расспрашивая, где мне удалось достать такую прекрасную вещь. — В этой обуви, — продолжала принцесса, — вы можете идти как угодно далеко, даже если снег пойдет опять; погода над вами не властна.

— О, на этот счет ваше королевское высочество может не беспокоиться, — с хитрым видом возразила фрейлина, — снега больше не будет.

— Откуда вы знаете? — язвительным тоном заметила милейшая принцесса Пармская, которую не злило ничего, кроме глупости ее придворной дамы.

— Я совершенно уверена, ваше высочество, снега больше не будет, это физически невозможно.

— Но почему?

— Снега больше не будет, потому что для этого сделано все необходимое: дороги посыпали солью!

Простодушная фрейлина не заметила, как рассердилась принцесса и развеселились все прочие, потому что, никак не унимаясь, сказала мне с милой улыбкой, не обращая внимание на то, что я отрицал какую бы то ни было связь с адмиралом Жюрьеном де Ла Гравьером: «Впрочем, не все ли равно? У молодого человека моряцкая закваска, он непогоды не боится. У него это в крови».

А герцог Германтский проводил принцессу Пармскую и сказал мне, взяв мое пальто: «Дайте-ка я пособлю вам с вашей одежкой». Причем он даже не улыбался: именно подчеркнутая безыскусность, с которой Германты произносили самые простонародные выражения, придавала этим выражениям аристократизм.

Экзальтация неестественна, а потому всегда соседствует с печалью, и я, хоть и по-другому, чем герцогиня Германтская, испытал это на себе, когда вышел наконец из ее дома и сел в экипаж, чтобы ехать в особняк г-на де Шарлюса. Мы по своему выбору можем подчиняться одной из двух сил: первая исходит от нас самих, рождаясь из глубины наших впечатлений, а вторая поступает извне. Первая сила приносит нам радость — ту, что неотделима от творчества. Другой же силовой поток, пытаясь вовлечь нас в движение, которым охвачены окружающие, сам по себе никакого удовольствия нам не приносит, но мы можем собственным усилием извлечь из него радость, разделив чужое упоение — вот только упоение это будет искусственным и быстро перейдет в скуку и тоску; поэтому светские люди так часто ходят с унылой миной и страдают от нервного истощения, подчас чреватого самоубийством. Сидя в экипаже, уносившем меня к г-ну де Шарлюсу, я пребывал во власти этого второго вида экзальтации, совсем непохожей на ту, что рождается из личного впечатления; ту, первую, я переживал когда-то раньше в совсем других экипажах, — один раз в двуколке доктора Перспье, я тогда видел, как вырисовываются мартенвильские колокольни на фоне заката, другой раз в Бальбеке в карете г-жи де Вильпаризи, когда пытался уловить, о чем напомнила мне аллея, обрамленная деревьями. Но в этом, третьем, экипаже перед моим духовным зрением витали только образы очень скучных, на мой вкус, разговоров за обедом у герцогини Германтской, например рассказов принца Фона о германском императоре, о генерале Бота и английской армии. Я уже вставил эти рассказы в мой внутренний стереоскоп, с помощью которого мы принимаемся выделять и укрупнять для себя слова и поступки других людей, как только душа наша начинает подчиняться светским правилам и мы, переставая быть сами собой, начинаем всматриваться не в свою жизнь, а в чужую. Как пьяный, воспылавший нежными чувствами к обслуживающему его в кафе официанту, я был восхищен, что мне посчастливилось — пускай я оценил это счастье только сейчас — ужинать в обществе человека, близко знакомого с Вильгельмом II и рассказывавшего о нем такие, право же, забавные анекдоты. Мне вспоминались и немецкий акцент принца, и история про генерала Бота, и я смеялся вслух, как будто этот смех был необходим, чтобы подтвердить, что история в самом деле смешная, — так аплодисменты иной раз увеличивают наше восхищение. Когда я глядел сквозь увеличительные стекла, оживали и обретали необычайную глубину даже те суждения герцогини Германтской, что сперва показались мне глупыми (например, что Франса Хальса следовало посмотреть хотя бы из трамвая). И должен сказать, что эта экзальтация при всей своей мимолетности не совсем была лишена смысла. Иной раз мы проникаемся к кому-нибудь глубоким презрением и только потом понимаем, как нам на самом деле повезло познакомиться с этим человеком, потому что он знает девушку, в которую мы влюблены, и может нас ей представить, то есть принести нам и пользу, и радость — все то, чего мы совершенно от него не ожидали; вот так же точно никогда не знаешь, не пригодятся ли услышанные разговоры. Замечание герцогини Германтской о картинах, которые было бы интересно увидеть даже из окна трамвая, было глупо, но в нем содержалась частица истины, и впоследствии эта истина принесла мне огромную пользу.

Точно так же стихи Виктора Гюго, которые она мне процитировала, принадлежали бесспорно той эпохе, когда его еще воспринимали просто как нового автора, не более того, и только позже разглядели в нем символ нового этапа литературной эволюции, обладателя более сложных органов чувств. В первых своих стихах Виктор Гюго еще мыслил сам, вместо того чтобы, подобно природе, просто пробуждать мысли у читателя. В те времена он выражал «мысли» прямолинейно, это были вот именно мысли, как понимал это слово герцог, который, когда гости замка вписывали ему в альбом за своей подписью философские или поэтические размышления, находил это старомодным, громоздким и умоляющим тоном предупреждал тех, кто приезжал в первый раз: «Просто имя, мой дорогой, а мыслей не надо!» Так вот, у раннего Гюго герцогиня Германтская любила именно «мысли» Виктора Гюго (которых в «Легенде веков» почти нет, как нет «мотивов», «мелодий» в поздних операх Вагнера). И она была не совсем неправа. Они были трогательны, эти мысли, и пускай в их форме еще не было глубины, которая появится позже, но вокруг них уже вились во множестве слова и рифмы, так затейливо переплетенные, что их невозможно было спутать со стихами какого-нибудь Корнеля; в них то и дело прорывался романтизм, потаенный и потому особенно нас волнующий, но не умеющий пробиться к нутряным истокам жизни и затронуть тот бессознательный и плодотворный орган, где обретается мышление. И напрасно я до сих пор ограничивался только последними сборниками Гюго. Конечно, речи герцогини Германтской лишь в очень незначительной степени были украшены цитатами из первых его книг. Но когда цитируешь один-единственный стих, его действенность удесятеряется. Строки, застрявшие или проснувшиеся у меня в памяти во время этого ужина, сами с такой силой притягивали, призывали к себе те стихотворения, внутри которых они были замурованы, что руки мои, будто наэлектризованные, посопротивлявшись день-другой, потянулись к переплету, под которым скрывались «Восточные мотивы» и «Песни сумерек». Проклиная Франсуазиного друга-лакея, отправившего в подарок на родную сторону мой экземпляр «Осенних листьев», я немедля послал его купить другой. Я перечел эти тома от корки до корки и не успокоился, пока не наткнулся на стихи, что цитировала мне герцогиня Германтская: они поджидали меня, омытые светом, которым она их озарила. Вот потому-то беседы с герцогиней напоминали знания, добытые в библиотеке какого-нибудь замка, устарелой, разрозненной, неспособной как следует пополнить ваше образование, не предлагающей вам ваших любимых книг, но иногда подбрасывающей вам какие-нибудь любопытные сведения или прекрасно написанную страницу незнакомой книги, о которой мы позже с удовольствием вспомним, что набрели на нее под сводами великолепных замковых покоев. И если нам посчастливилось найти предисловие Бальзака к «Пармской обители» или неизданные письма Жубера[373], мы невольно переоцениваем жизнь, которую вели в этом замке, и забываем, как она была пуста и бесплодна, благодарные ей за одну удачную находку.

В этом смысле, хотя в первый момент светское общество не оправдало надежд, которые возлагало на него мое воображение, и поразило меня не столько своими особенностями, сколько сходством с тем, что я уже видел раньше, но мало-помалу оно раскрылось передо мной во всем своем своеобразии. Знатные вельможи отличаются от других людей тем, что от них можно узнать почти так же много, как от крестьян; в их речи то и дело проскальзывает то, что связано с землей, со старинными господскими домами и их укладом, с древними обычаями; мир денежных мешков ничего во всем этом не смыслит. И пускай самый непритязательный в своих чаяниях аристократ в конце концов полностью приспособился к своей эпохе, все равно благодаря матери, дядюшкам, двоюродным бабкам он, вспоминая детство, обретает связь с той жизнью, которая сегодня уже почти канула в забвение. Герцогиня Германтская, окажись она сегодня у чьего-нибудь смертного ложа, ничего не скажет, но мгновенно отметит про себя все нарушения обычаев. Так, на одних похоронах ее поразило, что мужчины стоят вперемешку с женщинами — ведь существует особая церемония, которая исполняется только для женщин. Или взять покров: Блок, вероятно, думал, что он нужен только на похоронах, потому что в отчетах о погребениях читал про траурные ленты на покрове, а герцог Германтский помнил времена, когда в детстве видел, как покров держат на венчании г-на де Майи-Неля. Сен-Лу в свое время продал принадлежавшее ему бесценное «Генеалогическое древо», старинные портреты герцогов Бульонских, письма Людовика XIII, чтобы купить картины Карьера[374] и мебель в стиле модерн, а герцог и герцогиня Германтские, которых, вероятно, не слишком одушевляла любовь к искусству, да и вообще они были людьми куда более приземленными, все-таки сохранили прекрасную мебель Буля[375], создававшую в доме атмосферу, необыкновенно притягательную для художника. А писателя бы очаровал их разговор, который мог ему послужить — ведь голодному интересней всего сытый — живым словарем понятий, что с каждым днем все больше забываются: тут и галстуки со св. Иосифом, и дети, непременно одетые в голубое, и многое другое, что в наши дни найдешь только у тех, кто благосклонно и добровольно взялся хранить старину. Писателю с ними гораздо приятнее, чем в обществе других писателей, но в этом удовольствии таится некоторая опасность, ведь он может вообразить, что детали минувшего сами по себе прелестны, и перенести их в свою книгу, где они окажутся безжизненными и скучными, а он будет утешаться тем, что скажет: «Это красиво, потому что правдиво, так в самом деле говорят». Кроме всего прочего, разговоры у герцогини Германтской были хороши тем, что велись на превосходном французском языке. Так что герцогиня имела полное право потешаться над словечками «горний», «космический», «пифический», «возвышеннейший», которые употреблял Сен-Лу, а также над его мебелью из магазина Бинга[376].

Но несмотря ни на что, истории, услышанные мною у герцогини Германтской, ничуть меня не задевали — не то что цветущий боярышник или вкус мадленки. Я поглотил их как-то механически, в один миг, и они словно сразу просились наружу — словно мне не терпелось повторить их не одному человеку, а целому собранию… Я метался по карете, как какая-нибудь пифия. Я жаждал опять оказаться на ужине, где бы я уже сам был кем-нибудь вроде принца Х или герцогини Германтской и пересказывал все услышанное. Истории трепетали у меня на устах, я их проборматывал и тщетно пытался собраться с мыслями, которые с головокружительной быстротой уносила центробежная сила. По дороге меня снедало лихорадочное нетерпение стряхнуть с себя груз, бремя которого я до сих пор нес один; впрочем, пытаясь вознаградить себя за одиночество, я в экипаже разговаривал вслух сам с собой, и вот наконец я позвонил в дверь г-на де Шарлюса, и лакей провел меня в гостиную, где, слишком возбужденный, чтобы глядеть по сторонам, я провел все время ожидания в долгих монологах, сам себе повторяя то, что собирался поведать хозяину дома, и ничуть не думая о том, что он тоже, возможно, захочет что-нибудь мне сообщить. Я сгорал от нетерпения рассказать г-ну де Шарлюсу все, что мне необходимо было ему рассказать, и при мысли о том, что хозяин дома, быть может, уже спит и придется мне ехать домой и одному изживать мой словесный хмель, испытывал жестокое разочарование. Наконец я заметил, что, кажется, обо мне забыли, потому что вот уже двадцать пять минут я сижу в гостиной, о которой только и могу сказать, что она огромная, какая-то зеленоватая и увешана портретами. Потребность выговориться мешает не только слушать, но и смотреть; в этом случае неспособность описать то, что вас окружает, как раз и описывает ваше внутреннее состояние. Я уже собирался выйти из гостиной и позвать кого-нибудь, а если никого не найду, добраться как-нибудь до передней и добиться, чтобы меня выпустили, но в тот самый миг, когда я встал и прошел несколько шагов по мозаичному паркету, вошел камердинер и сообщил с озабоченным видом: «У господина барона был посетитель. Его дожидаются несколько человек. Я делаю все, что в моих силах, чтобы он принял вас, сударь, я уже два раза звонил секретарю».

— Нет, не беспокойтесь, я условился с господином бароном о встрече, но уже очень поздно, и если нынче вечером он занят, я приеду в другой раз.

— Нет, сударь, не уходите! — воскликнул камердинер. — Господин барон будет недоволен. Я попробую еще.

Я вспомнил рассказы о том, как слуги г-на де Шарлюса преданы своему господину. О принце де Конти говорили, что он одинаково старается понравиться лакею и министру[377]; к г-ну Шарлюсу это подходило не вполне, но он умел просить о сущей чепухе так, как будто оказывал милость, и вечером, когда слуги, держась на почтительном расстоянии, окружали его, и он, обведя их взглядом, произносил: «Куанье, свечу!» или «Дюкре, сорочку», остальные удалялись, брюзжа от зависти к тому, кого хозяин отличил. Двое из его слуг даже возненавидели друг друга настолько, что пытались похитить друг у друга господскую милость: каждый под самым абсурдным предлогом норовил с утра пораньше первым выполнить какое-нибудь поручение барона в надежде, что вечером будет вознагражден свечой или сорочкой. Если барон обращался к кому-нибудь из слуг не с приказом, а просто так, и, более того, если зимой, в саду, барон, зная, что один из его кучеров простужен, говорил ему спустя десять минут: «Наденьте шляпу», остальные слуги из ревности не разговаривали со счастливчиком по две недели, не прощая ему господского расположения.

Я прождал еще десять минут, и слуга проводил меня к хозяину дома, попросив не засиживаться слишком долго, поскольку г-н барон настолько устал, что слуге пришлось спровадить нескольких весьма важных особ, договорившихся о встрече еще несколько дней назад. Мне показалось, что в таком спектакле вокруг г-на де Шарлюса куда меньше величия, чем в простоте его брата герцога Германтского, но дверь уже распахнулась, и я увидал барона, который раскинулся на кушетке в китайском халате, с голой шеей. Я с изумлением увидал тут же на стуле цилиндр и шубу, как будто барон только что вернулся домой. Камердинер удалился. Я полагал, что г-н де Шарлюс подойдет ко мне. Он не шевельнулся и устремил на меня тяжелый взгляд. Я подошел, поздоровался, он не протянул мне руки, не ответил, не предложил сесть. После короткой паузы я спросил у него, как у невоспитанного врача, нельзя ли мне присесть. Я не имел в виду его обидеть, но выражение холодной ярости у него на лице усугубилось. Впрочем, я не знал, что он обожал разыгрывать из себя короля и, когда принимал гостей у себя дома, в деревне, в замке Шарлюс, имел обыкновение развалиться после обеда в кресле в курительной, а гости должны были окружить его, стоя на ногах. У одного он просил огонька, другому предлагал сигару, а потом, спустя какое-то время, произносил: «Что же вы, Аржанкур, садитесь, мой дорогой, берите стул» и так далее: какое-то время он держал их на ногах только для того, чтобы показать им, что разрешение сесть исходит именно от него. «Сядьте в кресло Людовика XIV», — повелительным тоном произнес он; казалось, ему хотелось не столько меня усадить, сколько чтобы я отошел от него подальше. Я взял кресло, стоявшее ко мне ближе других. «Ах, вот что, по-вашему, кресло в стиле Людовика XIV! Вы, я вижу, человек образованный», — насмешливо воскликнул он. Я был так ошеломлен, что замер, вместо того чтобы уйти (что было бы правильно) или пересесть в другое кресло (чего добивался он). «Сударь, — сказал он, взвешивая каждое слово и скандируя наиболее оскорбительные из них, — разговор с вами, до которого я снизошел по просьбе особы, не желающей, чтобы я называл ее имя, окончательно внесет ясность в наши отношения. Не скрою от вас, что я надеялся на лучшее; если я скажу, что проникся к вам симпатией, я, пожалуй, допущу некоторую неточность в словоупотреблении, чего ради простого самоуважения делать не следует даже в разговоре с теми, кто не знает цену словам. Но полагаю, что слово „благожелательность“, подразумевающее также плодотворное покровительство, не будет преувеличением ни моего чувства, ни того, что я намеревался высказать. Как только я вернулся в Париж, да еще и в Бальбеке, я дал вам понять, что вы можете рассчитывать на меня». Я помнил, какую грубость услышал от г-на де Шарлюса в Бальбеке на прощание, и жестом дал понять, что не могу согласиться со сказанным. «Как! — гневно возопил он, и лицо его побелело и перекосилось до неузнаваемости: так в одно прекрасное утро на море вскипает буря, и вот уже вместо обычной безмятежной глади мы внезапно видим кишащих змей, сотканных из пены и слизи. — Вы утверждаете, что не получили моего послания, даже уведомления, которое должно было вам обо мне напоминать? Во что была переплетена книга, которую я вам передал?»

— Она была в очень славном узорном переплете, — сказал я.

— Да уж, — презрительно отозвался он, — юные французы скверно знают шедевры нашей страны. Что бы сказали о юном берлинце, не знающем «Валькирии»? Сдается, глаза вам служат не для зрения, вы же сами говорили, что простояли там два часа. Вижу, что в цветах вы разбираетесь не лучше, чем в стилях, и не спорьте насчет стилей, — пронзительно и гневно выкрикнул он, — вы даже не знаете, на что садитесь. Опускаете ваш зад на стульчик в стиле Директории вместо удобного кресла в стиле Людовика XIV. Того и гляди примете колени госпожи де Вильпаризи за умывальник и страшно подумать что наделаете. Вот и на переплете книги Берготта вы не узнали незабудок, тех самых, что украшают перемычку над окном в бальбекской церкви. Да разве можно было яснее сказать вам: «Не забудь меня!»

Я смотрел на г-на де Шарлюса. Безусловно, он был великолепен и в то же время омерзителен, но, несмотря ни на что, затмевал собой всю родню; он был похож на постаревшего Аполлона, но из его порочного рта, казалось, вот-вот хлынет зеленоватая желчь; в то же время было ясно, что кругозор его обширен, а ум способен охватить множество понятий, о которых герцог Германтский даже не слыхал. Но какими бы прекрасными словами он ни расцвечивал свою злость, чувствовалось, что его обуревает то уязвленная гордость, то любовное разочарование, то злопамятство, то садизм, то глумливость, то навязчивая идея, и что этот человек способен убить, а затем с помощью логики и отменного красноречия доказать, что убил совершенно правильно, что так и нужно было, — и все равно он оставался на голову выше брата, невестки и всех прочих.

— Как в «Копьях» Веласкеса[378], — продолжал он, — победитель, как и подобает всякому благородному человеку, подходит к наиболее смиренному, так и я сделал первый шаг вам навстречу, потому что я был всем, а вы ничем. В ответ на мое движение, которое мне самому невместно называть исполненным величия, вы проявили глупость. Но я не пал духом. Наша вера проповедует терпение. Надеюсь, мне зачтется то терпение, с каким я отнесся к вам; я лишь улыбнулся в ответ на то, что можно было счесть оскорбительной дерзостью, если бы в ваших силах было оскорбить того, кто неизмеримо выше вас, но в конце концов, сударь, сейчас речь не о том. Я подверг вас испытанию, которое единственный выдающийся человек в нашем кругу остроумно называет испытанием чрезмерной любезностью, и он совершенно прав, утверждая, что это испытание самое тяжкое, единственное, с помощью которого можно отделить зерна от плевел. Едва ли я упрекну вас в том, что вы его не выдержали, потому что очень немногим удалось через него пройти. Но по крайней мере — и этим я желаю заключить последние слова, которыми мы с вами обменяемся на этой земле, — я рассчитываю защитить себя от ваших клеветнических небылиц.

До сих пор мне и в голову не приходило, что гнев г-на де Шарлюса может быть вызван какими-нибудь нелестными словами, которые ему передали; я порылся в памяти — я никому ничего о нем не говорил. Наверно, какой-нибудь недоброжелатель ему меня очернил. Я возразил г-ну де Шарлюсу, что я ни разу о нем не высказывался. «Не думаю, что рассердил вас тем, что упомянул герцогине Германтской о наших с вами добрых отношениях». Он презрительно улыбнулся, голос его взлетел до самого высокого регистра, пока не достиг со всей вкрадчивостью самой пронзительной и негодующей ноты.

— Ах, сударь, — произнес он, невероятно медленно возвращаясь к естественной интонации и походя словно восхищаясь причудливостью этой нисходящей гаммы, — полагаю, вы возвели на себя напраслину, когда упрекали себя в том, что сказали, будто мы «в добрых отношениях». Я и не жду безукоризненной точности в словоупотреблении от человека, которому ничего не стоит спутать стул Чиппендейл со стулом рококо, но, в сущности, не думаю, — добавил он, подпуская все больше лукавых и ласковых обертонов в звуках голоса, слетавших с губ, уже растянувшихся в очаровательной улыбке, — не думаю, чтобы вы в самом деле сказали или вообразили, что мы с вами в добрых отношениях! А если вы хвастались, что были мне представлены, что беседовали со мной, что немного меня знаете, что, почти о том не хлопоча, добились того, что в один прекрасный день могли сделаться моим протеже, — что ж, по-моему, вполне естественно и благоразумно с вашей стороны было об этом упомянуть. Огромная разница в возрасте между нами позволяет мне, не рискуя показаться смешным, признать, что коль скоро вас мне представили, коль скоро мы беседовали, коль скоро между нами возник намек на отношения, то — хоть мне невместно об этом говорить — для вас это большая честь или, во всяком случае, преимущество, и глупо было с вашей стороны не столько разглашать его, сколько не уметь его сохранить. Более того, — продолжал он, внезапно перейдя на миг от высокомерного гнева к нежности, проникнутой такой печалью, что казалось, он вот-вот расплачется, — когда вы не ответили на предложение, которое я вам сделал в Париже, мне это показалось ни с чем несообразным именно от вас — ведь вы показались мне прекрасно воспитанным и из приличной буржуазной семьи (и только на слове «буржуазной» голос его на миг пренебрежительно зашипел), и у меня достало простодушия поверить во все эти глупости, которые никогда не случаются, — в потерянные письма, перепутанные адреса и тому подобное. Согласен, это весьма наивно с моей стороны, но и святой Бонавентура верил, что скорее бык полетит, чем его брат солжет[379]. Но теперь со всем этим покончено, вам мое предложение пришлось не по вкусу, и говорить больше не о чем. Мне только кажется, что вы бы могли (тут в голосе его послышались настоящие рыдания) мне написать, хотя бы из уважения к моему возрасту. Я поостерегся вам сразу обо всем рассказывать, но я ведь задумал для вас нечто бесконечно соблазнительное. Вы отказались, ни о чем толком не узнав, дело ваше. Но все ведь можно написать, говорю я вам. На вашем месте, да и на своем, я бы так и сделал. Вот по этой причине я предпочитаю свое место вашему, и я говорю «по этой причине», потому что вообще, с моей точки зрения, все места равны, и разумный работник мне симпатичнее, чем большинство герцогов. Но я сказал, что мое место мне дороже, потому что знаю: за всю мою жизнь, которая что-то уж слишком затянулась, я никогда не поступал так, как поступили вы. (Его лицо оставалось в тени, и мне было не видно, правда ли из глаз его текут слезы, звучавшие в его голосе.) Говорю вам, я сделал сто шагов вам навстречу — а вы попятились от меня на двести. Теперь мой черед удалиться, и отныне мы друг друга не знаем. Я забуду ваше имя, но не забуду, как вы со мной обошлись, чтобы, когда мне вздумается поверить, что у людей достанет сердца, вежливости или по меньшей мере разума, чтобы, упустив первый шанс, ухватиться хотя бы за второй, я вспомнил, что не следует ждать от них слишком многого. А если в ту пору, когда это соответствовало истине, вы сказали, что знаете меня (теперь-то это уже изменится), — нет, я считаю, что это в порядке вещей, по мне так это просто дань уважения, мне даже приятно. К сожалению, в другом месте и в других обстоятельствах вы заговорили совсем по-другому.

— Сударь, клянусь, я не говорил ничего для вас оскорбительного.

— А кто вам сказал, что я оскорблен? — гневно воскликнул он, яростно выпрямляясь в шезлонге, где до сих пор был простерт без движения; бледные дымящиеся морщины и складки его лица судорожно зазмеились, а голос делался то пронзительно-высоким, то низким, как ветер в бурю. (Он и всегда говорил громко, так что на звук его голоса оборачивались незнакомые люди на улице, но теперь этот голос звучал в сто раз громче, как будто не рояль, а целый оркестр заиграл форте, постепенно переходящее в фортиссимо. Теперь г-н де Шарлюс вопил.) Вы вообразили, что в силах меня оскорбить? Вы разве не знаете, с кем говорите? Или вы воображаете, что ядовитая слюна пятисот людишек, подобных вашим друзьям, если они взберутся на плечи друг другу, способна замарать хотя бы царственные ступни моих ног?

Но тем временем желание убедить г-на де Шарлюса, что я никогда ничего плохого о нем не говорил и даже ни о чем таком не помышлял, сменилось во мне дикой яростью, которая была вызвана его словами, продиктованными, по-моему, лишь неуемной гордыней. Возможно, отчасти так оно и было. В остальном его речи были порождены чувством, о котором я тогда еще понятия не имел, а значит, не виноват был в том, что его не распознал. Не беря этого неведомого чувства в расчет, я мог бы приписать его речи хоть отчасти безумию, а не одной гордыне, если бы вовремя вспомнил слова герцогини Германтской. Но в тот миг я просто не подумал о безумии. Его переполняла гордыня, так я считал, а меня самого переполнял гнев. И в тот момент, когда г-н де Шарлюс, перестав реветь, начал величественно вещать о своих царственных ступнях, изображая на лице гримасу тошноты, вызванной отвращением к ничтожным богохульникам, мой гнев вырвался наружу. Я судорожно искал что-нибудь, что можно было бы ударить, разбить, но остатки рассудительности велели пощадить человека, который был намного меня старше, или даже благородные немецкие фарфоровые безделушки, которыми он себя окружил, поэтому я набросился на новенький цилиндр барона, швырнул его на пол, растоптал, яростно разодрал на части, вырвал подкладку, порвал надвое тулью, не слушая продолжавшихся воплей г-на де Шарлюса, а потом подбежал к двери и распахнул ее. По обе ее стороны я, к своему изумлению, обнаружил двух ливрейных лакеев, которые тут же неторопливо пошли прочь, как будто случайно проходили мимо по делу. (После я узнал их имена, одного звали Бюрнье, а другого Шармель.) Маневр, который они выполнили со всей невозмутимостью, ни на секунду меня не обманул. Он был неправдоподобен; скорее я бы уж поверил в три другие гипотезы: во-первых, что барон иногда принимал таких гостей, от которых могла исходить опасность (но какая?), а потому нуждался в охране, которая ринется ему на помощь; во-вторых, что они подслушивали из любопытства, не думая, что я выйду так скоро; в-третьих, что вся сцена, которую мне закатил г-н де Шарлюс, была заранее подстроена и разыграна как по нотам, и он сам попросил лакеев послушать из любви к представлениям, а может, еще и к полезному для всех «nunc erudimini»[380].

Мой гнев не унял гнева барона; видя, что я вышел из комнаты, он вконец расстроился и меня окликнул, потом велел слугам меня позвать и наконец, забыв, что секунду назад рассуждал со мной о своих «царственных стопах» и обнаружил передо мной свою божественную природу, помчался за мной со всех ног и, догнав в вестибюле, преградил мне дорогу. «Да будет вам, — произнес он, — хватит ребячиться, вернитесь на минуту; как говорится, кого люблю, того казню, а если я был несколько суров, так это потому, что я вас люблю, мой дорогой». Моя ярость улеглась, я пропустил мимо ушей слово «казню» и пошел за бароном, который призвал ливрейного лакея и, не потакая своему самолюбию, велел ему убрать клочья порванной шляпы и принести другую.

— Если вы соблаговолите, сударь, сказать мне, кто меня так подло оклеветал, — обратился я к г-ну де Шарлюсу, — я остаюсь, чтобы узнать его имя и покарать обманщика.

— Кто? Разве вы не знаете? Не помните, что сами говорили? И вы полагаете, что люди, услужливо сообщающие мне о подобных вещах, не начинают с того, что просят все сохранить в секрете? Неужели вы думаете, что я нарушаю данное им слово?

— Так вы считаете невозможным, сударь, сообщить мне его имя? — переспросил я, в последний раз тщетно роясь в памяти в поисках человека, с которым я мог говорить о г-не де Шарлюсе.

— Вы не услышали, что я обещал моему осведомителю держать его имя в секрете, — резко возразил он. — Вижу, вы любите не только говорить низости, но и настаивать там, где это бессмысленно. Неужели вам не хватает ума хотя бы воспользоваться последним разговором, чтобы произнести хоть что-нибудь, кроме пустых слов.

— Сударь, — отвечал я, идя к двери, — вы меня оскорбляете, я безоружен, поскольку вы в несколько раз старше меня и силы наши неравны; с другой стороны, я клянусь, что ничего не говорил, но не могу вас убедить.

— Так, значит, я лгу, — возопил он душераздирающим голосом и в один скачок оказался рядом со мной.

— Вас обманули.

И тут голосом нежным, ласковым, печальным, как в тех симфониях, что исполняются без перерыва между частями, так что сразу за громовыми раскатами первой части вступает грациозное, идиллическое и милое скерцо, он мне сказал: «Очень может быть. Вообще, чужие слова редко передают не перевирая. Но вы сами виноваты, что не ухватились за возможности меня увидеть, которые я вам предоставлял, и не говорили мне каждый день тех искренних слов, что рождают доверие, — единственную и всевластную защиту против клеветы, выставляющей вас предателем. Как бы то ни было, эти речи, правдивые или лживые, сделали свое дело. Я больше не могу отрешиться от впечатления, которое они на меня произвели. Я даже не могу сказать, что кого люблю, того казню, потому что, хоть казнь была на славу, но я не люблю вас больше». На этих словах он силой меня усадил и позвонил в сонетку. Вошел новый ливрейный лакей. «Принесите вина и велите запрягать двухместную карету». Я сказал, что не хочу пить, что уже очень поздно и притом я приехал в экипаже. «Кучеру уже, вероятно, заплатили и велели уезжать, — возразил он, — не думайте об этом. Я велю запрягать, чтобы вас отвезли… А если вы беспокоитесь о том, что уже поздно… я могу распорядиться, чтобы вам приготовили комнату здесь…» Я возразил, что мать будет беспокоиться. «Да, да, речи, правдивые или лживые, сделали свое дело. Моя симпатия расцвела слишком рано, до срока, и, подобно яблоням, о которых вы так поэтично толковали в Бальбеке, не пережила первых заморозков». Даже если бы симпатия г-на де Шарлюса не погибла, он бы не мог вести себя со мной предупредительней: говоря мне, что мы разрываем отношения, он удерживал меня в гостях, предложил вина, спросил, не хочу ли я переночевать, и позаботился, чтобы меня отвезли домой. Казалось даже, что его страшит миг расставания, что он боится одиночества; это напомнило мне, как его невестка и кузина час назад явно испытывала похожее чувство страха и мимолетной тоски, когда удерживала меня, и уговаривала побыть еще немного, и как будто прониклась ко мне мгновенным сердечным интересом и пыталась продлить это мгновенье.

— К сожалению, — продолжал он, — я не в силах сделать так, чтобы вновь расцвело то, что уже погублено. Моя симпатия к вам умерла. Ничто ее не воскресит. Надеюсь, не уроню себя признанием, что я об этом сожалею. Я чувствую себя немного как Вооз у Виктора Гюго: «Увы, я стар, я вдов, и меркнет свет вечерний»[381].

Вместе с ним я пересек зеленоватую гостиную. Я наобум сказал ему, что она мне очень нравится. «А ведь неплохо? — отозвался он. — Надо же что-нибудь любить. Деревянные панели вырезал Багар[382]. Видите ли, их прелесть в том, что они были сделаны для сидений и консолей Бове. Смотрите, на них повторяется один и тот же орнамент. Такое существует только в двух местах — в Лувре и в доме г-на д’Иннисдаля[383]. И конечно, когда мне захотелось поселиться на этой улице, здесь очутился старый особняк Шиме[384], которого никто раньше не видел, потому что он оказался здесь специально для меня. В общем, здесь хорошо. Могло быть и лучше, но и так недурно. И ведь есть славные вещицы, не правда ли? Вот портрет моих дядьев, короля Польши и короля Англии, кисти Миньяра[385]. Но что я вам говорю, вы же дожидались в этой гостиной и сами все знаете не хуже меня. Ах, нет? Вас, должно быть, провели в голубую гостиную, — заключил он бесцеремонно, не то порицая мое нелюбопытство, не то наслаждаясь своим превосходством и тем, что его не интересовало, где именно я ожидал. — Полюбуйтесь, в этом шкафчике у меня все шляпы, которые носили мадам Елизавета, принцесса де Ламбаль и королева[386]. Вам это не любопытно, вы их как будто не видите. Может быть, у вас поражение зрительного нерва. Если вы предпочитаете красоту иного рода, то вот радуга Тёрнера, она всходит на небе между этими двумя полотнами Рембрандта в знак нашего примирения. Слышите: ему вторит Бетховен». В самом деле, зазвучали первые аккорды третьей части Пасторальной симфонии, «Благодарение после бури»[387], в исполнении музыкантов, расположившихся, видимо, неподалеку от нас на втором этаже. Я простодушно спросил, по какому случаю играют и кто музыканты. «Кто их знает! Понятия не имею. Это невидимая музыка. А красиво, не правда ли? — прибавил он с некоторым вызовом в голосе, который тем не менее неуловимо наводил на мысль о влиянии Сванна и даже напоминал его интонациями. — Но вам на это плевать с высокой колокольни. Вам хочется домой, пускай это выглядит как неуважение к Бетховену и ко мне. Вы сами себе вынесли приговор, — добавил он голосом задушевным и печальным, когда я уже уходил. — Простите, что не провожаю вас, как требуют правила благопристойности. Я больше не собираюсь с вами видеться, так что лишние пять минут уже ничего не изменили бы. Но я устал, и у меня еще много дел». Но тут он обратил внимание на прекрасную погоду. «Хотя нет, пожалуй, поеду с вами. Лунный свет восхитителен, я провожу вас, а потом прокачусь в Булонский лес. Позвольте, вы же бриться не умеете, собирались ужинать в гостях, а на подбородке оставили щетину», — заметил он мне, ухватив меня за подбородок двумя пальцами, которые, казалось, были намагничены и, немного поколебавшись, добрались до моих ушей, как пальцы парикмахера. «А приятно было бы полюбоваться на „лазурный лунный свет“[388] в Булонском лесу с кем-нибудь вроде вас», — сказал он мне с неожиданной и как будто невольной нежностью, а потом добавил с грустью в голосе, отечески положив руку мне на плечо: «Вы все-таки милый юноша, вы могли бы быть милым как никто. А я-то сперва считал вас довольно-таки никчемным». У меня были основания думать, что он и сейчас считает меня никчемным. Достаточно было вспомнить, с какой яростью он на меня обрушился полчаса назад. Но несмотря ни на что, мне казалось, что он говорит искренне и что доброта в нем взяла верх над обидчивостью и гордыней, доходившими чуть не до безумия. Экипаж был готов, а он все продолжал разговор. «Ну, садитесь, — сказал он наконец, — через пять минут мы будем у вас дома. Я с вами попрощаюсь, и это положит конец нашим отношениям. Хорошо бы на прощанье, как в музыке, завершить их великолепным аккордом». Несмотря на его торжественные уверения, что больше мы никогда не увидимся, я мог поклясться, что г-н де Шарлюс, недовольный своей недавней вспышкой, опасается, что огорчил меня, и не прочь увидеться со мной еще раз. И я не ошибся. «Погодите, — воскликнул он тут же, — я забыл главное. В память о вашей бабушке я велел переплести для вас любопытное издание мадам де Севинье. Так что нынешняя встреча никак не должна оказаться последней. В утешение мы можем сказать себе, что сложные дела редко удается уладить в один день. Подумайте, сколько времени длился Венский конгресс»[389].

— Но я могу прислать за ним, чтобы вас не беспокоить, — предложил я с предупредительностью.

— Извольте помолчать, юный дурак, — гневно возразил он, — и не выставлять себя на посмешище, пренебрегая честью быть, с некоторой долей вероятности, ко мне допущенным (я говорю — вероятности, потому что, возможно, томики передаст вам лакей). — Тут он снова взял себя в руки: — Не хочу расставаться с вами на этой ноте. Никаких диссонансов, перед наступлением вечной тишины нужен доминантовый аккорд! Он словно опасался за свои нервы, если сразу вернется домой после язвительных слов, прозвучавших во время ссоры. «Вам не хочется прокатиться в Булонский лес, — сказал он мне не вопросительным, а утвердительным тоном и, как мне показалось, не имея в виду мне это предложить, а просто желая уберечь свое самолюбие от очередного отказа. — Ну вот, — продолжал он, затягивая миг прощания, — как сказал Уистлер, наступает час, когда буржуа возвращаются домой (может быть, он хотел этим задеть меня за живое), и теперь-то самое время смотреть вокруг. Но вы даже не знаете, кто такой Уистлер»[390]. Желая переменить разговор, я спросил, насколько умна принцесса Йенская. Г-н де Шарлюс остановил меня и заговорил самым своим презрительным тоном:

— Ну, дорогой мой, с лицами этого сословия я не имею ничего общего. Возможно, и у таитян есть своя аристократия, но я, признаться, ее не знаю. Однако, странное дело, имя, которое вы сейчас назвали, коснулось моего слуха несколько дней назад. Меня спросили, снизойду ли я к молодому герцогу Гвасталльскому, если его мне представят. Просьба меня удивила, потому что герцогу Гвасталльскому нет нужды мне представляться, мы с ним родня и давным-давно знакомы, это сын принцессы Пармской, и, как полагается воспитанному младшему родственнику, он никогда не забывает навестить меня по обычаю в первый день Нового года. Но из дальнейшего выяснилось, что речь идет не о моем родственнике, а о сыне интересующей вас особы. Поскольку нет принцессы, которая бы носила это имя, я предположил, что это какая-нибудь нищенка из тех, что ночуют под Йенским мостом, ведь говорят же «Батиньольская пантера»[391] или «стальной король». Но нет, имелась в виду богатая дама, на какой-то выставке я любовался ее прекрасной мебелью, у которой перед ее владелицей то преимущество, что она не поддельна. А про так называемого герцога Гвасталльского я было заподозрил, что это биржевой маклер моего секретаря, ведь чего не добудешь за деньги. Но нет, говорят, что таким образом забавлялся император, раздававший этим людям титулы, у которых уже были законные владельцы. Он этим доказывал не то свое могущество, не то невежество, не то хитрость, но главное, он сыграл скверную шутку с этими невольными узурпаторами. Но в общем, я не в силах вас просветить на этот счет, моя осведомленность простирается не дальше Сен-Жерменского предместья; там, среди всяких Курвуазье и Галлардонов, если вам удастся найти себе вожатого, вы обнаружите забавных злющих старух, явившихся прямо из Бальзака. Конечно, с блеском принцессы Германтской все это не имеет ничего общего, но без меня и моего волшебного слова проникнуть к ней в дом никому не удастся.

— Особняк принцессы Германтской в самом деле так прекрасен?

— Не просто прекрасен. Ему нет равных по красоте, не считая самой принцессы, разумеется.

— Принцесса Германтская превосходит герцогиню Германтскую?

— О, их невозможно сравнивать. (Следует заметить, что, если светские люди обладают хоть каплей воображения, они, исходя из собственных симпатий или ссор, на словах возводят на трон или свергают с него тех, что занимали самое прочное и надежное положение в обществе.) Герцогиня Германтская (вероятно, он не называл ее Орианой, чтобы увеличить дистанцию между ней и мной) восхитительна, ее достоинства превосходят все, что вы в силах вообразить. Но ее невозможно сравнить с принцессой, ее кузиной. Принцесса — точное подобие княгини фон Меттерних, такой, как ее представляет себе простой люд, разве что Меттерних воображала, что ввела в моду Вагнера, потому что была знакома с Виктором Морелем. А принцесса Германтская, вернее, ее мать, на самом деле знала Вагнера. Вот что такое обаяние, уж не говоря о невероятной красоте этой женщины. А каков Есфири пышный сад![392]

— Там нельзя побывать?

— Нет, нет, нужно приглашение, но без моего посредничества туда никогда и никого не приглашают. — Мимоходом бросив мне эту наживку, он тут же ее убрал и протянул мне руку, потому что мы приехали. — Моя роль окончена, добавлю всего несколько слов. Быть может, рано или поздно другой человек предложит вам свою дружбу. Пускай нынешний опыт послужит вам наукой. Не пренебрегайте ею. Дружеские отношения всегда бесценны. Все то, чего мы не можем добиться сами, чего в одиночку нельзя ни узнать, ни попросить, ни сделать, ни даже захотеть, все это возможно, когда мы не одни, пускай даже нас не тринадцать, как в романе Бальзака, и не четверо, как в «Трех мушкетерах»[393]. Прощайте.

Вероятно, он устал и ему расхотелось любоваться лунным светом, потому что он попросил меня передать кучеру, чтобы ехал домой. Хотя тут же встрепенулся, будто передумал. Но я уже передал его распоряжение кучеру и позвонил у дверей, желая скорее оказаться дома; я больше не жаждал пересказать г-ну де Шарлюсу истории о германском императоре и о генерале Бота, еще недавно так меня увлекавшие: они развеялись, когда он так неожиданно и гневно на меня обрушился.

Войдя к себе, я заметил письмо, которое Франсуазин приятель, выездной лакей, написал другу и забыл у меня на письменном столе. С маминого отъезда он совершенно перестал церемониться; я повел себя еще бесцеремоннее и прочел незапечатанное письмо, которое (только это меня и извиняет) как нарочно было разложено на видном месте и будто напрашивалось на то, чтобы я в него заглянул.

Дорогой друг и кузен!

Надеюсь, ты здоров и то же самое вся твоя семейка, а особо мой маленький крестник Жозеф, которого я еще не имел удовольствия познакомиться, но люблю больше всех, на то он и крестник, так точно у любви есть бренные остатки, мечты уснувшие, и нужен им покой[394]. Хотя, дорогой друг и кузен, откуда тебе знать, может, завтра ты и твоя дорогая жена, а моя кузина Мари, с матросом, привязанным на грот-мачте схожи[395], опуститесь на дно морское, потому как наша жизнь — темный дол и ничего больше. Спешу тебе сказать мой дорогой друг, что нынче главное мое занятие, предвижу, как ты удивишься, это поэзия, я люблю ее с наслаждением, ведь надо же как-то убить время. Так что, дорогой друг, не слишком удивляйся, почему я до сих пор не отвечал на твое последнее письмо, предай забвению, чего простить не можешь[396]. Как тебе известно, матушка хозяйки скончалась в невыразимых мучениях, и это очень ее утомило, к ней ездили чуть не трое докторов. День ее похорон прошел прекрасно: явилась целая толпа, все знакомые хозяина и несколько министров. Дорога до кладбища заняла больше двух часов, вы там все в деревне наверно так и ахнете, мамашу Мишу наверняка доставят быстрее. И теперь вся моя жизнь — одно бесконечное рыданье. Недавно я выучился ездить на мотоцикле и катаюсь с огромным удовольствием. Что скажете, дорогие мои друзья, если я возьму да прикачу в Экор во всю прыть. Но лучше уж я об этом умолчу, потому что чувствую, как несчастьями его рассудок опьянен[397]. Я вижусь с герцогиней Германтской, с людьми, которых ты даже имени не слыхивал в наших невежественных краях. Посему я рад буду посылать книги Расина, Виктора Гюго, Избранные страницы из Шенедолле[398] и Альфреда Мюссе, потому как желаю излечить страну, что дала мне жизнь, от невежества, чреватого преступленьем. Не знаю, чего бы еще тебе написать, и подобно пеликану, когда он прилетает в вечернем сумраке к оставленным птенцам[399], шлю поклоны тебе, а также твоей супруге, крестнику моему и Розе, твоей сестре. Да не будет о ней сказано: «И Розою звалась, и расцвела как роза, чтоб завтра умереть…»[400], как говорили Виктор Гюго, сонет Арвера[401], Альфред де Мюссе и все великие гении, которых за это предавали смерти на кострах, как Жанну д’Арк. Надеюсь вскорости на ответное послание, шлю братские поцелуи.

Периго (Жозеф)

Нас влечет любая жизнь, в которой есть нечто нам неизвестное, любая еще не развеявшаяся иллюзия. Месяца через два после обеда у герцогини, которая тем временем успела уехать в Канны, я вскрыл конверт, с виду самый обыкновенный, и прочел слова, напечатанные на карточке: «Принцесса Германтская, урожденная герцогиня Баварская, будет дома такого-то числа»; наслушавшись загадочных речей г-на де Шарлюса, я воображал себе принцессу Германтскую исключительным существом, не похожим ни на кого из моих знакомых, и вот теперь я остолбенел от изумления, а потом перепугался: мне стало страшно оказаться жертвой розыгрыша, задуманного каким-нибудь злобным шутником, пожелавшим, чтобы меня выставили за дверь дома, куда я пожаловал без приглашения.

Вероятно, приглашение на вечер к принцессе Германтской было со светской точки зрения не более недоступно, чем ужин у герцогини, и мои скромные познания в геральдике подсказывали мне, что титул принца не выше герцогского. И потом, говорил я себе, что бы ни утверждал г-н де Шарлюс, ум одной светской дамы не может полностью отличаться от умов других светских дам и вообще других женщин. Но мое воображение уподоблялось Эльстиру, который запечатлевает эффект перспективы, пренебрегая законами физики, вообще-то ему известными: оно рисовало мне не то, что я знал, а то, что оно видело, а видело оно то, что ему являли имена. Еще до моего знакомства с герцогиней, стоило перед именем Германт возникнуть титулу принцессы — и само имя разительно менялось, как меняется нота, или цвет, или количество благодаря предшествующим элементам, какому-нибудь математическому или эстетическому «знаку», влияющему на них, и мне каждый раз представлялось нечто совершенно особенное. Это сочетание имени и титула встречается главным образом в мемуарах времен Людовика XIII и Людовика XIV, английского двора, королевы Шотландии, герцогини Омальской[402], так что в моем воображении особняк принцессы Германтской посещали герцогиня де Лонгвиль и великий Конде, а значит, едва ли у меня был шанс когда-нибудь туда проникнуть.

Многое из того, что наговорил мне г-н де Шарлюс, так мощно подхлестнуло мое воображение, что я словно позабыл, как меня разочаровало все, что я воочию видел в гостях у герцогини Германтской (ведь с именами людей дело обстоит так же, как с именами мест), и воображение мое ринулось навстречу кузине Орианы. Впрочем, г-ну де Шарлюсу только потому удалось на какое-то время внушить мне превратные представления о достоинствах и разнообразии светских людей, что он и сам обманывался на их счет. Это объяснялось, вероятно, тем, что он ничего не делал, не писал, не рисовал, даже и не читал серьезных и глубоких книг. Но он на несколько голов превосходил светских людей, а потому, служа ему материалом для наблюдений и темой для разговора, они его не понимали. Разглагольствуя, как подобает артистической натуре, он умел самое большее блеснуть обманчивым обаянием светского человека. Но этот блеск могли оценить только другие артистические натуры, для которых он мог сыграть разве что роль северного оленя среди эскимосов: это бесценное животное обрывает для них с неприступных скал мхи и лишайники, которые они не умеют ни найти, ни использовать, а после того, как олень их переварил, они становятся пригодны в пищу обитателям Крайнего Севера.

Добавлю, что картины светского общества в изображении г-на де Шарлюса были полны жизни благодаря сочетавшимся в нем яростной ненависти и пылкой симпатии. Ненависть обрушивалась главным образом на молодых людей, обожание больше всего относилось к некоторым женщинам.

На самый высокий трон г-н де Шарлюс возвел принцессу Германтскую, и если вспомнить его загадочные слова о «недосягаемом дворце Аладдина», в котором обитала его кузина, то становится хоть отчасти понятно, насколько я был изумлен.

При всем множестве разных субъективных точек зрения, о которых мне придется говорить, и даже при самых неестественных преувеличениях все эти люди все же существуют объективно и реально, а значит, все они разные.

Да и как может быть иначе? Человечество, с которым мы имеем дело и которое так мало похоже на наши мечты, — это, что ни говори, то же самое человечество, которое нам описывают мемуары и письма выдающихся людей, и нам бы хотелось его понять. Самый что ни на есть ничтожный старик, с которым мы обедаем, — это тот самый человек, чье гордое письмо к принцу Фридриху Карлу мы прочли в книге о войне семидесятого года[403]. Мы скучаем за обедом, потому что воображение в нем не участвует, а книга нас занимает, потому что мы читаем ее в обществе нашего воображения. Между тем на обеде и в книге перед нами один и тот же человек. Нам жаль, что невозможно познакомиться с маркизой де Помпадур, выдающейся покровительницей искусств[404], но мы бы скучали с ней так же, как скучаем с современными Эгериями, такими заурядными, что нас к ним больше одного раза ничем не заманишь. И тем не менее разница все же есть. Люди никогда не бывают в точности похожи друг на друга; можно сказать, что при равном дружелюбии разница между ними видна по тому, как по-разному они себя ведут по отношению к нам, хотя в конечном счете эти различия как-то уравновешиваются. Когда я познакомился с г-жой де Монморанси, она с удовольствием говорила мне колкости, но, если мне нужна была помощь, она энергично пускала в ход все подвластные ей средства, не щадя сил, только бы мне помочь. А герцогиня Германтская, например, никогда ничем меня не огорчала, не говорила обо мне ничего такого, что могло бы меня задеть, оказывала мне массу любезностей, на которых держалась мораль, вдохновлявшая прекрасный жизненный уклад Германтов, но если бы я попросил у нее о сущей мелочи сверх этого, она бы не сделала ни шагу, чтобы исполнить мою просьбу: так в каком-нибудь замке в вашем распоряжении оказываются автомобиль и камердинер, но вы не можете допроситься стакана сидра, если он не предусмотрен распорядком праздника. Кто же был мне настоящим другом, г-жа де Монморанси, не упускающая случая меня поддеть, но всегда готовая услужить, или герцогиня Германтская, страдающая от малейшего моего неудовольствия, но неспособная пальцем шевельнуть, чтобы мне помочь? С другой стороны, я слыхал, что герцогиня Германтская говорит только о пустяках, а ее кузина, не блещущая умом, — только обо всем интересном. Человеческий ум принимает непостижимо разнообразные, прямо-таки противоречивые формы, причем не только в том, что касается литературы, но и в жизни; не только Бодлер и Мериме имеют право друг друга презирать[405]. Эти особенности ума складываются у каждого из людей в такую последовательную и деспотичную систему взглядов, речей и поступков, что в их присутствии нам кажется, будто именно эта система — наилучшая. Речи герцогини Германтской, как в теореме, вытекали из ее склада ума, и мне представлялось, что любые другие речи были бы неуместны. И я, в сущности, соглашался с ней, когда она говорила мне, что г-жа де Монморанси глупа, жадно все впитывает и ничего не понимает; а иной раз, узнав об очередной ее грубости, герцогиня говорила мне: «На ваш взгляд, она добрая женщина, а по-моему, чудовище». Но тирания окружающей нас реальности, эта несомненность света лампы, перед которым утренняя звезда, удаляясь, бледнеет, как простое воспоминание, — все это исчезало, когда герцогиня Германтская оказывалась далеко и другая дама, держась со мной на равной ноге и полагая, что мы оба намного превосходим герцогиню, говорила: «В сущности, Ориана ничем и никем не интересуется» и даже: «Ориана законченный сноб» (хотя сама герцогиня утверждала как раз обратное, так что при ней поверить в это было немыслимо). Никакая математика не позволит нам превратить г-жу д’Арпажон и г-жу де Монпансье в соизмеримые величины, поэтому я бы не мог сказать, какая из них, на мой взгляд, превосходит другую.

Так вот, среди особенностей, присущих салону принцессы Германтской, чаще всего упоминали некоторую нетерпимость, объяснявшуюся отчасти королевским происхождением принцессы, а больше всего аристократическими предрассудками принца, отдававшими, в сущности, замшелым ригоризмом; кстати, герцог и герцогиня не упускали случая поиздеваться при мне над этими предрассудками, из-за которых мне представлялось еще большим чудом, что меня пригласил в гости человек, ценивший только принцев да герцогов и на каждом обеде закатывавший сцены, потому что ему не отвели за столом места, которое полагалось бы ему по праву при Людовике XIV и о котором было известно ему одному благодаря его чудовищной эрудиции по части истории и генеалогии. Из-за всего этого многие светские люди отдавали предпочтение герцогу и герцогине, истолковывая то, что отличало их от кузенов, в их пользу. «Герцог и герцогиня гораздо современнее, гораздо интеллектуальнее, круг их интересов не ограничен подсчетом колен в родословной, их салон лет на триста опережает салон их кузенов», — вспоминая эти привычные суждения, я теперь трепетал при виде приглашения, которое, если верить общему мнению, вполне могло оказаться делом рук мистификатора.

Если бы герцог и герцогиня Германтские не уехали в Канны, я бы хоть попытался выяснить с их помощью, не подделка ли мой пригласительный билет. Терзавшее меня сомнение даже нельзя было, как я на миг возомнил, приписать чувству, не вовсе неведомому светским людям и, соответственно, вполне полезному для писателя, который, сам принадлежа к касте светских людей, должен запечатлеть это чувство ради «объективности», чтобы каждый класс общества был у него изображен по-разному. И в самом деле, в одном прелестном томе мемуаров я не так давно обнаружил описание таких же мучений, как те, что обрушило на меня приглашение принцессы. «Мы с Жоржем (или мы с Эли, не могу проверить, поскольку книги сейчас нет у меня под рукой) до того жаждали проникнуть в салон г-жи Делессер, что, получив от нее приглашение, мы, не сговариваясь, сочли за благо убедиться, что не стали жертвой розыгрыша». Автор этих мемуаров не кто иной, как граф д’Оссонвиль, тот самый, что женился на дочери герцога де Брольи, а второй юноша, который, не сговариваясь с ним, решил убедиться, что не стал игрушкой в руках шутника, — это (смотря по тому, Жорж это или Эли) один из двух неразлучных друзей г-на д’Оссонвиля, г-н д’Аркур или принц де Шале[406].

В день, когда должен был состояться прием у принцессы Германтской, я узнал, что накануне в Париж вернулись герцог и герцогиня. Их возвращение было вызвано не балом у принцессы, а тяжелой болезнью одного родственника; кроме того, герцога очень привлекал намеченный на ту же ночь костюмированный бал, на котором он должен был предстать в наряде Людовика XI, а его жена в образе Изабеллы Баварской[407]. И я решил навестить герцогиню утром. Но супруги рано уехали и еще не вернулись. Из комнатки, показавшейся мне подходящим наблюдательным пунктом, я караулил прибытие их кареты. На самом деле наблюдательный пост я выбрал неудачно: наш двор из окна был едва виден, зато хорошо видны соседние, что оказалось бесполезно, но зато ненадолго меня развлекло. Не только в Венеции, но и в Париже есть такие излюбленные художниками места, откуда видно несколько домов сразу. Венецию я назвал не случайно. Некоторые бедные кварталы Парижа напоминают венецианские: тут и высокие расширяющиеся кверху трубы, которые солнце раскрашивает в самые яркие оттенки розового и самые чистые оттенки алого; тут и настоящий садик, расцветающий поверх домов такой богатой палитрой красок, словно над городом разбил цветник любитель тюльпанов из Дельфта или Гарлема. Кстати, когда окна домов, стоящих почти вплотную друг к другу, выходят на один и тот же двор, каждая оконная рама превращается в картинную — на одном полотне замечталась кухарка, глядя вниз, а на другом старуха с лицом колдуньи, смутно виднеющимся в тени, расчесывает волосы какой-то девушке; до того, кто живет по соседству, не долетают звуки, ему видны только безмолвные жесты в стеклянных прямоугольниках окон, и каждый двор для него — это выставка сотни голландских картин, плотно пригнанных одна к другой. Конечно, в особняке Германтов картины открывались не совсем такие, но тоже любопытные, особенно если смотреть с той странной тригонометрической точки, которую я себе избрал; оттуда мой взгляд устремлялся вперед без помех, — благо почва уходила круто под уклон, — вплоть до таких дальних высот, как особняк принцессы Силистрийской и маркизы де Плассак, высокородных кузин герцога Германтского, с которыми я не был знаком. Между этим особняком (принадлежавшим их отцу, г-ну де Брекиньи) и нашим домом расположилась вперемешку толпа невысоких домишек, которые, не задерживая взгляда, заполняли пространство своими крышами, развернутыми в разные стороны. Крытая красной черепицей башенка, где маркиз де Фрекур ставил экипажи, увенчивалась шпилем, который возвышался над прочими строениями, такой тонкий, что ничего не заслонял и напоминал старинные швейцарские домики у подножия горы, которые, кажется, вот-вот взлетят. Из-за всех этих размытых и разбегающихся точек, на которых покоился взгляд наблюдателя, особняк г-жи де Плассак, на самом деле довольно близкий, чудом отодвигался вдаль, словно альпийский пейзаж, как будто его от нас отделяли несколько улиц или множество горных отрогов. Когда его большие квадратные окна, ослепленные солнцем и сверкавшие, как листы горного хрусталя, распахивались на время уборки, на разных этажах моим глазам представали едва различимые ливрейные лакеи, выбивавшие ковры или махавшие метелками из перьев, и любоваться ими было такое же удовольствие, как видеть на перевале Сен-Готард кисти Тёрнера или Эльстира на одном уровне путешественника в дилижансе, на другом проводника[408]. Но «точка зрения», которую я избрал, была ненадежна: отсюда я мог и не заметить возвращающихся домой герцога и герцогиню Германтских; поэтому днем, как только я снова обрел возможность занять наблюдательный пост, я устроился просто на лестнице, откуда нельзя было не заметить, как открываются ворота; именно на лестнице я расположился, даром что оттуда не видать было ослепительных альпийских красот особняка Брекиньи и Тремов, со всеми его лакеями, издали такими крошечными и поглощенными уборкой. Однако это ожидание на лестнице имело для меня такие существенные последствия и приоткрыло мне столь важный, не в отношении Тёрнера, но в моральном смысле пейзаж, что лучше я немного отложу рассказ о случившемся, а опишу сперва свой визит к Германтам после того, как я узнал, что они дома. Меня принял в библиотеке один герцог. Когда я вошел, от него выходил седовласый человечек, судя по наружности бедный, в черном галстучке, какие носили комбрейский нотариус и многие дедушкины друзья, но на вид более робкий; он низко мне поклонился и никак не хотел выходить из комнаты, пока я не войду. Герцог крикнул ему из библиотеки что-то, чего я не разобрал, а человечек в ответ опять принялся кланяться без конца, обращаясь, по-видимому, к стенке, поскольку герцог его поклонов не видел; это напоминало бесполезные улыбки людей, беседующих по телефону; голос у него был писклявый, и, удаляясь, он снова раскланялся, на сей раз со мной, униженно, как стряпчий. Кстати, он вполне мог оказаться комбрейским стряпчим, с этой его провинциальной, старомодной и мягкой повадкой тамошних скромных старичков.

— Ориану вы скоро увидите, — сказал герцог, когда я вошел. — Сейчас придет Сванн, он должен доставить ей гранки своего исследования о монетах Мальтийского ордена и, что хуже всего, огромную фотографию, на которой он запечатлел эти монеты с двух сторон, поэтому Ориана решила заранее одеться, чтобы потом сразу ехать на ужин. У нас уже вещей столько, что не знаешь, куда их складывать, и я понятия не имею, куда мы денем эту фотографию. Но жена у меня очень уж любезная и чересчур любит радовать ближних. Она вообразила, что Сванну будет приятно, если она предложит ему рассмотреть подряд всех этих великих магистров ордена, чьи медали он отыскал на Родосе. Я вам сказал «Мальта», а это Родос, но орден тот же самый[409]. Она этим, в сущности, интересуется только из-за Сванна. Наша семья накрепко связана со всей этой историей; мой брат, которого вы знаете, до сих пор остается одним из высших сановников Мальтийского ордена. Но если я заговорю обо всем этом с Орианой, она меня попросту не станет слушать. Зато чуть только Сванн затеял изучать тамплиеров (поразительно, с каким рвением люди, исповедующие одну религию, бросаются исследовать другую, не имеющую к ним отношения), чуть только эти занятия привели его к рыцарям Родоса, наследникам тамплиеров, как Ориана тут же пожелала видеть лица этих рыцарей. А ведь они были просто малые дети по сравнению с Лузиньяном, королем Кипра[410], от которого мы происходим по прямой линии. Но поскольку до сих пор Сванн ими не занимался, Ориана о Лузиньянах ничего не желает знать.

Я не мог сразу признаться герцогу, зачем пришел. У него ненадолго собрались несколько родственниц и приятельниц, в том числе принцесса Силистрийская и герцогиня де Монроз: они явились с визитом к герцогине, которая часто принимала перед ужином, и, не застав ее, заглянули к герцогу. Первая гостья (принцесса Силистрийская), просто одетая, худая, но приветливая, держала в руке трость. Сперва я испугался, что она больна или ушибла себе что-нибудь. Но она была вполне бодра. Она печально заговорила с герцогом о каком-то его родственнике, не со стороны Германтов, а с другой, еще более блистательной, если такое возможно; этот родственник с некоторых пор прихварывал, а недавно его состояние резко ухудшилось. Но видно было, что герцог считал болезнь неопасной, хоть и сочувствовал кузену, и твердил: «Бедный Мамá! а ведь такой славный человек». На самом деле он был рад, что едет на званый обед, и не прочь был побывать на пышном приеме у принцессы Германтской, но все время помнил, что в час ночи им с женой придется уехать на праздничный ужин и костюмированный бал, для которого у них уже приготовлены костюмы Людовика XI и Изабеллы Баварской. И герцог не желал допустить, чтобы страдания славного Аманьена д’Осмона отвлекли его от всех этих удовольствий. Затем к Базену явились с визитом две другие дамы с тростями, дочери графа де Брекиньи г-жа де Плассак и г-жа де Трем; они объявили, что состояние кузена Мама` безнадежно. Герцог пожал плечами и, чтобы переменить разговор, спросил, поедут ли они на вечер к Мари-Жильбер. Они отвечали, что нет, ведь Аманьен при смерти, они даже написали письмо, предупреждающее о том, что не приедут на званый обед, на который собирался герцог; они перечислили тех, кто был зван на этот обед, — брата царя Теодоза, инфанту Марию де ла Консепсьон и так далее. Маркиз д’Осмон доводился им более дальней родней, чем Базену, и их отказ выезжать показался герцогу своего рода косвенным порицанием его поведения. И даром что им пришлось спускаться с высот особняка Брекиньи ради того, чтобы повидать герцогиню (а вернее, объявить ей, как опасно болен их кузен и как несовместимо его состояние со светскими увеселениями родных), Вальпургия и Доротея (именно так звали сестер) не стали задерживаться и, вооружась своими альпенштоками, пустились в обратный путь к своей крутой вершине. Мне никогда не приходило в голову спросить у Германтов, что означали эти трости, столь распространенные в Сен-Жерменском предместье. Быть может, весь приход представлялся обеим дамам их владениями, а фиакров они не любили и совершали долгие прогулки, для которых им необходима была трость по причине какого-нибудь старого перелома, последствия неуемной страсти к охоте и падений с лошади, часто сопутствующих этому занятию, или простого ревматизма, вызванного сыростью, царящей на левом берегу и в старинных замках. Быть может, они не собирались в долгую экспедицию вглубь квартала, просто спускались в сад (в двух шагах от сада герцогини), чтобы набрать фруктов для десерта, и перед возвращением домой заглянули к герцогине поздороваться — по-соседски, разве что садовых ножниц или лейки не прихватив. Казалось, герцога тронуло, что я пришел к ним в самый день их приезда. Но лицо его потемнело, когда я признался, что хотел попросить его жену разузнать, в самом ли деле его кузина меня к себе пригласила. Дело в том, что я упомянул одну из тех услуг, которые герцог и герцогиня не любили оказывать. Герцог сказал, что уже слишком поздно, что если принцесса не присылала мне приглашения, то может подумать, будто он, герцог, ее об этом просит, что кузены уже однажды ему отказали, когда он за кого-то ходатайствовал, и что у него нет ни малейшего желания давать им повод подумать, будто он вмешивается в их приглашения, так сказать «ввязывается», и наконец, что они с женой обедают не дома и, возможно, потом просто вернутся к себе, а в этом случае лучшим оправданием в том, что они не поехали на вечер к принцессе, послужит им то, что принцесса не узнает заранее об их возвращении, но, конечно, если бы не все эти обстоятельства, они были бы, наоборот, счастливы послать ей записку или позвонить по телефону насчет меня, хотя наверняка делать это уже поздно, потому что в список приглашенных к принцессе, несомненно, больше никого не добавляют. «Но у вас с ними не испортились отношения?» — спросил он недоверчиво, ведь Германты вечно опасались, что кто-то с кем-то поссорился без их ведома или пытается помириться у них за спиной. Наконец герцог, привыкший брать на себя все демарши, выглядевшие не слишком любезными, внезапно объявил мне, как будто эта мысль только что пришла ему в голову: «А знаете, мой дорогой, я лучше вообще не скажу Ориане об этом нашем разговоре. Вы же знаете, как она любит услужать друзьям, а вас она обожает и захочет послать человека к кузине, несмотря на любые мои доводы, а если после обеда она почувствует себя усталой, то у нас уже не будет никакой отговорки и ей придется ехать на этот вечер. Нет, решительно, я ничего ей не скажу. Впрочем, вы сейчас сами ее увидите. Ни слова об этом, прошу вас. Если вы решитесь поехать к принцессе, мне не нужно вам говорить, как мы будем рады провести вечер вместе с вами». Принципы гуманности священны, и нам приходится перед ними склониться, не важно, верим ли мы в искренность того, кто к ним взывает, или нет; я не мог допустить, чтобы герцог подумал, будто я хоть на миг приравнял свое приглашение к предполагаемому утомлению герцогини Германтской, и пообещал не упоминать при ней о цели моего визита, словно меня и в самом деле убедила маленькая комедия, которую герцог передо мной разыграл. Я спросил у него, возможно ли, по его мнению, что у принцессы я встречу г-жу де Стермариа.

— Ну, нет, — отвечал он с видом знатока, — имя, которое вы назвали, я знаю по клубным ежегодникам, такие люди к Жильберу не ездят. Вы увидите там только крайне приличных и очень скучных людей, герцогинь, облеченных титулами, которые все считали угаснувшими, — но по такому случаю обладательницы извлекли их из забвения, — всех посланников, кое-кого из герцогов Кобургских, иностранные высочества, но там и духу не будет никаких Стермариа. Жильбер заболел бы от одного вашего вопроса. Кстати, вы же любитель живописи, дайте-ка я вам покажу великолепную картину, я купил ее у кузена, отчасти в обмен на Эльстиров, которые нам решительно не по вкусу. Мне ее продали как Филиппа де Шампеня[411], но мне кажется, что это кто-то еще более великий. Сказать, что я думаю? Мне кажется, это Веласкес, причем самого своего лучшего периода, — на этих словах герцог глянул мне прямо в глаза, желая не то убедиться, что я потрясен, не то усугубить мое потрясение. Тут вошел лакей: «Ее светлость велела узнать у его светлости, желает ли его светлость принять господина Сванна, потому что ее светлость еще не готова».

— Проси, — отозвался герцог, взглянув на часы и убедившись, что у него еще есть в запасе несколько минут до одевания. — Разумеется, моя жена сперва его позвала, а теперь не готова. Не стóит говорить при Сванне про вечер у Мари-Жильбер, — сказал он мне. — Не знаю, приглашен ли он. Жильбер его очень любит, потому что считает внебрачным внуком герцога Беррийского, это целая история. (Иначе страшно подумать, что было бы: стоит моему кузену увидать еврея за сто метров, как его чуть не удар хватает.) А теперь все еще осложняется делом Дрейфуса, и Сванну следовало понять, что он больше, чем кто бы то ни было, обязан оборвать все связи с этими людьми, а он, наоборот, ведет возмутительные разговоры.

Герцог еще раз позвал лакея и спросил, вернулся ли человек, посланный к кузену д’Осмону за новостями. Вот в чем состоял план герцога: понимая, что часы кузена сочтены, он стремился справиться о его состоянии до того, как больной умрет и будет объявлен неминуемый траур. Как только ему официально подтвердят, что Аманьен еще жив, он бросится очертя голову на званый обед, на вечер к принцу, на бал, где его, наряженного Людовиком XI, ждет будоражащее кровь свидание с новой любовницей, и, пока не получит всех удовольствий, не станет больше справляться о кузене. А потом, если вечером Аманьен скончается, все наденут траур. «Нет, ваша светлость, он еще не вернулся». — «Черт побери, вечно у нас тянут до последнего», — произнес герцог при мысли о том, что Аманьен вполне мог успеть испустить дух до выхода вечерней газеты и тогда пропал его бал-маскарад. Он велел принести «Ле Тан», но там ничего не было.

Я очень давно не видел Сванна и на секунду усомнился, не брил ли он раньше усы и стриг ли волосы бобриком, потому что его было трудно узнать; он в самом деле переменился, и даже очень сильно, потому что тяжело заболел и недуг преобразил его куда значительней, чем если бы он отпустил бороду или стал носить пробор на другую сторону. (Недуг был тот же самый, что свел в могилу его мать, причем заболела она в том же возрасте, в котором он был сейчас. В сущности, по вине наследственности наша жизнь настолько изобилует магическими числами и дурными предзнаменованиями, будто на свете и впрямь есть колдуньи. И подобно тому как для человечества в целом установлен определенный срок жизни, есть такой срок и для каждой отдельной семьи, а вернее, для всех членов этой семьи, похожих друг на друга.) Сванн был одет с элегантностью, которая у него, как и у Одетты, связывала его сегодняшнее «я» с тем, что было когда-то давно. Затянутый в жемчужно-серый редингот, выгодно подчеркивавший его высокий рост, стройный, в белых перчатках в черную полоску, он носил серый, расширявшийся кверху цилиндр, какие Дельон[412] уже не изготовлял ни для кого, кроме него, принца де Сагана, г-на де Шарлюса, маркиза Моденского, Шарля Хааса и графа Луи де Тюренна. Меня поразило, что на мой поклон Сванн отозвался прелестной улыбкой и сердечным рукопожатием; я-то думал, что спустя столько времени он меня не сразу узнает; я признался ему в своем удивлении; в ответ он, еще раз пожав мне руку, расхохотался с долей негодования, словно я, предположив, что он меня не узнает, подверг сомнению сохранность его рассудка или искренность его дружбы. А между тем я ведь был прав: спустя несколько минут, — я узнал об этом много позже, — услыхав от кого-то мое имя, он не понял, что речь обо мне. Но он так владел собой, так искушен был в светских играх, что никакие изменения ни в его лице, ни в словах, ни в том, что он мне говорил, не выдали, что слова герцога Германтского его удивили. К самообладанию, впрочем, добавлялись такая же естественность, такая же независимость во всем, даже в манере одеваться, какая была типична для Германтов и им подобных. И когда старый клубмен отдал мне поклон, не узнавая меня, это был не холодный, формальный поклон чопорного светского человека — нет, его поклон был полон истинного дружелюбия, неподдельного расположения; этим искусством владела, кстати, герцогиня Германтская: встретив вас, она даже улыбалась вам первая, не дожидаясь вашего приветствия, в отличие от прочих дам из Сен-Жерменского предместья, обычно отделывавшихся машинальным кивком. Вот и у его шляпы, которую он по обыкновению, уже выходившему из обихода, положил на пол рядом с собой, подкладка вопреки общепринятой манере была из зеленой кожи: чтобы меньше пачкалась, как он говорил, а на самом деле для красоты.

— Послушайте, Шарль, вы великий знаток, позвольте вам что-то показать, а потом, мои дорогие, я попрошу у вас разрешения ненадолго оставить вас вдвоем; мне нужно переодеться во фрак; впрочем, Ориана, наверно, скоро появится. — И он продемонстрировал Сванну своего «Веласкеса».

— Но мне кажется, что я это полотно знаю, — отозвался Сванн с болезненной гримасой, свойственной больным людям, которых утомляет даже простой разговор.

— Да, — подтвердил герцог, озадаченный тем, что знаток не спешил выражать восхищение. — Вы, наверно, видели его у Жильбера.

— Ах да, помню, в самом деле.

— Как вам кажется, кто это?

— Ну, если картина была у Жильбера, на ней, вероятно, один из ваших предков, — отвечал Сванн с ироническим почтением к величию, не признать которого было бы, с его точки зрения, невежливо и смехотворно, но говорить о котором следовало в шутливом тоне, поскольку этого требовал хороший вкус.

— Разумеется, — отрезал герцог. — Это Бозон Германтский, уж не помню какой он там по счету. Но на это мне плевать. Вы же знаете, я не такой феодал, как мой кузен. Мне говорили, что это может быть Риго[413], Миньяр, даже Веласкес! — добавил он, пронзая Сванна взглядом, одновременно инквизиторским и палаческим, чтобы проникнуть в его мысли и вынудить у него нужный ответ. — Ну же, — заключил он (благо, когда ему удавалось насильно вырвать у кого-нибудь желаемый ответ, он умел тут же поверить, что этот ответ ему дали совершенно добровольно), — говорите прямо, без лести. Как вы думаете, это в самом деле кто-нибудь из корифеев, которых я вам назвал?

— Нннет, — произнес Сванн.

— Ну, я-то, вообще говоря, ничего в этом не смыслю, не мне решать, кто этот тип. Но вы, любитель искусств, специалист, вы-то что думаете? Вы такой знаток, что у вас должны быть свои соображения. Кому бы вы приписали этот портрет?

Сванн немного помедлил перед картиной, которую явно находил ужасной. «Вашему недоброжелателю!»[414] — со смехом ответил он герцогу, который не удержался от яростной гримасы. Немного успокоившись, он произнес: «Вы оба очень милы, подождите минутку, сейчас придет Ориана, а я напялю фрак и вернусь. Заодно скажу хозяйке, что вы оба ее ждете».

Я немного поговорил со Сванном о деле Дрейфуса и спросил, как так получилось, что все Германты антидрейфусары. «Прежде всего, это потому, что все эти люди в глубине души антисемиты», — отвечал Сванн, хотя по опыту знал, что это не совсем так; но как все люди, питающие страстные убеждения, он, если приходилось объяснять, почему некоторые их не разделяют, подозревал, что они руководствуются не соображениями, о которых можно спорить, а предубеждениями, предрассудками, с которыми ничего не поделаешь. К тому же его жизнь клонилась к преждевременному концу, и, как измученное животное, которое постоянно терзают и травят, он теперь горячо ненавидел эти гонения и почти готов был вернуться к вере отцов.

— О принце Германтском я и вправду слыхал, что он антисемит, — сказал я.

— Ну, тут и спорить не о чем. В бытность свою офицером он, когда у него заболел зуб, предпочел страдать от нестерпимой боли, лишь бы не обращаться к единственному в том краю зубному врачу, который был евреем; а позже, во время пожара, он допустил, чтобы сгорело целое крыло его замка, потому что пожарные насосы были только в соседнем замке, принадлежавшем Ротшильдам.

— А вы случайно не едете к нему сегодня вечером?

— Еду, — отвечал он, — хотя очень устал. Но он предупредил меня пневматичкой, что ему нужно со мной поговорить. Чувствую, что в ближайшие дни буду недомогать и не сумею выезжать из дому или принимать у себя, и предстоящий разговор будет меня беспокоить, так что уж лучше отделаюсь от него сразу.

— Но герцог Германтский не антисемит.

— Вы же сами видите, что это не так, потому он и против Дрейфуса, — возразил Сванн, не замечая, что совершает логическую ошибку. — Но мне все равно жаль, что я расстроил человека — хотя что это я! герцога, — когда не стал восхищаться его Миньяром или уж не знаю кем.

— Но герцогиня-то, — настаивал я, возвращаясь к делу Дрейфуса, — она-то умная женщина.

— Да, она прелесть. Хотя, на мой взгляд, она была еще обаятельней раньше, когда ее звали принцесса Делом. В ее натуре появилась какая-то угловатость; когда она была юной гранд-дамой, все в ней было как-то нежнее, но, в сущности, будь то молодые или не очень, мужчины или женщины, чего вы хотите? Все это люди другой породы, тысяча лет феодализма не проходит бесследно. А сами они, естественно, думают, что к их образу мыслей это отношения не имеет.

— Но ведь Робер де Сен-Лу дрейфусар?

— Что ж, вот и хорошо, тем более что, как вы знаете, его мать страшно этим недовольна. Мне говорили, что он за Дрейфуса, но я не знал точно. Я очень рад. Это меня не удивляет, он большой умница. Это дорогого стоит.

С тех пор как Сванн стал дрейфусаром, в нем появилась невероятная наивность, это влияло на его взгляды и меняло их еще заметнее, чем когда-то женитьба на Одетте; это был новый шаг вниз по общественной лестнице, хотя вернее было бы сказать — переход в другой разряд, и переход этот служил лишь к его чести, потому что он возвращался на дорогу пращуров, от которой прежде отклонился из-за своих аристократических знакомств. Но в тот самый момент, когда ему, такому проницательному, благодаря знаниям, унаследованным от предыдущих поколений, казалось бы, нетрудно было разглядеть истину, еще скрытую от светских людей, он впал в какое-то смешное ослепление. Теперь обо всем, что его восхищало или отталкивало, он судил с точки зрения дрейфусарства. Г-жа де Бонтан была против Дрейфуса — и он решил, что она дура, и это было не более удивительно, чем то, что когда-то, сразу после женитьбы, он считал эту даму умницей. И так ли уж важно, что новая страсть затронула и его политические взгляды: он совершенно забыл, как объявлял Клемансо корыстолюбцем и английским шпионом (эта нелепость была в ходу среди Германтов и их круга); теперь Сванн верил, что всегда считал его совестью нации, таким же образцом стойкости, как Корнели[415]. «Нет, я всегда это говорил. Вы что-то путаете». Эта страсть захлестнула не только политические суждения Сванна, она перевернула и его литературные вкусы, и даже его манеру их выражать. Баррес[416] растерял весь свой талант, и даже то, что он писал в молодости, оказывалось слабо, это почти невозможно было читать. «Попробуйте сами, до конца не дочитаете. Какая разница между ним и Клемансо! Лично я не принадлежу к антиклерикалам, но, читая Клемансо, понимаешь, что в Барресе нет стержня! Нет, папаша Клемансо — огромный молодец. А какой у него язык!» Впрочем, не антидрейфусарам было критиковать подобные заскоки. Они-то уверяли, что Дрейфуса поддерживают только евреи. А если за пересмотр дела выступает верующий католик, например Саньет, то это потому, что его уговорила г-жа Вердюрен, оголтелая радикалка. Она яростно ненавидит «попов». Саньет неплохой человек, но глупец, и не сознает, как пагубно влияние «Хозяйки». Если же кто-нибудь возражал, что Бришо так же, как Саньет, дружен с г-жой Вердюрен, однако же вступил в Лигу французского отечества, то объясняли это тем, что он умнее.

— Вы с ним видитесь иногда? — спросил я у Сванна, имея в виду Сен-Лу.

— Нет, никогда. Он написал мне на днях, хотел, чтобы я попросил герцога де Муши и кое-кого еще проголосовать за него в Жокей-клубе, куда он, впрочем, прошел как по маслу.

— Несмотря на дело Дрейфуса!

— Об этом и речи не было. Впрочем, признаться, с тех пор как все это началось, я туда ни ногой.

Вошел герцог Германтский, а за ним и его жена, готовая к выходу, высокая, великолепная, в красном атласном платье с подолом, обшитым блестками. В волосах у нее красовалось большое пурпурное страусовое перо, а на плечи был наброшен тюлевый шарф того же цвета. «Как хорошо, что вы заказали себе шляпу с зеленой подкладкой, — заметила герцогиня, от которой ничто не ускользало. — Впрочем, у вас, Шарль, все прекрасно, и то, во что вы одеты, и то, что вы говорите, и что читаете, и что делаете». Однако Сванн, казалось, не слышал; он созерцал герцогиню, словно картину великого художника, а потом поймал ее взгляд и сложил губы в такую гримаску, словно говорил: «Черт меня побери!» Герцогиня рассмеялась. «Вам пришелся по вкусу мой туалет, я в восторге. Но признаюсь вам, мне самой он не слишком нравится, — уныло продолжала она. — Боже, какая скука одеваться и ехать куда-то, когда на самом деле так хочется остаться дома!»

— Какие великолепные рубины!

— Ах, милый мой Шарль, вы хотя бы знаете в этом толк, не то что эта скотина Монсерфейль, который спросил у меня, настоящие ли они. Признаться, я никогда не видела таких прекрасных рубинов. Это подарок великой княгини. На мой вкус, они великоваты, прямо бокалы бордо, полные до краев, но я их надела, потому что мы увидимся с великой княгиней у Мари-Жильбер, — добавила герцогиня Германтская, не догадываясь, что своими словами опровергает то, что сказал герцог.

— Что будет у принцессы? — спросил Сванн.

— Ничего особенного, — поспешно отозвался герцог, из вопроса Сванна заключивший, что его не пригласили.

— Что ты, Базен! Туда призваны все вассалы и вассалы всех вассалов. Будет ужасная давка. Собирается гроза, надеюсь, что тучи разойдутся, — добавила она, ласково глядя на Сванна, — ведь у них такие великолепные сады. Вы их знаете. Я там была в прошлом месяце, когда цвела сирень, такую красоту даже вообразить невозможно. А какой фонтан — настоящий Версаль в Париже.

— Что собой представляет принцесса? — спросил я.

— Но вы же ее видели здесь и сами знаете, что она хороша, как день, немного туповата, очень обходительна, несмотря на все свое немецкое высокомерие, великодушна и бестактна.

Сванн, с его тонкостью, понимал, что герцогиня демонстрирует «германтское остроумие», причем без особых усилий, а просто пересказывая собственные слова в менее изощренной форме, чем в первый раз. Но ему хотелось доказать герцогине, что ему понятно ее стремление быть забавной; притворяясь, будто это ей удалось, он улыбнулся натужной улыбкой, и от этой особой разновидности его лицемерия мне стало точно так же неловко, как когда-то, когда родители при мне говорили с г-ном Вентейлем об испорченности нравов в определенных кругах (хотя прекрасно знали, что куда более разнузданные нравы царят в Монжуване) или когда Легранден изощрялся в остроумии перед глупцами, щеголяя изысканными эпитетами и прекрасно зная, что богатая, шикарная, но необразованная публика его не поймет.

— Помилуйте, Ориана, что вы говорите, — возразил герцог Германтский. — Разве Мари глупа? Она все читала, она музицирует как ангел.

— Мой дорогой Базен, вы будто вчера на свет родились. Можно быть и начитанной, и музыкальной, и при этом слегка туповатой. Ну положим, я преувеличиваю, просто у нее туман в голове, она же у нас воплощение Гессен-Дармштадта, Священной Римской империи и вообще размазня. Просто меня бесит ее выговор. Впрочем, я признаю, что она милейшая чудачка. Взять хотя бы то, что она решилась спуститься со своего немецкого трона и запросто выйти замуж за обыкновенное частное лицо. И то сказать, уж она сделала выбор! Нет, правда, — обратилась она ко мне, — вы не знаете Жильбера! Он когда-то слег в постель, потому что я завезла карту госпоже Карно…[417] Но миленький Шарль, — перебила она сама себя, видя, что история о том, как она завезла карту г-же Карно, привела герцога в бешенство, — вы ведь не прислали мне фотографию наших родосских рыцарей, которых я благодаря вам полюбила и жажду узнать получше.

Герцог, однако, по-прежнему не сводил с жены пристального взгляда: «Ориана, следует как-никак рассказывать всю правду, а не половину. Надо вам знать, — начал он объяснять, обращаясь к Сванну, — что тогдашняя жена английского посланника была очень милая женщина, но немного не от мира сего и постоянно совершала какие-нибудь оплошности; ей пришла в голову несколько причудливая мысль пригласить нас одновременно с президентом и его женой. Мы очень удивились, даже Ориана, тем более что супруга посланника знала достаточно людей нашего круга, чтобы не приглашать нас в такой странной компании. Там был один проворовавшийся министр, словом, я лучше умолчу, нас не предупредили, мы попались в ловушку, хотя, впрочем, следует признать, что все эти люди вели себя очень учтиво. Но с нас и того хватило. Герцогиня, которая не часто оказывает мне честь спрашивать у меня совета, решила, что должна через несколько дней завезти карту в Елисейский дворец. Жильбер, вероятно, зашел слишком далеко, когда решил, что это бросает тень на наше имя. Но не нужно забывать, что, отрешаясь от политики, господин Карно, который, положим, вполне достойно отправлял свою должность, — внук члена революционного трибунала, пославшего на смерть в один день одиннадцать членов нашей семьи».

— А тогда зачем вы, Базен, каждую неделю ездили ужинать в Шантильи? Герцог Омальский такой же внук члена революционного трибунала, с той разницей, что Карно был приличный человек, а Филипп Эгалите отпетый негодяй[418].

— Прошу прощения, что перебиваю, но я послал фотографию, — сказал Сванн. — Не понимаю, почему ее вам не отдали.

— Это меня не слишком удивляет, — отозвалась герцогиня. — Слуги мне говорят только то, что считают нужным. Вероятно, орден Святого Иоанна им чем-то не угодил. — И она позвонила.

— Вы же знаете, Ориана, в Шантильи я ездил без особого восторга.

— Без восторга, но с ночной рубашкой на случай, если принц пригласит вас остаться ночевать, впрочем, он это делал довольно редко, потому что был настоящим хамом, как все герцоги Орлеанские. Вы знаете, с кем мы обедаем у г-жи де Сент-Эверт? — спросила герцогиня мужа.

— Кроме тех, о ком вы знаете, будет брат царя Теодоза, его пригласили в последнюю минуту.

При этой новости в чертах герцогини изобразилось удовольствие, а в голосе прозвучала скука: «О господи! Опять принцы!»

— Ну, этот принц любезный и умный, — заметил Сванн.

— Хотя тоже не вполне, — возразила герцогиня; казалось, она подбирает слова, чтобы придать своей мысли больше новизны. — Вы замечали, что самые любезные из принцев не так уж любезны? Да-да, уверяю вас! Они считают, что всегда должны иметь обо всем свое мнение. А поскольку своего мнения у них нет, они полжизни тратят на то, чтобы выведать наше, а вторую половину — на то, чтобы нам же его и высказать. Они непременно должны объявить, что вот это сыграли хорошо, а то сыграли хуже. Им-то самим все равно. Да тот же самый Теодоз-младший (не помню его имени) спрашивал меня, как называется лейтмотив в оркестре. Я ему ответила, — продолжала герцогиня, блестя глазами и хохоча алыми прекрасными губами: — «Это называется лейтмотив в оркестре». Но он, кажется, остался недоволен. Ах, миленький мой Шарль, — продолжала герцогиня, — как скучно бывает на этих званых обедах! В иные вечера думаешь, уж лучше умереть. Хотя умирать, наверное, так же скучно, мы просто не знаем, как это бывает.

Вошел лакей. Это был тот самый юный жених, который беспрестанно ссорился с швейцаром, пока герцогиня по своей доброте не заставила их примириться хотя бы для виду. «Сегодня вечером мне нужно справляться о его сиятельстве маркизе д’Осмоне?» — спросил он.

— Ни в коем случае, до утра ничего не предпринимайте! Я даже не хочу, чтобы сегодня вечером вы оставались дома. Вы же знаете его камердинера, если понадобится, он приедет сюда и велит вам нас разыскать и известить. Так что уходите из дому, идите куда пожелаете, кутите напропалую, ночуйте где вам угодно, и чтобы я вас не видел дома до утра.

Лицо лакея просияло бесконечной радостью. Наконец он проведет долгие часы со своей суженой, а ведь он почти с ней не виделся с тех пор, как швейцар устроил ему очередной скандал и герцогиня мягко объяснила ему, что лучше ему больше не уходить из дому, чтобы избежать дальнейших столкновений. При мысли о свободном вечере он утопал в блаженстве, и герцогиня заметила это и поняла. У нее сжалось сердце и зачесались руки и ноги при виде счастья, к которому она не имела отношения, которое от нее скрывали, и она задохнулась от раздражения и ревности. «Нет, Базен, наоборот, пускай он сидит дома и никуда не уходит».

— Но, Ориана, это же глупо, вся прислуга на месте, а в полночь в вашем распоряжении будут еще и камеристка, и костюмер, чтобы одеть вас к балу. Он здесь совсем не нужен, а ведь он один из всех слуг дружит с лакеем Мама`; нет, я решительно предпочитаю, чтобы его духу здесь не было.

— Погодите, Базен, я как раз собиралась кое-что ему поручить на вечер и пока не знаю, когда именно. Будьте на месте и не отлучайтесь ни на минуту, — обратилась она к безутешному лакею.

Была в доме особа, по чьей вине то и дело вспыхивали ссоры и прислуга не задерживалась у герцогини, и эту особу невозможно было устранить, но это был не швейцар; герцогиня сама вооружала его орудиями борьбы, возлагала на него грязную работу, подстрекала на деяния, которые были не с руки ей самой, на свары, кончавшиеся потасовками, а он, подчиняясь ее воле, даже не догадывался, какая роль ему отведена. Как вся прислуга, он восхищался добротой герцогини, а лакеи, не слишком проницательные, часто навещали Франсуазу уже после увольнения и говорили, что дом герцога был бы лучшим местом в Париже, если бы не швейцарская. Герцогиня использовала швейцара, как используют клерикализм, масонство, происки евреев и тому подобное. Тут вошел еще один лакей.

— Почему мне не показали пакет, который принесли от господина Сванна? И кстати (вы же знаете, Шарль, что Мама` очень болен), скажите, вернулся Жюль, которого посылали узнать о маркизе д’Осмоне?

— Он сейчас вернется, ваша светлость. С минуты на минуту ждут известия, его сиятельство маркиз вот-вот отойдет.

— О, так он жив, — воскликнул герцог со вздохом облегчения. — «Отойдет, отойдет!» Сами отойдите от меня куда подальше! Пока он жив, есть надежда, — радостно обратился к нам герцог. — А мне-то изображали дело так, будто он уже чуть не в гробу. Через неделю он будет здоровее меня.

— Врачи сказали, что он не переживет вечера. Один из них собирался заехать ночью. Старший врач сказал, что это бесполезно. Маркиз уже умер бы, но его поддерживают клизмами из камфарного масла.

— Помолчите, болван, — возопил герцог, вспыхнув от ярости. — Кто вас спрашивает? Вы ничего не поняли из того, что вам говорили.

— Это не мне сказали, а Жюлю.

— Да замолчите вы наконец? — взревел герцог и, обернувшись к Сванну, продолжал: — Какое счастье, что он жив! Он понемногу окрепнет. Выжить после такого кризиса! Это само по себе замечательно. Нельзя требовать всего сразу. А клизмы с камфарным маслом — это даже приятно. — Потирая руки, он добавил: — Он жив, чего еще желать? После всего, что ему пришлось перенести, это превосходно. Какой характер, остается только позавидовать! Ах, о болящих заботятся лучше, чем о нас. Нынче утром мой чертов повар приготовил баранью ножку под беарнским соусом, отменно приготовил, ничего не скажешь, но из-за этого я съел столько, что до сих пор у меня тяжесть в желудке. Но ведь никто не бежит справляться о моем здоровье, как о здоровье моего дорогого Аманьена. О нем даже слишком все беспокоятся. Его это утомляет. Нужно дать ему передышку. Вся эта суета его убивает.

— Ну? — обратилась герцогиня к удалявшемуся лакею. — Я же просила, чтобы мне принесли пакет с фотографией, который прислал господин Сванн.

— Ваша светлость, он такой большой, что я не знал, пройдет ли он в дверь. Мы оставили его в вестибюле. Угодно ли вашей светлости, чтобы я принес его наверх?

— Не нужно, вам следовало мне сообщить, но, раз он такой большой, я увижу его, когда спущусь.

— Я также забыл доложить вашей светлости, что сегодня утром ее сиятельство графиня де Моле завезла вашей светлости карточку.

— Как это, сегодня утром? — недовольно переспросила герцогиня, считавшая, что такой молодой особе не подобает завозить визитные карточки с утра.

— Часов в десять, ваша светлость.

— Принесите мне визитные карточки.

— Как бы то ни было, Ориана, когда вы говорите, что со стороны Мари было странно выйти замуж за Жильбера, — вступил герцог, возвращаясь к прежней теме, — у вас у самой странная манера излагать историю. Если кто и сглупил в этом браке, то это как раз Жильбер, когда женился на такой близкой родственнице бельгийского короля, узурпировавшего имя Брабантов, которое принадлежит нам. Короче говоря, мы относимся к тому же роду, что Гессены, причем к старшей ветви. Говорить о себе всегда глупо, — продолжал он, обращаясь ко мне, — но в конце концов, когда мы ездили не только в Дармштадт, но даже в курфюршество Гессен-Кассель, ландграфы всякий раз со всей любезностью уступали нам дорогу и первое место как представителям старшей ветви.

— Но, Базен, не хотите же вы сказать, что особа, которая была патронессой всех полков своей страны и которую сватали за шведского короля…

— Ах, Ориана, не преувеличивайте, уж будто вы сами не знаете, что дед шведского короля пахал землю в По[419], а мы-то уже девятьсот лет задаем тон всей Европе.

— И все равно, если на улице скажут: «Глянь, вот шведский король», все бегут за ним аж до площади Согласия, а если скажут: «Вот герцог Германтский», никто не знает, кто это такой.

— Прекрасный довод!

— И вообще, я не возьму в толк, как вы можете претендовать на титул герцогов Брабантских, если он перешел к бельгийской королевской семье.

Вошел лакей с визитной карточкой графини Моле или, вернее, с тем, что она оставила вместо карточки. Сославшись на то, что карточек у нее с собой нет, она вытащила из сумки полученное письмо и, вынув его из конверта, сложила сам конверт так, чтобы видно было ее имя: графиня Моле. Конверт был довольно большой, подходящий к формату почтовой бумаги, модной в том году, и эта написанная от руки «карточка» оказывалась вдвое больше обычной.

— Вот что называется простотой графини Моле, — с иронией в голосе заметила герцогиня. — Она хочет нас уверить, что у нее нет с собой карточек, и подчеркнуть свою оригинальность. Но нам это все известно, правда, милый Шарль, мы уже не так молоды и сами достаточно оригинальны, чтобы понимать, что на уме у дамочки, которая начала выезжать четыре года назад. При всем ее очаровании не думаю, что она представляет собой достаточно заметную величину, чтобы полагать, будто способна всех удивить с такой легкостью — завезти конверт вместо карточки в десять часов утра. Ее матушка, мышка-старушка, и та лучше ее разбирается в этих уловках.

Сванн не удержался от улыбки при мысли о том, что герцогиня, несколько ревновавшая к успеху графини Моле, придумает какой-нибудь дерзкий ответ посетительнице и сочтет, что это вполне в духе германтского остроумия.

— Что до титула герцога Брабантского, я сто раз говорил вам, Ориана… — начал было герцог, но герцогиня перебила его, не слушая:

— Милый мой Шарль, мне не терпится взглянуть на вашу фотографию.

— А, extinctor draconis latrator Anubis[420], — сказал Сванн.

— Да, вы такие милые вещи мне рассказывали, когда сравнивали его со святым Георгием Венецианским. Но я не понимаю, почему Анубис.

— А как выглядит тот, который был предком Бабаля? — осведомился герцог.

— Вам бы только на эту рожу полюбоваться — отрезала герцогиня Германтская, всем видом показывая, как презирает свой вульгаризм. — Мне бы хотелось посмотреть их все, — добавила она.

— Послушайте, Шарль, давайте спустимся, — сказал герцог, — и, пока не подали карету, вы все это нам покажете в вестибюле, потому что жена не даст нам покою, пока не увидит вашу фотографию. Я, по правде сказать, могу и потерпеть, — добавил он самодовольно. — Я человек спокойный, а вот она готова нас со свету сжить.

— Я совершенно с вами согласна, Базен, — сказала герцогиня, — пойдем, и пускай мы никогда не уразумеем, с какой стати мы восходим к графам Брабантским, по крайней мере нам ясно, зачем мы нисходим в вестибюль.

— Я вам сто раз объяснял, каким образом этот титул перешел к дому Гессенов, — сказал герцог (пока мы шли смотреть фотографию и я вспоминал те, что Сванн приносил мне в Комбре). — Это случилось в тысяча двести сорок первом году, когда один граф Брабантский женился на дочери последнего ландграфа Тюрингии и Гессена, так что скорее титул принца Гессенского перешел к дому герцогов Брабантских, а не титул Брабантских к дому Гессенов. Кстати, вы же помните, наш военный клич был тот же, что у герцогов Брабантских: «Лимбург завоевателю», пока мы не сменили герб Брабантов на герб Германтов, что, на мой взгляд, было ошибкой, и пример Грамонов меня не убеждает.

— Однако, — возразила герцогиня Германтская, — Лимбург был завоеван королем бельгийцев… И вообще, бельгийского наследника называют герцогом Брабантским.

— Дружок, то, что вы говорите, не выдерживает никакой критики и в корне ошибочно. Вы не хуже меня знаете, что титулы, на которые по праву притязает какой-либо род, сохраняются за ним, если территория занята захватчиком. Например, испанский король сохраняет за собой титул герцога Брабантского и ссылается при этом на право его носить, пускай не такое древнее, как наше, но древнéе, чем у короля бельгийцев. Он еще и герцог Бургундский, и король Западных и Восточных Индий, и герцог Миланский. А ведь он точно так же не владеет больше ни Бургундией, ни Индией, ни Брабантом, как я не владею Брабантом, да и князь Гессенский тоже. Испанский король и австрийский император объявляют себя еще и королями Иерусалима, хотя ни тот, ни другой Иерусалимом не владеют.

Он на мгновение остановился, встревожившись, как бы слово «Иерусалим» не смутило Сванна из-за недавних событий, но быстро оправился и продолжал:

— А то, что вы говорите, так ведь это обо всем можно сказать. Мы были герцогами Омальскими, и это герцогство тоже перешло к французскому королевскому дому, точно так же, как Жуэнвиль и Шеврез к дому Альберта. Мы претендуем на эти титулы не больше, чем на титул маркизов де Нуармутье, который тоже принадлежал нам, а стал уделом дома Ла Тремуйлей, но из того, что некоторые передачи титулов получили законную силу, не следует, что это всегда так и бывает. Например, — продолжал он, обернувшись ко мне, — сын моей золовки носит титул принца Агриджентского, доставшийся нам от Хуаны Безумной[421], точно так же как Ла Тремуйлям достался титул принца Тарентского. Так вот, титулом принцев Тарентских Наполеон одарил солдата, который, возможно, был прекрасным бойцом[422], однако император распорядился тем, что ему принадлежало еще меньше, чем Наполеону III, сделавшему кого-то герцогом де Монморанси[423], потому что у Перигора хотя бы мать была из Монморанси, а принц Тарентский, созданный Наполеоном, с принцами Тарентскими не имел ничего общего, просто такова была воля Наполеона. Это не помешало Ше д’Эст-Анжу, намекая на нашего дядю Конде, осведомиться у имперского прокурора, не подобрал ли он титул герцога де Монморанси во рву Венсеннского замка[424].

— Послушайте, Базен, я рада и счастлива следовать за вами в ров Венсеннского замка и даже в Таранто. И кстати об этом, милый мой Шарль, я как раз хотела вам сказать, пока вы рассказывали об этом венецианском святом Георгии. Дело в том, что мы с Базеном подумываем провести весну в Италии и на Сицилии. Подумайте, как было бы чудесно, если бы вы поехали с нами! Уж не говоря об удовольствии вас видеть, но вы только вообразите, после всего, что вы мне так часто рассказывали о следах нормандского завоевания и о следах античности, вы только вообразите, какая радость будет для нас путешествовать с вами! Даже Базен бы охотно послушал, да и Жильбер, а уж мне-то как было бы интересно: вы бы рассказывали и о притязаниях на неаполитанскую корону, и обо всех этих интригах, и мы бы вместе ездили по старинным романским церквам и деревушкам, прилепившимся к склону гор, как на картинах старых мастеров. Но давайте посмотрим вашу фотографию. Вскройте пакет, — велела герцогиня лакею.

— Нет, Ориана, не сегодня! Вы посмотрите это завтра, — взмолился герцог, который уже украдкой делал мне знаки, полные ужаса перед необъятными размерами фотографии.

— Но мне хочется посмотреть ее вместе с Шарлем, — сказала герцогиня с улыбкой, полной притворного вожделения и тонкого психологизма, потому что, желая обласкать Сванна, она говорила об удовольствии рассматривать фотографию так, как больной о том, с каким наслаждением он бы угостился апельсином или как если бы она с друзьями затевала какую-то шалость и одновременно рассказывала биографу о своих пристрастиях, выставляющих ее в выгодном свете.

— Ну хорошо, он придет в другой раз, нарочно, — объявил герцог, и жене пришлось уступить. — Вы проведете вместе хоть три часа, если это вас развлекает, — иронически добавил он. — Но куда вы уберете игрушку такого размера?

— В свою спальню, я хочу, чтобы она была у меня на глазах.

— А, это как вам угодно, если она будет у вас в спальне, мне, к счастью, никогда не придется на нее смотреть, — сказал герцог, не замечая, что необдуманно проговорился о плачевном характере своей супружеской жизни.

— Разверните это осторожнейшим образом, — велела слуге герцогиня Германтская (из любезности к Сванну она не поскупилась на указания). — И не повредите конверт.

— Мы даже над конвертом должны дрожать, — сказал мне герцог на ухо, воздевая руки к небу. — Но, Сванн, — добавил он, — я, бедный, вполне прозаичный муж, восхищаюсь в особенности тем, что вы ухитрились добыть конверт такого размера. Где вы его разыскали?

— Дом фотогравюр часто рассылает свои товары подобным образом. Но какой невежа надписывал конверт, я вижу: «Герцогине Германтской», без «ее светлости».

— Я его прощаю, — рассеянно обронила герцогиня, которую, очевидно, в этот момент осенила некая мысль, потому что она повеселела и, согнав с лица легкую улыбку, обратилась к Сванну: — Вы так и не сказали, поедете вместе с нами в Италию?

— Мадам, боюсь, это будет невозможно.

— Что ж, госпоже де Монморанси повезло больше. С ней вы ездили в Венецию и в Виченцу. Она мне говорила, что с вами видела то, чего никогда бы не увидала без вас, то, о чем она даже никогда ни от кого не слыхала; вы показали ей поразительные вещи, и даже в том, что она уже знала, ей открылись такие детали, мимо которых она без вас двадцать раз прошла бы не заметив. Решительно, к ней вы оказались благосклоннее, чем к нам… Возьмите этот огромный фотографический конверт, который принес господин Сванн, — сказала она слуге, — загните угол и отвезите нынче в половине одиннадцатого вечера в дом ее сиятельства графини Моле.

Сванн расхохотался.

— Я бы все же хотела узнать, — спросила у него герцогиня Германтская, — откуда вы за десять месяцев можете знать, что это будет невозможно.

— Моя дорогая герцогиня, я вам скажу, если вы настаиваете, но вы же сами видите, я очень болен.

— Да, миленький мой Шарль, на мой взгляд, вы ужасно выглядите, ваш цвет лица мне не нравится, но я же не через неделю вас приглашаю, я вас приглашаю через десять месяцев. Десять месяцев, знаете ли, такой срок, за который вполне можно вылечиться.

В этот момент вошел лакей и объявил, что карета подана.

— Ну, Ориана, по коням, — сказал герцог, который уже приплясывал от нетерпения, словно сам был одним из коней, которые их ожидали.

— Отвечайте без уверток, что помешает вам поехать с нами в Италию? — бросила герцогиня, поднимаясь и готовясь с нами распрощаться.

— Дорогая моя, к тому времени меня уже несколько месяцев не будет в живых. Врачи, которые меня смотрели, говорят, что болезнь может меня унести в любой момент, и дают мне не больше трех-четырех месяцев, и то с большой натяжкой, — улыбаясь отвечал Сванн, пока лакей распахивал перед герцогиней остекленную дверь вестибюля.

— Что вы такое говорите? — воскликнула герцогиня, на секунду остановившись на пути к экипажу и возведя к небу голубые и печальные, но полные сомнений глаза. Впервые в жизни она оказалась между двух огней: чувство долга повелевало сесть в экипаж и ехать на званый обед, но то же самое чувство долга подсказывало, что следует пожалеть человека, который скоро умрет, и, обращаясь к кодексу приличий, подсказывавшему ей каждый раз, какой именно пункт полагается сейчас выполнять, она не знала, что предпочесть, а потому решила, что следует притвориться, будто она не верит в серьезность второго варианта выбора — ведь подчинение первому требовало меньших усилий, — и сообразила, что легче всего разрешить конфликт, объявив, что его нет. — Вы шутите? — сказала она Сванну.

— Это была бы отменная шутка, — с иронией в голосе возразил Сванн. — Не знаю, зачем я вам это говорю, до сих пор я о своей болезни помалкивал. Но вы спросили, а я ведь могу умереть со дня на день… но сейчас я больше всего не хочу, чтобы вы опаздывали, ведь вы приглашены на обед, — добавил он, зная, что у людей их собственные светские обязательства перевешивают смерть друга, а учтивость повелевала ему ставить себя на место других. Однако учтивость герцогини еле слышно нашептывала ей, что для Сванна обед, на который она едет, вероятно, не так важен, как его собственная смерть. Поэтому, идя к экипажу, она смиренно сказала: «Да не думайте вы про этот обед. Какие пустяки!» Но герцог, которого эти слова взбесили, воскликнул: «Ну же, Ориана, довольно вам со Сванном болтать и друг другу жаловаться, вы же знаете, госпожа де Сент-Эверт любит, чтобы за стол садились ровно в восемь, минута в минуту. Вы хотите опоздать? Лошади ждут уже пять минут. Простите меня, Шарль, — продолжал он, обернувшись к Сванну, — но уже восемь без десяти. Ориана вечно опаздывает, от нас до мамаши Сент-Эверт добрых пять минут».

Герцогиня Германтская решительно пошла к карете, на ходу прощаясь со Сванном. «Погодите, мы еще об этом поговорим, я ни слову не верю из того, что вы мне сказали, но нам с вами нужно будет это обсудить. Вас, должно быть, просто-напросто напугали, приходите обедать в любой день, когда сможете (у герцогини Германтской все всегда сводилось к обедам), только скажите, какой день и какое время вас устроят», — и, подобрав алый подол, она ступила на подножку. Она уже садилась в экипаж, но тут герцог взревел страшным голосом: «Ориана, что вы творите, несчастная! Вы в черных туфлях! И в красном платье! Немедленно вернитесь и наденьте красные туфли, а лучше, — обратился он к лакею, — живо скажите горничной ее светлости, чтобы принесла красные туфли».

— Но, друг мой… — тихо возразила герцогиня, которой было неловко, что все это слышит Сванн, выходивший вместе со мной, но задержавшийся, чтобы пропустить вперед карету, — раз уж мы опаздываем…

— Нет, нет, времени у нас сколько угодно. Сейчас только без десяти восемь, не будем же мы тащиться целых десять минут до парка Монсо. И потом, помилуйте, да хоть бы и полдевятого, они подождут, а ехать в красном платье и черных туфлях невозможно. Да мы и не будем последними, вот увидите, Саснажи всегда являются без двадцати девять, а то и позже.

Герцогиня пошла наверх, в свою спальню.

— Каково! — обратился к нам герцог Германтский. — Над бедными мужьями все смеются, но все же надо отдать им справедливость. Без меня Ориана поехала бы на ужин в черных туфлях.

— Ничего страшного, — возразил Сванн, — я тоже заметил, что туфли черные, но меня это ничуть не задело.

— Не спорю, — отозвался герцог, — но элегантнее, когда платье и туфли одного цвета. И можете не сомневаться, она бы спохватилась, как только мы приедем, и мне бы пришлось возвращаться за этими туфлями. Я бы сел за стол в девять. Ну, до свидания, мои милые, — сказал он, легонько нас подталкивая, — уходите, пока Ориана не вернулась. И не потому, что она не любит вас видеть. Наоборот, она слишком вас любит. Если она вас застанет здесь, то вновь заведет разговоры, а она и так уже устала и приедет на ужин полумертвая. Кроме того, признаюсь вам откровенно, я умираю с голоду. Я сегодня очень неудачно пообедал сразу после поезда. Был этот проклятый беарнский соус[425], но, несмотря на это, я совершенно не возражаю, ну совершенно не возражаю против того, чтобы сесть за стол. Без пяти восемь! Ох уж эти женщины! Из-за нее у нас у обоих будет болеть живот. Она совсем не такая крепкая, как все думают.

Герцог совершенно не стеснялся говорить смертельно больному человеку о недомоганиях жены и своих собственных, потому что они интересовали его больше и представлялись ему важнее. И только хорошее воспитание и веселый нрав подсказали ему, после того как он мягко нас спровадил, крикнуть из дверей зычным голосом во всеуслышание Сванну, который был уже во дворе:

— И не давайте болванам-докторам вас запугивать, какого черта! Они ослы. Вы здоровы как бык. Вы еще всех нас похороните!

Перевод выполнен по изданию: Proust М. A la recherche du temps perdu / Edition publiée sous la direction de Jean-Yves Tadié. Paris: Gallimard, 1987–1989. Bibliothèque de la Pléiade. Vol. I–IV. — Vol. II. Le coté de Guermantes. Texte présenté, établi et annoté par Thierry Laguet (part I), Thierry Laguet et Brian Rogers (part II), relevé de variantes par Thierry Laguet (part I), Thierry Laguet et Brian Rogers (part II).

При составлении примечаний наряду с комментарием Тьерри Лаге и Брайана Роджерса использовались и другие издания, более всего следующие:

Proust М. A la recherche du temps perdu. Paris: Editions Pierre Laffont, 1987. Collection Bouquins. III vol. — Vol. II. Le coté de Guermantes. Notes par André Alain Morello.

Proust М. Le Côté de Guermantes I et II. Edition établie, présentée et annotée par Bernard Brun. Le Livre de poche, Classique, 7me édition. Paris, 1919.

Dictionnaire Marcel Proust. Annick Bouillaguet et Brian G. Rogers éd. Paris: Honoré Champion, 2004.

Примечания

1

Marcel Proust — Jacques Rivière. Correspondance 1914–1922. Paris: Gallimard, 1976. P. 89.

2

Girard René. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris: Hachette Littératures, 2004. P. 245.

3

Girard René. Mensonge romantique et vérité romanesque. Paris: Hachette Littératures, 2004. P. 251.

4

Леону Доде… — Книга посвящена Леону Доде (1867–1942) — литератору, сыну Альфонса Доде, члену Гонкуровской академии, в знак благодарности за то, что он приложил много стараний к тому, чтобы в 1919 г. Пруст получил Гонкуровскую премию за вторую книгу «Поисков» — «Под сенью дев, увенчанных цветами».

5

…когда сгинет фея Мелюзина. — Связь феи Мелюзины с родом Лузиньянов прослеживается и в этимологии (возможно, Mélusine — это искаженное «Mère Lusignan», «матушка Лузиньянов»), и в средневековых преданиях, где Мелюзина считается родоначальницей рода Лузиньянов и является потомкам за три дня до их смерти. Писатель XIV в. Жан Аррасский первым запечатлел эту легенду на письме в своем прозаическом «Романе о Мелюзине» (ок. 1393). К семейству Лузиньянов Пруст вернется на последних страницах настоящего тома.

6

…подобно записывающему музыкальному инструменту… играли прежде… — Имеется в виду «Вельте-Миньон», разновидность механического фортепиано, разработанную немецкой фирмой «М. Вельте и сыновья» в 1904 г. Этот инструмент позволяет записать исполнение пианиста и затем воспроизвести эту запись.

7

…где когда-то охотился Хильдеберт… — Хильдеберт (495–558) — король франков из династии Меровингов, сын короля Хлодвига.

8

…властительницы здешних мест и дамы озера… — Дама озера (ее называют еще Дева озера, Владычица озера) — легендарная волшебница, персонаж рыцарских романов.

9

…по рисункам Буше… — Французский художник, гравер и декоратор Франсуа Буше (1703–1770) помимо живописных полотен, росписей, театральных декораций создавал картины для королевских шпалерных мануфактур.

10

…занести визитные карты с загнутыми уголками в каждый аристократический особняк в округе… — Обычай требовал в знак внимания завозить визитные карты знакомым, загибая правый верхний угол в знак того, что карту завез лично ее обладатель.

11

…тоской… у Корнеля… — Вот классический пример тоски в изображении Корнеля:

Любой, в чужих руках свое блаженство видя,

Способен все забыть, покорствуя обиде!

И как ни велика разумность их и честь,

В одном — обиды боль, в другом — тоска и месть!

(«Полиевкт». Перевод Т. Гнедич)

12

…это же не мой отец… — Аллюзия на знаменитую в то время реплику из пьесы Ж. Фейдо «Дама от „Максима“» (1899): «Полноте, это же не мой отец». В контексте пьесы она означает что-то вроде: «В этом нет ничего зазорного», но персонажи «Поисков» (например, Блок в «Под сенью дев…») цитируют ее без особого смысла.

13

…как Паскаль основывал истинность Религии и на Разуме, и на авторитете Писания. — Блез Паскаль (1623–1662) — французский ученый и писатель, автор «Мыслей» — труда, в котором он дает обоснование вере в Бога.

14

…как мадам де Севинье. — Мадам де Севинье (1626–1696) — французская писательница, автор «Писем», которые стали признанной вершиной эпистолярного жанра во французской литературе; еще в первом томе «Поисков» мы узнаем, что это любимое чтение бабушки и матери рассказчика. В письмах дочери мадам де Севинье часто употребляет это выражение, например: «Спешу дать ответ на ваше милое письмо» (от 27 марта 1671).

15

Жан де Лабрюйер (1645–1696) — французский писатель-моралист. Приводим пример словоупотребления, о котором говорит Пруст: «…подобно молодому человеку, взявшему в жены богатую старуху, он не отказывает себе в самых дорогих нарядах» (перевод Э. Ю. Линецкой и Ю. Б. Корнеева).

16

Джеймс Уистлер (1834–1903) — американский художник, предшественник импрессионизма и символизма; многим своим работам он давал музыкальные названия — гармония, аранжировка, ноктюрн. Возможно, Эльстир ссылается на картину «Опаловый залив, гармония в голубом и серебряном» (1871). Но скорее всего, Пруст, который видел картины художника на выставке Уистлера в Париже в 1905 г., в том числе «Гармонию в голубом и серебряном, Этрета» (1897) и «Опаловые сумерки: Трувиль» (1865), по своему обыкновению, сплавил несколько картин в одну.

17

…в оазисе Фигиг… — Фигиг — оазис в Марокканской Сахаре, где в 1903 г. происходило наступление французской армии.

18

…жена по утрам отправлялась в «Скола канторум»… — Основанное в 1894 г., поначалу это было общество религиозной музыки, посвященное изучению музыкальных форм прошлого, которое затем, в 1896 г., превратилось в престижную консерваторию, где, в частности, учились Артюр Онеггер, Эрик Сати, Эдгар Варез.

19

…как погибали «двойники» покойников… чтобы из них не утекла жизнь. — В Древнем Египте верили, что сохранность тела необходима для сохранности души. Душа считалась «двойником» человека. Поэтому тела бальзамировали, а кроме того, покойным приносили еду и разные нужные вещи, чтобы души, изголодавшись, не вселялись в живых и не изнуряли их болезнью, приводившей к смерти.

20

…художники… рисуют внизу картины… бабочку, ящерицу, цветок… — У Дж. Уистлера, например, подписью к картинам служил рисунок бабочки.

21

«Муж дебютантки» — комедия Анри Мельяка и Людовика Галеви (1879). Драматурги Анри Мельяк (1831–1897) и Людовик Галеви (1834–1908) упоминаются в романе много раз, поэтому скажем о них подробнее. Кроме театральных пьес, они создали множество либретто к операм (например, «Кармен» Жоржа Бизе) и опереттам. С сыном Людовика Галеви Даниэлем Пруст учился вместе в лицее Кондорсе и приятельствовал.

22

…одетую в костюм Заиры, а может быть, и Оросмана… — В трагедии Вольтера «Заира» (1732) Заира — пленница Оросмана, султана Иерусалима; в финале султан в приступе ярости закалывает ее кинжалом, а потом закалывается сам.

23

…подобно тем высокочувствительным пластинкам… изучить комету или затмение… — Дагеротипия использовалась для наблюдений за астрономическими явлениями еще с середины XIX в., но здесь Пруста, как указывает французский комментатор, вдохновило появление кометы Галлея в 1910 г.; во время ее прохождения астрономам удалось сделать множество фотографий.

24

«Федра», сцена объяснения… — Имеется в виду, конечно, трагедия Расина (1677). В явл. 5 дейст. 2 Федра объясняется Ипполиту в любви.

25

«Юрбен» — название одной из наиболее крупных парижских компаний, сдававших внаем фиакры и разнообразные экипажи.

26

…она предпочитала язык Сен-Симона. — Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675–1755) — придворный Людовика XIV и регента Филиппа Орлеанского, автор «Мемуаров», охватывающих период с 1691 по 1723 г. Пруст часто обращается к Сен-Симону, высоко ценит его язык и стиль, искусство словесного портрета, изображение придворной жизни и умение показать ее механизмы.

27

Донсьер — так же, как Бальбек, вымышленный город, но отчасти он вобрал в себя черты Орлеана, где Марсель Пруст с 1889 по 1890 г. проходил военную службу.

28

…молодой Зигфрид. — Имеется в виду герой оперы Рихарда Вагнера «Зигфрид» из цикла «Кольцо Нибелунга». Юный Зигфрид разбивает один за другим все мечи, которые выковал ему воспитатель, а затем сам себе кует меч настолько прочный, что его удар рассекает надвое наковальню.

29

…в обществе герцога д’Юзеса и принца Орлеанского. — Речь идет о реальных людях: правнуке Луи-Филиппа, Анри-Филиппе-Мари, принце Орлеанском (1867–1901), и Жаке де Крассоле, герцоге д’Юзес (1868–1894), часто бывавших в кафе де ла Пэ, на бульваре Капуцинок, 12.

30

Жокей-клуб во Франции был основан в 1834 г. по образцу английского; это был самый закрытый клуб, доступный лишь избранным.

31

…толпа, достойная «Переписи в Вифлееме» старых фламандских мастеров… — Имеется в виду в первую очередь «Перепись в Вифлееме» Питера Брейгеля-старшего (1566); вслед за ним этот сюжет разрабатывали и другие фламандские художники.

32

Радость! Слезы радости! Неведомое блаженство! — Реплика Сен-Лу представляет собой измененную цитату из «Мемориала» Паскаля — листа пергамента, который он испещрил восклицаниями в ночь 23 ноября 1654 г., когда его коснулась божественная благодать. Эти записи были найдены после смерти Паскаля и публикуются среди его «Малых сочинений».

33

Флогистон — гипотетическая тепловая материя; в XVIII — начале XIX в. ее присутствием в телах пытались объяснять наблюдаемые тепловые явления (нагрев тел, теплообмен, тепловое расширение, тепловое равновесие и т. п.).

34

…за пересмотр дела Дрейфуса. — В декабре 1894 г. офицер французской армии Альфред Дрейфус (1859–1935) был обвинен в шпионаже в пользу Германии и приговорен к разжалованию и пожизненной ссылке. Французские интеллектуалы того времени, в том числе Эмиль Золя, Анатоль Франс, Жорж Клемансо и молодой Марсель Пруст, стали требовать пересмотра дела и в конце концов в 1906 г. добились окончательного оправдания Дрейфуса.

35

Но когда Сосье объявил… нелестным для генерала образом. — Речь идет о перипетиях дела Дрейфуса. Генерал де Буадефр (1839–1919), начальник штаба французской армии, вначале был как будто за оправдание подсудимого. Генерал Сосье (1828–1905), военный комендант Парижа, вначале был против судебного преследования Дрейфуса. Однако весной 1896 г. полковник Пикар (1854–1914), глава разведки, заподозрил, что сведения Германии поставлял майор Эстергази (1847–1923). Тогда Сосье начал расследование, в результате которого Эстергази был оправдан.

36

…принцесса-затворница из дворца Тысячи и одной ночи. — Подразумевается поэтесса Анна де Ноай (1876–1933), по отцовской линии происходившая из румынского аристократического рода, а по матери гречанка. Пруст познакомился с ней в 1898 г. и был ее другом.

37

…такая же стройная система взглядов… такую же пищу уму. — Здесь и далее следуют рассуждения Сен-Лу о военной стратегии, на которые автора в основном вдохновили статьи военного корреспондента Анри Биду, публиковавшиеся в 1916 г. в газете «Журналь де Деба».

38

…битва при Ульме… и Росбах, и Ватерлоо… — Сен-Лу приводит примеры самых разных сражений: Ульм (1805) и Лоди (1796) — победы Наполеона, а под Лейпцигом (1813) французские войска были разбиты. При Каннах (216 до н. э.) Ганнибал одержал победу над римлянами. В 1805 г. Наполеон одержал победу под Аустерлицем. В битве при Росбахе Фридрих II разбил армию принца Субиза, а при Ватерлоо Наполеон потерпел сокрушительное поражение, предопределившее его падение.

39

Маршал фон Шлиффен и генерал фон Фалькенхаузен… — Генерал фон Фалькенхаузен (1869–1926) — автор трактатов о военном искусстве, развивающих теории графа Альфреда фон Шлиффена (1833–1913), автор стратегического плана, названного его именем; этот план с успехом применялся в Первой мировой войне.

40

Фридрих фон Бернгарди (1849–1930) — немецкий генерал, автор трудов по стратегии, в которых превозносит идею пангерманизма и тактику Фридриха II, позволившую одержать победу над австрийцами при Лейтене.

41

…Манжен, гениальный теоретик, настаивает… к атаке и к победе. — Генерал Манжен (1866–1925) отличился во время Первой мировой войны; в 1918 г. ему удалось обратить в бегство немецкие войска. Пруст читал его статьи в «Ревю де Дё Монд».

42

…Наполеон не атаковал… указания, которые он давал Ланну в 1806 году. — 12 октября 1806 г., за два дня до битвы при Йене, Наполеон писал маршалу Ланну (1769–1809): «Сегодня искусство состоит в том, чтобы атаковать всех и вся, разбивая неприятельские части по мере того, как они соединяются».

43

Мадам де Теб (1865–1916) — знаменитая в свое время ясновидящая и хиромантка; Пруст побывал у нее в 1894 г. Имя, которым она назвалась, можно прочитать как «госпожа из Фив»: в Фивах, согласно древнегреческим мифам, жила знаменитая прорицательница Манто, дочь прорицателя Тиресия. Мадам де Теб предсказала Англо-бурскую войну, Русско-японскую войну, загадочную смерть поэта Катюля Мендеса и многое другое.

44

…мы вместе читали книгу по философии… по сравнению с реальным миром. — Подразумевается «Монадология» (1714) немецкого философа Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716), изложившего в этой работе свое учение о монадах.

45

Например, под Ульмом… он не ждал опасности. — Здесь, помимо статей Анри Биду, Пруст опирается на сочинение Карла фон Клаузевица (1780–1831) «О войне» (1818).

46

…взять хотя бы прусскую гвардию у деревни Сен-Прива или алжирских стрелков при Фрешвиллере и Виссембурге. — Под Сен-Прива (8 августа 1870), Фрешвиллером (5 августа 1870) и Виссенбургом (4 августа 1870) французы потерпели поражения, в результате которых Эльзас отошел к Пруссии.

47

Бернар Палисси (1510–1589) — французский естествоиспытатель и художник-керамист. Особенность его керамических изделий — расписанные красками рельефные изображения рыб, раковин, змей и т. д.

48

Каждый год на День поминовения усопших она ездит в Брюгге. — Рашель совершает это паломничество в память о романе бельгийского символиста Жоржа Роденбаха «Мертвый Брюгге» (1892), высоко оцененного современниками; эта книга, повествующая о вдовце, поселившемся в городе Брюгге и оплакивающем свою утрату, — один из самых ярких образцов декадентства конца XIX в. и настольная книга молодых декадентов.

49

…какого-нибудь Галифе или Негрие… — Генерал Франсуа-Оскар де Негрие (1839–1913) участвовал во Франко-прусской войне (1870–1871), а затем сыграл важную роль во время колониальной войны в Алжире (1881) и Франко-китайской войны в Тонкине (1884–1885). Генерал де Галифе (1830–1909), кроме всего прочего, отличился при разгроме Парижской коммуны (1870).

50

…скажем По или Жеслена де Бургонь… — Генерал Жеслен де Бургонь (1847–1910) — автор труда «Поэтапная подготовка кавалерийского полка военными экзерсисами и маневрами» (1885). Генерал По (1848–1932), раненный под Фрешвиллером, был в 1899 г. назначен командующим эльзасской армией.

51

…имена Тирона или Февра отступали в тень, оттесненные… именем Амори. — Первые двое — актеры театра «Комеди Франсез»: Шарль Тирон (1830–1891) был занят в комических ролях, Александр-Фредерик Февр (1835–1916) — в пьесах современного репертуара, Амори — псевдоним Эрнеста Соке (1849–1910), актера театра «Одеон».

52

…принц де Бородино… — По-видимому, моделью для принца де Бородино послужил Прусту полковник Валевски, о котором поговаривали, что он внук Наполеона I; он был капитаном Пруста, когда тот проходил военную службу в Орлеане.

53

…нашел и Фульда, и Руэра. — Ашиль Фульд (1800–1884) — французский банкир, с 1849 г. министр финансов; Эжен Руэр (1814–1884) — адвокат, депутат, министр, с 1870 г. президент Сената.

54

…точь-в-точь Бертье и Массена. — Луи Александр Бертье (1753–1815) и Андре Массена (1758–1817) — наполеоновские маршалы.

55

…как старый диплом Консерватории. — До 1990 г. тем, кто успешно прошел четырехлетний курс обучения в парижской и лионской Высшей национальной консерватории музыки и танца, выдавался особый диплом (le premier prix du Conservatoire), позже замененный стандартным дипломом о высшем образовании.

56

…у госпожи де Пурталес, у Мюратов… — Мюраты — потомки наполеоновского маршала Мюрата (1767–1815); графиня де Пурталес (1832–1914) — одна из фрейлин императрицы Евгении, супруги Наполеона III.

57

Бовэ — старинный город в департаменте Уазы, с XV в. знаменитый производством шпалер и декоративных тканей.

58

…ни Гуттенберг, ни Ваграм… — Имеются в виду, разумеется, не сами Гуттенберг и Ваграм, а две важнейшие телефонные станции в Париже, на авеню Ваграм и на улице Гуттенберга. Последний принц де Ваграм (1883–1918) был известным коллекционером современной живописи.

59

…репродукции с этих фресок подарил мне когда-то Сванн. — Сванн дарил рассказчику эти репродукции в первом томе романа, «В сторону Сванна». Джотто ди Бондоне (1266 или 1267–1337) — итальянский живописец. Упомянутая фреска — одна из тех, которыми он расписал Капеллу дель Арена (капеллу Скровеньи) в Падуе. Там изображены семь Добродетелей: Благоразумие, Отвага, Умеренность, Справедливость, Вера, Милосердие, Надежда, и семь Пороков: Безумие, Непостоянство, Гнев, Несправедливость, Вероломство, Зависть и Отчаяние. В 1900 г. Пруст побывал в Падуе и осматривал эти фрески.

60

…его держат на этом Чертовом острове. — В 1895–1899 гг. Альфред Дрейфус содержался в тюрьме на Чертовом острове во Французской Гвиане.

61

…нельзя достать «Энтран». — Имеется в виду ежедневная газета «Энтранзижан», основанная в 1880 г. и весьма реакционная.

62

…ее дом — настоящий «кабинет остроумия»… всякий раз ускользал. — На самом деле это весьма ироническое и несколько устаревшее выражение означает собрание людей, щеголяющих претенциозными разговорами об искусстве, литературе, политике и прочих высоких материях; в таком смысле оно встречается еще у Буало.

63

…на выборах в Академию, куда он рассчитывал баллотироваться в качестве независимого члена. — Отец рассказчика собирается баллотироваться в Академию моральных и политических наук.

64

…г-н Леруа-Больё… — Анатоль Леруа-Больё (1842–1912) и его брат Пьер Поль (1843–1916) оба были членами Академии моральных и политических наук; первый, историк, был профессором Пруста в Свободной школе политических наук; второй был экономистом, следовательно, здесь имеется в виду именно он.

65

Жюль Мелин (1838–1925) — политик, государственный деятель, в 1896–1898 гг. премьер-министр. Это он 7 декабря 1897 г. произнес знаменитую фразу: «Дела Дрейфуса не существует».

66

…вас тянет прогуляться «в Цирцеиных садах»… — Легранден цитирует слова из «Плаванья» Шарля Бодлера: «В Цирцеиных садах, дабы не стать скотами, / Плывут, плывут, плывут в оцепененье чувств…» (перевод М. И. Цветаевой).

67

…крестьянина с берегов Вивонны, или, если угодно, с берегов Дуная. — «Крестьянин с Дуная» — басня Жана де Лафонтена; ее герой, простой и неотесанный крестьянин, впечатлил римлян пылкой и искренней речью в защиту порабощенного народа.

68

…«Так поступай, и будешь жить». — Легранден цитирует Евангелие от Луки (10: 28).

69

…частью Солнечного Дворца, какой можно обнаружить где-нибудь на Крите… — Такого дворца на Крите нет, он придуман автором.

70

…видела у Бушрона. — Это ювелирный магазин на Вандомской площади, 26, основан в 1858 г.

71

…узнал «Рашель когда Господь»… — Прозвище, которое герой дал Рашели еще в предыдущем томе, подсказано ему цитатой из самой известной оперы Жака Фроманталя Галеви «Иудейка» на либретто Эжена Скриба, которая была впервые поставлена в 1835 г. Героиня оперы Рашель (в библейской традиции Рахиль) влюбляется в христианского рыцаря Леопольда.

72

…уж не ангелы ли это были? — Это действительно ангелы из Евангелия: «А Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса. И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его. Сказав сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус. Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его» (Ин. 20: 11–15).

73

…отправились в таверну «Олимпия»… — Таверна «Олимпия» существовала при театральном зале «Олимпия» на бульваре Капуцинок и была открыта по ночам.

74

…на площади Пигаль, изображенной одним импрессионистом… — В 1880 г. площадь Пигаль изобразил Огюст Ренуар.

75

…гравюры с изображением принца Евгения… — Не совсем ясно, кого именно имеет в виду автор. Считалось, что речь идет о принце Евгении Савойском (1663–1736), славном полководце Священной Римской империи. Однако, как указывает французский комментатор, в «Доме тети Леони» в Илье-Комбре сохранилась гравюра «Принц Евгений на могиле матери», на которой изображен принц Евгений де Богарне (1781–1824), сын Александра де Богарне и Жозефины де Богарне, впоследствии первой жены Наполеона, и об этой гравюре Пруст упоминает в предисловии к собственному переводу книги английского искусствоведа Дж. Рёскина «Сезам и Лилии». Изображение этого принца Евгения, который в его описании «страшен и прекрасен в своем доломане», висело у него в спальне, когда он был ребенком.

76

…достойной г-на Жюссьё. — Семейство Жюссьё насчитывает нескольких выдающихся ботаников, из которых самый знаменитый — Бернар де Жюссьё (1699–1777).

77

…не над аллеей «Парижского сада»… — Кафешантан, существовавший в Париже с 1881 по 1896 г. между Дворцом промышленности и Сеной.

78

…персонажи старинного комического романа… — Это может быть или роман «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте, который упоминается немного ниже, или роман Теофиля Готье «Капитан Фракасс».

79

Антуан Ватто (1684–1721) был не только прекрасным живописцем, но и выдающимся рисовальщиком и оставил много рисунков сангиной.

80

…полет мотылька, заблудившегося в толпе… — Здесь слышна аллюзия на стихотворение Шарля Бодлера «Маяки»; приводим строфу в переводе Вячеслава Иванова:

Ватто — вихрь легких душ, в забвенье карнавальном

Блуждающих, горя, как мотыльковый рой, —

Зал свежесть светлая, — блеск люстр, — в круженье бальном

Мир, околдованный порхающей игрой!..

81

…его крылатые, капризные и затейливые прыжки. — Моделью для этого танцовщика Прусту послужил, по всей видимости, Вацлав Нижинский. Пруст открыл для себя Нижинского в 1910 г. благодаря «Русским балетам» и интересовался как его творчеством, так и личностью. Кокто вспоминает, как они с Прустом после спектакля обедали в ресторане Ларю с труппой «Русских балетов». Пруст потом надписал Кокто книгу в память об этом вечере:

Спеша меня укрыть мехами и муаром,

Из глаз не расплескав чернил ни капли даром,

Как сильф на потолке, как лыжный след в снегах,

Жан спрыгнул мне на стол с Нижинским на руках…

82

…портреты королевы Марии-Амалии, королевы Бельгии, принца Жуэнвиля, императрицы Австрии… — Луиза-Мария Орлеанская (1812–1850) — королева Бельгии, супруга короля Леопольда I, и принц де Жуэнвиль (1818–1900) — дети Луи-Филиппа и Марии-Амалии. Элизабет де Виттельсбах (1837–1898), дочь герцога Максимилиана Жозефа Баварского, — супруга австрийского императора Франца-Иосифа.

83

…портрет герцогини де Монморанси… — Мари-Фелис Орсини (1601–1666), супруга Генриха II, герцога де Монморанси, фигурирует в знаменитых мемуарах Сен-Симона.

84

Маскариль — персонаж комедии Мольера «Смешные жеманницы» (1659).

85

…еврей кисти Декана. — Александр-Габриэль Декан (1803–1860) — французский художник-романтик, многие его работы посвящены Востоку.

86

…на фризе дворца Дария в Сузах. — Сузы — один из древнейших городов мира, расположенный на территории современного Ирана. Персидский царь Дарий I нашел слишком тесным для себя древний дворец эламских царей, построенный на искусственном холме, и перестроил его по своему вкусу; на фризе дворца были изображены лучники в длинных желтых и зеленых одеяниях, но это не ассирийцы (их империя к этому времени уже была разрушена), а Ахемениды (представители династии царей древней Персии).

87

Юная греческая дама… недавно вошедшая в моду… — По всей видимости, Пруст имеет в виду принцессу Сутзо, с которой его познакомил в 1917 г. ее жених, писатель Поль Моран.

88

…пригласить господина Деказа… — Эли Луи Деказ, герцог де Глюксберг (1780–1860), — французский политик и государственный деятель. После убийства герцога Беррийского благоволивший к Деказу Людовик XVIII вынужден был согласиться на его отставку с поста премьер-министра.

89

…точь-в-точь герой Уэллса… — Французский перевод романа Герберта Уэллса «Человек-невидимка» появился в 1901 г.

90

Герцог Омальский (1822–1897), четвертый сын короля Луи-Филиппа, устраивал великолепные приемы в своем замке в Шантильи.

91

…где бывала королева Швеции… Монсеньор Дюпанлу… — В этом вымышленном салоне Пруст собрал самых знаменитых и влиятельных людей эпохи. Герцог Ашиль Леон Шарль Виктор де Брольи (1785–1870) был министром иностранных дел (1832) и премьер-министром (1835–1836) при Луи-Филиппе. Луи-Адольф Тьер (1797–1877) возглавлял либеральную оппозицию при Второй империи, был первым президентом Третьей республики. Шарль Форб де Трион, граф де Монталамбер (1810–1870), — журналист и политический деятель. Феликс Дюпанлу (1802–1878), епископ Орлеанский, — депутат, сенатор, автор множества религиозных сочинений. Все четверо были членами Французской академии.

92

…принцесса де Пуа… — Принцесса-герцогиня де Пуа — реальное лицо, урожденная Мадлен де Буа де Курваль (1870–1944).

93

…истинные Мессалины… — Валерия Мессалина (ок. 20–48 н. э.) — третья жена римского императора Клавдия, мать Британника и Клавдии Октавии, влиятельная и властолюбивая римлянка; ее имя стало нарицательным из-за ее жестокости и распутного поведения.

94

…которую папа всегда награждает «золотой розой»… — В Ватикане начиная со Средних веков отмечается день «Dominica in rosa» — «розанное воскресенье», когда папа римский награждает королевских особ в награду за их добродетель золотой розой с бриллиантами.

95

…такая дама пишет книгу о юности Ламартина, и Французская академия удостаивает ее труд награды. — Пруст был знаком с некой виконтессой Фредерик де Жанзе, урожденной Аликс де Шуазель-Гуфье (1835–1915), которая в общем подходит под описание дамы с прической а-ля Мария-Антуанетта по имени Аликс; вдобавок эта дама опубликовала сочинение «Исследование и рассказы об Альфреде де Мюссе» (1891), напоминающие нам о «юности Ламартина».

96

Аделаида Ристори (1822–1906) — итальянская актриса, приехала во Францию в 1855 г., играла с большим успехом и оставалась в Париже до 1866 г.

97

…фигуру богини, изваянной Антуаном Куазевоксом… — Антуан Куазевокс (1640–1720) — скульптор; его произведения можно увидеть в садах Версаля, Тюильри и в Лувре.

98

…обедала с ним у княгини Сайн-Витгенштейн. — Княгиня Каролина Елизавета Ивановская (1819–1887), в замужестве Сайн-Витгенштейн, с 1848 по 1861 г. была спутницей жизни композитора Ференца Листа.

99

Я узнавала о вас от Мадлен… — Мадлен здесь — имя принцессы де Пуа.

100

…по выражению, помнится, Жубера… — Жозеф Жубер (1754–1824) — французский писатель-моралист. В его книге «Мысли, опыты и максимы» (1842) читаем: «Правильно выбранные слова — сокращенное изложение фраз. Искусный писатель тянется к тем, что дружны с памятью, и отвергает те, что не дружны».

101

…в первом замужестве супруга господина де Люина. — Мари де Роан-Монбазон, герцогиня де Шеврез (1600–1679), играла важную роль в событиях Фронды.

102

…напомнила мне Иоланду… — Баварская принцесса Иоланда Франсуаза Мари Жюльен де Ларошфуко (1849–1905) стала герцогиней де Люин и де Шеврез в 1867 г. вследствие брака с Шарлем Оноре Эмманюэлем д’Альбером де Люином.

103

…стихи королевы Кармен Сильва… — Кармен Сильва — псевдоним, которым подписывала свои стихи, рассказы, романы и сказки королева Румынии Елизавета Нойвидская (1843–1916).

104

…с госпожой де Боленкур и госпожой де Шапоннэ. — Графиня де Боленкур-Марль (1818–1916) и маркиза де Шапоннэ-Морансе (?–1897) — весьма знатные дамы, у которых тем не менее не было своих салонов; Пруст был с ними знаком и заимствовал какие-то их черточки для описания салона г-жи де Вильпаризи.

105

…ее привозила герцогиня д’Аоста… — Елена Луиза Генриетта Французская, принцесса Орлеанская (1871–1951), — представительница французской Орлеанской династии, в замужестве итальянская герцогиня Аоста.

106

…встречали у Германтов… принцессу де Саган… — Жанна-Маргарита, принцесса де Саган, урожденная Сейер, — реальное лицо, в 1858 г. вышла замуж за принца де Саган.

107

Эмиль Ожье (1820–1889) — французский драматург, автор многочисленных комедий.

108

…она превратилась в лягушку, которой удалось сравняться с волом. — Аллюзия на басню Лафонтена (1621–1695) «Лягушка и вол», существующую по-русски в переводе И. А. Крылова:

Лягушка, на лугу увидевши Вола,

Затеяла сама в дородстве с ним сравняться…

109

…она ничуть не просит себе царя… — Аллюзия на басню того же Лафонтена «Лягушки, просящие царя», также переведенную И. А. Крыловым:

Лягушкам стало не угодно

Правление народно,

И показалось им совсем не благородно

Без службы и на воле жить.

Чтоб горю пособить,

То стали у богов Царя они просить.

110

…оставлять шляпу в передней, как мой племянник Робер. — Правила того времени требовали, чтобы головной убор оставляли в прихожей только в случае бала или званого вечера. В салоне гость был обязан держать цилиндр в руке, не расставаясь с ним ни на минуту.

111

…написать особую главу о головных уборах, как Аристотель… — Историк Фронды хочет сослаться не на Аристотеля, конечно, а на эпизод из 6-го явления комедии Мольера «Брак поневоле» (1664), где педант Панкрасс, ссылаясь на Аристотеля, доказывает, что следует говорить не «форма шляпы», а «фигура шляпы».

112

…попадаются господин де Борелли, или Шлюмберже, или д’Авенель. — Реймон де Борелли (1837–1906), светский поэт, вызывал у Пруста ироническое отношение, отразившееся еще до романа в его ранней прозе. Леон-Гюстав Шлюмберже (1844–1929) — историк, специалист по Византии и Крестовым походам, бывавший в салоне мадам Стросс, посетителем которого был Пруст. Писатель относился к нему в высшей степени неприязненно. Виконт Жорж д’Авенель (1855–1939) — историк и экономист.

113

…если не они, то Пьер Лоти или Эдмон Ростан. — Жюльен Вио, взявший себе псевдоним Пьер Лоти (1850–1923), — морской офицер и автор романов об экзотических странах и дальних путешествиях, был одним из любимых авторов молодого Пруста. Эдмон Ростан (1868–1918) — поэт и драматург, автор популярнейших пьес «Сирано де Бержерак» и «Орленок», был добрым знакомым Пруста, пытался помочь ему с публикацией первого тома «Поисков».

114

Вчера вечером у Дудовилей… — Это герцог де Дудовиль (1825–1908) и его жена Мари, принцесса де Линь.

115

Поль Дешанель (1855–1922) — политический деятель, недолгое время президент Республики, был автором труда «Тонкинский вопрос» (1883) о военных действиях французов в Северном Вьетнаме.

116

…вы намного превзошли Пизанелло и ван Хёйсума… — Антонио ди Пуччо Пизано, или Антонио Пизанелло (между 1392 и 1395–1455), — выдающийся художник эпохи Возрождения и раннего итальянского кватроченто; фон в его портретах часто содержит изображения цветов. Ян ван Хёйсум (1682–1749) — нидерландский художник, мастер натюрморта.

117

…если год яблочный… — Французский комментатор указывает, что это цитата из драмы Анисе Буржуа и Адольфа д’Эннери «Дочь крестьянина» (1862): «Если считать, что год яблочный, яблок нет, но, если считать, что год не яблочный, яблоки есть».

118

…зеленоокую, прекрасную, как Гера… — Блок, судя по всему, перепутал волоокую Геру с Афиной, у которой глаза действительно цвета морской волны.

119

…в отличие от мудрого Антенора, сына речного бога Алфея… умаститься благовонным маслом. — Антенор — троянский мудрый старец, в «Илиаде» он советует соотечественникам вернуть Елену грекам. Но Блок опять ошибся, сыном Алфею приходится не Антенор, а Орсилох («Илиада», песнь V, ст. 546).

120

…он хорошо знал… Кавура. — Граф Камилло Бенсо ди Кавур (1810–1861) — итальянский государственный деятель, премьер-министр Сардинского королевства.

121

Виктор Шербюлье (1829–1899) — успешный журналист и романист, член Французской академии.

122

…если бы… я бы назвал этот пучок редиски. — Пруст пастиширует название картины Эдуара Мане «Пучок спаржи» (1880), которую мог видеть в коллекции Шарля Эфрусси (1849–1905), коллекционера, художественного критика, мецената, издателя «Газетт де Боз-Ар» и банкира. Эфрусси, как и Пруст, бывал в салонах мадам Стросс, принцессы Матильды, мадам Лемер, где бывал и Пруст. Он также привлек Пруста к сотрудничеству в своем журнале, где писатель опубликовал несколько статей о Рёскине. Богач, еврей, светский человек, Шарль Эфрусси считается одним из прототипов Шарля Сванна. В этом же томе Пруст еще вернется к «Пучку спаржи».

123

…что вы тогда скажете о «Богоматери» Эбера или Даньяна-Бувре? — Антуан Огюст Эрнест Эбер (1817–1908) — исторический живописец и портретист, его картина «Дева Мария „Помощница в родах“» находится в музее Гренобля. Паскаль Адольф Жан Даньян-Бувре (1852–1920) был любимым портретистом парижской аристократии. Его картина «Мадонна с розами» хранится в Метрополитен-музее в Нью-Йорке.

124

…улыбка преизрядно выпившего доброго короля Ивето… — «Король Ивето» — знаменитая песня Пьера Жана де Беранже (1780–1857), прославляющая добродушного и миролюбивого правителя:

Был грешок один за ним:

Выпивал он преизрядно.

Но служить грешкам таким

Для народа не накладно…

(Пьер Жан Беранже. «Король Ивето». Перевод И. Ф. и А. А. Тхоржевских)

125

…не сворачивая на неверную тропу, ведущую в сады Академа… — Сады Академа — роща близ Афин, где, по преданию, похоронен мифологический герой Академ; там в IV в. до н. э. была основана Академия Платона.

126

Farà de sé — дословно: «Сделает это сама» (ит.), полностью: «Италия сделает это сама» — девиз итальянских националистов XIX в., не желавших допустить вмешательства в свою политику иностранных интервентов.

127

…привыкнув иметь дело с… металлом… — Экономист Пьер Поль Леруа-Больё был администратором Каменноугольного и металлургического общества Пеннаройя.

128

Principiis obsta — дословно: «препятствуй зачину (началу)» (лат.), источник цитаты — Овидий. «Лекарство от любви», ст. 91–92: «В самом начале болезнь пресеки — напрасны лекарства, / Если успеет она вызреть в упущенный срок». Перевод М. Л. Гаспарова.

129

Arcades ambo — дословно: «дети Аркадии оба» (лат.). Вергилий. «Буколики», Эклога VII, ст. 4: «Оба в цветущей поре и дети Аркадии оба». Перевод С. В. Шервинского.

130

«Валькирия» — опера Рихарда Вагнера, поставлена в 1870 г., вторая часть тетралогии «Кольцо Нибелунга».

131

Ведь нас пьянит вино, так что нам до бутылки? — Прежде всего, это не Ожье, а Мюссе, строка из стихотворения «Кубок и губы», где поэт уверяет, что сама любовь для нас дороже любимой женщины:

Нам пылкая любовь дороже девы пылкой!

Ведь мы опьянены вином, а не бутылкой!

Скорее всего, герцогиня перепутала этих поэтов потому, что у Эмиля Ожье в стихотворной комедии «Авантюристка» (1848) есть похожий стих, тоже очень известный и тоже содержащий слово «бутылка»:

Нет, сердцем молод я, хотя и стар на вид;

Бутылка вся в пыли, зато вино пьянит.

132

«Семь принцесс» (1891) — пьеса бельгийского символиста Мориса Метерлинка (1862–1949), которого Пруст чрезвычайно ценил. Аллюзии на книги Метерлинка рассыпаны по всему роману, его имя часто упоминается в переписке Пруста.

133

Сар Пеладан (наст. имя Жозеф Пеладан; 1858–1918) — писатель-декадент. Любопытная деталь: афиша одного из литературных вечеров, организованных им и его единомышленниками, словно служит иллюстрацией к эпизоду романа: на ней изображена лестница, усыпанная лилиями.

134

…скажет фразу… и молчит минут пять, поверьте, я не преувеличиваю. — Герцогиня, видимо, все перепутала: в пьесе Метерлинка ни одна из семи принцесс не произносит ни слова!

135

…Лоэнгрин в ладье, влекомой лебедем. — В конце первого акта оперы Вагнера «Лоэнгрин» (1850) герой появляется на сцене в сияющих доспехах, стоя в ладье, влекомой лебедем.

136

…на нескольких заседаниях суда над Золя. — После того как писатель Эмиль Золя в 1898 г. выступил в печати с письмом в защиту Дрейфуса, озаглавленным «Я обвиняю!», ему пришлось предстать перед судом по обвинению в диффамации. Суд признал писателя виновным, приговорил к крупному штрафу и году тюрьмы; Золя был вынужден уехать в Англию, чтобы избежать заключения. Пруст присутствовал на судебных заседаниях.

137

…я слыхал отзыв от г-на Мирибеля… это полковник Анри… — Генерал Мари-Франсуа Жозеф, барон де Мирибель (1831–1893), был начальником Генерального штаба французской армии. Лейтенант-полковник Юбер Жозеф Анри (1846–1898) был обязан карьерой генералу де Мирибелю и должен был оправдывать доверие начальства, но, будучи яростным антидрейфусаром, зашел в своих показаниях слишком далеко, и его же начальникам пришлось опровергать его слова.

138

…донимает нас французским отечеством. — Имеется в виду Лига французского отечества, созданная в 1898 г. группой писателей-антидрейфусаров.

139

…еврея, так или иначе связанного с «Синдикатом». — Во время дела Дрейфуса французские антисемиты утверждали, что Францией тайно правит могущественный «еврейский синдикат».

140

…в кружке улицы Вольней… — Художественно-литературный кружок на улице Вольней, 7, был основан в 1874 г.

141

…на обеде у господина Эмиля Оливье. — Эмиль Оливье (1825–1913) в 1870 г. фактически возглавлял Кабинет министров и ратовал за объявление войны Германии; после этого его политическая карьера бесславно закончилась, но после войны он стал известен как историк и даже был избран в Академию, заменив там Ламартина.

142

…я хожу только в «Союз»… — Клуб «Союз», расположенный на бульваре Мадлен, 11, был, как и Жокей-клуб, весьма труднодоступным.

143

…наперекор всеобщему мнению, которое все же умнее Вольтера… — Неточная цитата из речи Талейрана в палате пэров 24 июля 1821 г. во время обсуждения закона о периодической печати; Талейран выступал против цензуры и за свободу прессы.

144

Жозеф Прюдом — персонаж, созданный карикатуристом и сатириком Анри Монье (1799–1877), тип велеречивого и ограниченного буржуа.

145

…о роли… дю Пати де Клама… — Маркиз дю Пати де Клам (1853?–1916) в 1894 г. был высокопоставленным офицером Генерального штаба; ему было поручено расследование по делу Дрейфуса, и он настаивал на виновности подсудимого, а затем свидетельствовал в суде над Золя.

146

…признание Анри, а затем его самоубийство… — Полковник Анри был автором фальшивки, которая фигурировала в суде как улика против Дрейфуса; он был вынужден признаться в фальсификации, подвергся аресту и покончил с собой.

147

…совершенно не так, как Кавиньяк и Кюинье… — Годфруа Кавиньяк (1853–1905) был военным министром. Капитан Луи Кюинье, служивший в кабинете военного министра, информировал Кавиньяка о том, что документ, служивший уликой против Дрейфуса, представляет собой фальшивку. Кавиньяк был против пересмотра дела, однако допросил Анри и получил от него признание в подделке. Тем не менее он настаивал, что дело Дрейфуса не следует пересматривать, и ему пришлось уйти в отставку.

148

…со своим союзником Ренаком. — Жозеф Ренак (1856–1921) был депутатом и страстно выступал за пересмотр дела Дрейфуса. Пруст был с ним знаком и состоял в переписке.

149

…приказал г-ну Рошфору… весьма прискорбно. — Маркиз де Рошфор-Люсе (он же Анри Рошфор; 1831–1913) — директор газеты «Энтранзижан», принадлежал к лагерю противников Дрейфуса.

150

In petto — в душе, мысленно, про себя (ит.).

151

Inter pocula — дословно: «между чаш» (лат.), то есть на пиру, среди своих.

152

…не одобряет… поведения принца Генриха Орлеанского. — Анри Филипп Мари, принц Орлеанский (1867–1901), представитель Орлеанской ветви династии Бурбонов, на суде поздравил с оправданием майора Эстергази, автора того подложного документа, из-за которого был осужден Дрейфус.

153

…принцессе Клементине, причем ее сын, принц Фердинанд, держится за него, как за драгоценное наследие. — Клементина Орлеанская (1817–1907) — дочь Луи-Филиппа, после замужества принцесса Саксен-Кобург-Готская и герцогиня Саксонская, мать царя Болгарии Фердинанда I (1861–1948).

154

…он бы наподобие Ламартина или Жан-Батиста Руссо стал говорить «ученые сестры». — По нашему предположению, Норпуа перепутал Ламартина с Шатобрианом, у которого в романе «Мученики» (1809) читаем: «Дочери Ахелоя (т. е. сирены), побежденные учеными сестрами (т. е. музами)…» Зато он правильно назвал Жан-Батиста Руссо (1671–1741), у которого в «Оде господину графу де Люку» читаем:

Не обладаю я умом живым и острым,

Что чужд горячности и мил ученым сестрам,

Столь щедрым на дары….

155

…из кружка Королевской улицы… — Кружок Королевской улицы — аристократический клуб, основанный в Париже в 1852 г. Среди его членов был Шарль Хаас, один из прототипов Шарля Сванна.

156

…под кавдинским ярмом господ Жеро-Ришара и прочих. — Выражение «пройти под кавдинским ярмом» означает тяжелое унижение, позор (в Кавдинском ущелье в 321 г. до н. э. римляне потерпели поражение, и победители-самниты прогнали их под «ярмом», под воротами, сооруженными из воткнутых в землю копий). Альфред Леон Жеро-Ришар (1860–1911) — главный редактор социалистической газеты «Петит Репюблик»; интересно, что только к концу 1898 г. социалисты заинтересовались делом Дрейфуса и под началом Жана Жореса встали на его защиту; поначалу они считали, что это склока внутри класса буржуазии.

157

…окольный путь к берегам Шпрее… — На реке Шпрее стоит Берлин.

158

…что ни говори, судьи есть не только в Берлине. — Норпуа имеет в виду стихотворную сказку Франсуа Андриё (1759–1833) «Мельник из Сан-Суси»; знаменитая цитата из этого произведения «Есть судьи в Берлине!» означает, что право и справедливость способны дать отпор силе.

159

…ultima ratio… — Полностью это изречение звучит так: Ultima ratio regum, что значит «последний аргумент королей» (лат.).

160

…правительство не подчиняется ни полковнику Дриану, ни… господину Клемансо. — Эмиль Огюст Сиприен Дриан (1855–1916) — офицер и писатель, представлял крайне правые силы, а Жорж Клемансо (1841–1929) — политик, государственный деятель, дважды занимавший пост премьер-министра, — радикальные левые.

161

…бараны из тех, которых так хорошо изучил наш Рабле, очертя голову станут прыгать в воду… — Имеется в виду, конечно, эпизод с баранами, прыгающими друг за другом с корабля в море, из книги «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле (книга 4, глава VIII).

162

…только с потомками Иафета. — Потомками Иафета называли себя во времена дела Дрейфуса неевреи.

163

…статью г-на Жюде в «Ле Пти Журналь». — «Ле Пти Журналь» — газета республиканского и консервативного толка, выходившая с 1863 по 1944 г. Журналист Эрнест Жюде (1851–1943) публиковал в ней статьи националистического толка, в частности статью «Золя-отец и сын» (23 мая 1898), в которой очернял прошлое Золя и его отца. На следующий день Золя подал на него в суд, и 3 августа Жюде и «Пти Журналь» были признаны виновными в клевете.

164

…читали ли вы пьесу Борелли… мне она показалась бесконечно интересной. — Герцогиня Германтская обнаруживает известную начитанность: речь идет об одноактной пьесе Борелли «Ален Шартье», в которой средневековый поэт Ален Шартье посылает принцессе Маргарите сонет, где описывает, как принцесса спит среди лилий, и сетует на то, что вдохновение его покинуло и только поцелуй принцессы может вернуть ему утраченный дар. Герцогиня противопоставляет «плохому» Метерлинку «хорошего» Борелли, притом что спящая принцесса и лилии фигурируют в обеих пьесах.

165

…слушала лекции Брюнетьера. — Фердинанд Брюнетьер (1849–1906) — французский литературовед, историк литературы и критик, сотрудник, потом редактор журнала «Ревю де Дё Монд», стойкий защитник католицизма, противник Дрейфуса, в 1880-х гг. читал лекции в Эколь Нормаль.

166

…миниатюру с императрицей Шарлоттой? — Имеется в виду Шарлотта Саксен-Кобургская (1840–1927) — принцесса Бельгии, после замужества императрица-консорт Мексики.

167

Хайм (Heim) — дом, жилище, приют (нем.).

168

…курорта, куда я в раннем детстве ездил с бабушкой… — Здесь Пруст обращается к собственному опыту: в 1895 и 1897 гг. они с матерью ездили на немецкий курорт Бад-Кройцнах.

169

Бург — укрепленный замок в средневековой Западной Европе.

170

…хранящий память о… Людовике Немецком… — Людовик II Немецкий (804 или 805–876) — с 817 по 843 г. король Баварии, с 843 г. король Восточно-Франкского королевства, с 870 г. король Лотарингии.

171

…на спектакле в театре «Жимназ»… — В этом театре, расположенном на бульваре Бон-Нувель, 38, давали преимущественно комедии.

172

Кургартен (Kurgarten) — курортный сад (нем.).

173

С немногими счастливцами (англ.).

174

…очень мало отличается от Мариво или Самюэля Бернара… — Пьер де Мариво (1688–1763) — французский драматург и романист; Самюэль Бернар (1651–1739) — французский финансист.

175

…фотографии известных актрис и дорогих кокоток… отделявшие его от жизни семьи. — Еще один эпизод из жизни самого писателя: Прусту достались от дяди Луи Вейля фотографии актрис с дарственными надписями; на фотографии некой Мари Эльброн была подпись: «В знак горячей дружбы на память любезнейшему из людей, моему дорогому другу г-ну Вейлю».

176

Виктор Морель (1848–1923) — знаменитый французский баритон, исполнял партии в операх Вагнера (Тельрамунда в «Лоэнгрине», Вольфрама в «Тангейзере»), но не в Париже, а в Лондоне.

177

…я… новый Волабель… — Ашиль Тенай де Волабель (1799–1879) — журналист, политический деятель, историк, автор шеститомного труда «История двух Реставраций вплоть до воцарения Луи-Филиппа» (1844). В описываемые времена считался образцовым автором для юношества.

178

…которую мы встречаем у Вуазенона и у Кребийона-сына. — Аббат де Вуазенон (1708–1775) — друг Вольтера, был автором вольнодумных повестей, галантных стихов и комедий. Романист Клод Проспер Жолио де Кребийон, он же Кребийон-сын (1707–1777), был автором нескольких скандальных романов, объявленных непристойными.

179

…видела ли она цветы Фантен-Латура… — Художник Анри Фантен-Латур (1836–1904) начиная с 1864 г. участвовал во всех Салонах, выставляя портреты и натюрморты.

180

…вашему выдающемуся соотечественнику, господину Шлегелю. — Август Вильгельм Шлегель (1767–1845) — немецкий критик, переводчик, ученый и поэт, теоретик и пропагандист романтизма.

181

…встретила его в Брольи… — Замок Брольи в департаменте Эр с 1716 г. и поныне находится в собственности семьи де Брольи.

182

…господа Лебрен, де Сальванди, Дудан… — Пьер-Антуан Лебрен (1785–1873) — поэт, драматург, член Французской академии; Нарсис-Ашиль, граф де Сальванди (1795–1856), — политический деятель, писатель, член Французской академии; Ксименес Дудан (1800–1872) — секретарь герцога де Брольи.

183

…о прогулке в аббатство Валь-Ришер, которую мы совершили с ним вдвоем в фаэтоне… — Старинное аббатство Валь-Ришер расположено в Сент-Руан-ле-Пен, между Лизьё и Камбремером.

184

…несколько писем г-жи де Брольи, таких же прекрасных и вычурных, как она сама… — Г-жа де Брольи, жена герцога де Брольи, была дочерью писательницы мадам де Сталь и сама автор нескольких книг и сборников писем, изданных посмертно.

185

…на обеде… говорили только об Эмерсоне, Ибсене и Толстом… — В письме, написанном в 1895 г., Пруст признается, что «упивался» книгами американского философа Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882). Для Пруста все эти три имени представляют философию, проникнутую высокой моралью.

186

…она, должно быть, прогуливается по галерее «Фоли-Бержер». — Крытая галерея «Фоли-Бержер» славилась как место, где назначались галантные свидания и где танцовщицы, начинающие актрисы и кокотки искали себе покровителей.

187

…страницу, которую написал о моих родных Мишле… «в своем парижском дворце»? — Разумеется, французский историк Жюль Мишле (1798–1874) этого не писал, равно как и Сен-Симон, которого в связи с Германтами автор цитирует ниже, поскольку семейство Германтов — вымышленное. Эти цитаты представляют собой пастиши Пруста.

188

…имей граф де Шамбор… был бы сегодня королем Франции. — Последний представитель старшей ветви Бурбонов Анри де Бурбон, герцог Бордоский, граф де Шамбор (1820–1883), был после отречения Карла Х (1830) последним законным претендентом на французский трон. В 1873 г. он чуть было не стал королем, реставрация не состоялась только из-за его нежелания отказаться от белого королевского флага.

189

…тех сцен, сочиненных Расином по мотивам Псалмов, что разыгрывали ученицы Сен-Сира, чтобы развлечь Людовика XIV. — Для учениц школы Сен-Сира, которой покровительствовала королевская фаворитка мадам де Ментенон, Расин написал две пьесы на библейские сюжеты, «Есфирь» и «Гофолию», но г-н де Шарлюс ошибается: пьес по мотивам Псалтири у Расина нет, разве что в «Есфири» наряду с Книгой Есфирь Расин отчасти вдохновлялся Псалтирью.

190

…Господин Дрюмон имеет наглость валить ревизионистов… — Эдуар Дрюмон (1844–1917) — журналист и политик, идеолог антисемитизма и ксенофобии, основатель антисемитской газеты «Либр пароль» (1892), автор многочисленных выступлений против Дрейфуса, использовавший самые гадкие аргументы. Ревизионисты — те, кто выступал за пересмотр решения по делу Дрейфуса.

191

…четыре европейских монарха. Окружение одного из них хочет избавить его от этой химеры. — Вероятно, имеется в виду «дело Эйленбурга»: в 1907 г. этот немецкий князь был обвинен в гомосексуализме; в результате громкого судебного разбирательства престиж Вильгельма II значительно пострадал.

192

Вы знаете историю человека… б…с он стал дураком… — Эту сказку излагает Проспер Мериме в письме к миссис Синиор от 29 июля 1855 г.

193

…родился в Вильпаризи, небольшом городке под Парижем… — Вильпаризи — населенный пункт в департаменте Сена и Марна. На рубеже XIX и XX вв. в нем было чуть меньше тысячи жителей.

194

Леонора де Ротшильд (1837–1911) — жена Альфонса де Ротшильда (1827–1905), одного из директоров Французского государственного банка.

195

…отказалась увеличить лепту святого Петра ради титула, которому это все равно не прибавило бы подлинности. — Лепта святого Петра — добровольное пожертвование верующих в пользу папского престола. Шарлюс считает неприличным, чтобы евреи давали деньги на Церковь, и свысока одобряет «так называемую графиню де М***», у которой хватает вкуса этого не делать.

196

…Геракл на перепутье двух дорог… — Эту аллегорическую легенду рассказал софист Продик из Кеоса, друг Сократа и Платона: совсем еще юный Геракл сидел на распутье и размышлял, какую дорогу выбрать, и к нему подошли две женщины — Изнеженность и Добродетель. Изнеженность рисовала ему картины жизни, полной удовольствий, Добродетель указывала на тяжелый путь служения людям и испытаний, ведущий к бессмертию и славе. Геракл сознательно отверг легкий путь.

197

…интеллектуалы… Лиги прав человека… — Лигу прав человека основал в 1898 г. сенатор Жак-Людовик Трарьё. Она объединила интеллектуалов-дрейфусаров.

198

Г-н Ренак манипулировал чувствами людей, никогда его не видевших… — Жозеф Ренак был евреем. По мнению французского комментатора, Пруст преувеличивает его политическое влияние, хотя он и в самом деле активно защищал Дрейфуса.

199

За два года министерство Бийо он заменил министерством Клемансо… — Генерал Жан-Батист Бийо (1828–1907) с 1896 по 1898 г. был военным министром. Золя обвинил его в том, что он внес изменения в документы, доказывающие невиновность Дрейфуса. Жорж Клемансо в 1906 г. был в течение семи месяцев министром внутренних дел, затем до 1909 г. премьер-министром; он ратовал за освобождение Дрейфуса.

200

Фернан Видаль (1862–1929) — французский врач и бактериолог, ученик профессора Жоржа Дьёлафуа, о котором будет упомянуто во второй части «Германтов»; это он в 1903 г. установил вред соли при заболеваниях почек.

201

…вроде аспирина, тогда еще не применявшегося. — Аспирин впервые был изготовлен в Германии в 1899 г., то есть был новшеством.

202

…Шарко предсказал ему ведущее место в неврологии и психиатрии. — Жан-Мартен Шарко (1825–1893) — основоположник современной неврологии. Слова, которые вкладывает в его уста Пруст, были на самом деле сказаны им Зигмунду Фрейду. Доктор дю Бульбон, по признанию Пруста, отчасти списан с невролога Эдуара Бриссо (1852–1909), чью книгу «Гигиена астматиков» (1896) Пруст читал.

203

«Говорили, будто она не в своем уме… чтобы не выходить из дому»… — Пруст цитирует точно, с некоторыми сокращениями, письмо мадам де Севинье к графине де Гито от 3 июня 1603 г., в котором та говорит о смерти своей лучшей подруги мадам де Лафайет, последовавшей 25 мая.

204

Все высказано здесь таким отменным слогом! — Цитата из пьесы Мольера «Мизантроп» (1666), дейст. 1, явл. 2, ст. 325.

205

«Слушая их… мне сулят». — Бабушка цитирует письмо мадам де Севинье от 21 июня 1680 г., но цитирует не вполне точно; в оригинале: «…итак, я предвкушаю блаженство сладостного расставанья, что невозможно, когда находишься в приятном обществе…»

206

…у президента Сената г-на Фальера… готовился занять пост президента Республики. — Французский политический деятель Арман Фальер (1841–1931) в 1883 г., только что назначенный премьер-министром, потерял сознание прямо во время заседания в Палате депутатов, но неделю спустя оправился. После этого эпизода он в 1899 г. был президентом Сената, а с 1906 по 1913 г. даже президентом Франции.

207

…«Поливальные шланги восхищались прекрасными дорогами… убегавшими каждые пять минут от Бриана и Клоделя». — Как указывает французский комментатор, прообраз этого нового писателя — Жан Жироду; цитаты, которые приводит Пруст, навеяны ранним рассказом Жироду «Ночь в Шатору», опубликованным в 1919 г. в журнале «НРФ». Правда, в рассказе речь о Великой войне и упоминаются в нем маршалы Фош и Петен («дороги веером разбегаются от Фоша и Петена…»), а в пастише Пруста упомянуты государственный деятель Аристид Бриан (1862–1932) и поэт Поль Клодель (1868–1955), совмещавший литературную деятельность с дипломатической; оба они имели влияние на дипломатическую карьеру Жироду. Присутствуют в рассказе Жироду и поливальные шланги, через которые переступают солдаты.

208

…узнавали то, что изображено на картинах Фромантена, а на картинах Ренуара не узнавали. — Эжен Фромантен (1820–1876) — художник, писатель и историк искусства, поначалу интересовал Пруста именно в третьей ипостаси настолько, что он даже брал с собой его книгу «Художники прошлого» в путешествие по Голландии; но позже подход Фромантена вызывал у него протест, а живопись Фромантена, видимо, изначально была ему не близка, в отличие от живописи Огюста Ренуара (1841–1919).

209

Вы приглашали Дьёлафуа? — Жорж Дьёлафуа (1839–1911) — профессор патологии внутренних органов медицинского факультета Сорбонны, член Медицинской академии, был выдающимся врачом, а также светским человеком, завсегдатаем салона принцессы Матильды Бонапарт.

210

…мороженое надо заказать в «Белой грушовке», а пирожные у «Ребатте, Ребатте»! — «Белая грушовка», или «У белой дамы», — в эпоху Пруста это была кондитерская на бульваре Сен-Жермен, 196. «Ребатте» — кондитерская на улице Фобур Сент-Оноре, 12.

211

…этот его стук, подобно знаменитым ударам смычков в начале до-минорной симфонии, был неумолимым зовом таинственной судьбы. — Имеется в виду симфония № 5, ор. 67 Бетховена; Пруст писал о ней в статье 1905 г. «Воскресенье в Консерватории».

212

…Амуры из Геркуланума… вершат свой последний полет надо всем церковным порталом. — Крылатые амуры присутствуют на фресках в Помпее и Геркулануме. Прусту была близка идея Рёскина, высказанная английским искусствоведом в книге «Амьенская библия» (которую перевел с английского Марсель Пруст) о том, что языческое искусство проявляется в религиозных изображениях Средневековья; у Рёскина и упоминаются эти амуры.

213

…она вылитая япошка. — В оригинале слово, заимствованное из японского языка, во Франции его ввел в обиход Пьер Лоти в романе «Госпожа Хризантема» (1887); приведем для большей ясности отрывок из этого романа:

«Туда-то нас и вела Хризантема. Мы садимся за столик под навесом из черной материи, украшенным большими белыми иероглифами (вид похоронный), — и две необычайно смешные мусме спешат нас обслужить.

Слово „мусме“ означает девушку или очень молодую женщину. Это одно из самых славных слов в японском языке; в нем словно есть что-то от французского moue („му“ — гримаса) — от той приветливой и чудной гримаски, что не сходит с их лиц, — а еще больше от frimousse („фримусс“ — мордашка) — такой милой, несуразной мордашки, как у них. Я буду часто употреблять это слово, потому что не могу найти равного ему во французском языке» (перевод В. Ф. Корш, 1909).

214

…ученый, не располагавший никакой лабораторией, никакой аппаратурой. — Вероятно, имеется в виду Жан-Анри Фабр (1823–1915) — французский писатель и энтомолог, который упоминается уже в первой книге «Поисков». Имя Фабра Пруст написал в этом месте на обороте соответствующей страницы рукописи.

215

…говорила как Тиресий, а если бы писала, то это было бы точь-в-точь как у Тацита. — Тиресий — персонаж греческих мифов, прорицатель; речь прорицателей часто бывала загадочна и невнятна. Публий Корнелий Тацит (ок. 55 — ок. 120 н. э.) — великий древнеримский историк; исторические события он излагал захватывающе, выстраивая драматическую композицию.

216

…с гениальностью и терпением, достойными Ирвинга и Фредерика Леметра. — Сэр Генри Ирвинг (1838–1905) — самый знаменитый английский актер своего времени, блиставший в шекспировских постановках; он открыл новую эру в актерской игре, покончив с академизмом первой половины XIX в. Французский актер Фредерик Леметр (1800–1876) играл заглавные роли в великих романтических пьесах.

217

…Франсуаза была похожа на «Правосудие, проливающее свет на преступление». — У художника Пьера Прюдона (1758–1823) есть картина «Правосудие и Божественное возмездие, преследующие Преступление» (1808), причем у Возмездия в руке зажженный факел. Пруст лишь слегка изменил название.

218

…две колонны на Пьяцетте… совсем близкую Салюте… — Пьяццетта, т. е. маленькая площадь, — так называется часть площади Святого Марка в Венеции между Дворцом дожей и библиотекой Сан-Марко, связывающая площадь с лагуной. На набережной высятся две гранитные колонны, одну венчает статуя св. Теодора, на другой — лев св. Марка. Церковь Санта-Мария делла Салюте расположена на правом берегу Большого канала напротив Дворца дожей.

219

…небесное созданье… — Эта песня написана на самом деле немецким композитором Аугустом Генрихом фон Вайраухом (1788–1865) на стихи Фридриха Готлоба Ветцеля (1779–1819), и называлась она «На восток» (Nach Osten). Шуберту ее приписал в 1845 г. Антуан Беланже (1804–1878), издатель песен Шуберта на французском языке; в его интерпретации она называлась «Прощай». Видимо, Пруст был знаком именно с этой версией авторства.

220

…картину прибытия Фабрицио к тетке или чудо знакомства с графом Моска. — Подразумеваются эпизоды из романа Стендаля «Пармская обитель». Для Пруста Стендаль — значимая фигура, отношение к нему характеризует персонажей: Блок терпеть не может Стендаля, Сен-Лу его обожает. Даже сама Парма в воображении героя «Поисков» окрашена в лиловый цвет (см. «В сторону Сванна»), потому что этот город напитан для него «стендалевской нежностью и отблеском фиалок».

221

…и принцессе Силистрийской. — Силистрия — устаревшее название города Силистра на северо-востоке Болгарии, на границе с Румынией, к которой отошел этот город в результате договора 1913 г. В состав Болгарии он вернулся уже после смерти Пруста.

222

…имена тех подданных, что отличились усердием… — Эту библейскую реминисценцию из Книги Есфирь, гл. 6, ст. 1–3, читатель уже встречал в первой книге романа применительно к тете Леони.

223

Вседневной суетой властитель поглощен, / Спешит от одного к другому делу он. — Цитата из трагедии Расина «Есфирь», дейст. 2, явл. 3. Перевод Б. Лифшица.

224

…подобно Мардохею, у врат своего дворца… — Еще одна библейская реминисценция: герой уподобляет себя Мардохею Иудеянину, сидящему у царских врат, а герцогиню — Артаксерксу, пожелавшему осыпать его дарами (Книга Есфирь, 6: 10).

225

…о каком-нибудь Лабори… — Это имя многое значило для Пруста. Фернан Лабори (1860–1917) — один из самых блистательных адвокатов своего времени; он защищал Золя, Дрейфуса, Пикара и многих других. На одном из заседаний суда над Дрейфусом, в 1899 г., в Лабори стреляли, но пуля только слегка его задела, и Пруст послал ему телеграмму, в которой выражал сочувствие и поддержку.

226

…облака в стиле ван дер Мейлена… Флерюс или Неймеген. — Адам Франс ван дер Мейлен (1632–1690) — фламандский художник, работавший во Франции при дворе Людовика XIV; он сопровождал короля в походах и писал с натуры батальные сцены. Нидерландский город Неймеген был взят в 1672 г. знаменитым французским полководцем маршалом Тюренном; битва при Флерюсе (Бельгия) произошла в 1690 г. Ван дер Мейлен вполне мог бы изобразить эти сражения, но таких полотен в его наследии нет, зато есть вид старого Версаля (ок. 1678), соответствующий описанию в романе.

227

…название женского монастыря ордена капуцинов… или парома, курсировавшего через Сену. — Бульвар Капуцинок, проложенный в 1685–1705 гг., назван по монастырю капуцинок, разрушенному в 1806 г., задолго до рождения Пруста; бульвар тянулся вдоль монастырских садов. Название Паромной улицы (дю Бак) восходит к парому, с 1550 г. перевозившему с левого берега Сены на правый камень для строительства дворца Тюильри, сгоревшего в 1871 г., тоже до рождения писателя.

228

…молоток, которым стучал упаковщик… — Этот упаковщик появляется в «Комбре» (1-я книга романа): все берегут покой тети Леони, и даже «упаковщик, прежде чем заколачивать ящики, посылал к Франсуазе узнать, не „отдыхает“ ли тетя».

229

…хор пилигримов в конце увертюры к «Тангейзеру». — Как указывает французский комментатор, Пруст здесь, по-видимому, вспоминает не столько музыку Вагнера, сколько статью Бодлера «Рихард Вагнер и Тангейзер в Париже» (1859–1860), где поэту слышатся «томление, нега, смешанные с лихорадочным возбуждением и прерванные тревогой, беспрестанные возвраты к сладострастию, которое обещает утолить, но никогда не утоляет жажды; неистовый стук сердца, властные позывы плоти, весь словарь звукоподражательных слов любви…» (перевод Л. Липман). Но в то же время, бесспорно, в партии скрипок явственно слышится скрип двери!

230

…солнце окидывает их лесным взглядом… — Эта неожиданная даже для Пруста метафора может быть, как нам кажется, каким-то промежуточным вариантом, который автор не успел прояснить.

231

Эмиль Галле (1846–1904) — дизайнер, художник по стеклу, выдающийся мастер стиля модерн.

232

…например какой-нибудь Ницше… б…с о пожаре в Лувре. — Как замечает французский комментатор, Ницше много писал о дружбе («Так говорил Заратустра», «Человеческое, слишком человеческое», «Утренняя заря», «Веселая наука»). Он сдержанно хвалил своего друга Вагнера в «Несвоевременных размышлениях» («Рихард Вагнер в Байрейте», 1876), но затем яростно обрушился на него в «Казусе Вагнера» (1888) и тем разрушил их дружбу. Что касается пожара Лувра, то ложный слух об этом событии в самом деле распространился в Базеле 23 мая 1871 г., и Ницше, вне себя от волнения, в слезах, бросился к другу, базельскому профессору Якобу Буркхардту.

233

Птица Рух — огромная сказочная птица, на которой летал Синдбад-мореход в сказке из «Тысячи и одной ночи».

234

…графиню Эдмон де Пурталес или маркизу де Галифе… слава померкла еще до их рождения. — Флоранс-Жоржина, маркиза де Галифе (1842?–1901) — жена генерала Галифе, не раз привлекала внимание Пруста своей красотой и элегантностью: он упоминает ее в статье «Литературный праздник в Версале» и в своем предисловии к книге Жака Эмиля Бланша «От Давида до Дега: рассказы художника».

235

Dignus est intrare — «достоин войти» (искаж. лат.). Эту реплику в комедии Мольера «Мнимый больной» (1673) повторяют много раз на протяжении церемонии, во время которой ипохондрику Аргану вручают шутовской диплом врача.

236

…Франция, Англия и Россия «ищут ссоры» с Германией… чуть было не довели дело до войны… — Французский комментатор отмечает, что о марокканском кризисе 1905–1906 гг. Пруст специально осведомлялся у своего друга Робера де Бийи, в то время секретаря посольства в Танжере. В результате разногласий между Францией и Германией дело чуть не дошло до военного конфликта; в конечном счете Франция была вынуждена уступить Германии часть Конго, а Германия за это не препятствовала установлению власти Франции над Марокко.

237

…opus francigenum… — Это латинское выражение, означающее «французское искусство», Пруст заимствовал у своего любимого искусствоведа Эмиля Маля, который его цитирует в работе «Немецкое и французское искусство Средневековья» (1917).

238

Принц Монако… сообщил нам, что Германия набросится на нас, если мы не уступим. Поэтому мы уступаем. — Это анахронизм: вечер в ресторане происходит в 1898 или 1899 г., а спор между Францией и Германией за Марокко относится к 1905 г.; далее таких анахронизмов будет еще несколько.

239

…катастрофа похуже «Потопа» и «Сумерек богов». — Сен-Лу подразумевает ораторию Камиля Сен-Санса «Потоп» на библейский сюжет (первое исполнение 1876) и «Сумерки богов» (в русской традиции «Гибель богов») — четвертую часть тетралогии Вагнера «Кольцо Нибелунга» (первое исполнение также 1876).

240

…движения всадников, изваянных на фризе. — Имеется в виду барельефный фриз Парфенона, представляющий шествие в последний день Панафинейских игр, в котором участвует множество всадников.

241

…Сент-Бёв берется… салон г-жи Жоффрен от салона г-жи Рекамье или г-жи де Буань… — Шарль Огюстен Сент-Бёв (1804–1869) — поэт, романист и влиятельный литературный критик, с которым Пруст не устает полемизировать, начиная с ранней незавершенной книги «Против Сент-Бёва», которая оказалась прообразом его романа. Мадам Жоффрен, урожденная Мари-Тереза Роде (1699–1777), — жена богатого промышленника, была хозяйкой блестящего салона, который посещали художники Верне, Буше, Латур, писатели Даламбер, Мариво и многие другие. Мадам Рекамье, урожденная Жанна Франсуаза Жюли Аделаида Бернар (1777–1849), — подруга Бенжамена Констана, мадам де Сталь и Шатобриана, также была хозяйкой знаменитого салона. Графиня де Буань (1781–1866) — еще одна хозяйка салона, а также мемуаристка, послужившая, кстати, одной из моделей для г-жи Вильпаризи. Сент-Бёв сравнивает салоны двух первых дам в статье «Мадам Жоффрен» (1850), а о салоне третьей пишет в статье «Мадам Рекамье» (1849).

242

…находили прекрасными и гениальными произведения посредственных мистификаторов, например того же Оссиана. — Настоящим автором поэм Оссиана, легендарного кельтского барда III в., был шотландский поэт Джеймс Макферсон (1736–1796); это одна из самых знаменитых литературных мистификаций в истории, оказавшая огромное влияние на европейскую литературу, в частности русскую, вплоть до Мандельштама: «Я не слыхал рассказов Оссиана». Кстати, и «клавиатура столетий», о которой Пруст говорит дальше, сближается с «упоминательной клавиатурой» Мандельштама из «Разговора о Данте».

243

…Эльстир восхищается Шарденом, Перроно… — Жан-Батист Шарден (1699–1779) — французский художник, которого Пруст особо любил и посвятил ему очерк. Французский гравер и художник Жан-Батист Перроно (1715–1783) был известен меньше Шардена, с которым его часто сравнивали; он был мастером пастельного портрета.

244

…считают очередным шедевром Энгра… обречено остаться уродством (например, «Олимпию» Мане)… — Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) во времена Пруста был признанным авторитетом, оплотом академизма. Картина Эдуара Мане (1832–1883) «Олимпия» (1863), впервые выставленная на Салоне 1865 г., привела публику в негодование. Новый взрыв негодования последовал в 1890 г., когда картина была подарена Лувру.

245

…не просто любимая модель, но и друг, а быть может, и меценат… — Считается, что две более реалистичные картины вдохновлены полотнами Огюста Ренуара, а прототип «господина», описанного в этом пассаже, — Шарль Эфрусси. Он позировал в визитке и цилиндре для картины «Завтрак гребцов» Ренуара (1880–1881), которую напоминает по описанию картина Эльстира.

246

…вводит его в свои полотна, как некогда Карпаччо — знатных и всем известных венецианцев… а Бетховен охотно вписывал… имя эрцгерцога Рудольфа. — Карпаччо изобразил на картинах цикла, посвященного св. Урсуле (1490–1496), и «Чудо реликвии Креста» (1494) нескольких членов венецианского семейства Лоредано и объединения актеров «Компания делла Кальза», а Бетховен посвятил трио си-бемоль мажор для фортепиано, скрипки и виолончели, ор. 97 (1811), а также несколько других произведений, эрцгерцогу австрийскому Рудольфу, который с шестнадцатилетнего возраста обучался у композитора игре на фортепиано.

247

…в нескольких акварелях… висевших в том же кабинете. — Эти «акварели на мифологические сюжеты» явно подсказаны картинами Гюстава Моро (1826–1898); точно таких картин у Моро нет, но Пруст в рукописи указал названия картин, о которых он думал: «Геракл и лернейская гидра» (1876), «Фракийская девушка с головой Орфея» (1865), «Возвращение аргонавтов» (1897), но в окончательном варианте текста угадывается описание работы «Музы, покидающие своего отца Аполлона и уходящие просвещать мир» (1882).

248

…поэта, изнемогшего от усталости после долгой прогулки в горах, несет на плечах кентавр, который его пожалел. — Аллюзия на картины Гюстава Моро «Гесиод и муза» (1891) и «Кентавр несет мертвого поэта» (1870).

249

…тишина, наступившая после пения Линдора, пробудила Бартоло. — В третьем действии комедии Бомарше «Севильский цирюльник» (1775) граф Альмавива, переодевшись учителем музыки, проникает в дом возлюбленной и дает ей урок в присутствии ее опекуна Бартоло, задремывающего под музыку. «Наступившая тишина будит Бартоло. Граф встает, Розина и оркестр мгновенно возобновляют арию» (перевод Н. М. Любимова).

250

…Парсифаль, внезапно перенесшийся к девушкам-цветам. — Во втором действии музыкальной драмы Вагнера «Парсифаль» (1882) героя окружают прекрасные девы, наряженные цветами, их послал злой волшебник Клингзор, чтобы соблазнить Парсифаля и помешать ему отыскать Святой Грааль.

251

…королевы у Сарду. — Викторьен Сарду (1831–1908) — необычайно плодовитый драматург, создавший образы императрицы Византии Теодоры и Клеопатры.

252

Город великого Джорджоне — разумеется, это Венеция.

253

…второй герцогиней Сансеверина… — В романе Стендаля «Пармская обитель» прекрасная герцогиня Сансеверина — тетка героя, Фабрицио дель Донго, и любовница графа Моска.

254

…расположена в Европейском квартале… — Парижский Европейский квартал застраивался с 1826 г.; он расположен позади вокзала Сен-Лазар, все улицы его носят имена европейских городов; Пармская улица расположена между Амстердамской и улицей Клиши. Это был, между прочим, излюбленный квартал импрессионистов — Эдуара Мане, Клода Моне, Гюстава Кайботта и других.

255

…замок моей тетки Бранкас… — Члены знатного семейства Бранкас, перебравшегося во Францию с Сицилии в XVI в., многажды упоминаются в мемуарах Сен-Симона.

256

Франсуа Мансар (1598–1666) был не только одним из наиболее выдающихся архитекторов своей эпохи, но и самым дорогостоящим, поэтому ввиду огромных расходов заказчики на том или ином этапе часто отказывались от его услуг, так что очень немногие его проекты были доведены до конца. Тем ценнее обладание замком, который он построил!

257

…на прием, устроенный в честь… не побоялась пригласить г-на Детайя. — Принц Уэльский, в 1901 г. ставший королем Эдуардом VII, приезжал в Париж один, без жены, в 1903 г. С королевой Александрой он приедет в Париж только в 1907 г., позже описываемых событий. Художник Эдуар Детай (1848–1912), член Академии художеств, был известен в основном картинами на исторические и военные сюжеты. Он в самом деле удостаивался приглашения на приемы, где были король и королева, в 1907 г. в английском посольстве и в 1910 г. дома у графини Греффюль (послужившей Прусту одной из моделей для образа герцогини Германтской).

258

Александр Рибо с 1890 до 1893 г. был министром иностранных дел.

259

Эрманн-Морис, граф Саксонский (1696–1750), — французский маршал, выдающийся полководец, славился также галантными похождениями; его любовницей была, между прочим, знаменитая актриса Адриенна Лекуврёр, так что он был своим человеком в театральном мире.

260

Сюзанна Райхенберг (1853–1924) — знаменитая актриса «Комеди Франсез», выступавшая также с чтением стихов Верлена, Монтескью, Марселины Деборд-Вальмор, Франсуа Коппе; Пруст упоминает о ее декламациях в статьях «Литературный праздник в Версале» (1894) и «Салон графини Эмери де Ларошфуко» (при жизни не публиковалась).

261

…г-н Видор недостаточно выдающийся, чтобы его «принимали». — Шарль Мари Видор (1845–1937) — главный органист церкви Сен-Сюльпис, а также профессор органа и композиции в Национальной консерватории музыки и декламации.

262

…как поживает король Оскар… — Королем Швеции в это время был Оскар II (1829–1907), правивший с 1872 г.

263

…принц… покрытый великолепной патиной. — Агридженто — древний (VI в. до н. э.) город в Сицилии на берегу Средиземного моря, административный центр провинции Сицилия; и город, и провинция славятся своей живописностью.

264

…звучное имя Айвенго или Штокроза… — Если имя Айвенго сразу отсылает читателя к знаменитому роману Вальтера Скотта, то «Штокроза» — название гораздо менее известной комедии Робера де Флера и Гастона де Кайяве (1911); рудникам и банковским акциям иногда в самом деле давали весьма изысканные имена.

265

…г-н де Груши… был недостаточно родовит. — Эмманюэль, маркиз де Груши (1766–1847), маршал Империи. Старинная родовая знать смотрела свысока на тех, чьи отцы получили свой титул от Наполеона.

266

…дело было летом в Робинсоне… — Робинсон, или Ле-Плесси-Робинсон, — любимое место отдыха парижан, славившееся своими ресторанчиками и народными гуляньями.

267

…земляные насыпи, которые могли видеть Ксенофонт и св. Павел… — И Ксенофонт в IV в. до н. э., и св. Павел в I в. н. э. путешествовали по Малой Азии, но с разрывом в пять веков.

268

…наравне с остроумием Мортемаров… — Об остроумии, присущем членам семьи Мортемар, пишет в своих «Мемуарах» Сен-Симон. Так, о герцогине Орлеанской-Мортемар он сообщает: «Она печально, хоть и не без мортемаровской язвительности, рассуждала о том, что теперь кровь его очистится, так что не остается ни малейшей надежды на апоплексию, а на несварение желудка уповать и вовсе нельзя с тех пор, как в прошлый раз Монсеньер был до того напуган этим недугом, что всецело вверил свое здоровье врачам; и мы с превеликой горестью заключили, что отныне надобно примириться с тем, что сей принц будет жить и управлять еще долго» (перевод Ю. Б. Корнеева).

269

…возводя ее к мифологическому оплодотворению какой-то нимфы неким божеством в птичьем облике. — Пожалуй, это толкование — пародия на миф о совокуплении Зевса, принявшего образ лебедя, со спартанской царицей Ледой.

270

Змеи, карфагенского гения семейства Барка… — Героиня романа Флобера «Саламбо» происходит из карфагенского семейства Барка; его покровительницей и фетишем считается Змея. Об этом упоминает Флобер в 10-й главе романа «Саламбо» (1862).

271

…не водили дружбу с их родителями в Перш… — Перш — старинная французская провинция; здесь служит примером провинциального угла, где завязывались прочные связи между представителями древней родовой знати.

272

…Один останется? Ну что ж! То буду я. — Последняя строка стихотворения Виктора Гюго «Ultima verba», где поэт объявляет о своей непримиримой вражде к власти Луи-Наполеона, которая сохранится даже в том случае, если все остальные перейдут на сторону короля.

273

…Богами взыскан я и впрямь за непокорство! — Строка из 5-го действия 5-го явления трагедии Расина «Андромаха» (1667). Далее в пьесе идет строка: «Меня преследует их злобное упорство».

274

…если бы оно принадлежало перу Плиния Младшего или мадам де Симьян. — Письма Плиния Младшего (ок. 61 — между 113 и 115) представляют собой основную часть его наследия, их стиль считается безупречным. Письма мадам де Симьян впервые были опубликованы в 1773 г. в сборнике «Новые и новонайденные письма маркизы де Севинье и ее внучки, маркизы де Симьян, публикуемые в продолжение различных изданий писем маркизы де Севинье» (Париж, Лакомб), а затем много раз воспроизводились в изданиях «Писем» мадам де Севинье. Полин Адемар де Монтей де Гриньян, маркиза де Симьян (1674–1737), в самом деле приходилась внучкой маркизе де Севинье, и именно по ее воле были опубликованы письма ее бабки.

275

…в облике принцессы Бадр аль-Будур… — Бадр аль-Будур — прекрасная дочь султана, героиня «Тысячи и одной ночи», которую никому не дано было видеть. Аладдин влюбился в нее понаслышке.

276

…слушая «Саломею»… любить в «Бриллиантах короны». — «Саломея» (1905) — одноактная опера Рихарда Штрауса по одноименной драме Оскара Уайльда. «Бриллианты короны» (1841) — комическая опера в трех актах (музыка Даниэля Обера, либретто Эжена Скриба и Жюля-Анри Вернуа де Сен-Жоржа), с 1841 по 1877 г. не выходившая из репертуара Опера-комик.

277

…композитора Гастона Лемера и драматурга Гранмужена… — Композитор Жан Эжен Гастон Лемер (1854–1928) сочинял главным образом легкую музыку, в том числе оперетты. Шарль Гранмужен (1850–1930) — драматург и автор патриотических стихов, весьма светский человек.

278

Совет десяти был создан в 1310 г. в Венецианской республике для надзора за деятельностью дожей и впоследствии превратился в карательный орган, ведавший шпионажем и тайными агентами.

279

…«juro», с которым на устах умер Мольер. — Как известно, за несколько часов до смерти Мольеру стало дурно на сцене во время четвертого представления комедии «Мнимый больной». В третьей интермедии этой пьесы шутовская коллегия врачей на смеси французского с латынью экзаменует новичка и требует от него различных клятв, пародируя процедуру медицинского факультета Сорбонны, а он на все отвечает «Juro», то есть «клянусь» (лат.).

280

…Сванн прозвал ее манерой «выражения»… — Это словцо Пруст заимствовал из мемуаров графини де Буань, которая иногда употребляет его именно в таком смысле: «…мысль, так удачно выраженная господином де Талейраном: „опираться можно только на то, что может устоять“».

281

…вы произнесли фамилию Ламарзель… б…с дядя той молодой особы, которую вы сейчас видели. — Гюстав-Луи-Элуар де Ламарзель (1852–1929) — сенатор, с 1883 по 1893 г. был депутатом и славился своим красноречием.

282

…собирается подарить Брезе… — Замок Брезе находится в Анжу, недалеко от Сомюра. Он был построен в XVI в. и принадлежал знатной семье Брезе, несколько раз породнившейся с королевской семьей.

283

…представление мадам де Карвало. — Мари-Каролин-Феликс Мьолан (1827–1895) — французская певица, жена Леона Карвало, директора Опера-комик, пела в этом театре с 1850 до 1885 г.

284

Поле золотой парчи, Лагерь золотой парчи — место мирных переговоров Генриха VIII Английского и Франциска I Французского в Баленгеме, неподалеку от Кале, с 7 июня по 24 июня 1520 г., получившее это название из-за необыкновенной роскоши свиты обоих королей.

285

Бюсси д’Амбуаз (1549–1579) — губернатор Анжу, прославленный дуэлянт и покоритель сердец; он соблазнил графиню де Монсоро и погиб от руки ее мужа. Эта история послужила сюжетом Александру Дюма для романа «Графиня де Монсоро» (1846). Пруст, как видно из его переписки, с большим удовольствием читал этот роман в 1896 г.

286

…самая прекрасная «Ифигения» — та, что сочинил Пиччини, а не Глюк, а настоящая «Федра» вышла из-под пера Прадона. — С разницей в три года в Париже появились две оперы под одним названием и на один сюжет: «Ифигения в Тавриде» Кристофа Виллибальда Глюка (1714–1787) в 1779 г., и Никколо Пиччини (1728–1800) в 1781 г. Вторая опера была написана с целью затмить первую, к вящей победе «пиччинистов» над «глюкистами». Однако произведение Глюка с честью выдержало сравнение, и Пиччини был посрамлен. Нечто подобное произошло и с «Федрой»: 1 января 1677 г. состоялась премьера трагедии Расина, а спустя два дня — премьера «Федры и Ипполита» Прадона (1644–1698), имевшая весьма недолгий успех.

287

…«Эрнани», которым все восхищаются вот уже семьдесят лет, волнует его меньше, чем «Влюбленный лев». — Премьера драмы Виктора Гюго «Эрнани» (1830) превратилась в настоящую битву между поклонниками Гюго, поборниками романтического искусства, и приверженцами классицизма, пытавшимися освистать пьесу. Ярый противник романтизма Франсуа Понсар (1814–1867) в 1866 г. представил комедию в стихах «Влюбленный лев», пользовавшуюся успехом, но не выдерживавшую никакого сравнения с драматургией Гюго.

288

Я видел, как Беллини, Винтерхальтер… — Трудно сказать, какого именно Беллини имел в виду Пруст, — Якопо (ок. 1400 — ок. 1470) или одного из его сыновей: Джентиле (ок. 1429 — ок. 1507) или Джованни (ок. 1430–1516). Франц Ксавер Винтерхальтер (1805–1873) — немецкий живописец, один из самых модных портретистов середины XIX в. Мастер светского и придворного портрета, создал единственную в своем роде галерею принцесс и аристократок чуть не всех стран Европы.

289

…ставят одну-единственную тираду из «Лжеца» превыше самых прославленных сцен из «Сида» и «Полиевкта»… — «Лжец» (1643) — комедия Корнеля, в явл. 5 дейст. 2 этой пьесы Дорант и Жеронта восхищаются тем, как быстро меняется Париж; «Сид» (1636) и «Полиевкт» (1642) — его трагедии, несравненно более значительные.

290

…отдадут всего Мольера за один стих из «Шалого»; «Тристан» Вагнера… «прелестный звук рожка»… — «Шалый, или Всё невпопад» (1653) — комедия Мольера; «Тристан и Изольда» (1865) — опера Вагнера; в начале ее второго акта Изольда и ее служанка слышат вдалеке звук рожка.

291

Одна дама думала… что Психеей. — Вероятно, имеется в виду одна из двух герцогинь: Мария Бургундская (1457–1482) — дочь герцога Бургундии Карла Смелого; Мария Аделаида Савойская, герцогиня Бургундская (1685–1712), — жена дофина Людовика, герцога Бургундского. Принцесса Дерибара — персонаж двух сказок «Тысячи и одной ночи»: «Сказки о царевиче Кодададе и о его братьях» и «Сказки о принцессе Дерибара». Психея — героиня поэмы Апулея «Метаморфозы», красавица, в которую влюбился бог Эрот.

292

Генерал Огюст Мерсье (1833–1921) был военным министром с 1893 по 1895 г. (Дрейфус был арестован в 1894 г.).

293

…когда читаешь Канта… царство свободы. — Кант утверждает, что для человека моральный закон есть императив, то есть внутреннее разумное принуждение к нравственным поступкам; с другой стороны, только нравственный закон делает человека по-настоящему свободным.

294

…«Двадцать тысяч лье под водой»… — Научно-фантастический роман Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» публиковался отдельными выпусками с 1869 г.

295

Нимрод — персонаж многих мифов и легенд; фигурирует в Библии, где о нем сказано: «сильный зверолов перед Господом» (Быт. 10: 9).

296

…«умственно отсталая», как в мелодрамах или «Арлезианке»… — Имеется в виду драма Альфонса Доде (1872), написанная по одноименной новелле из сборника «Письма с моей мельницы». Младший брат главного героя — дурачок, умственно отсталый парень.

297

Анри, виконт де Борнье (1825–1901), — драматург, член Французской академии, автор исторической драмы в стихах «Дочь Роланда», поставленной в «Комеди Франсез» в 1875 г., в которой действуют персонажи средневекового эпоса «Песнь о Роланде».

298

Принцесса Матильда-Летиция Вильгельмина Бонапарт (1820–1904) — дочь брата Наполеона I Жерома, хозяйка знаменитого салона времен Второй империи и Третьей республики, где собирала самых блестящих представителей литературного и художественного мира; среди ее гостей были Ипполит Тэн, Ренан, братья Гонкуры, Флобер. С 1891 г. в ее доме бывал Пруст.

299

…о принцессе Бонапарт, той, что помолвлена с сыном греческого короля… — Мария Бонапарт (1882–1962) — дочь принца Роланда Бонапарта (1858–1924), в 1907 г. вышла замуж за принца Георга Греческого (1869–1957), сына короля Георга I.

300

Граф Ойос-Шпринценштейн (1834–1895) с 1883 по 1894 г. был австрийским послом в Париже.

301

…«Поль Бер» или «Фульберт»… — Поль Бер (1833–1886) — известный французский врач, физиолог, профессор Сорбонны, а также государственный деятель. Фульберт Шартрский (ок. 960–1028) — французский ученый, поэт и музыкант, епископ Шартра.

302

Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) — французский политический деятель, последовательный республиканец, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг., блестящий оратор и журналист. Его переписка была опубликована в 1909 г.

303

Suave mari magno — начало двустишия: «Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры, / С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого» (Тит Лукреций Карр. «О природе вещей», кн. 2, ст. 1–2. Перевод Ф. А. Петровского).

304

…старую пьеску Обера, Буальдье… — Даниэль Франсуа Эспри Обер (1782–1871) — французский композитор, автор многочисленных опер и комических опер, в том числе очень популярных. Франсуа Адриен Буальдье (1775–1834) — французский композитор, помимо многочисленных комических опер написал много романсов и фортепианной музыки.

305

…хор прях из «Летучего голландца»… — «Летучий голландец» (1843) — романтическая опера Вагнера; «хор прях» в начале второго акта — одна из общепризнанных вершин вагнеровской музыки.

306

В благословенном этом уголке / Все назначают нежные свиданья. — Начало дуэта Жиро и Нисетты из оперы «Луг писцов» (1832) Луи Жозефа Фердинанда Эрольда (Герольда) (1791–1833), знаменитой в эпоху расцвета романтизма.

307

И «Фра Дьяволо»… и «Парижских могикан». — Герцог беспорядочно перечисляет самые разные произведения: оперы Моцарта («Волшебная флейта», 1791, и «Свадьба Фигаро», 1786) и несравнимые с моцартовскими комические оперы Обера («Фра Дьяволо», 1830, и «Бриллианты короны», 1841), а также оперу Адольфа Адана «Швейцарская хижина» (1834). Переходя к литературе, он называет роман Бальзака «Бал в Со» (1830, в русском переводе «Загородный бал») и роман «Парижские могикане» (1854), который написал Александр Дюма-отец, а не Бальзак.

308

Когда рождается дитя, его с восторгом… к Виктору Гюго «Легенды веков». — Пруст цитирует начало стихотворения из сборника Виктора Гюго «Осенние листья» (1831); поэту тогда было 28 лет, и его задушевный, безмятежный голос был ближе к стилю А. Дезульер, чем к поздней лирике его «Легенды веков» (1859–1883). Антуанетта Дезульер (ок. 1634–1694) — французская поэтесса, сделавшая блестящую светскую карьеру и державшая литературный салон.

309

…локоны, какие носили г-жа де Ремюза… г-жа де Сент-Олер… — Графиня де Ремюза (1780–1821) — фрейлина императрицы Жозефины, автор двух романов и мемуаров; г-жа де Сент-Олер — жена графа Луи-Клера де Сент-Олера, французского историка и переводчика.

310

…уместно цитирующие… «Подражание»… — Имеется в виду богословский трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу» (ок. 1400).

311

…страх и усталость… Стефана Малларме. — Пруст восхищался поэзией Стефана Малларме, знал наизусть многие его стихи. Надо сказать, что Малларме был учителем английского языка в лицее Кондорсе, где учился Пруст, и, хотя не преподавал будущему писателю (Пруст учил немецкий), но был для него и для других учеников предметом поклонения. И в дальнейшем, не считая юношеской полемики с символизмом, которая была направлена скорее не против Малларме, а против его эпигонов, Пруст всегда защищал любимого поэта от критики окружающих. Но, конечно, герметизм поэта не мог быть близок бабушке рассказчика с ее превосходным, но старомодным литературным вкусом.

312

…принимать облатку пирамидона. — Пирамидон был новинкой: он появился во Франции в 1893 г.

313

Печаль есть зрелый плод, — на слишком слабой ветке / Тяжелому плоду Бог не дает созреть. — Последние строки стихотворения Гюго «Детство» из сборника «Созерцания» (1865). Перевод В. Г. Бенедиктова.

314

Они у нас в душе быстрее истлевают, / Чем в сумерках могил… — В. Гюго. «Одному путешественнику», из сборника «Осенние листья» (1831).

315

Габриэль Режю (сценическое имя Режан; 1856–1920) — французская актриса, блиставшая и в драме, и в комедии. Пруст был ее горячим поклонником, дружил с ее сыном, и ее внезапная смерть была для него тяжелым ударом. Жанна Гранье (1852–1939) — французская певица и актриса, сперва с огромным успехом пела в оперетте, потом так же успешно играла в драматическом театре.

316

Эдуард Пайерон (1834–1899) — французский драматург, поэт и журналист, автор остроумных комедий.

317

Реликвии души во тьме пылятся тоже! — Строчка из стихотворения Альфреда де Мюссе «Октябрьская ночь» (1837).

318

Жан Батист Эдмон Жюрьен де Ла Гравьер (1812–1892) — французский адмирал; сотрудничал с «Ревю де Дё Монд», писал об истории морского флота. В 1888 г. был избран во Французскую академию.

319

Словцо Камбронна… — По преданию, в битве при Ватерлоо, когда англичане предложили французским солдатам сдаться, генерал Камбронн произнес знаменитую фразу: «Гвардия умирает, но не сдается!» По другой версии, Камбронн ответил одним словом: «Дерьмо!» Вот это слово и называют «словцом Камбронна».

320

Замок Шёнбрунн — летняя резиденция Габсбургов, расположен вблизи Вены.

321

…Золя написал статью об Эльстире… — В 1867 г. статью об Эдуаре Мане опубликовал Золя.

322

…«Источник» Энгра или «Дети Эдуарда» Поля Делароша. — Энгр написал «Источник» в 1856 г.; Ипполит (псевдоним Поль) Деларош (1797–1856) — художник академического направления, писавший преимущественно на исторические сюжеты, выставил полотно «Дети Эдуарда» в Салоне 1831 г.

323

…чтобы мы купили «Пучок спаржи». — Здесь продолжается параллель между Эльстиром и Мане. Эдуар Мане сам рассказал историю уже упоминавшейся картины «Пучок спаржи»: он продал ее Шарлю Эфрусси за 800 франков; Эфрусси прислал ему в уплату 1000 франков; тогда Мане написал отдельный стебелек спаржи и послал его в подарок Эфрусси с запиской: «В вашем пучке не хватало одной спаржи».

324

…этюд господина Вибера… — Жан Жорж Вибер (1840–1902) — французский художник и драматург, автор серии сатирических картин, в которых часто высмеивается духовенство.

325

Пампий — псевдоним Марты Аллар, дальней родственницы, а затем жены Леона Доде; она автор статей о гастрономии и моде, а также книги «Отменные французские кушанья: региональная кухня» (предположительно 1913 г. издания), цитату из которой перефразирует Пруст.

326

…с солончаков Бретани… — В бретонском городе Геранд находятся солончаки, где с IX в. добывают поваренную соль.

327

…сочинителя, подписывающего свои опусы именем Э. де Клермон-Тоннер… — Писательница Элизабет де Грамон, герцогиня де Клермон-Тоннер (1875–1954), была приятельницей Пруста, написала о нем две книги после его смерти; она в самом деле пишет о спарже в книге «Альманах французских деликатесов» (1920), опубликованной под именем Элизабет де Грамон. В 1921 г. Пруст преподнес ей издание второй части «Германтов» с дарственной надписью: «Ее светлости герцогине де Клермон-Тоннер, которая найдет на с. 172, кажется, ссылку на свое описание спаржи. Ваш почтительный и признательный поклонник Марсель Пруст».

328

…дама с камелиями… — Источник этого выражения — пьеса Александра Дюма-сына «Дама с камелиями» (1852), переделанная им из его одноименного романа и поставленная на сцене парижского театра «Водевиль».

329

«Sic transit gloria mundi»… он был как персонаж «Мнимого больного». — Это латинское изречение в переводе означает «Так проходит мирская слава». Герцогиня намекает на то, что в «Мнимом больном», пьесе Мольера, лекарь Тома Диафуарус часто и не к месту употребляет латинские слова (дейст. 2, явл. 9).

330

…по поводу смерти австрийской императрицы! — Герцогиня Амалия Евгения Елизавета Баварская (1837–1898), супруга императора Франца Иосифа I, была убита итальянским анархистом.

331

Мария-Амалия Неаполитанская (1782–1866) — супруга Луи-Филиппа I, королева Франции в 1830–1848 гг.

…съездить к неаполитанской королеве… — Неаполитанская королева Мария София Амелия Баварская (1841–1925), супруга последнего короля Обеих Сицилий Франциска II, была сестрой австрийской императрицы.

332

…как герцогиня Алансонская… — София Шарлотта Августа (1847–1897), герцогиня Алансонская, сестра австрийской императрицы и неаполитанской королевы, погибла во время пожара на благотворительном базаре в Париже.

333

…для короля Испании. — Альфонс XIII (1886–1941), король Испании, приезжал в Париж в 1905 г.

334

…растение, которое в свое время рисовал при мне Эльстир. — Эльстир во второй книге романа пишет цветы, когда к нему приходит Марсель.

335

…цветы просто прелесть… плохо пахнут. — Весь эпизод с цветами у Пруста основан на книге Метерлинка «Разум цветов», где бельгийский символист описывает «зловонную орхидею» «с ощетиненными усами и с лиловыми бобонами зловещего вида» (перевод Н. М. Минского и Л. Н. Вилькиной).

336

Поэтому от этого растения… соединить разделенные органы. — Эдмонд Альбиус (1829–1880), чернокожий раб с острова Реюньон, открыл способ искусственного опыления ванили. Ему было в этот момент двенадцать лет.

337

…была не в ладах с трудами Дарвина… не вполне понятны. — Ссылка на Дарвина также содержится в книге «Разум цветов» Метерлинка: «Наша местная дикая флора, заключающая скромные сорные травы, насчитывает более двадцати пяти видов орхидей, среди которых именно и попадаются самые гениальные и сложные. Их-то Дарвин и исследовал в своей книге „Об оплодотворении орхидей насекомыми“, которая является сказочной историей о героических усилиях растительной души».

338

…кресло с веджвудовской инкрустацией… — Джозайя Веджвуд (1730–1795) — выдающийся английский керамист и дизайнер.

339

Титул герцогов Гвасталльских существует с XVII в. Но в 1806 г. Наполеон пожаловал титул герцогини Гвасталльской своей сестре Полине.

340

…принцессы Мюрат… герцога Брабантского. — Весь этот пассаж (как и другие сходные с ним далее) Пруст писал, справляясь в Готском альманахе, справочнике по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшемся на немецком и французском языках в 1763–1944 гг. в немецком городе Гота.

341

…любить… всех этих пчел. — Пчела была личной эмблемой Наполеона, в геральдике Империи она заменила королевскую лилию.

342

…у королевы Гортензии… — Гортензия Бонапарт, урожденная де Богарне (1783–1837) — с 1806 по 1810 г. королева Голландии.

343

Кью-Кью — прозвище Робера де Монтескью (1855–1921), автора стихов, романов, мемуаров, светского денди, мецената. В «Поисках» он один из прототипов Шарлюса, но, как мы видим, иногда фигурирует и сам по себе.

344

….молодости Анны де Муши или матери нашего дорогого Бригода. — Анна Мюрат (1841–1924), внучка наполеоновского маршала, вышла замуж за Антуана Мари де Леон-Ноай, герцога де Муши. Граф Гастон де Бригод де Кемланд (1850–?) был дядей Армана де Гиша, друга Марселя Пруста.

345

…нам играли одну его пьесу… там есть русская тема. — Герцогиня вспоминает Второй струнный квартет Бетховена, ор. 59 (1806), посвященный графу Разумовскому.

346

…я была с великой княгиней… — Имеется в виду герцогиня Мекленбургская, после замужества великая княгиня Мария Павловна (1854–1920).

347

…при Филипе Смелом или при Людовике Толстом. — Это средневековые короли Филип III Смелый (1245–1285) и Людовик VI Толстый (1081–1137).

348

Подражание «Регентшам приюта для престарелых» Хальса. — Эта картина (1664) находится в Музее Франса Хальса в Гарлеме. Пруст упоминает ее в нескольких текстах.

349

…в Гарлем я не поехал. — Пруст и сам ездил в Голландию с другом, Бертраном де Фенелоном, в октябре 1902 г. Он побывал тогда в Амстердаме, Воллендаме, Гааге, Дельфте, а также в Гарлеме.

350

…восхищался «Видом города Дельфта» Вермеера. — Картина Вермеера «Вид Дельфта» (ок. 1660–1661) находится в Гааге, в музее Маурицхёйс. Для Пруста это вершина искусства; он писал о ней в письме мадам де Караман-Шиме: «Эта картина полюбилась мне в Голландии больше всех» (1907). Другому корреспонденту, Ж.-Л. Водуайе, он признавался: «С тех пор как видел в гаагском музее „Вид Дельфта“ Вермеера, я знаю, что видел самую прекрасную картину на свете» (1921).

351

Какой-нибудь Дон Хуан Австрийский, какая-нибудь Изабелла д’Эсте… — Дон Хуан Австрийский (1547–1578) — испанский полководец, незаконный сын Карла V и Барбары Бломберг, дочери регенсбургского бюргера. Казимир Делавинь написал о нем пьесу «Дон Хуан Австрийский» (1835). Изабелла д’Эсте (1474–1539) — супруга маркграфа Мантуи, ценительница искусства и покровительница знаменитых художников, одна из известнейших женщин итальянского Ренессанса.

352

…ее знания о живописи Мантеньи немногим уступали познаниям г-на Лафнетра… — Андреа Мантенья (1430 или 1431–1506) — итальянский художник и гравер; Пруст мог видеть его картины в Падуе. Жорж Эдуар Лафнетр (1837–1919) — поэт, романист, художественный критик, а также профессор Высшей школы Лувра и хранитель живописи в Лувре.

353

Жан Жорж Вибер (1840–1902) — французский художник-академист, акварелист и драматург.

354

…почитывают «Меропу» или «Альзиру». — Трагедии Вольтера «Меропа» и «Альзира» написаны, соответственно, в 1743 и 1736 гг.

355

…беседовал с Бота, знаете, вождем буров. — Луис Бота (1862–1919) — бурский военачальник.

356

Вооз — библейский персонаж, прадед царя Давида, герой Книги Руфь. Герцогиня цитирует стихотворение Гюго «Спящий Вооз» из сборника «Легенда веков». Перевод Н. Я. Рыковой.

357

Герцогиня де Гиз, о которой здесь идет речь, — принцесса Изабелла Орлеанская (1878–1961).

358

…он потомок Сантрайлей… — Жан Потон, сеньер де Сантрайль (ум. в 1461) был соратником Жанны д’Арк, а с 1451 г. маршалом Франции.

359

…когда Таллеман де Рео… «Он по крайней мере принц!»… — Жедеон Таллеман де Рео (1619–1692) — французский мемуарист, автор «Занимательных историй» (1657; опубликованы в 1834). Первая история, которую цитирует Пруст, такова: некто д’Авогур три года безуспешно домогался разрешения въезжать в Лувр в карете. Однажды в очень жаркий день кучер д’Авогура захотел завезти экипаж господина во двор дома Гемене под навес. «Въезжай, въезжай! — крикнул ему Гемене. — Здесь тебе не Лувр!» Во второй истории Пруст немного ошибся, отцом Рогана был Людовик де Бурбон, граф Суассонский.

360

…«Бельведер Казимира Перье» и «Крест Большого Ловчего»… — И крест Большого Ловчего, и улица (а не бельведер) Казимира Перье существуют в лесу Фонтенбло на расстоянии примерно 8 км.

361

…усваивая историю отступления десяти тысяч… — Имеется в виду эпизод восстания Кира Младшего против Артаксеркса II в 401 г. до н. э., о котором рассказал афинянин Ксенофонт в сочинении «Отступление десяти тысяч».

362

…сердца г-жи де Прален и герцога Беррийского… — Здесь Пруст напоминает о двух убийствах, описанных в мемуарах мадам де Буань. Жена Шарля де Шуазеля, герцога де Пралена, была убита в 1847 г.; убийцей был ее муж, который затем покончил с собой. Пруст был знаком с графом Орасом де Шуазелем, сыном герцога де Пралена. Второе убийство произошло в 1820 г.: ремесленник Лувель, ненавистник монархии, заколол герцога Беррийского.

363

…а в другой раз… волосы г-жи де Тальен или г-жи де Сабран. — Тереза Тальен, она же маркиза де Фонтене, принцесса де Шиме (1773–1835), — светская дама эпохи Французской революции, хозяйка знаменитого салона, красавица и законодательница мод. Графиня де Сабран, Мадлен Луиза Шарлотта де Пуа (1693–1768) — любовница регента Филиппа Орлеанского.

364

…реликварий, подобный тем, что расписывали Карпаччо или Мемлинг… — Витторе Карпаччо (1455 или 1465 — ок. 1526) — художник венецианской школы, автор знаменитого цикла из девяти живописных полотен (а не росписей на реликварии), посвященных жизни и мученичеству св. Урсулы (1490–1495), созданного для капеллы Скуола ди Санта Орсола в Венеции; история св. Урсулы была изложена в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского. Ханс Мемлинг (ок. 1440–1494) — нидерландский художник, создавший шесть композиций, украшающих раку (реликварий, драгоценный ларец — хранилище останков) св. Урсулы (1489), на которых также изображена жизнь святой и ее мученический конец. Пруст мог видеть оба цикла изображений, первый во время поездки в Венецию (1900), второй — в Брюгге (1902). История принцессы Марии, матери герцога Вюртенбургского, в изложении Пруста стилизована под соответствующий эпизод жития св. Урсулы.

365

…в замке «Фантазия», проникнутом таким же аристократизмом, как иные семьи. — Здесь, как указывает французский комментатор, писатель опять обращается к мемуарам мадам де Буань, вспоминающей, как принцесса Мария радовалась, что ее супруг владеет в Саксонии загородным домом, который носит своеобразное название «Фантазия».

366

…название замка ее супруга, короля Баварии… — Это, очевидно, король Баварии Людвиг II (1845–1886), натура глубоко романтическая, страстный почитатель Вагнера. Он поддерживал строительство театра в Байрейте, где ставились оперы Вагнера, а также построил несколько замков (Нойшванштайн, Линдерхоф, Херренкимзе); однако он никогда не был женат и умер молодым при таинственных обстоятельствах.

367

…только принцу де Полиньяку, еще одному восхитительному «причуднику». — Принц Эдмон де Полиньяк (1834–1901) — французский аристократ, композитор, которого весьма ценил Пруст.

368

Мадмуазель де Сен-Синь — героиня романа Бальзака «Темное дело» (1841).

369

…слово «мельник» слишком явно напоминало о названии басни Лафонтена. — Автор письма намекает на басню Лафонтена «Мельник, его Сын и Осел», отводя адресату оскорбительную роль осла.

370

Древо Иессеево — родословное древо Иисуса Христа; сложилось в IX в. Эмиль Маль в книге «Религиозное искусство в XIII веке во Франции», которую хорошо знал Пруст, посвятил ему две страницы.

371

…упиваться этими столь краткими «музыкальными моментами». — Имеются в виду «Музыкальные моменты» Шуберта (1828). Из переписки Пруста ясно, что он высоко ставил этого композитора.

372

Боты, теплые непромокаемые ботинки (англ.).

373

…предисловие Бальзака… или неизданные письма Жубера… — Бальзак написал статью о «Пармской обители» Стендаля, которая сперва была опубликована в 1840 г. в «Ревю паризьен», а потом в виде предисловия к изданию «Пармской обители» 1846 г.

374

Эжен Карьер (1849–1906) — французский художник, автор многочисленных портретов, в том числе Верлена, Доде, Малларме, братьев Гонкур, Анатоля Франса.

375

Андре-Шарль Буль (1642–1732) — французский художник, резчик по дереву, крупнейший мастер-мебельщик своей эпохи.

376

Зигфрид Бинг (1838–1905) — французский коллекционер, художественный критик, меценат, пропагандист стиля ар-нуво, с 1895 по 1904 г. держал в Париже магазин «L’art Nouveau», где продавались работы ведущих мастеров, работавших в этом стиле: Эмиля Галле, Тиффани и др.

377

…он одинаково старается понравиться лакею и министру… — Сен-Симон в своих «Мемуарах» рассказывает, что принц де Конти «старался понравиться сапожнику, лакею, носильщику портшеза так же, как государственному министру, вельможе, генералу, и с такой естественностью, что успех ему был обеспечен».

378

Как в «Копьях» Веласкеса… — «Сдача Бреды», или «Копья», — картина Диего Веласкеса, написанная в 1634–1635 гг., изображает сцену передачи ключей голландского города Бреды его губернатором Юстином Нассауским главнокомандующему испанскими войсками Амброзио Спиноле 5 июня 1625 г.

379

…и святой Бонавентура верил, что скорее бык полетит, чем его брат солжет. — Святой Бонавентура (Джованни Фиданца; 1221–1274) — средневековый богослов, автор нескольких богословских трудов. Но история, которую вспоминает Шарлюс, принадлежит не ему, а Фоме Аквинскому, и речь в ней идет не о быке, а об осле. Рассказывают, что, когда философ еще был послушником, один из его товарищей объявил, что видит в небе летящего осла. Фома посмотрел вверх, чем рассмешил окружающих, и сказал, что скорее поверит в то, что осел летает, чем в то, что монах лжет.

380

«Nunc erudimini» — «ныне учитесь» (лат.). Эти слова — сокращенная цитата из Псалтири, их приводит Боссюэ в одной из своих знаменитых надгробных речей, призывая владык земных извлекать поучение из бедствий других владык.

381

…Вооз у Виктора Гюго: «Увы, я стар, я вдов, и меркнет свет вечерний». — Перевод Н. Я. Рыковой.

382

Деревянные панели вырезал Багар. — Сезар Багар (1639–1709) — французский скульптор; его резьба по дереву имеется в некоторых старинных парижских особняках. У Пруста были шкатулка и стенные часы, изготовленные Багаром.

383

…в доме г-на д’Иннисдаля. — Старинный особняк графа и графини д’Иннисдаль находился на улице Варенн, 60, там в 1917 г. часто гостил друг Пруста Люсьен Доде.

384

Особняк Шиме — еще один старинный дом на набережной Малаке, 15–17; его построил Мансар, отделали Лебрен и Ленотр. Последний владелец продал его государству, в нем разместилась Школа изящных искусств.

385

…портрет… кисти Миньяра. — Возможно, имеется в виду художник Пьер Миньяр (1612–1695), автор картин на религиозные сюжеты и придворных портретов. Но другие комментаторы полагают, что Шарлюс говорит о его брате, художнике Никола Миньяре (1606–1668) по прозвищу Авиньонский.

386

…шляпы, которые носили мадам Елизавета, принцесса де Ламбаль и королева. — У Шарлюса собраны шляпы трех знаменитых жертв Французской революции: Мария-Антуанетта погибла на гильотине в 1773 г., мадам Элизабет (1764–1794), сестра Людовика XVI, была также гильотинирована; Мария-Тереза-Луиза Савойская (1749–1792), принцесса де Ламбаль, подруга Марии-Антуанетты, была растерзана толпой, ее окровавленную голову потом восставшие носили на пике. Этот образ дорог не только Шарлюсу, он был освоен эстетикой Серебряного века; так, у Волошина есть сонет «Голова madame de Lamballe», а в «Поэме без героя» Ахматовой читаем: «Всех наряднее и всех выше, / Хоть не видит она и не слышит — / Не клянет, не молит, не дышит, / Голова madame de Lamballe…»

387

…аккорды третьей части Пасторальной симфонии, «Благодарение после бури»… — На самом деле третья часть Пасторальной симфонии фа-мажор, ор. 68 (1802) называется «Веселое сборище крестьян»; «Пастушья песня. Благодарение после бури» — название пятой части этой симфонии Бетховена.

388

…полюбоваться на «лазурный лунный свет»… — Шарлюс цитирует, но не полностью, последнюю строку стихотворения Виктора Гюго «Праздник у Терезы» из сборника «Созерцания»: «Лазурный лунный свет, омывший небосклон».

389

Венский конгресс, призванный заново определить европейские границы после Наполеоновских войн, проходил с сентября 1814 по июнь 1815 г.

390

…как сказал Уистлер, наступает час… кто такой Уистлер. — В книжке Уистлера «Ten o’clock» (1888) в самом деле есть похожая фраза: «Воскресный гуляющий наслаждается лучезарным деньком, а художник отворачивается и закрывает глаза». Примечательно, что этот текст в том же году перевел Робер де Монтескью (главный прототип Шарлюса).

391

«Батиньольская пантера» — название клуба анархистов, существовавшего ок. 1880 г. в части города, называемой Батиньоль.

392

…Есфири пышный сад! — Шарлюс цитирует Расина: «Так значит, вот они — Есфири пышный сад / И пиршественный зал, пленяющий мой взгляд» (Расин. «Есфирь», дейст. 3, сц. 1. Перевод Б. Лифшица).

393

…не тринадцать, как в романе Бальзака, и не четверо, как в «Трех мушкетерах». — «История тринадцати» — под этим заглавием объединены два романа Бальзака, «Феррагюс» и «Герцогиня де Ланже», а также его новелла «Златоокая девушка» (1833–1835). В этих произведениях действует тайное общество из тринадцати сильных, смелых, высокопоставленных персонажей, которые сообща достигают своих целей. «Три мушкетера» — роман Александра Дюма-отца (1844); в нем, кроме трех друзей-мушкетеров, действует и четвертый друг, Д’Артаньян. Интересно, что Робер де Монтескью числил исторического Д’Артаньяна среди своих предков.

394

…так точно у любви есть бренные остатки, мечты уснувшие, и нужен им покой. — Лакей дословно цитирует две строки из стихотворения «Октябрьская ночь» Альфреда де Мюссе, мы даем их в переводе С. А. Андреевского (1847–1918).

395

…с матросом, привязанным на грот-мачте схожи… — Это искаженная цитата, приводим исходный текст:

Согреты солнцем все тропинки,

По лугу пробегает дрожь,

И жук на кончике былинки

С матросом на грот-мачте схож.

(Виктор Гюго. «Писано в 1827 году», из книги «Песни улиц и лесов». Перевод Ю. Б. Корнеева.)

396

…предай забвению, чего простить не можешь. — Цитата из стихотворения Альфреда де Мюссе «Октябрьская ночь» (перевод С. А. Андреевского).

397

…несчастьями его рассудок опьянен. — Строка из стихотворения Альфреда де Мюссе «Письмо господину Ламартину» («Новые стихотворения»).

398

Шарль-Жюльен Люль де Шенедолле (1769–1833) — французский поэт-романтик, ученик Шатобриана.

399

…в вечернем сумраке к оставленным птенцам… — Лакей цитирует «Майскую ночь» Мюссе, мы даем цитату в переводе С. А. Андреевского.

400

«И Розою звалась, и расцвела, как роза, чтоб завтра умереть…» — На этот раз лакей цитирует стихотворение Франсуа де Малерба «Утешение господину дю Перье» (перевод П. Лыжина).

401

…сонет Арвера… — Поэт Феликс Арвер (1806–1850) прославился одним-единственным стихотворением, сонетом, опубликованным в 1833 г. в сборнике «Mes heures perdus» («Мое потерянное время»).

402

Это сочетание… герцогини Омальской — Это не вполне ясное место обязано, по мнению французских текстологов, небрежному исправлению Пруста.

403

…человек, чье гордое письмо к принцу Фридриху-Карлу мы прочли в книге о войне семидесятого года. — Фридрих Карл Николаус Прусский (1828–1885) — принц Прусский, племянник Вильгельма I, германский военачальник, во время Франко-прусской войны с особой жестокостью обращался с побежденными.

404

…с маркизой де Помпадур, выдающейся покровительницей искусств… — Фаворитка Людовика XV Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур (1721–1764), покровительствовала Франсуа Буше и другим художникам, дружила с писателями, спасла от нищеты старого драматурга Кребийона, заступалась за энциклопедистов.

405

…Бодлер и Мериме имеют право друг друга презирать. — Это не совсем так: Бодлер восхищался Мериме. Отношение Мериме к Бодлеру более противоречиво.

406

…один из двух неразлучных друзей г-на д’Оссонвиля, г-н д’Аркур или принц де Шале. — Жозеф-Отенен-Бернар де Клерон, граф д’Оссонвиль (1809–1884), — дипломат и политик, автор мемуаров, озаглавленных «Моя молодость» (1814–1830), где он вспоминает об этом эпизоде; вторым молодым человеком был Жорж д’Аркур.

407

…он должен был предстать в наряде Людовика XI, а его жена в образе Изабеллы Баварской… — Герцог и герцогиня выбрали себе весьма безжалостных исторических персонажей. Людовик XI (1423–1483) остался в истории образцом коварного и жестокого интригана. Изабелла Баварская (1371–1435), супруга короля Карла VI, прослыла распутной, расточительной и жестокой особой, такой ее изображали многие писатели (маркиз де Сад, Жерар де Нерваль, Дюма, Вилье де Лиль-Адан).

408

…видеть на перевале Сен-Готард кисти Тёрнера или Эльстира на одном уровне путешественника в дилижансе, на другом проводника… — По описанию Пруста, эта картина напоминает рисунок Тёрнера «Чертов мост» (1802) и отчасти некоторые другие картины этого художника.

409

Я вам сказал «Мальта», а это Родос, но орден тот же самый. — Мальтийский орден (Суверенный Военный Странноприимный Орден Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты) — старейший в мире рыцарский религиозный орден Римско-католической церкви.

410

…с Лузиньяном, королем Кипра… — Род Лузиньянов правил на Кипре с 1192 по 1489 г.

411

Филипп де Шампень (1602–1674) — французский художник, автор портретов Ришелье, Людовика XIII и многих других.

412

Дельон — знаменитый шляпник, специализировавшийся на шелковых цилиндрах; ему принадлежали лавки на бульваре Капуцинок, в пассаже Жуффруа, на бульваре Сен-Жермен.

413

Иасент Риго (1659–1743) — французский художник-портретист; писал портреты членов королевской семьи, знати, а также писателей и ученых; считался французским Ван Дейком.

414

«Вашему недоброжелателю!» — Сванн цитирует реплику из комедии «Прошлое» (1897), принадлежащей перу Жоржа де Порто-Риша (1849–1930) — поэта, драматурга, дрейфусара, светского человека. Пруст был с ним знаком и ценил его пьесы.

415

Жюль Корнели (наст. имя Жан-Жозеф; 1845–1907) был основателем и главным редактором роялистского журнала «Ле Клерон», позже слившегося с «Голуа». В 1897 г. он опубликовал статью в защиту Дрейфуса, и его вынудили уволиться. Он автор многочисленных сборников статей, в том числе «Записок о „деле Дрейфуса“».

416

Морис Баррес (1862–1923) — писатель, которого чрезвычайно ценил юный Пруст и все его поколение; Пруст был с ним знаком, дорожил его дружбой, но дело Дрейфуса развело их по разные стороны баррикады. Отношения вскоре восстановились, но и в дальнейшем Пруст не принимал национализма Барреса и его поздних произведений.

417

…я завезла карту госпоже Карно… — Сесиль Карно (1841–1898), жена Сади Карно, президента Франции с 1889 по 1894 г. С нее началась традиция светских приемов в Елисейском дворце.

418

…Филипп Эгалите отпетый негодяй. — Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский, с 1792 г. известный как Филипп Эгалите (1747–1793), во время Великой французской революции примкнул к революционерам и голосовал за смерть Людовика XIV; позже был обвинен в измене и кончил свои дни на гильотине. Герцог Омальский был его внуком.

419

…дед шведского короля пахал землю в По… — Дед Оскара II (1872–1907) Жан-Батист Жюль Бернадот (1763–1844), сын адвоката, не принадлежавшего к дворянскому сословию, завербовался во французскую армию, сделал головокружительную военную карьеру во время Французской революции, а затем при Наполеоне. Его усыновил король Швеции, и в 1818 г. он взошел на трон под именем Карл XIV Юхан.

420

…extinctor draconis latrator Anubis… — «Истребитель драконов, лающий Анубис» (лат.). Какой смысл вкладывает Сванн в эту фразу, не совсем ясно. Вторая ее половина, возможно, представляет собой цитату из «Энеиды» Вергилия: «Чудища-боги идут и псоглавый Анубис с оружьем» (кн. VIII, ст. 698. Перевод С. А. Ошерова). Анубис — древнеегипетский бог смерти, изображался с головой шакала. Далее, возможно, имеется в виду картина «Святой Георгий» («San Giorgio») — картина итальянского живописца Андреа Мантеньи (ок. 1460, хранится в Галерее Академии в Венеции, где ее мог видеть Пруст).

421

Хуана Безумная (1479–1555) — королева Кастилии.

422

…титулом принцев Тарентских Наполеон одарил солдата, который, возможно, был прекрасным бойцом… — Титул герцога Тарентского Наполеон даровал в 1810 г. Жаку Этьену Жозефу Александру Макдональду (1765–1840), выходцу из шотландской семьи, обосновавшейся во Франции в начале XVIII в. Герцог Германтский преувеличивает: к тому моменту Макдональд был не простым солдатом, а маршалом Франции.

423

…ему принадлежало еще меньше, чем Наполеону III… хотя бы мать была из Монморанси… — Вероятно, имеется в виду Бозон де Талейран-Перигор (1898–1910), 4-й герцог Талейран, старший сын Наполеона Луи де Талейрана и Анны Луизы Шарлотты-Аликс де Монморанси (1810–1858).

424

Это не помешало Ше д’Эст-Анжу… Венсеннского замка. — Гюстав Луи Ше д’Эст-Анж (1800–1876) — французский юрист и политик, знаменитый адвокат. Во рву Венсеннского замка был расстрелян Луи Антуан де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804), которого судили военным судом по подозрению в заговоре против Наполеона; на нем пресекся род Конде. О его смерти, кстати, говорят в салоне Анны Павловны Шерер на первых страницах «Войны и мира» Толстого: «Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно-утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия и что были особенные причины озлобления Бонапарта».

425

Беарнский соус — густой соус с маслом и яйцами.

Content

Марсель Пруст
Сторона Германтов

От переводчика

Часть первая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Примечания