Сергей Тхоржевский

Закон совести

Повесть о Николае Шелгунове

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Долгие годы ему казалось: ничего изменить в России нельзя, невозможно сдвинуть гору. Но вот он сказал себе: ты еще ничего не сделал для пробуждения России, а жизнь идет, и тебе уже тридцать семь лет. Способен ли ты на отважный поступок? Или только на писание статей с неизбежными недомолвками да на словесные баталии в узком кругу?

Он служил в Лесном департаменте. В свое время окончил петербургский Лесной институт. Был автором статей и книжек о лесоводстве. И лишь в последние дин года взялся писать журнальные статьи, затрагивающие социальные проблемы, прежде не писал ничего подобного.

Что и говорить, он постоянно возмущался, повсюду наталкиваясь на тупую чиновничью закоснелость, на дремучий застой во всем. В частых поездках по губерниям не мог не видеть темноты и бесправия крестьян, вопиющей несправедливости деспотической власти. Однако негодованию своему давал волю только в беседах с друзьями, дальше этого не шел. Казалось, в окружающей жизни все равно ничего не переменится. Но теперь...

Нынешний год, 1861-й, ознаменовался важнейшим событием: в феврале царь вынужден был наконец-то отменить крепостное право, обращавшее крестьян в людей подневольных. Но разве крепостное право не представляло собой опору самодержавия? Потерявшее опору здание обречено было неминуемо рухнуть!

Россия накануне революции! - так думалось Николаю Васильевичу Шелгунову. Думалось радостно. И не одному ему. Та же вера, он знал, окрыляла ныне широкий круг людей, для которого центром притяжения оказался петербургский журнал «Современник», а главным вдохновителем - выдающийся публицист Николай Гаврилович Чернышевский.

Неужели в этот исторический момент он, Шелгунов, останется в стороне? Нет, конечно! С одобрения друзей, с одобрения Чернышевского он написал воззвание. Его ближайший друг, Михаил Ларионович Михайлов, прирожденный литератор, прекрасный стилист, тоже приложил руку к написанному тексту - добавлял от себя, правил. Так родилось воззвание «К молодому поколению». Оно обращено было в первую очередь к учащейся молодежи, к студенчеству. Ведь за молодежью - будущее, на нее все надежды.

В своем воззвании Шелгунов яростно обличал: «...эта клейменая неспособность, окружающая царя, эта дворянская партия, представители выгодного для них консерватизма думают, что народ нельзя предоставить самому себе, что ему нужно дать нянек. Жалкие мыслители, хоть и последовательные, вы не хотите дать народу свободу, потому что и для себя самих вы видите возможность только одного положения - холопства...» И разве не очевидна угнетенность русского общества? Шелгунов написал: «Кому нравится это, пусть остается в ярме; но кто проснулся и дозрел до понимания человеческого достоинства, в ком есть хоть искра гражданского мужества, пусть сбросит с себя цепи...» Он призывал молодое поколение к решительным схваткам с самодержавием: «...ищите вожаков, способных и готовых на все, и да ведут их и вас на великое дело, а если нужно, то и на славную смерть за спасение отчизны, тени мучеников 14 декабря!» И наконец заявлял сгоряча: «Если для осуществления наших стремлений - для раздела земли между народом - пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого».

Правда, под таким заявлением вряд ли подписались бы мученики 14 декабря», то есть декабристы...

И Петербурге напечатать тайно свое воззвание у Шелгунова возможности не было. Вот если бы согласился напечатать Герцен...

Шелгунов помнил как радостное событие в своей жизни первую встречу с Герценом в его доме на окраине Лондона. Это было два с лишним года назад. Командированный Лесным департаментом, Шелгунов приехал во Францию, а оттуда - в Англию. С Герценом он сразу почувствовал себя легко и свободно, несмотря на существенную разницу в возрасте, да и не только в возрасти, Часто бывает, что человек, сознающий свое превосходство, навязывает собеседнику свое мнение, но Герцен ничего не навязывал, он побуждал размышлять вместе с ним. Говорил, что признает только власть разума и понимания. Этот замечательный человек с великой проницательностью вникал во все российские проблемы, все принимал близко к сердцу, и каждая статья в его «Колоколе» волновала всю читающую Россию...

И вот в конце июня 1861 года Шелгунов снова приехал в Париж. Его друг Михайлов был в эти дни в Лондоне - он взялся передать Герцену воззвание «К молодому поколению». Но в Париже Шелгунов узнал, что Герцен здесь - приехал из Лондона дней десять назад. Узнал его парижский адрес и направился к нему в отель, собираясь со всей откровенностью поговорить о своем воззвании.

Когда Шелгунов пришел, волнуясь в ожидании предстоящего серьезного разговора, Герцен принимал гостя из России. Это был Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, величавый старик с лысеющим лбом, седой бородой и седыми волосами до плеч. Взгляд его был спокойным и ясным. Он сидел откинувшись в кресле, свободно положив руки на подлокотники. Рассказывал о сибирской каторге - попал на нее сравнительно молодым, а вернулся из Сибири через тридцать лет. Он не сожалел о том, что совершил в молодости, не отрекался от своих давних единомышленников, сознавал их историческую правоту.

Шелгунов был просто счастлив познакомиться с этим человеком. Когда Волконский собрался уходить, Герцен - сам Герцен, не склонявшийся ни перед кем,- стоял перед старым декабристом с таким видом, с таким выражением лица, словно хотел попросить благословения.

Волконский ушел, и Герцен сменил тему разговора.

Он заговорил о воззвании «К молодому поколению». Воззвание он прочел. Оно ему напомнило одно прошлогоднее письмо, от неизвестного из России. «К топору зовите Русь!» - вот к чему призывал Герцена, как издателя «Колокола», автор письма. Заявлял, что если народ возьмется за топоры и при этом «вместе с Собакевичами, Ноздревыми погибнет и всякое наше либеральное поколение», то «жалеть нечего». А теперь в воззвании «К молодому поколению» заявляется, в сущности, то же самое: если придется вырезать сто тысяч помещиков, о них нечего жалеть. Но Герцен был убежден: средства к достижению цели должны быть небезразличны для революционера. Уже в марте прошедшего 1860 года, поместив письмо неизвестного на одном из листов «Колокола», Герцен печатно заявил - и теперь может повторить,- что к топору звать не будет, «пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора».

Он уже дал согласие на то, чтобы воззвание «К молодому поколению» было отпечатано в его лондонской типографии. Не считал себя вправе Михайлову отказать, хотя воззвание не одобрял. И не только из-за слова «вырезать». Ведь нельзя не видеть ограниченные возможности нынешних петербургских революционеров... У декабристов, например, был шанс на победу, за ними все же стояла вооруженная сила, часть армии. А у нынешних? Их единственное оружие - печатное слово, а народ неграмотен и не читает ни журналов, ни газет. Не прочтет и подпольные прокламации. Расшатывать самодержавную власть, разоблачать ее преступления, обуздывать произвол царских чиновников, готовить, наконец, будущую революцию - это, безусловно, в силах передовых русских публицистов. Ради этого стоит заводить типографии, ради этого он, Герцен, издает «Колокол». Но воображать, будто мы «накануне»?

Шелгунов пытался обосновать свои надежды и чувствовал, что говорит неубедительно. В одном он был глубоко убежден: ничего не следует перекладывать на плечи будущих поколений. Исполнение великого долга перед русским народом надо брать на себя. С этим Герцен, разумеется, не спорил. Пожали друг другу руки, И Шелгунов ушел.

Он решил немедленно отправиться в Лондон.

В пасмурный, пронизанный сырым ветром день он встретился в Лондоне с Михайловым - приехал к нему и тихий пансион на Рассел-сквер.

За окном шелестели под легким дождем зеленые ветви. И комнате с темными портьерами, на столе, была торжественно сложена кипа газетных листов. Это было отпечатанное убористым шрифтом воззвание «К молодому поколению». Шестьсот экземпляров. Только что из типографии. Герцен убеждал Михайлова это воззвание не печатать, но - не убедил.

Шелгунов так разволновался, когда увидел воззвание напечатанным... Оно как бы отделилось от него, от автора, и начинало существовать самостоятельно - это уже прокламация, у которой будет собственная судьба. Он перечитал воззвание уже словно бы не свое - исчез не только почерк. Печатный текст читался иначе, нежели рукопись. Разница казалась еще более разительной, чем разница между голосом в кабинете и голосом с трибуны. Все в печатном тексте звучало резче, крупней, решительней. Как-то прокламация будет воспринята в России? Как откликнется на нее молодое поколение?

Все шестьсот экземпляров надо было сложить в чемодан и забрать с собой. В Лондоне задерживаться было незачем.

В порту Шелгунов и Михайлов сели на пароход, готовый отплыть в Булонь. Красное низкое солнце опускалось во мгле над Темзой. Пахло угольным дымом, просмоленными канатами. Палуба качалась под ногами, ветер срывал с головы шляпу.

Провели еще ночь в поезде от Булони до Парижа, прибыли на Северный вокзал. В Париже их встретила жара: охотно скинули бы сюртуки, остались в рубашках.

Наняли фиакр, повезли на нем свой драгоценный чемодан. Когда с шумного Итальянского бульвара свернули налево, на улицу Мишодьер, увидели знакомое узкое здание в шесть этажей - отель «Мольер», иначе - «мишодьерка», так они привыкли называть его между собой. Здесь, как и в прошлый приезд их в Париж, уже занимала комнаты Людмила Петровна Шелгунова.

Из-под ворот, если чуть подняться по ступенькам,- дверь в апартаменты хозяйки отеля, бывшей актрисы, полной дамы с театральными жестами. Маленький двор - в тени, только в верхние этажи заглядывает солнце. Стены сверху донизу обвиты плющом. Во дворе - цветник, плетеные стулья и столики, тут постояльцы «мишодьерки» попивают вино или кофе, и сожитель хозяйки, щуплый, седенький, с бородкой, за стаканом кипа рассуждает о религии, философии, морали... О России же тут разговаривать не с кем, обитатели «мишодьерки» смутно представляют себе эту страну как дремучий лес, где медведи и сибирские морозы. Россия - словно бы на другой планете, так далеко.

В эти дни в Париже лишь к вечеру спадает жара. Ночью все в доме спят с открытыми окнами, и по утрам слышно, как приезжает раньше всех мусорщик - повозка его поскрипывает, лошадь цокает подковами по булыжной мостовой, а потом слышно, как в первом этаже поднимают жалюзи - пора вставать...

В августе Шелгунову предстояло вернуться в Петербург, на свою службу в Лесной департамент. А Михайлова ждали в Петербурге неотложные литературно-журнальные дела, и он первым собрался уезжать из Парижа. Взялся провезти через границу отпечатанные прокламации. Хотя с этим делом, по правде говоря, не было необходимости спешить. Распространять воззвание в Петербурге имело смысл не раньше сентября, когда студенты вернутся с летних вакаций. Поэтому начиналась прокламация словами: «Печатано без цензуры в С.-Петербурге, в сентябре 1861 года». Хотя на самом деле печатались в Лондоне. И не в сентябре, а в начале июля...

Перед отъездом Михайлова Шелгунов заперся с ним и комнате. Раскрыл чемодан. Отклеил на дне его подкладку, ровно, тщательно и плотно уложил прокламации. Прикрыл большим, во все дно чемодана, листом картона И наклеил подкладку на картон. Осмотрел - снаружи Ничего не заметно. То есть незаметно на первый взгляд, Но если в таможне проведут дотошный досмотр, могут обратить внимание на то, что у чемодана очень уж толстое дно...

Покидая Париж, Михайлов обещал безотлагательно сообщить из Петербурга о своем, надо надеяться, благополучном приезде. Проводили его на вокзал.

Людмила Петровна чувствовала себя нездоровой, хотела еще отдохнуть у моря. После отъезда Михайлова из Парижа домой, в Петербург, Николай Васильевич согласился повезти ее на берег Ла-Манша, в Трувиль.

Они были женаты десять лет, но после пяти примерно лет совместной жизни между ними наступило охлаждение, и представлялось невозможным объяснять посторонним почему. Людмила Петровна вышла замуж за Шелгунова, когда ей было девятнадцать лет, и, как видно, по-настоящему его не любила, замужество ее приходилось признать ошибкой. Детей у них не было. И случилось так, что Шелгуновы познакомились с Михаилом Ларионовичем Михайловым, уже известным в Петербурге поэтом и беллетристом, и Людмила Петровна его полюбила. Был он отнюдь не красавцем - очень небольшого роста, с глазами по-азиатски узкими, так что ему надо было поднимать брови, чтобы хоть чуточку пошире открыть глаза. Но он был так обаятелен! Рядом с ним Шелгунов мог казаться попросту скучным. Наверное, так...

Лет пять назад Шелгунов, удрученный создавшимися отношениями с женой, думал о разводе, беседовал с адвокатом и убедился, что существующий закон не предоставит ему приемлемый выход из положения. Собственно, он и прежде знал, что, по старинной пословице, «женитьба есть, а разженитьбы нет». Если ты захотел развестись, то, во-первых, должен подать прошение в епархиальный суд, недвусмысленно изложив побудительные причины. Но одного лишь признания жены в «прелюбодеянии» будет недостаточно для развода, суд по закону потребует еще доказательств оного «прелюбодеяния». Ужасный закон! Однако, мало того, после развода (если разведут) «виновная сторона», то есть Людмила Петровна, лишится права вступить в новый брак. Если у нее родится ребенок от Михайлова, то Михайлов - таков закон - не сможет никоим образом признать ребенка своим и дать ему свою фамилию... Развод на таких условиях был бы тягостен для всех троих, такого не хотел никто - ни Михайлов, ни Шелгунов, ни Людмила Петровна. Из двух зол выбрали меньшее, то есть решили: пусть формально все остается, как есть. В Петербурге они поселились в одной просторной квартире, что, разумеется, вовсе не означало безнравственного тройного сожительства. Шелгунов и Михайлов остались друзьями, не говоря уже о том, что они были и остались порядочными людьми.

В прошлом году у Людмилы Петровны родился сын Миша. При рождении ребенок был записан в церковную книгу как Шелгунов, поскольку он по закону не мог получить фамилии своего настоящего отца.

Когда теперь поехали втроем за границу, ребенок остался у бабушки, матери Людмилы Петровны. И вот Шелгунов отправился уже вдвоем с Людмилой Петровной в Трувиль. Оснований для ревности у Михайлова не было.

В Трувиле Шелгунов жил ожиданием своего возвращения в Петербург. Каждое утро уходил к морю, бродил по берегу и думал о своем, глядя на легкие волны, набегающие на песчаную отмель, и солнечную рябь на воде до самого горизонта.

Пришло бодрое письмо от Михайлова: он извещал о своем благополучном прибытии в Петербург. А в середине августа и они пустились в дорогу.

Вернулись домой, в свою квартиру на Екатерингофском проспекте, у Аларчина моста через Екатерининский канал.

Рулон листов с воззванием Михайлов спрятал у себя в кабинете, в изразцовой печке, которая еще не топилась, присыпал золой и прикрыл ненужными рваными бумагами. К печке придвинул кресло, заслонив им медную дверцу. Подобный тайник удобен был тем, что, на худой конец, в случае неминуемой опасности, можно было в одну минуту все сжечь. Но, конечно, сжечь было бы обидно до крайности...

Вскоре после возвращения Шелгуновых из-за границы к Михайлову зашел гость из Москвы, неудачливый литератор Всеволод Костомаров. Первый раз он приезжал еще зимой. Рекомендовался как поэт и переводчик, показывал чрезвычайно слабые стихи свои, жаловался на бедность и просил оказать содействие в делах литературных. Костомаров был корнетом по чину, носил кавалерийский мундир, однако, несмотря на военную форму, вид имел жалкий, приниженный. У него был убегающий назад лоб, смотрел он почему-то все время вниз и лишь изредка поднимал глаза. Но вот что поразило Михайлова и Шелгунова: при первом знакомстве Костомаров доверительно сообщил, что он завел дома, в Москве, собственный печатный станок и уже кое-что отпечатал. Показал оттиск - листок с напечатанным стихотворением, написанным, можно сказать, в революционном духе, и под таким стихотворением Всеволод Костомаров напечатал черным по белому свою подпись. Перед Михайловым и Шелгуновым открывалась чрезвычайно заманчивая возможность воспользоваться его печатным станком. Нельзя же было упустить такую возможность...

Тогда же, в феврале, они сообщили о печатном станке Костомарова Николаю Гавриловичу Чернышевскому. Чернышевский заинтересовался и пригласил Костомарова к себе. По средам на его квартире, в доме на Большой Московской, собирались единомышленники и друзья, и нот в ближайшую среду Михайлов привел к Чернышевскому Всеволода Костомарова. Новый знакомец принят был радушно, Чернышевский предложил ему сотрудничать в «Современнике», где уже печатались Михайлов и Шелгунов.

Как раз в те дни был обнародован царский манифест об отмене крепостного права.

Манифест преподносился как великая царская милость, но вековых надежд крестьянских он не оправдал: крестьянам были даны лишь скудные наделы земли. Да и те небезвозмездно: землю свою крестьяне должны были у помещиков выкупить. Разве это справедливо? И неужели народ смирится с таким положением? Неужели не взбунтуется? Чернышевский считал, что теперь самое время распространять в народе прокламации, написанные доступным, ясным слогом, и пусть грамотные читают их неграмотным. И если прокламации произведут впечатление, дальше их будут пересказывать устно. Главное, надо напомнить народу о его неотъемлемом нраве владеть землей, на которой он трудится. Вот когда необходим печатный станок... Чернышевский написал прокламацию «Барским крестьянам...» и через Михайлова передал Костомарову для тайного печатания. Шелгунов составил еще одну прокламацию в том же духе - «Русским солдатам...». Смысл ее был вполне определенным: если народ восстанет, солдаты не должны стрелять в народ. Ведь они сами вышли из народа, из русской деревни...

На всякий случай измененным почерком Шелгунов Переписал свое воззвание «Русским солдатам» и через Михайлова также передал Костомарову. Тот взял обе прокламации, написанные от руки, и увез в Москву. Но до сих пор, хотя уже минуло полгода, не отпечатал. От него столького ждали, а он этих ожиданий не оправдывал. Трусил, должно быть.

Еще в первый свой приезд в Петербург он с дрожью в голосе рассказал, что родной брат грозит ему доносом в полицию на его подпольный печатный станок, если он, Всеволод Костомаров, не заплатит брату за молчание сто пятьдесят рублей. Это был наглый шантаж, и откупиться было нечем. Ради спасения станка Михайлов дал Костомарову полторы сотни из своего кармана. Теперь он снова жаловался на угрозы брата - из-за этих угроз он, по его словам, и ныне опасался подступить к печатному станку. Видимо, на этот станок рассчитывать не приходилось. Не в те руки попал…

А еще Костомаров жаловался, что лишь от случая к случаю что-то удается ему зарабатывать в журналах. Он, как видно, не понимал, что на большее не может рассчитывать при своих малых литературных способностях. Склонен был винить в своих неудачах не себя, а знакомых литераторов: не оказывают ему должного внимания! Жалуясь на безденежье, он неожиданно сказал Михайлову, уже как бы в шутку, что, если так пойдет и дальше, придется ему поступить в жандармы. Шутка произвела впечатление крайне неприятное.

Все же Михайлов дал ему один экземпляр прокламации «К молодому поколению» и предложил еще сто - чтобы Костомаров распространил их в Москве. Тот отрицательно замотал головой - нет, взяться за это не может... Расстались холодно.

Рано утром 1 сентября, едва рассвело, Щелгунов услышал сквозь сон звонок у дверей, услышал, как горничная пошла отворять. Затем скрипнула дверь в спальню Михайлова, и кто-то сказал: «Потрудитесь одеться... Мы обождем». Когда Шелгунов, холодея от предчувствия, пошел в прихожую, он увидел двух полковников: одного - в жандармском голубом мундире, другого - в черном полицейском, с красным стоячим воротником. За ними тенью двигался квартальный надзиратель.

В кабинете и спальне Михайлова обыск длился более двух часов. Но в печку не заглянули, не догадались... Михайлов был еще бледнее, чем обычно, ждал, что его арестуют, но - не арестовали. Закончили обыск, ничего не взяли и ушли.

В то же утро, позднее, Михайлов решил сам поехать в Третье отделение - спросить о причинах обыска и заявить, что обыском возмущен.

Вернулся еще более встревоженный. Рассказал, что ого принял начальник штаба корпуса жандармов граф Шувалов. Ответить на заданный прямой вопрос Шувалов явно затруднялся, и Михайлов, как бы размышляя вслух, сказал: «Разве только мой образ мыслей не понравился?» - «Помилуйте,- возразил Шувалов.- Дело не в образе мыслей. Я сам человек либеральный». Это было уже смешно! Но совсем не смешно другое: Шувалов под конец дал понять, что на него, Михайлова, падает некоторое подозрение. Дело в том, что в Москве полицией раскрыта тайная типография. Не подразумевал ли Шувалов костомаровский печатный станок?

На другой день Михайлов принес домой удручающую новость: в ночь на 26 августа в Москве арестован Всеволод Костомаров.

Значит, со дня на день можно было ждать второго обыска. А раз так - прокламацию «К молодому поколению» надо распространить не откладывая. Иначе все их старания могут пропасть даром. Дело осложнялось том, что Шелгунов был во все будние дни занят на службе, а Михайлову трудно было бы управиться одному. Кому еще поручить?

Первым посвятили в свой план младшего брата Людмилы Петровны, Евгения Михаэлиса. Евгений, по-домашнему Веня, студент университета, жил с ними на одной квартире.

Предложили принять участие в деле еще одному молодому единомышленнику, Александру Серно-Соловьевичу. Ему было двадцать три года, он бывал в их доме и кажется, был тайно влюблен в Людмилу Петровну.

Главное, оба - и Михаэлис, и Серно-Соловьевич - готовы были на все во имя будущей революции.

В последующие дни, 3 и 4 сентября, Шелгунов под вечер торопился из департамента домой, с нетерпением ожидая рассказов о том, как прокламация распространялась. Рассказы эти поражали воображение.

Михайлов сам разносил пакеты с прокламациями по квартирам знакомых и малознакомых, опускал пакет в ящик для писем или передавал через прислугу, не называясь по имени. Он даже послал прокламацию по почте некоторым официальным лицам - пусть прочтут! Послал и в Третье отделение Шувалову. Обратный адрес, разумеется, указывать не стал...

С величайшим усердием Веня Михаэлис раздавал прокламации в университете. Раздавал студентам - ведь им, собственно, и было это воззвание адресовано. Один лист вывесил возле актового зала, на стене. Кто-то очень скоро снял этот лист и объявил, что прочитает вслух в актовом зале. Там взобрался на стол, покрытый красным сукном с золотой бахромой, и громко, с воодушевлением, прочел собравшимся прокламацию «К молодому поколению» от начала до конца. Студенты слушали затаив дыхание.

А Серно-Соловьевич? Он нанял лихача, велел гнать рысака по Невскому проспекту, а сам из пролетки, на ходу, разбрасывал листы на Невском - прохожие подбирали!

Все отпечатанные прокламации были распространены в Петербурге ни дни дня. На то, что они сотрясут устои самодержавии, III«лгунов и его друзья не могли рассчитывать. Но верилось им, что убеждающее слово западет в душу многим и, значит, окажется не напрасным.

Договорились между собой: в случае ареста не поддаваться угрозам жандармов, не сознаваться ни в чем. Не терять самообладания!

В пять часов утра 14 сентября снова разбудил их звонок у дверей, еще более резкий, чем две недели назад. На сей раз явилось человек пятнадцать жандармов и полицейских. Обыск по всей квартире длился до полудня, обшарили, кажется, все, но что они могли найти? Искали больше у Михайлова, Шелгунов и Михаэлис интересовали их, видимо, постольку, поскольку все жили на одной квартире.

Михайлов ничем не выдавал своего волнения. В щелочках глаз его оно скрывалось неразличимо. У него дрогнуло лицо лишь в тот момент, когда в детской заплакал, проснувшись, его миленький сын. Людмила Петровна уговаривала Михаила Ларионовича позавтракать, но есть он не мог, сказал, что у него пересохло но рту, и только выпил стакан чал.

Закончив обыск, жандармский полковник с холодной любезностью обратился к Михайлову:

- Я принужден пригласить вас с собой.

Добавил, что отвезет его в Третье отделение. Это означало арест.

Михайлов зашел в детскую поцеловать на прощанье маленького Мишу. С Людмилой Петровной обняться на людях не решился. Она разволновалась до слез и не могла это скрыть.

Николай Васильевич и Веня хмуро проводили Михаила Ларионовича по лестнице вниз, в подъезде простились. Михайлова ожидала полицейская черная карета, на ее переднем сиденье жандармы поставили коробки с конфискованными бумагами Михайлова и чемодан с его вещами. Чуть поодаль, на тротуаре, столпились прохожие - должно быть, пытались угадать, почему столько жандармов суетится у этих ворот? Кого забирают?

Утро было яркое, солнечное - таким оно часто бывает в пору бабьего лета, когда прозрачен воздух и зеркальна вода в канале у Аларчина моста. Черная карета отъехала от дома, покатила по булыжной мостовой Екатерингофского проспекта. От близкой церкви на Покровской площади доносился колокольный перезвон.

Веня был вне себя от возмущения, когда вернулся домой из университета. Рассказал: студентам объявлены новые, придуманные реакционерами правила! По этим правилам запрещаются студенческие сходки и вводится обязательная плата за обучение. Эти правила бьют в первую очередь по студентам из неимущих семей! Им придется оставить университет, распрощаться с надеждой на образование... Если бы такие правила ввели год назад, студенты, возможно, отнеслись бы к ним, как относятся к неотвратимому злу, с удрученностью, но без всякого протеста. Так было бы еще год назад, но теперь... Они же прочли воззвание «К молодому поколению».

В субботу 23 сентября студенты собрали общую сходку во дворе университета. Созвали, несмотря на запрет. Все бурно возмущались новым решением властей.

В понедельник с утра двери университета оказались заперты. Вывешено объявление: лекций не будет - до дальнейших распоряжений. То есть, надо было полагать, до тех пор, пока студенты не утихомирятся, не смирятся. А сейчас тысячная толпа студентов возбужденно шумела во дворе. Явились настороженные полицейские. Не находя достаточного повода разогнать толпу, они лишь громко повторяли:

- Господа, лишние удаляйтесь!

Кто то из студентов ответил:

- Полиция лишняя.

Веня Михаэлис приставил к штабелю дров легкую лестницу, поднялся по ней, чтобы все его видели, и во моем голос признал студентов пойти на Колокольную улицу, где живет попечитель университета генерал Филипсон, - потребовать у него объяснений и выразить общий протест.

И все пошли! Вереницей по набережной Невы, через Дворцовый мост, мимо Зимнего дворца, по солнечной стороне Невского... Свернули на Владимирский проспект, потом ни Колокольную. Студенты столпились в узкой Колокольной улице возле дома попечителя и стали громко требовать, чтобы он вышел. Но то ли его не было доме, то ли он не хотел выходить. А тут прибыл жандармский генерал Шувалов. Он вышел из кареты и призвал толпу разойтись. С явной угрозой в голосе он заявил, что власти не намерены допускать подобное. Ему наперебой стили объяснять, в чем дело... Но, видимо, никакие объяснения Шувалова но интересовали, он снова призвал всех разойтись. Кто-то закричал:

- Что вы слушаете его! Нам жандармы не начальники!

Шувалов, разгневанный, сел в карету и уехал. На Колокольной появились полицейские. Прибыл даже вызванный кем-то - должно быть, Шуваловым - взвод солдат, Студенты еще более распалились, шумели и кричали. Наконец появился попечитель генерал Филипсон. Ето голос был едва слышен среди общего шума. Он заявил, что с толпой разговаривать не будет, но готов сейчас же направиться в университет для переговоров со студенческой депутацией.

В университете он принял трех депутатов, одним из трех был Михаэлис. Разумеется, переговоры ни к чему не привели. Попечитель не мог, даже если бы захотел, отменить новые университетские правила.

Это было 25 сентября, назавтра Веня Михаэлис собирался отметить с друзьями свой день рождения - исполнялось ему двадцать лет. А в ночь на 26-е в квартиру Шелгунова опять явились жандармы, и студент Михаэлис был арестован.

Затем стало известно, что арестован в эту ночь не он один - около тридцати человек. Взяли тех, кого посчитали зачинщиками студенческих беспорядков.

Шелгунов не сомневался: на следствии ни Михайлов, ни Михаэлис не станут сами рассказывать о том, что они распространяли прокламации. Но донести на них кто-то мог... Шли дни за днями, и Шелгунова все более угнетала неизвестность - что с ними будет?

Михаэлиса отвезли в Петропавловскую крепость прямо из дому. Михайлова из камеры при Третьем отделении перевели в крепость в середине октября. Свидания с ними никому не давали, но в начале ноября Людмила Петровна сумела - через плац-адъютанта, то есть караульного офицера,- передать Михаилу Ларионовичу записку. Написала, что, если его сошлют, она его не оставит, поедет в ссылку вместе с ним. Михайлов сразу передал ответное письмо: «...голубушка Людмила Петровна, мне и отрадно слышать, что вы не покинете меня в ссылке, и горько за вас. А больше всего боюсь я, чтобы вы не надумали ехать зимой. Я ведь все не верю, чтобы вы были здоровы. Да и при здоровье, как вы Мишу повезете? Ведь не оставите же вы его».

После такого письма Людмила Петровна уж никак бы не поехала без Миши. Хорошо, если вышлют Михайлова в недалекую губернию...

Ему удалось переслать Людмиле Петровне из крепости еще одно письмо: «...Костомаров виноват тем, что глуп и наболтал хуже старой бабы. Я крепился, пока он не сказал на очной ставке, что ему странно, что я играю роль невинной жертвы, и что он удивляется, что и молчу. Тут я все сказал. Если бы не это, дело, вероятно, кончилось бы арестом и - много-много - высылкой меня...» То есть Михайлов давал понять, что ему грозит не ссылка, а нечто худшее, то есть каторга... «Все сказал»? Нет, эти слова не следовало понимать буквально. Конечно, не сказал он, что автор воззвания «К молодому поколению» - Шелгунов. Иначе бы Шелгунов уже сидел в соседней камере.

Далее в том же письме Михайлов писал: «По слабости человеческой, я и при полной невозможности все строю разные литературные планы. И тем бы занялся, и этим, а придется вместо пера и бумаги вооружиться, может быть, лопатой и тачкой».

Шелгунов дал себе слово, что сделает все возможное, чтобы спасти друга или хотя бы по мере сил помочь ему п предстоящих тяжких испытаниях. Куда бы Михайлова ни загнали, нравственный долг обяжет его, Шелгунова, поехать к несчастному другу и повезти с собой Людмилу Петровну и Мишу. Само собой, надо будет расстаться с Лесным департаментом. Держаться за должность и жалованье совесть не позволит - после того, как Михайлова увезут на каторгу, а это значит - далеко в Сибирь.

Дело его рассматривалось в сенате. Там только и можно было что-то узнавать о нем. В день, когда заочный сенатский суд должен был вынести решение по делу Михайлова, у ворот здания сената, на Галерной, собралась толпа, большей частью студенты. Здесь, на улице, пронизанной ледяным ветром с Невы, они ждали решении суда. Приговор оказался гораздо суровее, чем предполагали: двенадцать с половиной лет каторжной работы в рудниках!

Правда, спустя несколько дней, когда приговор подали на утверждение царю, царь постановил ограничить срок каторги шестью годами. Но и шесть лет - легко сказать... Это еще надо выдержать...

Приговор Михайлову был утвержден 23 ноября, и уже на другой день в Лесном департаменте Шслгунову неожиданно объявили: он назначается исполняющим обязанности астраханского губернского лесничего. Значит, его, как близкого друга преступника, осужденного на каторгу, начальство сочло необходимым выпроводить вон из Петербурга. Выслать! Внезапное новое назначение можно было понять только так. Да еще куда назначали-в Астрахань. Вот где нужен губернский лесничий меньше, чем где бы то ни было,- какие там, в низовьях Волги, леса!

Он немедленно подал в отставку.

Лесной департамент подчинялся министерству государственных имуществ, оно было учреждением полувоенным, и Шелгунов имел чин подполковника. Товарищ министра генерал Зеленый вызнал его к себе в кабинет, усадил в кресло и стал убеждать его принять назначение в Астрахань. Шелгунов ответил, что он подал в отставку, так как собирается путешествовать по Сибири. Зачем? Он, как лесовод, намерен изучать этот край, писать о нем ученые статьи в журналы. Генерал Зеленый стал уверять его, что в Астрахани лучше, чем в Сибири, отставку Шелгунова не принял и согласился лишь отсрочить его назначение в Астрахань до нового года.

Дома Людмила Петровна заявила Николаю Васильевичу, что, если ему не дадут отставку и если заставят ехать в Астрахань, она поедет в Сибирь без него. Это представлялось ему чистым безумием.

В сенате он узнал о том, что осужденного Михайлова должны отправить в дальний путь на нерчинскую каторгу пешком и в кандалах. Так полагается. Пешком и в кандалах... Сразу вспомнилось, что рассказывал Герцену старый декабрист Волконский: путь на каторгу был ему особенно тяжел из-за кандалов, они натирают ноги до крови. Хоть бы этого Михайлову избежать! Чиновники сената объяснили, что избежать можно, если будут оплачены прогоны до Нерчинска и внесены кормовые деньги на жандармов, которые будут всю дорогу осужденного сопровождать. Сколько это будет стоить? Дорого. Примерно полторы тысячи рублей. Изложите свою просьбу письменно и можете рассчитывать на позволение.

IIIелгунов и Людмила Петровна решили безотлагательно распродать все свои вещи и нужные деньги собрать.

В начале декабря шумно вернулся домой Веня Михаэлис. Его освободили из-под ареста вместе с другими студентами, арестованными за участие в университетских беспорядках. Значит, власти так и не узнали, что это он распространял прокламации,- не выдал его никто. И нисколько он не был подавлен пребыванием за решеткой. Гордился тем, что стойко вынес первое испытание. Как одному из зачинщиков беспорядков ему была назначена ссылка н места не столь отдаленные - в Петрозаводск. Он говорил, что ссылка его ничуть не пугает.

Все же Петрозаводск был сравнительно близко, а Нерчинск - на краю Сибири, так далеко... Но как раз и Нерчинском округе, на счастье, жил родной брат Михаила Ларионовича Петр Ларионович Михайлов, горный инженер, управляющий одним из золотых приисков. Он, конечно, сделает все возможное, чтобы как-то облегчить пребывание на каторге старшему брату.

Надо было передать Михаилу Ларионовичу все необходимое для дальней дороги, а для этого - сперва получить разрешение. Шелгунов составил записку - объяснил, что у Михайлова слабое здоровье и дорога через Сибирь может стать для него гибельной. В Петербурге родных у Михайлова нет, поэтому он, Шелгунов, как самый близкий к нему человек, просит о дозволении доставить осужденному нужные в дороге вещи.

В Третьем отделении принял его генерал, замещавший Шувалова, прочел записку и взглянул искоса:

- Вы, кажется, жили с Михайловым в одном доме?

Шелгунов кивнул. Ожидал неприятных расспросов, но генерал больше ни о чем не спросил и подписал разрешение.

В восемь часов утра 14 декабря Шелгунов был дома и не знал, что вот сейчас на Сытной площади, на морозе, под открытым небом совершается над Михайловым тягостный обряд так называемой гражданской казни, когда осужденного ставят на колени, ломают над его головой надпиленную шпагу... Днем Шелгунову сообщили, что близким знакомым осужденного разрешено свидание с ним в крепости. Последнее перед его отъездом.

В крепость отправились втроем: Людмила Петровна, ее мать Евгения Егоровна Михаэлис и Шелгунов. Свидание - в доме коменданта крепости, в присутствии жандармов - получилось очень уж нерадостным. Утешались надеждой на будущую встречу в Сибири. Михайлову дали понять, что брат его уже извещен письмом и знает, кто приедет в его края. Людмила Петровна, словно убеждая самое себя, говорила о том, что маленькому Мише сибирский климат вреден не будет, сибирский климат уж никак не хуже петербургского...

На свидание с Михайловым в комендантский дом чуть позднее приходил Чернышевский. Потом Александр Серно-Соловьевич, еще некоторые друзья.

Вечером того же дня жандармы увезли осужденного из Петербурга по санному пути на нерчинскую каторгу.

Тихо стало в квартире и пусто - после ареста Михайлова и отъезда Михаэлиса в Петрозаводск. Такая большая квартира Шелгуновым была уже не нужна.

С наступлением нового, 1862 года они оставили дом на Екатерингофском и переехали на Большой Царскосельский проспект, в собственный дом Серно-Соловьевичей. Заняли небольшую квартирку на втором этаже - дверь в дверь с квартирой братьев Серно-Соловьевичей, на той же лестничной площадке.

Шелгунов знал, что старший из братьев Серно-Соловьевичей, Николай, единомышленник Чернышевского, мечтает издавать свой журнал - такой, что мог бы оказаться необходимым в ответственный исторический момент. «На случай восстания» - так он и сказал однажды в узком кругу. А пока что приобрел книжную лавку на Невском, при ней открыл общедоступную библиотеку и читальный зал. Посреди большого зала был поставлен огромный круглый стол, ярко освещенный лампой в несколько газовых рожков. Коммерческая сторона дела тут существовала на втором плане. Читальный зал, по мысли Николая Серно-Соловьевича, мог бы со временем преобразиться в политический клуб, а пока что пусть люди читают новые книги, приобщаются к знаниям, пусть задумываются над ужасающей отсталостью существующего строя и возможностью преобразований революционных. Ведь еще слишком многие даже представить себе не могут Россию без самодержавной власти царя...

Удивительную новость узнал Шелгунов, прочитав очередной, кем-то привезенный из Лондона лист газеты «Колокол». Герцен радостно извещал: из сибирской ссылки бежал знаменитый революционер Бакунин. Подробностей бегства в газете не приводилось, было сказано только: «Бакунин уехал из Сибири через Японию», но самый факт удачного бегства из Сибири был поразителен. Может быть, у Михайлова тоже появится возможность бежать?

Как-то вечером Шелгунов посетил Чернышевского у него дома, час беседовал с ним наедине и встретил полное понимание и сочувствие. Чернышевский соглашался: если побег с каторги станет возможным, нечего дожидаться конца срока. Возможность побега станет виднее, когда Шелгунов пропутешествует по всей Сибири до Нерчинска, узнает все трудности и сложности, узнает, кстати, как сумел бежать Бакунин.

Правда, одна сложность ясно виделась уже теперь. Ехать Шелгунову придется не одному, а вместе с Людмилой Петровной, с ребенком, да еще с няней, так как Людмиле Петровне одной с ребенком не управиться. Из далекого Нерчинского округа можно двинуться в рискованное путешествие, в побег, двум взрослым мужчинам, но совершенно немыслимо то же самое совершить впятером, с женщинами и ребенком. Уговорить Людмилу Петровну, чтобы не ездила? Нет, это невозможно. Да и Михайлов ждет ее, ждет сына.

Вестей от него и скором времени ждать не приходилось: путь до Нерчинска долгий.

Шелгунов готовился выехать из Петербурга с наступлением весеннего тепла. Людмила Петровна сообщила в письме к одному из друзей: «Па дорогу деньги у нас есть, потому что мы продали все, что у нас было, продали до последней нитки, а затем, кроме рук, головы и энергии, ничего нет».

Снова Шелгунов подал рапорт об отставке. Со всей решимостью настаивал: увольте!

Наконец уволенный от службы, он получил при уходе в отставку, как это было принято, следующий чин - полковника, что давало право на соответствующий пенсион. Пренебрегать этим было никак нельзя, деньги становились крайне необходимы. Теперь можно было трогаться в путь...

Узнав о том, что Шелгунов едет в Сибирь, к нему обратился редактор журнала «Русское слово» Благосветлов. Предложил: когда доберетесь до Нерчинского округа и остановитесь там, напишите подробно обо всем увиденной в Сибири, осветите для российских читателей этот мало кому ведомый край.

Шелгунов с готовностью согласился написать о Сибири в «Русское слово».

Он мог рассчитывать, что Благосветлов и в дальнейшем не откажется печатать его статьи. О чем бы то ни было не только о Сибири. Взгляды их, судя по всему, совпадали во многом: Благосветлов также был почитателем Герцена. Года два он жил в Лондоне и обучал русской грамматике дочерей Герцена, Наташу и Олю. Теперь он с гордостью показывал знакомым Наташин подарок - перо. Не гусиное, каким еще писали почти все в Петербурге, а стальное.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Выехали из Петербурга в мае. В поезде - до Твери там пересели на пароход. Дальше - вниз по Волге до Нижнего Новгорода, в каютах первого класса. Сияло солнце, вдали открывались леса, деревни, поля, ярко-зеленые луга и синие дали, вода после вешнего разлива стояла еще высоко, и ветерок доносил с берега запах цветущей черемухи. До Нижнего плыли три дня.

На пристани в Нижнем, в большой сутолоке, пересаживались на пароход до Казани. Как раз в тот момент, когда с пристани на борт перекинули сходни, начался косой, при сильном ветре, дождь. Людмила Петровна очень беспокоилась, как бы не простудился маленький Миша, но ничего, обошлось.

С ребенком ехала молодая няня, которую трудности дальнего пути нисколько не смущали. Ее звали Феней, еще никто не звал ее по отчеству. С осени она жила у Шелгуновых, а раньше - в сотне верст от Петербурга, в деревне Подолье, возле этой деревни было маленькое имение Михаэлисов. Феня прекрасно умела обращаться с ребенком и вообще все умела делать по дому, без нее Людмила Петровна была как без рук.

В Казани задержались, чтобы купить тарантас,- лучшие тарантасы, считалось, изготавляются и в Казани. Еще в Петербурге сведущие люди советовали Шелгунову обзавестись собственным тарантасом, поскольку он едет не один: на сибирских дорогах удобная повозка может найтись не везде. Итак, он купил тарантас, оплатил его переправу по Волге и Каме, на барке, в Пермь, и ему обещали, что за десять дней тарантас будет доставлен.

От Казани пароход шел до устья Камы и далее вверх по Каме одиннадцать дней. Конечно, если бы Шелгунов отправился в дорогу один, он гораздо быстрее добрался бы до Перми в обыкновенной почтовой карсте. Однако с двумя женщинами и ребенком должен был предпочесть удобные каюты на пароходе и более медленный речной путь.

По берегам Камы тянулись неприветливые хвойные леса, над водой по утрам стлался туман, веяло прохладой и сыростью. На пристанях деревенские бабы грузили на борт парохода дрова, и матросы кидали их в кочегарку.

В Перми на пристани Шелгунов узнал, что его тарантас еще не прибыл. Пришлось в этом городе задержаться и снять номер в гостинице. Четыре дня прошло в ожидании тарантаса. Каждый день Шелгунов ходил на пристань и видел, как сотни две женщин таскали на спине мешки - они перегружали соль с барки на соляной склад возле пристани. Эти несчастные женщины оказались каторжными, за ними надзирали солдаты... В городе, мертвенно-тихом, улицы были пустынны, на редких прохожих лаяли из-под ворот собаки, у заборов куры разгребали пыль. И здесь можно было встретить каторжных: каждое утро они брели мимо гостиницы, бряцая цепями, и каждый вечер бряцание цепей под окнами повторялось - каторжные возвращались в острог.

Наконец прибыл на пристань долгожданный тарантас. Шелгунов уже пожалел, что приобрел его в Казани,- после того, как выяснил, что точно такой же казанский тарантас можно купить здесь, в Перми.

В гостинице Шелгунова предупредили, что по дороге к Уралу «шалят», ночью ехать опасно, особенно за Кунгуром. Случается, воры незаметно разрезают сзади кожу на тарантасе и вытаскивают пожитки проезжающих.

Но не поворачивать же было обратно. Наняли ямщика с лошадьми и утром двинулись.

Дорога за Пермью стала испытанием для нового тарантаса: ухабы, колдобины, камни и несусветная грязь. Колеса вязли в грязи по ступицу. А по сторонам уже зарастали травой кучи песку, завезенного для починки дороги бог знает когда. Чинить ее, как видно, никто не торопился. Тем не менее дорогу эту ямщик называл «лаженной» - ее, значит, все же ладили, да, наверно, давно. «Здесь дорога худа,- говорил ямщик,- а в Тобольской губернии еще хуже будет».

К вечеру, когда стало сморкаться и желтый закат опустился за чертим лесом, добрались до Кунгура, где решили заночевать. Остановились на почтовой станции. Ямщик распряг лошадей. Поблизости, у дороги, увидели второй, на протяжении сотни верст за Пермью, «этап» - огражденные бревенчатым частоколом избы для ночлега тех, кого по этой дороге гнали большими и малыми партиями в ссылку или на каторгу.

На другой день остановились на одной из станций, откуда уже виднелась гряда Уральских гор. Почти следом подъехал возок с двумя жандармами и одним арестантом. Откуда? Из Петербурга, политического везут в кандалах. Шелгунов подошел и узнал, что арестанта зовут Владимир Обручев,- об этом молодом человеке он слышал добрые слова от Чернышевского. Обручев был арестован еще в октябре. Арестован за распространение подпольного революционного листка «Великорус» - этот листок Шелгунов читал, но поначалу не знал, что к его изданию причастен Обручев. И познакомиться им прежде не довелось. Теперь вот, в таких невеселых обстоятельствах, познакомились. Обручев хмуро сказал, что его осудили на три годи каторги, сейчас, везут в тобольский острог, а куда потом - неизвестно... Жандармы на станции не задерживались, времени для разговора не было. Шелгунов торопливо сказал Обручеву, что проездом тоже будет в Тобольске и постарается навестить его в остроге. Обручева увезли.

Дальше дорога долго поднималась в гору. Там, где уже кончился подъем и начинался спуск, увидели мраморный столб. Остановились. На одной стороне столба, огороженного чугунной оградой, была выбита надпись «Европа», на другой - «Азия». Рядом, в избушке, в полном уединении жил сторож. И за охрану столба, должно быть, жалованье получал.

Так что Европа осталась позади... Скоро осталась позади и Пермская губерния. Началась Тобольская. Дорога стала такой, что хуже, кажется, не бывает. Через бесконечные болота и чахлый березняк тут проложили бревенчатую гать. Бревна были выложены поперек дороги, ехать приходилось медленно, и все равно тарантас так трясло, что кровь приливала к голове и шумело в ушах. Ребенок плакал, его все время приходилось держать на руках, на сиденье положить - невозможно из-за тряски, и так - почти до самой Тюмени.

С Тюмени начиналась Сибирь. Город поразил множеством нищих, они буквально висли на подножках тарантаса. Постоялый двор, где пришлось остановиться, ужаснул мириадами клопов. Хлеб в Тюмени продавался хоть и пшеничный, но скверный, кислый. Здесь говорили, что и по всей Сибири хлеб такой. К нему привыкли, другого не знают.

Выяснилось, что из Тюмени пароход до Томска - вниз по Иртышу и затем вверх по Оби - отправляется не по расписанию, а по мере того, как подбираются грузы и пассажиры. От Тюмени до Томска - пятнадцать - двадцать дней. Но если можно за пятнадцать, почему иногда выходит двадцать? А это в зависимости от погоды и прочих обстоятельств... И вообще тут не привыкли спешить. В тарантасе по сухопутью до Томска, через Омск, Шелгунов добрался бы вдвое быстрее, но для женщин и ребенка гораздо удобнее каюта на пароходе...

Пароход тащил за собой на канате барку, за место на барке пассажир платил от десяти до двадцати пяти рублей, за отдельную каюту на пароходе - сто. Шелгунову надо было заплатить еще за тарантас, погруженный на барку. Запасся он в Тюмени провизией. Его предупредили, что в пути, на стоянках, трудно будет купить какую-нибудь еду.

Повар на пароходе, как убедились в первый же день, умел готовить только так называемые сибирские щи - то есть овсяную похлебку, в которую добавлялось немного квашеной капусты. Притом он вообще не имел обыкновения мыть посуду, видимо просто не понимая, зачем это нужно. И с первого дня пришлось поручить Фене отдельно готовить еду на камбузе.

Но берегам Иртыша, среди бескрайних лесов, деревни были редки, и пароход причаливал не часто - главным образом для того, чтобы матросы могли спилить на берегу несколько деревьев и нарубить дров для пароходной топки.

Наконец увидели издали белые колокольни церквей над высоким зеленым откосом - губернский город Тобольск. С борта парохода полюбовались - такая красота...

Когда пароход причалил, Шелгуновы быстро сошли на берег. Людмила Петровна по петербургской привычке захватила с собой зонтик, и на берегу мужики и бабы смотрели на раскрытый зонтик с недоумением. Шелгунов спросил, как пройти к полицейскому управлению,- ему показали.

Он застал полицмейстера у себя. Представился как отставной полковник лесного ведомства, путешествующий по Сибири с целью написать, о ней ученые статьи. Поэтому он просит разрешении осмотреть тобольский острог. Полицмейстер разрешил, по при этом заметил, что посещающих острог он обязан сопровождать. Отказаться от сопровождения было невозможно, отправились вместе.

В ограде острога, за частоколом, увидели деревянное строение, как бы флигель, именовалось оно «дворянской половиной». В одной из камер «дворянской половины» был заперт новоприбывший Обручев. Они смогли увидеть его здесь. Он был раскопан, кандалы его брошены на пол, под койку. В зарешеченное окошко под потолком светило солнце, отражаясь па беленой стене. На столике Шелгунов увидел раскрытую книгу в красном переплете - Обручев читал по-английски Шекспира. Три тома сочинений Шекспира были прощальным подарком Чернышевского, этот подарок Обручев увез с собой на каторгу.

Когда Николай Васильевич и Людмила Петровна вошли в тесную камеру, полицмейстер вынужден был остаться в коридоре, у двери,- вчетвером в камере было бы слишком тесно, не повернуться. Шелгунов - так, чтобы не видел полицмейстер,- приветственно улыбнулся Обручеву, задал ему несколько общих вопросов как незнакомцу, положил несколько ассигнаций в раскрытую книгу, захлопнул ее, взглядом просил не возражать и сказал вполголоса: «Когда-нибудь отдадите...» Ободрил его, как умел, и только присутствие полицмейстера за спиной не позволило Шелгунову обнять молодого человека на прощанье.

Когда вернулись на пароход, Людмила Петровна спохватилась: она забыла в полицейском управлении зонтик. Николай Васильевич усмехнулся и сказал ей, что расстраиваться не стоит: бог с ним, с зонтиком.

За Тобольском берега Иртыша казались еще более унылыми, особенно - болотистый левый берег. Наконец пароход вошел в Обь.

Обь разлилась широко; здесь, говорили, полая вода, бывает, держится до конца июля. Пароход шел медленно, с трудом одолевая течение огромной реки. Небо хмурилось. На горизонте, справа и слева, нескончаемой темной полосой тянулись леса. И на десятки верст - никаких признаков жилья, лишь изредка можно было приметить серые дощатые крыши и верхние венцы изб, затопленных водой. Но ни единого жителя, ни единого рыбака на лодке...

И так день за днем. Запасы провизии таяли, негде было достать молока для ребенка, и IIIелгунов уже мысленно корил себя за то, что поехал в Сибирь не один, а с Людмилой Петровной, да еще с Мишей и Феней. В какую проклятую дыру он их везет? Что ждет этих женщин и малого ребенка там, на дальнем краю Сибири?

Первой пристанью после нескольких дней пути вверх по Оби должен был стать город Сургут, и Шелгунов ждал его с нетерпением. Но вот показался на высоком берегу, окруженный с трех сторон лесом, этот Сургут - убогая деревушка, город лишь по названию. Причалили, бросили сходни. И, едва Шелгунов сошел на берег, напали на него комары - от них не было спасения. Обойдя одну за другой нищие сургутские избы, он вернулся на пароход с пустыми руками: в Сургуте ничего нельзя было купить, кроме водки.

На палубе парохода, когда плыли, комаров не было - то ли их сдувал ветер, то ли не долетали они до середины реки.

До следующей пристани еще сотня верст, и тут тоже ничего нельзя было купить, еще полтораста верст - крохотное село Александрово. Плотно застегнувшись и надвинув фуражку поглубже от комаров, Шелгунов кинулся по избам - не продадут ли чего, но жители отвечали, что сами уже десять дней сидят без хлеба и питаются чаем с солью. Только в избе священника, и то лишь после уговоров, продали кувшин молока и десяток яиц. Шелгунов спросил священника, в чем, по его мнению, причина ужасающей нищеты местных жителей. Тот сокрушенно вздохнул и сказал, что за пушнину и рыбу приезжие скупщики платят мало, а муку и прочую провизию продают втридорога, вот жители и не могут свести концы с концами. К тому же половина этих несчастных заражена сифилисом.

И люди живут, терпят...

Матросы на пароходе говорили Шелгунову, что, может быть, удастся купить рыбу у коренных жителей, остяков. Но до самого Александрова их почти не видели. Иногда они подплывали, по нескольку человек в лодке, но вовсе не для того, чтобы предложить рыбу. Они просили милостыню. При этом старательно крестились, чтобы показать, что они крещеные. А может быть, потому, что, когда забывали креститься, им не подавали вообще?

На краю села Александрова Шелгунов увидел несколько юрт - жалкие жилища из жердей, составленных конусом и прикрытых берестой. Над каждым конусом вился дымок костра, разложенного внутри юрты, из юрт выглядывали старики и дети, одетые в лохмотья. По-русски они не понимали, так что поговорить с ними не удалось.

Выше по течению Оби, уже возле Нарыма, пароход причалил, чтобы запастись дровами. К пароходу подплыла большая лодка, несколько остяков на этой лодке предлагали стерлядей в обмен на табак. Табака у Шелгунова не было, оставались еще припасенные сигары. Остяк посмотрел на сигары, сказал: «Это курит богатый» - и не взял. Но согласился обменять стерлядей на хлеб.

Томск показался из-за лесистого холма огромным собором, пароход медленно подошел к пристани.

Почти два месяца понадобилось для того, чтобы добраться от Петербурга до Томска, а впереди еще предстоял месяц пути, если не больше.

Задержались в Томске на два дня: надо было помыться в бане, да Фене перестирать белье.

Наняли на почтовой станции ямщика с лошадьми, сели в тарантас и поехали дальше по единственной большой дороге через тайгу. Здесь на протяжении многих верст дорога была выложена щебнем и галькой. Лишь местами хрустел под колесами не щебень, а вязкий песок. Но все же никакого сравнения с той дорогой, что выматывает душу проезжающим от Перми до Тюмени.

Деревни по дороге попадались и сравнительно зажиточные - в них жили староверы, и совсем нищие - и них бедствовали сосланные на поселение. Избы староверов, сложенные из могучих бревен, резко отличались от жалких избушек поселенцев. В окошках у поселенцев были вставлены вместо стекол бычьи пузыри или промасленная бумага, а многие избы вообще пустовали, стояли вымершие, без окон и дверей, с покосившимся крыльцом. Ямщик рассказывал, что поселенцы разбегаются, уходят на золотые прииски, где заработать и прокормиться легче, нежели в деревне на пашне, в суровом сибирском климате...

Еще одна могучая река встретилась на пути - Енисей. Возле Красноярска переправлялись через Енисей на пароме.

Нередко случалось, тарантас Шелгунова обгонял пешие партии каторжных - усталью люди брели вереницей, звеня кандалами; лошади стражников шли неспешным шагом. Шелгунов хмурился и мрачнел, видя понурые лица закованных н кандалы, и пытался разгадать: кто эти люди? за что их осудили? какая жизнь у них за плечами? и что их ждет?

Навстречу пылили по дороге купеческие обозы, они везли пушнину, везли из дальней пограничной Кяхты китайский чай. Обозы шли под охраной - сопровождали их вооруженные верховые казаки.

И почти каждый день на пути через тайгу Шелгунов видел бродяг, беглых с каторги или из мест ссылки, все они брели в одном направлении - на запад, шли по двое, по трое, иногда и большими группами, одетые в лохмотья бурого, земляного цвета. Часто поблизости от дороги, на лесных опушках, можно было приметить дым костра. Костер на привале нужен был не только для того, чтобы приготовить пищу, вскипятить воду в закопченном котелке или просто чтобы согреться, - дымом спасались от мошкары и прочего гнуса. Лица у бродяг были темные, загорелые, бороды - взлохмаченные или свалявшиеся как войлок.

- Чем же они живут? - спросил у ямщика Шелгунов.

- Чем? Бродяга ест прошенное, носит брошенное.

Ямщик рассказал: местные крестьяне прибивают с наружной стороны избы, под навесом, особую полочку, на нее выставляют молоко и хлеб - именно для бродяг. Не отказывают им и в ночлеге, хотя пускают, как правило, не в избу, а в сарай. Бродяги не «шалят», но мужики их побаиваются. Знают: если бродягу не приветить, он может и отомстить - поджечь избу.

И никто тут бродяг не ловит, в сибирской тайге с этим никакой полиции не справиться. Вот если кто из них, с узелком за плечами, доберется пешком до Урала, там уже должен будет глядеть в оба, чтобы не схватила его полиция. И ведь многих ловят и возвращают в Сибирь, и нещадно бьют плетьми...

Июль в Восточной Сибири оказался жарким. Жарко было в Иркутске, а в гостинице «Амур», где они остановились, стояла еще нестерпимая духота.

Тут Шелгунов узнал, что в Иркутске есть частная библиотека местного купца Шестунова, открытая для посетителей. За умеренную плату в библиотеке выдаются книги, а в читальном зале можно почитать газеты - не только «Иркутские губернские ведомости», но и «Санкт-Петербургские ведомости».

Библиотека открывалась в девять часов утра. Почти во всякое время, до девяти вечера, тут можно было застать читателей. Петербургские газеты двухмесячной давности воспринимались в Иркутске как свежие. Когда Шелгунов пришел сюда в первый раз, ему не терпелось узнать, что нового в Петербурге?

Вот первая - и такая скверная! - газетная новость: «Современник» и «Русское слово» приостановлены властями на восемь месяцев - за так называемое вредное направление. А дальше - разрешат ли им существовать? Ведь их могут и совсем запретить, а именно в эти журналы он собирался писать статьи, когда остановится в Забайкалье, в Нерчинском округе. Куда же написанное посылать теперь?

В газетах много рассказывалось о пожарах в Петербурге в конце мая. Выгорел весь Апраксин двор, то есть торговый квартал между Апраксиным и Чернышевым переулками. «Санкт-Петербургские ведомости» не сомневались в появлении тайных поджигателей: «Но кто же эти злодеи? Какая цель такого страшного братоубийства, спрашивают друг друга. Грабеж, воровство, отвечают одни. Совершенно иные намерения видят во всем этом другие: они видят связь между пожарами и теми листками, прокламациями и воззваниями, которые с некоторого времени стали распространяться в Петербурге... По их мнению, пропаганда хочет ожесточить народ - ожесточить, во-первых, самими бедствиями, во-вторых, тем, что власть не может предотвратить этих бедствий».

Вот оно как. И неважно для этих обвинителей, что никакие прокламации не призывали к поджогам. Важно бросить черную тень на тех, кто их распространял, и на них обратить народный гиен. Погорельцы Апраксина двора, наверно, и не слыхали до сих пор о прокламациях, теперь же им пальцем показывают на авторов прокламаций - пот они, поджигатели, вот они, враги ваши! В то же время газетка рассказывает с умилением, что государь император и государыня императрица посетили палаточный лагерь погорельцев на Семеновском плацу, и какой-то погорелец поднес государыне маленький образок, а она ему - двадцать пять рублей! Понимайте, люди добрые, кто враги ваши, а кто - благодетели!

И как тут убеждать погорельцев, и не только их, что революционеры не поджигали Апраксин двор! Шелгунов, стиснув зубы, прочитывал газеты одну за другой. Нет, не может быть, чтобы все этому верили. И здесь, в таком далеком от Петербурга Иркутске, должны найтись здравомыслящие люди, которых дурными сказками о поджигателях-революционерах не обмануть.

У посетителей библиотеки Шестунова он постарался выяснить, каким способом совершил свой побег Бакунин.

Было так: Бакунин сумел войти в доверие к восточносибирскому генерал-губернатору Корсакову, сумел у него получить в июне прошлого года «открытое предписание» Оно давало возможность беспрепятственно проплыть на пароходах вниз по Шилке и Амуру - якобы по торговым делам купца, к которому ссыльный Бакунин поступил на службу. Генерал-губернатора Бакунин попросту обманул. С «открытым предписанием» он свободно проплыл до Николаевска в низовьях Амура, и лишь краткий путь по Амурскому лиману и Татарскому проливу, от Николаевска до гавани Де-Кастри, где он перебрался на иностранное судно, связан был с определенным риском и требовал решительных действий.

Молодая жена Бакунина оставалась в Иркутске до сих пор. Тут ее никто не держит, и она, говорят, собирается теперь, с наступлением новой зимы, по первому снегу, уехать из Иркутска - сначала к родным мужа, в Тверскую губернию, а там, если удастся, и к мужу, за границу. Наверно, ей разрешат.

А вот Михайлову никто не даст «открытого предписания» или иной официальной бумаги для свободного путешествия вниз но Амуру. Он же не просто ссыльный, он приговорен к каторге, так что пример Бакунина - не для него.

Дорога от Иркутска к Байкалу вела вдоль широкой и прозрачной Ангары, от нее и в жаркий день веяло холодом. Слева подступала тайга, а вдали виднелись горы густого темно-синего цвета.

И вот открылся взгляду Байкал - синий простор до самого горизонта. Недаром его тут называют морем...

Гористый берег, поросший лиственничным лесом, был высок и крут. Ямщик подогнал тарантас к двухэтажному деревянному дому у самого берега - это оказалась гостиница.

Хозяин гостиницы, судя по всему, нисколько не старался привести ее в пристойный вид. Полы в доме явно никогда не мылись. Доски прогибались под ногами, в номерах стояли ломаные стулья, трехногие, прислоненные к стенке столы.

Узнал Шелгунов, что переправа через Байкал, принимая в расчет перевозку тарантаса, обойдется ему в пятьдесят рублей серебром, - никуда не денешься, придется платить. И вообще в Сибири кошелек его пустел гораздо быстрее, чем предполагалось...

В номере гостиницы, проснувшись ночью, Николай Васильевич ощутил, как холодный ветер сквозит в щели между бревнами стен. Конопатить эти щели хозяин гостиницы, видимо, считал ненужным.

Утром над Байкалом поднимался розовый на солнце пар. К пристани причалил пароход «Генерал Корсаков». На борт перекинули сходни. Шелгуновым отвели каюту, в которую надо было спуститься по трапу без перил.

Плыли они через Байкал весь день. Пошел дождь, брызги проникали в каюту, дверь закрывалась плохо. Когда Шелгунов выглядывал из каюты, он видел мокрый трап, а вверху - клочок хмурого неба и мачту, на которой раскачивался фонарь.

Под вечер снова проглянуло солнце. Впереди уже виднелся пологий берег, блестел крест на колокольне каменной белой церкви с зелеными куполами. Рядом с церковью - несколько деревянных домов, они окружены садом и стеной - это Посольский монастырь. Поодаль - избы рыбаков, зеленые влажные луга, березовые рощи.

Не дойдя полверсты до берега, пароход бросил якорь, из-за мелководья ближе подойти не мог. Ветер вздымал волны, сильно качало. С берега подогнали к пароходу большие лодки, но спустить на них сходни - из-за качки - не было возможности. На одну из лодок спустили на канатах тарантас. Кинули с борта веревочный трап, и матросы помогли пассажирам по трапу сойти в лодки. Добирались до берега, вцепившись в борта и жмурясь от холодных брызг. Волны вскидывали то нос, то корму и вот уже швыряли лодку на прибрежную гальку.

На берегу валялось множество бочек для рыбы: наступала пора, когда на Байкале начинается лов омуля.

По дороге от Посольского монастыря на восток, на Верхнеудинск и дальше, снова то и дело встречались бродяги, все они брели к Байкалу.

Шелгунов спросил ямщика: неужто им удается перебраться через Байкал? И услышал в ответ, что мало кому удается. На пароход бродяг не пускают, само собой. Иногда они крадут у берега рыбачьи лодки. Но в лодке переправляться через Байкал чрезвычайно опасно: стоит налететь ветру - и не спастись храбрецу от крутой байкальской волны. А как это в песне поется: «Славное море, священный Байкал! Славный корабль - омулевая бочка! Эй, баргузин, пошевеливай вал, молодцу плыть недалечко...» Да, теперь самому ясно: это лишь красивая легенда вроде «Сказки о царе Салтане», где царевич Гвидон в бочке по морю плывет. На самом же деле немыслимо переплыть Байкал в бочке для омуля, особенно если поднимет волну баргузин, то есть северо-восточный ветер...

Ну а если плыть на лодке вдоль берега, не по прямой? А это значит плыть не одну неделю. И, значит, на все это время надо запастись едой, потому что берега к западу от Посольского монастыря не только круты, но и безлюдны, там ничем не разживешься. Пешком вдоль берега Байкала - еще труднее: столько там на пути речек и потоков, несущих быструю воду в Байкал, и ни одного моста. А тайга там глухая, бездорожье и бурелом, и мошка заедает, как везде, и редкие жители тамошние, буряты, бродяг не жалуют.

И все-таки люди с каторги бегут. Нету удержу. Уходят в побег по весне, как только пробьется к солнцу первая трава, начнут зеленеть березы и закукует кукушка - позовет на волю, в дальнюю дорогу. В родную деревню, за тысячи порет...

А зимой? Ну, зимой с каторги не бегут, потому что одежонка у каторжного худая. Чтобы зимой перебраться по льду через Байкал, нужны добрые кони, и сани, и тулуп, и сено для коней - откуда возьмешь?..

А ведь от Верхнеудинска беглый может свернуть на юг, в сторону Кяхты, оттуда - в Китай... Но кому это надобно в Китай? В Китай никого не тянет. Тянет домой, на родину. А кроме того, известно: китайцы беглых выдают.

Катит, поскрипывая, тарантас, кони мотают гривами. Горы лиловеют вдали, подступают все ближе. Склоны поросли хвойным лесом, и местами, на крутизне, лес горит, и тушить его некому, и пахнет гарью далеко вокруг, и солнце тускло светит сквозь полосы сизого дыма.

А вот и Чита. На город не похожа - кажется деревней, разбросанной вдоль дороги. Переехали вброд малую речку - и вот уже пустынная главная улица, называемая Нерчинской, с этой улицей совпадает нерчинский тракт. Чита - главный город Забайкальской области, выкроенной из Иркутской губернии лет десять назад. Тут все дома деревянные и редко в два этажа, все улицы - немощеные, каждый порыв ветра вздымает тучи песка и пыли. Во всем городе не видать ни единого деревца, нигде ни души, какое-то оживление - только на площади у кабака.

Остановились в гостинице, называлась она опять-таки «Амуром», но это был «Амур» еще хуже иркутского. Поздно вечером Шелгунов выглянул из дверей гостиницы - тьма кромешная, все окна в домах закрыты ставнями, и ни единого фонаря. Только звезды искрились на всем пространстве темного неба.

Наутро ему показали старый читинский острог. Тут, за высоким бревенчатым частоколом, лет тридцать тому назад содержались декабристы, в их числе - Сергей Григорьевич Волконский.

Несколько лет назад декабристы дождались амнистии. Большинство их теперь, под старость, вернулось в Европейскую Россию. Однако не все. Так, в Чите и поныне жил декабрист Дмитрий Иринархович Завалишин. Шелгунову показали его дом на песчаном косогоре над речкой - как же было не зайти?

Завалишин встретил Николая Васильевича и Людмилу Петровну на крыльце своего дома. Был он сухощав, нервно-подвижен, одет в какой-то казакин со стоячим воротником.

Комнаты его читинского дома неожиданно оказались похожими на оранжерею. Множество растений в горшках и кадках зеленело вдоль бревенчатых стен. Тут были высокие - от пола до потолка - лимонные деревья, цвели самые разные цветы, даже розы. Оазис на краю лишенной всякой зелени Читы! Завалишин сказал, что все приезжие и проезжие непременно посещают его дом, - он, как видно, гордился тем, что многие о нем наслышаны и хотят его видеть. С готовностью отвечал на любой вопрос.

Шелгунов спросил, почему он не возвращается ныне в Европейскую Россию, почему до сих пор не воспользовался этой возможностью.

Завалишин ответил, что все объясняется просто. Хотя он вдов и детей не имеет, живет он не сам по себе, у него на попечении престарелая теща и две немолодые и незамужние сестры его покойной жены. Здесь, в Чите, он может их содержать: у него свой дом и полное хозяйство - и коровы, и лошади, и пашня, и огород, и парники, и ягодник, и даже бахча, на которой он выращивает арбузы и дыни. Здесь он получает пособие как ссыльнопоселенец, обучает местных детей грамоте и плату берет в зависимости от средств и возможностей родителей, бедных учит бесплатно. Иногда получает гонорары из Петербурга за свои статьи в журнале «Морской сборник», а также из Москвы - за газетные корреспонденции. Но это заработок ненадежный. Других средств к существованию у него нет. А что ждет его в Европейской России? Там надо будет изыскивать новые возможности прокормить семью - легко ли... Он только что получил официальное разрешение жить в Москве, но воспользуется разрешением лишь в том случае, если его с семейством отвезут в Москву на казенный счет.

Он никуда из Читы по рвался. Кажется, уже чувствовал себя настоящим сибиряком. Близко к сердцу принимал все проблемы Восточной Сибири, они занимали его всецело. Шелгунов еще в Петербурге читал его статьи в «Морском сборнике», написанные с большой запальчивостью, - в них бесстрашно изобличался произвол сибирской администрации в деле освоения новых земель на Амуре. И сейчас Завалишин с возмущением стал рассказывать о деспотических методах колонизации Амура: туда, для заселения необжитых земель, принудительно переселяются и ссыльные, и те, кто отбыл каторгу в нерчинских рудниках, в том числе неисправимые уголовные преступники... Климат на Амуре особый, для русского мужика непривычный. Там новые поселенцы пробуют сеять пшеницу, но она нередко вымокает из-за летних дождей, урожай пропадает. Многие с Амура бегут, и этих несчастных, нищих и оборванных, он, Завалишин, сам уже встречал в Чите.

Он утверждал, что местная администрация ничего не делает для блага жителей Забайкалья и, в частности, для Читы. С раздражением отозвался о недавно назначенном военном губернаторе Забайкальской области генерале Кукеле. Сказал, что этот губернатор, которому от роду всего лет тридцать пять, не более, все вечера проводит за карточным столом. А вот нужды Забайкальского края его, как видно, беспокоят мало. И где уж Кукелю понимать эти нужды так, как понимает их он, Завалишин.

Создавалось впечатление, что Завалишин склонен преувеличивать собственное значение, собственную роль. Хотя, что и говорить, за долгие годы в Сибири он сумел проявить и незаурядную силу духа, и упорство, и великое трудолюбие. Ведь его, как политического преступника, загнали в дальний угол Сибири, чтобы сломить, - а он прочно стоял на земле.

Он похвалился, что у него крепкое здоровье. Крепкое - не только благодаря отцу и матери, но и благодаря сибирскому здоровому климату. К тому же он не курит, не пьет и не тратит время и нервы за картами. Здесь он составил себе доброе имя, с ним считаются, его уважают... И Шелгунов подумал: в самом деле, зачем этому человеку отсюда уезжать?

Шелгунов спросил, что он думает о побеге Бакунина. И тут Завалишин вспылил. Он осуждал Бакунина бесповоротно. Говорил, что патриот должен страдать вместе с отечеством, жертвовать собою, должен трудиться на благо родной земли. Когда-то в читинском остроге он, Завалишин, и его собратья по несчастью думали о побеге с каторги и готовились к побегу - вниз по Амуру, то есть тем же путем, что ныне выбрал Бакунин. Думали спастись бегством, но раздумали, остались, и он, Завалишин, не сожалеет об этом. Только действуя в самой России, можно принести ей пользу.

Но не чересчур ли категорично он это заявлял? Разве «Колокол» Герцена принес России меньше пользы, нежели «Морской сборник» со всеми статьями, изобличающими сибирскую администрацию?.. Но чтобы не задеть самолюбия своего горячего собеседника, Шелгунов промолчал.

Он рассказал, что едет в Нерчинск и далее, на один из золотых приисков, к осужденному на каторгу Михайлову. Завалишии тут же вспомнил, как он встречал Михаила Ларионовича в Чите. Успокаивал его тогда, говоря, что в Нерчинском округе он встретит друзей своего брата Петра Ларионовича, то есть круг людей прогрессивно мыслящих. Если бы власти в Петербурге это знали, сюда бы не ссылали: сослать сюда - все равно что щуку в море утопить.

Впрочем, горько сокрушался Завалишин, надо признать, что передовые люди в Забайкалье - это узкий круг, а вот прошедших через каторгу воров и убийц можно встретить повсюду - стоит только взглянуть на их зверские физиономии, чтобы догадаться, что это за люди. Есть поселения, про которые говорят: «Что двор, то вор, а где два двора, там два вора». И в самой Чите, случается, грабят среди бела дня, а штат полиции тут ничтожен. Ехать из Читы в Нерчинск в ночное время Завалишин ни в коем случае не советовал. Шелгунов и сам понимал, что ночью путешествовать по сибирским дорогам нельзя.

Старый декабрист говорил с горестным ожесточением, что каторга и ссылка не исправляют уголовных преступников. И нельзя по-настоящему осваивать Сибирь, постоянно высылая сюда воров и убийц.

В общем, Завалишин в рассказах своих обрисовал картину довольно мрачную. А с кем еще тут, в Чите, можно было со всей откровенностью поговорить?

Военного губернатора Кукеля Шелгунову увидеть не привелось - он отбыл в Иркутск. Возвращения Кукеля ждали только в октябре. Задерживаться в Чите Шелгунову было незачем. В Нерчинске, уже недалеком, его должен был ожидать на постоялом дворе Петр Ларионович Михайлов, о приезде Шелгуновых предупрежденный письмом.

Уже торопились. Выехали из Читы утром, до Нерчинска благополучно добрались в конце дня, еще засветло.

Петра Ларионовича Шелгунов узнал сразу, хотя не видел давно, - помнил его подростком, когда Петя Михайлов учился в Горном институте в Петербурге (младшие классы Горного института составляли своего рода кадетский корпус). И Шелгунова Петр Ларионович легко узнал, хотя в дороге Шелгунов не брился и за три месяца у него отросла борода. Собственно, не борода, а мефистофельская бородка клинышком.

Заждавшийся и обрадованный встречей, Петр Ларионович велел впрячь в тарантас Шелгунова свежих лошадей. Ямщик взмахнул кнутом, и помчались они по каменистой дороге среди гор - еще без малого сорок верст. Когда подъезжали к Казаковскому золотому прииску, уже стемнело, но ямщик все так же гнал лошадей вскачь... Запахло дымом из печных труб, послышался лай собак. Остановились у дома Петра Ларионовича, кто-то вышел на крыльцо с зажженной свечой.

Шелгунов увидел Михаила Ларионовича - вот кто сейчас был счастлив. Но когда вошли в дом и зажгли свечи в канделябрах, Шелгунов разглядел, как Михайлов худ и как болезненно-желт. Он не был таким, когда его увозили из Петербурга... И уже окончательно отбросил Шелгунов мысль о подготовке побега. Где уж там...

Дом Петра Ларионовича, с мезонином и террасой, оказался лучшим в Казакове. Должность управляющего золотым прииском (здесь говорили: промыслом) была, что и говорить, денежной. Петр Ларионович не стеснял себя в тратах и приобрел для своего дома за немалые деньги доставленный из Петербурга рояль. Вокруг его дома рос единственный в Казакове сад - не яблони, к сожалению, а лишь те деревья, что могли произрастать в здешнем климате: береза, черемуха, рябина.

Против дома, на виду, был выстроен круглый каменный бастион - сажени три высотой и две сажени в поперечнике, - в нем, за железной дверью с тяжелыми замками, хранилось добытое золото. Возле бастиона круглые сутки стоял часовой. Часовые сменяли друг друга, ночами непременно жгли костер.

Каторжные на прииске не работали. Приговоренным к каторге был в Казакове один лишь брат управляющего, но никто из местных не знал, что он каторжный.

Бродя по единственной улице Казакова, Шелгунов насчитал около сотни домишек. В большинстве своем они были сложены даже не из бревен, а из жердей и кольев, крыты берестой, в каждом - земляной пол. Он расспрашивал рабочих: как же они живут? И узнавал, что никто из них не старается обустроить жилье получше, потому что все они считают свое жительство тут временным. Вот и строят такие жилища, что не жалко бросить. Хозяйством не обзаводятся. Вечерами жгут лучину, свечи не покупают - дорого. И вообще все в Казакове дорого, задешево тут не прожить.

Петра Ларионовича гости в доме несколько стеснили, но он не жаловался, напротив, был рад обществу. Людмиле Петровне отвел мезонин. Вечерами она в гостиной играла на рояле - к общему удовольствию.

Шелгунов много времени проводил за письменным столом, трудился над статьями о Сибири для «Русского слова», надеясь, что издание этого журнала возобновится после вынужденного восьмимесячного перерыва, то есть в феврале. Пока что, судя по редким письмам из Петербурга, все меньше оставалось шансов на скорые перемены к лучшему. И худшая новость - в июле арестован и заточен в Петропавловскую крепость Чернышевский,

Все чаще приходило в голову: не помог ли ему, Шелгунову, избежать ареста его отъезд из Петербурга и дальние края? Пусть даже временно... Не вышло ли так, что он, в противоположность Бакунину, бежал не из Сибири, а в Сибирь?

Побег Бакунина, кажется, становился легендой. В Казакове кто-то рассказал, что неподалеку, на Александровском заводе, живет один старый пьяница, хвастающий ныне тем, что он вместе с Бакуниным в Петербурге «в Петропавловском остроге сидел». И даже будто знал он о том, что Бакунин в остроге захотел написать письмо царю. «Батюшка-царь,- рассказывал этот пьяница, - милостиво разрешил: пусть пишет, что хочет. Ну, он и написал. А как царь прочитал, то сказал: умный человек Бакунин, однако волк, волк!»

Это была уже, можно сказать, слава. Вернее, дым её...

Но примеру Бакунина Михайлов следовать не собирался. Он был серьезно болен, у него еще по дороге из Петербурга, когда он останавливался в Тобольске, открылось кровохарканье. Теперь он жил под опекой брата, что спасало его от каторги - и лишь бы спасало подольше! Людмила Петровна, казалось, готова была жить тут же, возле Михаила Ларионовича, пока не кончится его каторжный срок.

Однажды утром, в октябре, нежданно-негаданно прискакал в Казакове верховой - привез Петру Ларионовичу записку. Записку из Читы. Адъютант военного губернатора Кукеля сообщал: вот-вот нагрянет в Казаково некий жандармский полковник. Написал: «Зная, что у вас живут какие-то гости из Петербурга, счел нужным предупредить вас».

Когда все в доме прочли записку, взволнованный Михаил Ларионович сказал, что предупреждение, конечно, прислано с ведома самого Кукеля. Ведь когда его, Михайлова, провозили через Читу, Кукель сам его посетил, беседовал с ним наедине, сказал: «Всякое насилие есть мерзость» - и лично разрешил ему жить у брата в Казакове. Болеслав Казимирович Кукель - это порядочный человек, и подводить его нельзя.

Петр Ларионович решил немедленно перевести брата в лазарет, и когда приедет жандармский полковник, объявить ему, что Михаил Ларионович попал в Казаково по болезни. Это было вполне правдоподобно, худоба его поражала всякого - живой скелет, можно сказать... Николай Васильевич и Людмила Петровна пересмотрели свои бумаги и сожгли некоторые письма из Петербурга.

Все же приезд жандармского полковника застал их врасплох. Михаил Ларионович был в этот момент не в лазарете, а в саду возле дома. Жандарм предъявил две бумаги, обе - по высочайшему повелению. Одну - об аресте Шелгунова, другую - об аресте его жены.

Но почему арестуют Людмилу Петровну? Ее-то за что? И как же ребенок - будет оторван от матери? Это взволновало Шелгунова гораздо больше, чем арест его самого. С мыслью о возможности ареста он жил уже в течение года, он готов был разделить участь Михайлова...

Что же именно царские власти узнали о нем? Узнали, что он автор прокламаций? Узнали, что ездил к Герцену? Узнали о его отношениях с Чернышевским?

Людмила Петровна в слезах ушла в свою комнату, наверх, в мезонин. Михаил Ларионович стоял в дверях совершенно убитый. Жандарм поглядывал на него, на маленького Мишу и ухмылялся - он заметил сходство ребенка с Михайловым. Ничего по этому поводу не сказал, но можно было догадаться: жандарму сейчас Шелгунов представляется безвольным человеком, которого жена потащила за собой в Сибирь к своему любовнику. Невозможно было что-то объяснять жандарму, но ощущение унизительности положения было мучительно.

Между тем Людмила Петровна лежала в своей комнате и заявляла, что не может встать. И Николай Васильевич не знал, как это понять: то ли в самом деле у нее отнялись ноги, как уже случалось однажды, то ли она в отчаянии решила притвориться больной...

Жандармский полковник несколько растерялся, когда ему сказали, что Людмила Петровна больна и не может ехать. Он послал за доктором в Нерчинск. Доктор приехал, проникся сочувствием к Людмиле Петровне и подтвердил, что она действительно ехать не может.

Просили жандарма оставить Шелгуновых в Казакове под домашним арестом, но тот заявил, что оставить их здесь не имеет права, он должен отвезти обоих арестованных в Верхнеудинский острог. Поскольку Шелгунова оказалась больной, он отвезет их пока в Ундинскую слободу, за пятнадцать верст отсюда. Собственно, пятнадцать верст - по дороге, а напрямик, по тропе через горы, верст шесть-семь.

Сначала он отвез Шелгунова, потом Людмилу Петровну. Феня с Мишей была оставлена в Казакове.

В Ундинской слободе, под надзором казачьего офицера и жандармского фельдфебеля, поселенный в какой-то темной, с крохотными окошками избе, Николай Васильевич ощущал страшную подавленность. Не ускользнул оп от жандармских когтей... И Михайлов его не спас, приняв на себя всю ответственность за воззвание «К молодому поколению».

Правда, надзора за собой в Ундинской слободе Шелгунов почти не ощущал. Казачий офицер оказался добродушным человеком, а фельдфебель соглашался смотреть сквозь пальцы на все нарушения предписаний, если вы готовы были ему за это заплатить. Так что Михаил Ларионович приезжал беспрепятственно в Ундинскую слободу и жил у Шелгуновых неделями.

Николай Васильевич понимал, что рано или поздно его отсюда увезут на следствие в Петербург. Так лучше уж поскорее! Ну что могло быть тоскливей его жизни в Ундинской слободе! В большей дыре ему жить не приходилось...

Днем возле окошка, а вечером при свече он писал. Готовил новую статью - надеялся увидеть ее на страницах «Русского слова», когда журнал опять начнет выходить. Заголовок статьи - «Убыточность незнания» - должен был замаскировать ос политический смысл, чтобы она могла попасть в печать. В статье он размышлял о бедности и её причинах. «На верхах все блага цивилизации, культуры, образования, и там же вся общественная власть, - отмечал Шелгунов,- на низах - крайняя нищета, невежество, почти одичание, при полном неведении, как от них освободиться». Освободиться от нищеты и невежества не могут потому, что решительно не знают, как это сделать. В этом смысле он писал об «убыточности незнания». Пока лишь немногие осознали, что избавиться от бедности - значит избавиться от социальных условий, которые бедность создают. Тем не менее, замечал Шелгунов, «каждый рассчитывает дожить и дождаться лучшего. Но можно жить и не дожить, можно ждать и не дождаться. Каждый нуждающийся живет надеждой, и ни один бедняк, ни один нищий не думает, что умрет с голоду на большой дороге. В этом ожидании лучшего и стремлении к нему заключается сущность современной человеческой жизни...»

Он послал статью по почте Благосветлову, Он уже знал из писем, что Благосветлов стал издателем «Русского слова», не только редактором, еще до того, как издание журнала повелено было приостановить. Письма из Забайкалья в Петербург шли не менее двух месяцев, значит, можно было ждать ответ месяца через четыре.

Наступила зима. Теперь еще и мороз вынуждал сидеть в четырех стенах. Как ни топили в избе, но приходилось дома сидеть в валенках - пол тут был земляной и холодный. Когда на улице мороз достиг сорока градусов, Шелгунов заметил как-то утром, что лужица воды на полу превратилась в лед. Людмила Петровна куталась, во что только могла, и в глазах ее постоянно блестели слезы.

Зима стояла почти бесснежная, здесь это никого не удивляло, на склонах окрестных гор снега не было совсем.

В начале января 1863 года казачий офицер получил депешу с приказанием перевезти Шелгуновых в Иркутск и там держать под домашним арестом до дальнейших распоряжений. То есть их предстоящее пребывание в Иркутске рассматривалось как временное. Куда же потом? Неужели не в Петербург? Предполагать можно было все, что угодно... О назначенном отъезде Шелгунов известил Михайловых. Братья приехали проститься, привезли Феню с Мишей.

Прощались долго, желали друг другу свободы, вслух мечтали о новой встрече... Но с глазу на глаз Михаил Ларионович сказал Шелгунову, что знает: до новой встречи ему не дожить. У него, как видно, чахотка. Да-да, чего уж там утешать... Он просил об одном: не оставить Мишу и Людмилу Петровну. Шелгунов обещал. Едва удержался от слез, крепко сжал Михайлову руки.

Когда садились в тарантас, мороз обжигал лицо, индевели ресницы, слезы замерзали на щеке...

Двинулись в путь, на санях по льду - по рекам Унде, Онону, Ингоде.

В Чите их отвезли на частную квартиру - оказалось, по распоряжению генерала Кукеля. На этой квартире, хорошо натопленной, расположились как дома, переночевали. Наутро их навестил Завалишин - пришел в серо-желтой волчьей шубе, достал спрятанный от мороза под полой букет живых цветов и поднес Людмиле Петровне. Сказал:

- Вот видите, какие цветы цветут в глухой Сибири в январе месяце. Не забывайте этого.

Конечно, не забудут они о том, что живет в Чите старый декабрист и выращивает дома цветы круглый год - единственный здесь человек, чувствующий их необходимость. Но, отправляясь дальше в дорогу, Людмила Петровна оставила цветы в доме - не выносить же их снова на мороз...

Байкал переезжали по льду, под свист полозьев и ветра.

Прибыли в Иркутск. Здесь их поначалу держали под арестом в двух комнатах при полицейском управлении. Потом арест был снят, и разрешили им перебраться на частную квартиру.

Николай Васильевич смог изо дня в день посещать библиотеку Шестунова - читал там газеты, узнавал новости двухмесячной давности. В библиотеке познакомился с молодым купцом Пестеревым, тот живо интересовался всем кругом политических проблем и мечтал съездить в Лондон - познакомиться с Герценом. Пестерев рассказывал о жизни в Иркутском крае, и рассказы его Шелгунов записал...

В феврале внезапно приехал из Читы в Иркутск генерал Кукель - приказом из Петербурга его сняли с должности забайкальского военного губернатора. Причины оставались неясны. В библиотеке Шестунова знакомые сообщали друг другу: Кукель прибыл, готовый к худшему. По слухам, жандармы перехватили письмо к нему от Бакунина из-за границы. Удастся ли Куколю избежать суда? Может быть... Однако на своей дальнейшей карьере молодому генералу, как видно, придется поставить крест.

Встречи с ним Шелгунов не искал - понимал, что такая встреча может послужить дальнейшей компрометации Кукеля в глазах жандармов. А Завалишин был, конечно, несправедлив к этому человеку - не разглядел его и односторонне о нем судил...

Наконец Шелгунов узнал, что иркутские власти получили новый приказ из Петербурга. Этот приказ касается уже его самого. Велено отправить его в Петербург немедленно. Поскольку в приказе ни слова нет о Людмиле Петровне, ее задержат в Иркутске - до выяснения, как с ней быть дальше.

Страшно расстроенный, Шелгунов разыскал Пестерева и рассказал, что вот отправляют его одного, а жена остается одна с ребенком и няней - как быть? И тарантас нуждается в починке... Песторев сказал: пусть Шелгунов не беспокоится. Он, Пестерев, собирается в мае поехать в Москву и Петербург, так что сможет сопровождать Людмилу Петровну в пути через Сибирь. О ней, а также о Мише и Фене он позаботится. И тарантас перед дорогой будет починен... Шелгунов горячо благодарил.

Из Иркутска его вывезли под стражей в середине марта. Тут еще стояла зима, и Ангара была скована льдом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Через всю Сибирь, уже с востока на запад, ехали не останавливаясь, днем и ночью, жандармы приказывали ямщикам гнать лошадей. Потому что по высочайшему повелению. С необычайной скоростью, за один месяц, несмотря на то что наступала распутица, добрались от Иркутска до Петербурга.

Вот и его привезли в Петропавловскую крепость.

Здесь, в Алексеевском равелине, Шелгунова первым делом завели в цейхгауз, тут ему пришлось раздеться донага, - отобрали одежду, не только дорожные вещи, спрятали под замок. Взамен дали казенное белье, носки, стоптанные туфли и длинный серый байковый халат с завязками.

Караульный, выйдя из цейхгауза в сводчатый коридор, нацепил на сапоги мягкие кеньги - в таких же кеньгах по коридору вышагивал часовой. Каменный пол в коридоре был устлан матами, тут шаги слышались как легкий шорох.

Отворили перед Шелгуновым дверь камеры под номером первым. Он вошел и увидел высокое зарешеченное окно. Нижние шесть стекол были густо забелены мелом и непроницаемы. Через два верхних стекла можно было увидеть небо и ржавый край крыши, больше ничего. В камере - столик, табурет, зеленая деревянная кровать - ее застелили. Караульный вышел. Запер дверь на два поворота ключа - два раза щелкнул замок. Шелгунов обратил внимание на окошко в двери, прикрытое со стороны коридора зеленой занавеской.

Он остался один в мертвой тишине. Тяжело вздохнул и явственно услышал собственный вздох. И подумал, что где-то рядом, должно быть, заключен Чернышевский. Вот чья выдержка здесь подвергается испытаниям уже многие месяцы... Сегодня - 15 апреля.

В коридоре послышался бой стенных часов. Вдруг он увидел: в дверном окошке приподнялась занавеска и чей-то глаз пристально посмотрел на него из полутьмы коридора. Шелгунова передернуло. Он отвернулся.

Когда стало смеркаться, в двери снова два раза щелкнул замок. Солдат внес в камеру зажженную свечу и поставил на столик. Потом принес закопченный медный чайник и на деревянном подносе хлеб и оловянный стакан. Невеселым чаепитием оканчивался первый день заключения в крепости. Гасло небо в верхних стеклах окна...

Следующие три дня он ходил по камере от окна к двери, ожидая, что вот-вот вызовут, и мысленно готовил ответы на все возможные вопросы. Вызвали его лишь на четвертый день. Сводили в цейхгауз, где он надел свой сюртук, брюки и сапоги. Во дворе крепости его посадили в закрытую карету, рядом с жандармом. И повезли через Троицкий мост на другую сторону Невы. Карета остановилась на Садовой улице, возле трехэтажного желтого дома - он узнал главную гауптвахту, Ордонансгауз. Ввели его в первый зал, где надо было ожидать вызова во второй - там заседала следственная комиссия.

Наконец он предстал перед комиссией, перед длинным канцелярским столом, и начался допрос. Шелгунов стоял нахмурясь и сжав губы и готовился любые обвинения отрицать.

Комиссия начала с вопросов о его знакомствах. Знаком ли он с Чернышевским? с братьями Серно-Соловьевичами? с Михайловым? с отставным корнетом Костомаровым? Да, знаком. Ему предложили ответить письменно.

Ему заявили: комиссии известно, что целью поездки его в Сибирь было облегчение участи осужденного на каторгу преступника Михайлова.

- Что именно предпринимали вы для облегчения участи Михайлова? И что побудило вас к сему действию?

- Облегчить участь Михайлова было не в моей власти, - ответил Шелгунов.

Ему предъявили прокламацию «Русским солдатам». Он не подал виду, что узнал ее, просмотрел как незнакомую, как бы в первый раз. Председатель комиссии заявил, что, как уже известно, это воззвание осенью прошлого года он, Шелгунов, передал Костомарову. Пусть ответит письменно, какое участие в составлении этого преступного воззвания принимали Чернышевский, Костомаров и Михайлов.

Шелгунов понял, что следственная комиссия имеет сведения самые приблизительные. Ответ написал такой: «Предъявленное мне комиссиею воззвание мне неизвестно, и рукопись его я никогда не передавал Костомарову, и какое участие в составлении его принимали Чернышевский, Костомаров и Михайлов, мне неизвестно».

Предъявили ему также прокламацию «Барским крестьянам». Принимал ли он участие в составлении этого воззвания? Читалось ли оно у Михайлова Костомаровым? Он помнил, что воззвание написал Чернышевский, и, разумеется, не намерен был об этом сообщать. Ответил не колеблясь: «Участия в составлении такого воззвания не принимал, и читалось ли оно в квартире Михайлова Костомаровым, не знаю, потому что при этом не был. Что же касается обстоятельств его написания, т. е. кем, когда и по какому случаю написано, этого я не знаю». И положил перо.

Председатель комиссии заявил сурово, что напрасно Шелгунов пытается утаить правду. Так, из одного перехваченного письма Костомарова известно, что воззвание «Русским солдатам» написал именно он, Шелгунов. И еще предлагал Костомарову понести воззвание в казармы. И распространял его сам. Переодевался в солдатскую шинель и читал свое воззвание солдатам, встреченным в харчевне.

Шелгунов был ошеломлен. Он уже не сомневался, что Костомаров выдал следствию все, что знал, но почему он еще привирает? Ведь Костомаров получил прокламацию, написанную от руки, через Михайлова и брался ее отпечатать. Непосредственно Костомарову Шелгунов не предлагал ничего. И не читал прокламации вслух ни в какой харчевне.

Он сказал, что обвинение это несправедливо и никакой вины за ним нет.

А что значат его слова в статье, предназначавшейся более года тому назад в журнал «Современник», но не дозволенной к печати? Вот эти: «...нужно было, чтобы царские чиновники не обижали народ - ну и сделай, чтобы этого не было. Нельзя же только вопиять - и больше ничего». Не скрыт ли в этих словах призыв к народу действовать против царских чиновников? Не есть ли это призыв к революции?

Нет. Перед следственной комиссией он это отрицал. И подумал, что едва ли не самые внимательные его читатели - тут, в следственной комиссии. Если бы с таким вниманием вообще все читали его статьи!

Он ждал, что его еще спросят о воззвании «К молодому поколению». Не спросили!

Под конец он решил сам задать следственной комиссии вопрос. Почему его жена задержана в Иркутске? И услышал ответ, что она свободна и может ехать, куда хочет. Он испытал большое облегчение.

Отвезли его обратно в равелин. Снова облачился он в серый арестантский халат. И вернулся в камеру.

Арестантам разрешались ежедневные одинокие прогулки по дворику равелина, для прогулок он получил мягкую арестантскую фуражку. Кормили тут скверно, но голодным он не был. Тарелки давали оловянные, ложку - деревянную, ножа и вилки не давали вообще. Два раза в месяц в равелине топили баню, это была уже, можно сказать, роскошь. Арестантов водили мыться поодиночке.

Ему разрешили писать и получать письма, а также книги и журналы. Он написал письмо Благосветлову и быстро получил ответ. Благосветлов извещал, что издание «Русского слова» уже возобновилось и он готов печатать статьи Николая Васильевича из номера в номер, невзирая ни на какие обстоятельства. Шелгунов воспрянул духом и немедленно подал прошение тюремному начальству - просил разрешить ему литературную работу: надо же ему что-то зарабатывать - кормить семью. Разрешение было дано, в камеру принесли оловянную чернильницу, гусиное перо, бумагу.

Дни за днями были теперь спасительно заполнены писанием статей. Первым долом он принялся рассказывать о том, что видел и слышал в Сибири.

Но вот ему было объявлено, что он будет предан военному суду. Это было 25 мая, а 30-го повезли его под стражей в Ордонансгауз на второй допрос, который оказался почти повторением первого. 15 июня устроили новый допрос. Его спросили сурово, о чем он беседовал с Обручевым в тобольском остроге и зачем он приезжал на Казаковский золотой промысел. Ответил, что никакой беседы с Обручевым не вел. До встречи в Тобольске Обручева не знал, никогда прежде не видел. «В Казаковский промысел я приехал, чтобы видеть поручика Михайлова, который еще кадетом ходил ко мне в отпуск», - написал Шелгунов, не особенно надеясь, что ему поверят, будто он приезжал не к Михаилу Ларионовичу, а к его брату.

Наступил июль. Получил он успокоительное письмо от Людмилы Петровны: сообщала кратко о своем возвращении из Сибири. Теперь она с Мишей живет в Подолье, у матери.

В ответном письме он попросил ее: «...напиши к моей маменьке письмо да что-нибудь придумай в оправдание моего молчания. Писать же о том, где я, - только пугать напрасно старушку».

Мать жила в Полтавской губернии с мужем, отчимом Николая Васильевича. Отец погиб при несчастном случае на охоте, когда Коле Шелгунову было всего три года, и отца он почти не помнил. В памяти остался только один момент: отец стегает его розгой, мать пытается его защитить, и отец ее - по рукам, по рукам... Когда Коля стал старше, он однажды - уже не вспомнить почему - сгоряча запустил в мать ножницы и сам пришел в ужас от своего поступка. А мать только погладила его по голове и сказала: «Коля, Коля, много повредит тебе твоя горячность...»

Ему позволили видеться с женой в крепости не более трех раз в месяц, каждое свидание могло продолжаться час.

Обязательное присутствие жандарма на этих свиданиях мешало говорить со всей откровенностью. Рассказать о допросах, о следствии Шелгунов не мог.

Людмила Петровна говорила, что переживания последнего времени лишили ее душевного равновесия. Теперь она мечтает уехать за границу. Надеется получить разрешение - по состоянию здоровья. Она словно бы уже страшилась оставаться в России, хотя, казалось бы, ничего не грозило ни ей, ни маленькому Мише. А за границей - разве кто-нибудь там ее ждет?

Николай Васильевич ни на чем не настаивал. В конце концов, Людмила Петровна лишь формально его жена и Миша не его сын, так что нет у него права указывать ей, как следует поступить.

Иногда навещал арестантов Алексеевского равелина священник, заходил он и в камеру Шелгунова. Священник держал себя ненавязчиво, и Шелгунов ничего не имел против посещений этого единственно возможного тут собеседника. От него узнал с удивлением, что в крепости, только не в Алексеевском равелине, а в Невской куртине, сидит Дмитрий Иванович Писарев. Этого молодого критика Шелгунов видел раза три у Благосветлова, в редакции «Русского слова», - о Писареве с первых его шагов на литературном поприще говорили как о человеке даровитом и многообещающем. В чем его теперь обвиняли, священник не пиал или не хотел говорить. Рассказывал сокрушенно, что в камере Писарев пребывает постоянно в возбужденном состоянии, в священнике видит, должно быть, шпиона, однажды выгнал его из камеры и вослед ему швырнул в коридор книгу, которую держал в руках. Несмотря на это, священник отзывался о Писареве с сочувствием.

Как-то возвращаясь по коридору с прогулки, Шелгунов услышал в одной из камер глухой и мерный стук.

- Что это такое? - спросил он караульного, который его сопровождал.

- Это Серно-Соловьевич играет мячиком.

Шелгунов знал, что младший Серно-Соловьевич, Александр, весной прошлого года уехал за границу. Значит, арестован и заточен в равелине Николай...

В другой раз Щелгунов шел под стражей на свидание с женой, и, когда он повернул из одного коридора в другой, навстречу показался Николай Серно-Соловьевич, он тоже шел под стражей. Шел в арестантском халате, возвращался с прогулки в камеру. Взгляды их встретились, они приветствовали друг друга молча, глазами, и уступили друг другу дорогу, чуть посторонившись.

Больше они не виделись...

Однажды утром, было это в августе, снова привезли Шелгунова в Ордонансгауз. Там, в первом зале, уже ожидал вызова на допрос другой арестант, незнакомый молодой офицер. Увидел Шелгунова, прибывшего под стражей, быстро к нему приблизился и сказал:

- Чернышевский сидит в одиннадцатом номере.

Вот, значит, где он... Почти рядом, под одной крышей... А приведется ли с ним встретиться, хотя бы в коридоре равелина, - бог весть.

Сегодня Шелгунова привезли в Ордонансгауз, как выяснилось, для очной ставки с Костомаровым. Их поставили по разным концам длинного стола. Костомарова не сразу можно было узнать: он оброс бородой и выглядел совсем затравленным. Избегал встречаться глазами с Шелгуновым и угрюмо глядел вниз. Ему предъявили воззвание «Русским солдатам» и предложили подтвердить то, что он показывал на следствии раньше.

- Это воззвание - то самое, которое писал при мне полковник Шелгунов, - сдавленным голосом проговорил Костомаров. - Шелгунов переоделся в серый армяк в своем кабинете. Вышел из дому так, что, кроме меня и Михайлова, его никто не мог заметить, - по черной лестнице. Прислуга же была, вероятно, отослана в задние комнаты. Так делалось всегда, когда мы собирались читать что-нибудь запрещенное или о чем-нибудь совещались...

- Раньше господин Костомаров заявлял, что я переодевался в солдатскую шинель, - заметил Шелгунов,- он не говорил, что я переодевался в армяк.

Костомаров уже почти яростно повторил, что теперь он отчетливо припоминает: не в шинель, а в армяк.

В ответ Шелгунов холодно предложил ему рассказать, в какие казармы он будто бы носил воззвание и в какой харчевне беседовал с солдатами.

Костомаров, странно озлобляясь, заявил, что не помнит, в какие именно казармы ходил Шелгунов, а харчевня эта - у Синего моста, он только не помнит, на какой именно улице.

Шелгунов иронически заметил, что у Синего моста, как всем известно, находятся Мариинский дворец и министерство государственных имуществ, а харчевню там трудно найти.

Да, если бы Костомаров не выдумывал несообразности и говорил только то, что действительно знал, его обвинения было бы труднее отрицать...

Писать показания пришлось им по очереди. Когда Шелгунов заметил, что Костомарову далеко тянуться пером до чернильницы, он подошел и пододвинул чернильницу поближе. И вдруг Костомаров бросил на него такой ненавидящий взгляд... Шелгунов посмотрел на его бегущий назад лоб и капли пота на висках, на голову, жалко ушедшую в плечи, и почувствовал, что Костомаров неожиданно вызывает в нем сострадание. Не сочувствие, нет, но сострадание. Слабый этот человек уже готов написать и подписать что угодно - ради того, чтобы спастись самому. Он озлобился на тех, кто, представлялось ему, допел его до тюрьмы, до края пропасти, - на Михайлова, Шелгупова, Чернышевского. Слабый, неумный, жалкий человек...

Уже в конце октября выпал первый снег, выпал и сразу растаял. Можно было увидеть, как за окном падающий снег превращается в дождь.

В ноябре небо не прояснялось, и дождь постоянно стучал по стеклам.

На очередное свидание Людмила Петровна пришла радостно возбужденная. Она получила разрешение выехать за границу и немедленно выезжает. Берет с собой Мишу и Феню. Едут они в Швейцарию, в Цюрих, там сейчас Александр Серно-Соловьевич и его друзья, они помогут ей устроиться. Она будет там заниматься переводами и, значит, сама как-то зарабатывать на жизнь. Что же собирается переводить? А вот, например, есть такой новый писатель Жюль Верн, очень интересный для детей. Она уже договорилась насчет издания... А есть еще новость печальная - брат ее, Веня Михаэлис, в наказание за самовольную отлучку на двадцать верст от Петрозаводска, выслан оттуда в Сибирь, в городок Тару Тобольской губернии. Так что надежды на его скорое возвращение нет... А легко ли ей разрешили отъезд за границу? Не совсем. Ей учинили допрос. Дело в том, что ее письмо, посланное из Тобольска за границу Александру Серно-Соловьевичу, было перехвачено - и вот ее спрашивали по поводу этого письма. Но в письме не было ничего особенного. В общем, оно не помешало ей получить разрешение на отъезд.

О том, что весной Серно-Соловьевич уехал за границу - поначалу, кажется, в Лондон, - Шелгунов знал. Не знал он, что Людмила Петровна с дороги писала Серно-Соловьевичу. Впрочем, это ее личное дело. Он пожелал ей отдохнуть душой и хорошо устроиться в Цюрихе. Он напишет Благосветлову, чтобы пересылал ей часть его гонорара за статьи в «Русском слове»...

Первое письмо ее из Цюриха пришло в крепость к Шелгунову очень скоро - в конце ноября. Она писала о том, что швейцарский климат, несомненно, будет очень полезен Мише и что всем нравится в Швейцарии, в том числе Фене.

А Николай Васильевич все дни в камере был занят писанием статей на темы не то чтобы отвлеченные, но как бы взятые на стороне, не отражающие его собственную судьбу. Тему подсказывали новые книги, новые номера журналов - их присылал ему в тюрьму Благосветлов. Шелгунов, быть может, с особым проникновением мог бы написать о том, каково сидится в камере Петропавловской крепости и как его знобит при мысли о том, что сила характера измеряется преодоленными препятствиями. Вот о чем бы поразмышлять с пером в руке... Но сейчас он писал лишь о том, что рассчитывал сразу напечатать в «Русском слове». Надо было дорожить самой возможностью печататься. Он же арестант, который может потерять эту возможность в любой момент.

Наступила зима, и на прогулку стали давать ему в цейхгаузе тулуп и валенки. Каждая камера отапливалась изразцовой печкой, причем все печные дверцы выходили в коридор, так что арестанты лишены были скромного удовольствия подкидывать в огонь поленья.

Шелгунов рад был получать письма Людмилы Петровны из Швейцарии, читать в них умилительные рассказы о маленьком Мише. Расстраивался, когда писем долго не было. Переписка его, он это знал, просматривалась комендантом крепости, комендант торопиться не привык, и однажды в декабре Шелгунов едко заметил в письме к Людмиле Петровне: «Из того, что к тебе мое письмо шло пятнадцать дней, а твое ко мне только пять, следует заключить, что от Петербурга до тебя втрое дольше, чем от тебя до Петербурга».

На допрос его теперь вызывали редко: в декабре вообще ни разу, в январе нового, 1864 года - один раз и в феврале тоже один раз. Никаких дополнительных показаний из него не выжали, он твердо стоял на своем.

В следственной комиссии, конечно, никого не волновало, как долго он будет находиться в заключении. Он уже чувствовал, что нервы его натянуты, боялся сорваться. Заставил себя утром и вечером обтираться холодной водой.

«После нескольких дней печальной и страшно тягостной для меня погоды, - написал он Людмиле Петровне 19 февраля, - сегодня наконец светлый, солнечный день. Я, разумеется, в качестве барометра, заявляю сочувствие к солнечному теплу и свету более спокойным настроением духа. Но чувствую грудную боль. Думаю, это оттого, что несколько дней сряду я был в очень раздраженном состоянии, а вчера так решительно был со мной какой-то нервный припадок. Мне говорили, например, не раздражайтесь, старайтесь быть спокойны. Такие советы напоминают мне просьбу одной добродетельной дамы к своему мужу:

Чем болью мучиться такою,

Попробуй лучше не дыши.

Или человеку, у которого ломит голову от боли, говорят: не думайте, что у вас болит голова. Да как же не думать, когда болит? Можно молчать о своей болезни, это другое дело. Но ведь от молчания еще не выздоровеешь...»

Весной на допрос его не вызывали. О нем словно забыли совсем.

В камере, чтобы отвлечься от мыслей о собственной судьбе, он предавался размышлениям об истории. Написал статью «Цивилизация прошедшего и будущего» - для «Русского слова». В конце статьи напомнил о тех реформаторах, что в прошлом противостояли деспотической власти, - о Яне Гусе, сожженном на костре, и о Мартине Лютере. «Если они освободили мысль, то мы сделали попытку освободить человека. Только наше время установило, что благороднейший, драгоценнейший и единственный элемент прогресса есть свободная личность, развившаяся в свободном общежитии. Мы живем в самом начале этого периода и несем на своих плечах главную борьбу за новое слово, поэтому и неудивительно, что новым протестантам достается иногда так же от гпоих врагов, как доставалось от своих врагов и реформаторам XIV столетия». Это было написано им ясно и открыто, без обычной усвоенной сдержанности, но он надеялся, что Благосветлов твердой редакторской рукой внесет нужные поправки, если без поправок нельзя будет обойтись.

В конце апреля Шелгунов представил эту статью на просмотр тюремному начальству. Начальство, наверно, не прочло статью, а именно просмотрело, без особого внимания. Уже в майской книжке «Русского слова» Благосветлов ее напечатал. Он только слегка выправил заголовок, остальное оставил как есть. Статья была озаглавлена «Прошедшее и будущее европейской цивилизации», чтобы внушить цензору, что речь идет только о Западной Европе... Прочитав майскую книжку у себя в камере, Шелгунов попытался представить себе, какое впечатление может произвести его статья. Заставит ли читателей задуматься? Или покажется скучной, сухой и ее лишь перелистают?

Лето прошло в ожидании и тоске. Такой же монотонной и тоскливой оказалась для него и осень.

Полтора года провел он в крепости. Он уже, кажется, свыкся и с мертвой тишиной, и с одиночеством, не мог привыкнуть только к бесшумным подглядываниям из коридора. Этот моргающий глаз, внезапно появляющийся в дверном окошке, из-под зеленой занавески, приводил его в бешенство. Всякий раз Шелгунов мучительно ощущал, что привыкнуть к этому нельзя.

Сменялись времена года, становясь единственной заметной переменой в его тюремном существовании. Часто приходило в голову, что судебные власти уже давно могли бы вынести ему тот или иной приговор, но - не спешат. Его потерянные в одиночном заключении дни имели огромную цену только для него самого, а для властей - никакой. Все эти сановники (те самые, что заставляют просителей часами ждать в передней) месяцами не вспоминают об арестантах, ждущих решения своей участи. Разве самодовольные вельможи способны задуматься над безвозвратностью чужого потерянного времени?.. 22 ноября ему исполнилось сорок лет. Уже сорок! А что он успел сделать в своей жизни? Чего достиг?.. Нет, нельзя впадать в отчаяние. Надо суметь не согнуться. И нельзя ронять свое достоинство, независимо от того, сюртук на тебе или арестантский халат.

Через два дня - наконец-то! - его перевезли, уже с вещами, из крепости в Ордонансгауз.

И тут ему объявили приговор генерал-аудиториата: сослать под надзор полиции в одну из отдаленных губерний. О сроке ссылки в приговоре сказано не было. Это означало, что ссылка предстоит бессрочная. Это означало, что власти пи в грош не ставят его совсем не бессрочную жизнь...

После объявления приговора его перевели на сенатскую гауптвахту. Здесь ему 26 ноября объявили, что он высылается в Вологодскую губернию.

До назначенного дня отъезда оставалась неделя, и на этой неделе он смог повидаться с Евгенией Егоровной Михаэлис. Она сообщила новости, для него - ошеломляющие.

Теща с невозмутимостью поразительной рассказала ему, что Людмила Петровна по приезде в Цюрих сошлась с Александром Серно-Соловьевичем, и у них родился ребенок. Так что сыновей у нее теперь двое. С двумя детьми хлопотно, выручает Феня, но одной Фене управляться по дому стало трудно, и Евгения Егоровна отправила еще в Цюрих старую кухарку Софи. Довезти ее до Цюриха согласился Пестерев, когда весной уезжал за границу. Но вот беда: обнаружилось, что Александр Серно-Соловьевич мнительный и крайне раздражительный человек...

А как же Михайлов? Забыла она о Михайлове? А он, пропадающий в Нерчинском изгнании, знает ли о том, что Людмила Петровна поторопилась найти ему замену? Выходит, она сразу по расставании поставила на нем крест?..

На эти вопросы Евгения Егоровна не могла ответить. О Михайлове ей было известно только одно: его перевели из Казакова на какой-то каторжный рудник там же, в Нерчинском округе. Ну, это значит - на верную смерть. Бедный, бедный... И что же, брат уже не может ему помогать? Евгения Егоровна пожала плечами. У Петра Ларионовича, как она слышала, были серьезные неприятности из-за того, что приютил своего каторжного брата, и неизвестно, могут ли они теперь видеться...

Шелгунов расспрашивал обо всем и узнал, что Николай Серно-Соловьевич и Писарев еще в крепости, а Чернышевского уже в мае отправили на каторгу. Обряд гражданской казни над ним совершался на Мытнинской площади, в дождливый день, и Чернышевский стоял под дождем с непокрытой головой, потому что палач сдернул с него фуражку. И потом надел ему фуражку на мокрую голову. На площади собралась толпа, и вот выбежала из толпы Маша Михаэлис, младшая дочь Евгении Егоровны, - бросила Чернышевскому цветы. Это все видели. Должны были видеть! Полицейские немедленно задержали Машу, чтобы выяснить: кто такая? Затем она была выслана из Петербурга - за публичное выражение сочувствия осужденному. В столице ей жить не разрешено, поэтому живет она вместе с матерью в Подолье.

Ну что ж. Выслать из Петербурга можно кого угодно, но задавить революционные порывы, заглушить революционное слово царским властям не удастся.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Привезли его в Вологду. Ночевал он в полицейской части - там одна унылая комната была перегорожена огромными канцелярскими шкафами, за ними стоял длинный продавленный диван, обитый черной клеенкой, - его предоставляли на ночь проезжающим ссыльным.

Днем его привели в губернаторский дом. В своем служебном кабинете губернатор, не поднимаясь из-за стола, сухо объявил Шелгунову, что местом ссылки назначает ему уездный город Великий Устюг. Шелгунов спросил, нельзя ли назначить ему другой город - поближе к губернскому центру, к Вологде. Губернатор пожал плечами, ему было безразлично, куда определить этого ссыльного, и сменил он Великий Устюг на Тотьму.

Выехал Шелгунов из Вологды в санном возке, запряженном парой лошадей. Всю дорогу его сопровождал жандарм - он спокойно дремал, уткнувшись в ворот тулупа. Доехали до Тотьмы, и там жандарм пре доставил сосланного самому себе.

Шелгунов снял комнату в первом попавшемся семейном доме, где мог столоваться.

Это была обыкновенная изба. Печку в ней хозяйка затапливала в полдень, а с утра было страшно холодно, и он сидел дома в пальто и в валенках. Когда от печки начинало исходить тепло, он садился к столу работать - писать для «Русского слова». Но и во второй половине дня пальцы сводило от холода, и он то и дело вынужден был отходить от стола - погреться у печки.

Он написал Людмиле Петровне в Цюрих: «Письма мои и ко мне идут через руки начальства, то есть представляются и получаются распечатанными». Это никак не располагало к откровенности в переписке.

Ну что он мог написать Людмиле Петровне? «У тебя дети, вокруг - люди, которых ты любишь, у тебя Феня и Софи,- одним словом, дом в полном составе. У меня же черные деревянные стены, и в них я так же одинок, как в равелине. Мне дома тоска. Я даже измышляю, как бы убегать из него почаще, и только журнальная работа удерживает меня в квартире».

Он бродил по улицам городка, по протоптанным в снегу дорожкам, среди голых и, казалось, закоченевших берез. Заглядывал в избы, когда его приглашали зайти, и видел повсюду угнетающую бедность...

Каждое утро к ному с крыльца стучались по очереди мальчики с корзинками. Когда мальчика впускали вместе с морозным воздухом в сени, он стаскивал с себя шапку и пропевал тонким голосом, на одной ноте: «Милостыньки, христа ради!» В корзинке у него можно было увидеть ломти черного хлеба, уже собранного в других домах. Шелгунов тоже давал хлеб. Затем мальчик - Шелгунов это видел в полузамерзшее окошко - стучался в соседнюю избу, там жила вдова, которая содержала маленький постоялый двор для заезжих крестьян. У вдовы мальчик также получал ломоть хлеба. И так он каждое утро обходил все дома, где рассчитывал получить милостыню.

Одного мальчугана Шелгунов как-то зазвал к себе в комнату. Спросил:

- Отчего ты просишь милостыню?

Мальчуган, белоголовый, ясноглазый, ответил просто:

- Оттого что сирота.

- Как сирота?

- Отец и мать умерли, значит, два года тому.

- С кем же ты живешь?

- С бабушкой.

- Чем же вы живете?

- Милостыней.

- А бабушка?

- Просит тоже.

- Сколько ей лет?

- Восемьдесят два.

- И еще может ходить по миру?

- Да.

- А ты долго будешь ходить?

- Пока вырасту.

- А тебе сколько лет?

- Десять.

- А когда вырастешь, что делать станешь?

- Буду работать.

- Что же ты будешь работать?

- А все.

- Зачем же работать?

- Большому милостыню не подадут.

Шелгунов дал мальчику булку, сахару, немного денег...

Потом хозяйка рассказала Шелгунову, что постоянно просящих подаяние старух и детей в Тотьме человек пятьдесят. И люди вовсе не праздные или нерадивые - в семьях, где прибегают к подаянию. Они трудятся, как могут, но получают так мало, что без милостыни им не прожить...

В январе - уже наступил 1865 год - Николай Васильевич получил от Людмилы Петровны посылку из Цюриха - его познали на почту, и там, п присутствии полицейского исправника, почтмейстер заграничную посылку вскрыл. «Сегодня получил две фуфайки и три пары шерстяных чулок, - уведомлял Шелгунов Людмилу Петровну. - Не понимаю, чего усердствует почтмейстер: он не только вскрывал посылку в присутствии исправника, но еще и вытряхивал фуфайки: верно, думал найти бомбы или ракеты».

А вслед затем пришло от нее письмо. Она сетовала, что последнее время он, судя по его письмам, относился к ней враждебно, словно не желая понимать печальные обстоятельства ее жизни. Он ответил откровенно: «Ты права, что я относился к тебе враждебно, но, друг Людя, мог ли я относиться иначе, когда у меня не было ни одного утешительного факта?»

В следующем письме она пожаловалась, что в Цюрихе зимой холодно. Это его насмешило: «Ах ты, голубчик! У вас холодно! А что в таком случае там, где тридцать градусов мороза, где в комнате восемь градусов и где нельзя писать по утрам, потому что коченеют руки».

Она писала, что с Серно-Соловьевичем у нее полный разрыв. При его ужасном характере жить с ним становится просто невозможно, и она думает о том, что маленького сына, Колю, надо избавить от такого отца и отправить в Россию. Шелгунов прочел ее письмо с недоумением, даже с невольным раздражением. Все-таки любит она Серно-Соловьевича или нет? А что касается Коли - «и тут я ничего не понял: разве ты решилась бы с. ним расстаться?»

Оказывалось, и в самом деле так. Она написала, что, по ее мнению, лучше всего было бы разделить семью: она с Мишей останется в Швейцарии а Колю отправит в Тотьму к Николаю Васильевичу, который, конечно, будет лучшим отцом Коле, чем Серно-Соловьевич. «За предложение о разделе семьи благодарю. Но только за кого ты меня принимаешь?» - с негодованием ответил ей Шелгунов. Далее написал: «Здесь климат сибирский, разные детские болезни, дети мрут как мухи. Неужели тебе не шутя пришла мысль послать Колю в такой Севастополь? И неужели ты думаешь, что я соглашусь на это?»

Людмила Петровна отвечала в письме, что она озабочена, прежде всего, судьбой детей. Серно-Соловьевич уже невыносим, у него явная душевная болезнь, а она тоже больна и не в состоянии управляться с двумя детьми. Тем более что теперь на ее руках будет пансион - в доме, приобретенном на средства Серно-Соловьевича в Женеве. Пансион - ее материальная опора на будущее, бросить его она не рискует. С другой стороны, она уверена, что жизнь Николая Васильевича в ссылке будет полнее, если рядом с ним появится ребенок.

«Если Коля останется у тебя, - написал ей Шелгунов, - он не рискует ни здоровьем, не рискует возможностью получить дурной мужской уход вместо ухода матери, ни, наконец, лишить твою жизнь и людей, окружающих тебя, той полноты, которая принадлежит вам по праву. Ну а если Коля умрет? Во всю жизнь не прощу себе этого. Мой климат не твой климат; мой уход не твой уход. И мне кажется, что я рассуждаю правильно, если решительно отказываюсь от присылки Коли в Тотьму».

В другом письме Людмила Петровна спрашивала, не может ли он выслать ей денег. Другая в таком положении, наверно, постеснялась бы спрашивать денег у бывшего мужа, тем более что он уже не получал пенсиона как отставной полковник, решением суда был его лишен, жил теперь исключительно на свой скромный журнальный заработок. Но Людмила Петровна с ним не привыкла стесняться. И он отказать ей в помощи не мог - помнил свое обещание Михайлову не оставить Мишу и Людмилу Петровну. Отправил Благосветлову законченную статью о Тотьме и попросил, чтобы из его гонорара были высланы в Цюрих триста рублей. Сообщил об этих трех сотнях Людмиле Петровне: «Не сердись, что мало. Но теперь я не могу больше: все обзавожусь, ибо обносился...» Должна же она его понимать...

А тут пришло письмо из Подолья от Маши Михаэлис: «Людинька писала, что хочет послать к вам Колю, а если вы не согласитесь его взять, то отдать его нам».

Маша предлагала уступить ей Колю, если ребенок будет стеснять Николая Васильевича. Но, может быть, напротив, присутствие мальчика его развлечет, ведь он жалуется на одиночество - «в таком случае я готова отказаться от просьбы уступить его мне».

Становилось ясно, что Людмила Петровна, так или иначе, не оставит этого ребенка у себя. И вопрос только в том, будет ли Коля жить в Подолье у Михаэлисов или в Тотьме у Николая Васильевича. Несчастный ребенок! И подумалось о мальчике-сироте, который здесь каждый день ходит просить милостыню. Коле просить милостыню не придется, но чувство сиротства не минует его, если он с такого раннего возраста будет жить без отца и без матери... Со всей решительностью Шелгунов написал Людмиле Петровне: «...вижу, во-первых, что Маша никогда не собиралась ко мне, как писала ты ранее, а во-вторых, что Колю решили спровадить во что бы то пи стало из родительского дома. А потому уж я, конечно, пожелаю иметь его у себя и не уступлю Маше». Его глубоко возмутило намерение Людмилы Петровны спровадить своего ребенка хоть в Подолье к сестре, хоть в Вологодскую губернию к бывшему мужу, а самой остаться в Швейцарии. Видимо, в оправдание свое она писала, что нездорова, но Шелгунов уже видел: ее истинная болезнь - растущий эгоцентризм, и в конце письма к ней добавил холодно и резко: «Насчет твоего пребывания за границей спрашивать не стану, ибо понял твою болезнь».

Людмила Петровна в одном из писем пренебрежительно упомянула о том, что Феня, святая простота, даже за границей пожелала соблюдать пост, - и Николай Васильевич обиделся за Феню. Он успел убедиться в Сибири, что в этой скромной девушке глубоко заложено крестьянское воспитание, уж она бы не отослала от себя своего ребенка ни при каких обстоятельствах.

Постоянство - это достоинство - вот что следует понимать Людмиле Петровне, и он написал ей. «Феню считаю молодцом, что она не отстает от обычаев и правил, которые считает хорошими... Кланяйся ей».

Пришло от Людмилы Петровны новое письмо - она горько жаловалась на свою судьбу. Как ей плохо! Серно-Соловьевич помешался в уме, и уже приходится прятать от него Колю. Терпеть его безумие - выше сил человеческих... Николай Васильевич почувствовал, что, несмотря ни на что, ему ее ужасно жаль. «Сию секунду получил твое письмо и сделалось мне так тяжело, тяжело, как бывало только в равелине, да в Тотьме раза два, - написал он Людмиле Петровне. - Ты там, а я здесь, и нам обоим дурно. Кому это нужно? Я боюсь сказать, что мне хуже... Какое бы написал я тебе письмо, если бы мою корреспонденцию не читала полиция».

В марте она уже прямо и, кажется, с некоторым замешательством спрашивала: как ей быть? Он отвечал, что вопрос может быть решен просто. Главное, любят ли она и Серно-Соловьевич друг друга и могут ли любить. Если нравственные связи между ними порваны, от пансиона в Женеве она должна отказаться - только так можно сохранить свое достоинство. А что касается Коли - что ж, она может прислать ребенка из Швейцарии к нему в Вологодскую губернию.

Он послал прошение губернатору о переводе его, ссыльного Шелгунова, из Тотьмы в Великий Устюг. Он жалел уже, что сразу не поехал туда - в соответствии с первоначальным решением губернатора. Великий Устюг, судя по рассказам, был вдвое больше Тотьмы. Подал он прошение 19 марта, а уже 25-го получил разрешение.

Наступала распутица, и с отъездом надо было поторопиться.

В Великом Устюге Шелгунов поселился в избе, которая показалась ему очень удобной, но хозяева могли предоставить только одну комнату, а он уже рассчитывал на приезд Коли. Малышу нужно было нанять няньку, значит, одной комнатой не обойтись. Но хозяин взялся в течение месяца выстроить для своего постояльца флигель.

Людмила Петровна сообщала, что Феня с Колей уже выехала из Швейцарии в Петербург. Рассказывала в письме, как плакал Миша, когда наступил момент расставания с Феней, она, уезжая, решила к Людмиле Петровне не возвращаться. Это можно было понять, но Мишу Николай Васильевич от души пожалел.

О том, что маленький Коля уже в Подолье, у бабушки, Николай Васильевич узнал из ее письма. Евгения Егоровна спрашивала, высылать ли Колю к нему или оставить, пока подрастет, у нее в деревне. Задавала этот вопрос, видимо, только так, из приличия, вполне уверенная, что он ребенка возьмет. Поэтому дальше писала, что ему надо няньку приискать на месте. В Петербурге такую, чтобы согласилась выехать, не найти. Это означало, что и Феня не согласна ехать в Вологодскую губернию. А он-то, признаться, надеялся, что приедет именно Феня...

Весна в Великом Устюге наступала поздно, лишь в начале мая по реке Сухоне прошел ледоход. А в конце мая трава едва начинала зеленеть и березы еще не распустились.

Флигель в четыре комнаты с передней был готов. «Хоть бы приехал скорее Коля. Впрочем, сомневаюсь, чтобы он заполнил окончательно пустоту»,- написал Шелгунов Людмиле Петровне. В другом письме повторял: «Коля не заполнит всей пустоты, и в сердце еще остается свободное место... только что же с ним делать? Разве наклеить ярлык и написать: «Отдается внаем»?

Но кому нужна старая квартира!» - Кажется, в самом деле - никому...

Наконец июльским полднем к дому подъехал возок - привезли Колю с нянькой. Нянька имела вид отталкивающий - с какой-то шишкой на лбу... Он и рад был, что она не собирается оставаться в Устюге, - Евгения Егоровна наняла ее только для того, чтобы отвезти ребенка к отцу.

Да, Николай Васильевич понимал, что отцом ребенка будут считать его, Коля будет Шелгуновым и по отчеству Николаевичем. Но он уже принял на себя Мишу, примет и Колю. Неизвестно, смирится ли с этим Александр Серно-Соловьевич, но, если он действительно сумасшедший, ребенка ему отдавать не следует...

Маленький Коля но только не испугался Николая Васильевича с его мефистофельской бородкой, но пошел к нему на руки легко, словно и в самом деле к отцу. Это был красивый, белокурый и голубоглазый ребенок, и смотрел он так доверчиво и ясно, что Николай Васильевич был тронут.

Он пригласил местного доктора, и доктор нашел, что ребенок вполне здоров. Понизив голос, посоветовал как можно скорее спровадить приезжую няньку: шишка на ее лбу - это наследственный сифилис. Оставалось удивляться, куда глядела Евгения Егоровна и где она откопала эту бабу. Шелгунов поспешил отправить ее обратно в Петербург.

Няньку он нанял в Устюге.

Годовалый Коля ничуть его не стеснял. Замечая, что нянька за день устает, Николай Васильевич сам вечерами купал ребенка и укладывал его спать, помогал няньке стирать и гладить. Думал о странности положения мужчины, у которого есть дома маленький ребенок, а жены нет. «Зачем мне сорок лет, зачем я не красив, зачем нет женщины, которая бы полюбила меня?» - печально сетовал он в письме к Людмиле Петровне. Не ради ее сочувствия написал об этом, но потому, что вдруг остро подумалось о неудачливости своей...

В одном из писем он спросил Людмилу Петровну. «Не имеешь ли вестей о Ларионыче?» Она не ответила. Ответ принесли газеты: бросилось в глаза краткое сообщение, что литератор Михайлов умер в Забайкалье, на Кадаинском прииске. Шелгунов прочел - и сжалось у него сердце. Подумал невольно: если бы Михайлов не взялся напечатать воззвание «К молодому поколению» и после ареста не принял бы все на себя, он не попал бы на каторгу и, быть может, был бы теперь жив... Но тогда он не был бы Михайловым, не был бы тем, кого любили и уважали, революционером по духу, а значит - и по судьбе.

Людмила Петровна, узнав о его смерти, написала Шелгунову, что ее сердце уже «не принимает ничего остро, а больше как-то хронически». Должно быть, она и не надеялась увидеть Михайлова еще когда-нибудь. Написала, что понимает, как тяжела эта скорбная новость Николаю Васильевичу.

Только надежды на будущее помогали ему сохранять бодрость духа. А в настоящем утешало одно: Благосветлов помещал его статьи в «Русском слове» безотказно, из месяца в месяц.

«В моих отношениях к нам столько прочного расположения, столько задушевного уважения, что изменить эти отношения может разве только смерть, да вы сами... писал ему Благосветлов. - Я не испытал десятой доли того, что испытали вы, но я могу понимать, что значат ваши опыты и какая благородная натура должна быть у того, кто в этом водовороте сумеет сохранить полнейшее присутствие светлой мысли и спокойного характера...»

Ну, насчет его характера, якобы спокойного, Благосветлов несколько заблуждался.

Со своей стороны Шелгунов был глубоко признателен ему за неизменную поддержку, за редакторскую смелость. Ведь Благосветлов не колеблясь печатал в журнале такие, например, высказывания Шелгунова: «В последние десять лет мы подняли всевозможные вопросы, переговорили обо всем; в период страстности каждый русский, зарядившись общественными вопросами, носился с ними точно начиненная бомба. А теперь те же бомбы лежат тихохонько по своим углам и ждут, чтобы какая-нибудь посторонняя сила сдвинула их с места».

Благосветлов не дрогнув поместил в журнале его статью «Рабочие ассоциации». В ней Шелгунов открыто заявлял: «При существующем экономическом порядке есть полная возможность жить не работая, на счет труда других, так что общество состоит из членов трудящихся и членов праздных». И дальше в этой статье: «...общество должно, наконец, достигнуть той точки, когда люди, исполняющие наиболее полезный труд, будут играть и первую роль».

В той же книжке журнала, в рубрике «Домашняя летопись», которую теперь вел Шелгунов, напечатаны были такие его слова: «Резкая правда будит; она не убивает энергию, как думают некоторые, а, напротив, возбуждает ее». И еще: «...совершенно бестактно и ошибочно уверять общество, что оно ни в чем не виновато, и усыплять его ожиданием, что вот явится добродетельный гений, который прогонит лиходея и преподнесет обществу, в виде награды за его тысячелетний сон, блюдо жареных рябчиков и целый рог изобилия человеческого благополучия».

А в захолустном Великом Устюге, кажется, никто «Русского слова» не читал. Шелгунов почти невылазно сидел дома, за письменным столом, выходил редко. На улице замечал, что некоторые поглядывают на него с неприязнью. Ему передали соседи, что какой-то местный чиновник рассказывал, будто Шелгунов сослан за то, что убил свою мать. И повернулся же язык на такую напраслину! Рассказывать, за что сослан, Шелгунов не считал нужным, и неизвестность эта порождала в среде людей ограниченных дикие слухи. Полицейский надзор за ним был явным и тягостным.

В январе 1866 года заглянул он как-то вечером к соседям. Там были подвыпившие гости, были привлекательные молодые женщины. Шелгунов заговорил с одной из них, тут же оказался ее муж. Он приревновал жену, потянул ее за руку, свирепо взглянул на Шелгунова и крикнул ему:

- Ссыльная собака!

Шелгунов вспыхнул, развернулся и ударил его по щеке. И еще раз - по другой щеке наотмашь.

Их кинулись разнимать. Шелгунов извинился перед хозяевами и ушел домой.

На другой день узнал он, что пощечины получил от него устюжский судебный следователь. Этот человек уже написал жалобу губернатору, надо ждать неприятных последствий.

И действительно. Губернатор прислал распоряжение: Шелгунов должен покинуть Великий Устюг и переселиться в уездный город Никольск.

Вместе с Колей и нянькой, со всеми вещами погрузился Шелгунов в возок на санных полозьях и по снежной дороге уехал в лесную глушь, в Никольск - совсем крохотный городок на берегу реки Юг.

О доме, в котором пришлось поселиться, он так написал Людмиле Петровне: «Дом на самом скате к реке Югу, маленький, скверный, полугнилой, вокруг печаль и нищета».

В Никольске, так же как в Устюге и Тотьме, привелось Шелгунову встречать других ссыльных. Всем приходилось не легче, чем ему. Сосланные по самым разным и часто незначительным поводам, жалкое влачили они существование, некоторые спивались. Они жили на пособие - шесть рублей в месяц от казны, и не было у них возможности заработать хоть сколько-нибудь самим. Промышленности в этом захолустье не было никакой, работы по найму - тоже. Среди ссыльных, конечно, попадались мошенники и воры, по этой причине местные жители недоверчиво смотрели на всех ссыльных вообще. Некоторые ссыльные просили подаяние. В Никольске один бывший поручик в пьяном виде протягивал руку перед каждым встречным и клянчил копейку, а в трезвом виде просить стеснялся.

Однажды в Никольске пришел к Шелгунову, опираясь на суковатую палку, неизвестный ему человек. Отрекомендовался как отставной титулярный советник Молчанов, пребывающий ныне в ссылке. На вид ему было лет шестьдесят. Он слыхал о Шелгунове как о литераторе и вот принес ему объемистую тетрадь своих стихов, попросил ознакомиться. Рассказал, что первый сборничек его стихотворений был отпечатан в Петербурге еще в 1843-м, то есть двадцать три года назад, а это - давно подготовленный второй сборник, прошедший предварительную цензуру еще в 1847-м. Однако напечатать вторую книжку Молчанову не удалось: издать на свои средства было ему не по карману, а книгопродавцы издавать ее не брались.

Шелгунов начал читать и увидел, что стихи у Молчанова - чрезвычайно слабые. Но пожалел он ссыльного стихотворца, не сказал напрямик, что все это никуда не годится. Деликатно заметил, что современная читающая публика предпочитает прозу, почти никто не интересуется стихами, так что вряд ли возможно вот это издать... Молчанова явно утешил даже такой уклончивый ответ: настолько он не был избалован вниманием, настолько, должно быть, истерзан неизменным пренебрежением, что достаточно было стихи его не ругать, чтобы он воспрянул духом. Он признался, что и здесь продолжает сочинять. У него есть готовый план поэмы. Называется поэма - «Искупление».

- У меня уже готово начало, я нам прочитаю, - торопливо сказал Молчанов и, но дожидаясь согласия открыл тетрадь.

Он стал читать написанное - медленно, торжественным басом. Он пересказывал, рифмуя кое-как, известные события, что предшествовали рождению Христа. Кончив чтение, сказал, уже слегка охрипнув:

- После этого я изложу рождение искупителя, его жизнь, смерть, историю первых веков христианства, потом перейду к святому Владимиру и крещению Руси Наконец, дойду до наших времен...

Он явно не сознавал, что его поэма никакими достоинствами не обладает.

В другой раз он пришел и сумрачно сказал, что у него нет денег даже на почтовые расходы, а он хотел бы отослать подготовленный сборник стихотворений прежним друзьям в Петербург. От этих друзей не было ни слуху ни духу лет двадцать, однако он не сомневался, что почтовый пакет найдет их по старому адресу

Шелгунов посочувствовал и дал ему небольшую сумму Молчанов благодарил. Затем достал из-за пазухи тетрадь, раскрыл и протянул Шелгунову - попросил прочесть новое стихотворение, последнее из написанных. Встал за плечом Николая Васильевича и стал следить, как он читает.

Стихотворение называлось «К моему другу». В нем сначала говорилось о том, что поэта никто не хочет признать, он совсем одинок на жизненном пути, но вот у поэта появился друг... Молчанов ткнул в эту строчку пальцем и пояснил, что нашел он друга в нем, Шелгунове...

На следующий день Молчанов пришел опять. Сказал:

- У меня есть вот...- и достал из кармана какую-то бумагу.

Это был лист большого формата, на нем, во всю ширину листа, написаны были стихи, а вверху, в виде виньетки, нарисован чернилами огромный глаз, как бы всевидящее око, - и лучи вокруг. Оказалось, Молчанов хочет посвятить это стихотворение государю-наследнику. Но достаточно ли хороши предлагаемые стихи, чтобы он, автор, мог позволить себе подобную смелость? И как лучше их отправить, чтобы они вернее могли дойти по назначению? Он просил Шелгунова откровенно высказать свое мнение, просил совета.

Шелгунов прочел и хотел было ответить со всей едкостью, что стихи эти Молчанов, конечно, может посвятить государю-наследнику: они для этого достаточно плохи. Но сдержался и сухо посоветовал представить стихотворение, что называется, по начальству, через исправника.

Молчанов почувствовал, как холодно отнесся Шелгунов к его жалкой попытке обратить на себя снисходительное внимание самодержавной власти. Ссыльный стихотворец стал оправдываться, говорить, что он тут погибает. Сколько он перетерпел!

- Беда ходит не по горам, лесам и болотам, а по людям! - горестно воскликнул Молчанов и стал жаловаться на судьбу, на то, что его не понимают, сравнивал себя с Еврипидом, Байроном и Пушкиным.

Шелгунов спросил, а за что он сослан? И Молчанов рассказал, что служил в департаменте, по службе своей столкнулся с жалобой раскольников на притеснения. Это было лет пятнадцать назад. Он вступился за тех, кто принес жалобу, и вот, за порицание мер, принимаемых правительством против раскольников, он был изгнан со службы, да еще обвинен в безнравственной жизни - и отправлен в монастырь замаливать свои грехи. Он содержался в монастыре... Рассказывал Молчанов бессвязно, и трудно было понять, как же он очутился теперь не в монастыре, а в ссылке.

Под конец он сказал, что сейчас меняет квартиру и попросил немного денег на переезд.

Назавтра Шелгунов проснулся рано утром, услышав, что в сенях кто-то разговаривает сам с собою. Это Молчанов явился ни свет ни заря. Шатаясь, вошел в комнату и сразу признался, что на деньги, выпрошенные на переезд, он вчера выпил, а сегодня спозаранок опохмелился. Он опустился на колени перед Шелгуновым, прося прощения, начал бормотать какие-то тексты из святого писания, стал просить, чтобы Шелгунов его прибил:

- Меня, старого дурака, бить следует!

Он даже хотел для этого принести из сеней свою суковатую палку... И снова попросил денег. Шелгунов поколебался, но все-таки дал.

- Не буду лгать, я теперь пойду в кабак, - с отчаянностью произнес Молчанов и ушел.

Это был человек погибший...

Тревожные вести приходили из Петербурга. Благо-светлое сообщал: «Русское слово» получило второе предостережение за ноябрьскую книжку, то есть за новую статью Писарева и «Рабочие ассоциации» Шелгунова, а за декабрьскую книжку - третье предостережение, оно же последнее. Издание журнала приказано приостановить на пять месяцев.

Решение последовало в феврале, так что успела выйти в свет январская книжка 1866 года. В ней помещена была первая половина статьи Шелгунова «Одиночное заключение и смертная казнь».

«Чтобы иметь точное понятие об одиночном заключении, нужно посидеть самому года два в тюрьме, познакомиться лично с удовольствием смотреть на свет божий через матовые стекла»,- как бы между прочим написал в этой статье Шелгунов. Вспоминая поведение Всеволода Костомарова на следствии, но, конечно, не называя его по имени, отмечал: «...люди трусливые, слабые, отличающиеся неподвижностью мысли и характера, высказывают с полной откровенностью не только то, что им следует, но даже и то, что им не следует, выкладывая своими ближними дорожку, по которой они думают возвратиться домой целы и невредимы. Ничто так не пугает человека, как таинственность и неизвестность... Поэтому напуганное воображение консервативного труса, рисуя ему всякие ужасы, доводит наконец его до той малодушной беспомощности, при которой он устремляет умильные взоры на тех, кто наводит на него ужас, рассчитывая найти свое спасение как раз там, где менее всего его следует искать. В этом случае расчет на таинственность и неизвестность удается вернее всего, и запуганный человек употребляет все правды и неправды, лишь бы спасти себя». И, наконец, в тюрьме можно дойти до нервного расстройства, «когда стражи, как истуканы, исполняя молча свою службу, не отвечают вам ни слова или говорят ложь; когда во всем делается вид, что вы единственный житель обширной тюрьмы, в то время как по беспрестанному щелканью дверных замков вы очень хорошо знаете, что тюрьма полна узниками, как хороший огурец семенами…». Чему же учит тюрьма человека, в ней побывавшего? «Все, что сделает тюрьма, заключается в том, что она послужит хорошей школой осторожности и научит его ходить так, чтобы не попадаться в капкан».

Это все напечатали! Но уже следующая, февральская книжка «Русского слова», на страницах которой он надеялся увидеть вторую половину статьи - о смертной казни, так и не вышла в свет.

Благосветлов, судя по его письмам, не падал духом. Надежды свои на ближайшее будущее связывал с предстоящим официальным торжеством - серебряной свадьбой царя. Он слышал, что ожидаются многие царские милости но этому случаю. Авось эти милости коснутся и журнала «Русское слово».

Торжество предстояло 16 апреля, а 4 апреля в Петербурге, у Летнего сада, неизвестный стрелял в царя. Не попал - и его схватили.

О том, как власти потрясены происшедшим, можно было судить но сообщениям газет. Теперь уже ни о каких царских милостях думать не приходилось. В Петербурге, по слухам, начались аресты - жандармские кареты разъезжают по городу каждую ночь.

Узнав, что арестован и посажен в крепость Благосветлов, Шелгунов ощутил это как новый удар. А что, если и к нему в Никольск нагрянут с обыском? В письмах своих Благосветлов не стеснялся в выражениях, и не должны его письма попасть в руки жандармов... Шелгунов собрал их, кинул в печку и сжег.

Однако Благосветлову повезло - просидел всего три недели. Выпустили его в начале июня. Но «Русское слово» - об этом сообщили газеты - было окончательно запрещено.

В письме к Шелгунову Благосветлов свое положение обрисовал иносказательно: «Вода течет, лодка опускается ко дну, и мне приходится в одно и то же время затыкать дыру и выливать воду. Эта аллегория переводится на простой язык так: мне закрыли журнал... Поверите ли, что я на свободе чувствую себя не лучше, чем в крепости. Скверные нервы не дают ни минуты покоя, потому что каждый день несет новые тяжелые впечатления. Удивляешься, что за каменная природа человек: кажется, давно пора бы лопнуть хилому механизму жизни, ан нет - он стоит и жаждет не покоя, а деятельности. Но деятельность-то становится не под силу; уж слишком много навалило хлопот и неприятностей. Одна мораль - если родишься в России и сунешься на писательское поприще с честными желаниями, - проси мать слепить тебя из гранита и чугуна. Мать моя озаботилась в этом отношении. Спасибо ей, родимой!»

Так что Благосветлов сдаваться отнюдь не собирался. Месяцем позже сообщал: «Спешу известить вас, что открывается ежемесячный журнал «Дело», который вполне заменит журнал «Русское слово».

«Дело»? Почему Благосветлов решил именно так назвать свой новый журнал? Не потому ли, что подобной переменой названия он давал понять: за словом должно следовать дело...

«Обстоятельства так круты, что надо волей-неволей сообразоваться с ними...- писал он Шелгунову. - Будьте хитры, как змий, и невинны, как голубь; это последнее наше испытание, и нам нужно перенести его твердо и благоразумно. Хлопот у меня бездна, и я измучен, как собака, или, говоря изящнее, как матрос, выброшенный в открытое море после крушения корабля».

Вскоре из нового письма Благосветлова Шелгунов узнал, что из сорока восьми печатных листов, набранных в типографии для первого номера «Дела», двадцать два запрещены. В том числе «Внутреннее обозрение», написанное Шелгуновым. Почему? Потому что он посмел заявить о необходимости раздать все свободные земли безземельным крестьянам. Вот и пытайся послужить своим пером благу народному! Как тут не скрипеть зубами!

В ноябре, через два месяца после выхода первой книжки нового журнала, Благосветлов уже приходил в отчаяние: «Должен вам откровенно сказать, что устал до истощения сил; чувствую, что еще хватит головы и энергии, чтобы бороться, но что это за борьба? Борьба глухая и пассивная, вы не видите ни врага, ни оружия... жизнь уходит на мелкие состязания, а результата никакого». И еще в том же месяце написал Шелгунову: «Вот уже пятнадцатую ночь как я не сплю нормальным сном: забудусь и проснусь. Напряжение нервов доходит до изумительной тонкости... Одеревенелость людей, которых я вижу, та счастливая одеревенелость, которая блаженствует, если сыта и сама довольна, раздражает меня, как самый сильный наркотик...»

В октябре 1866 года Людмила Петровна вернулась из Швейцарии в Петербург. Написала Николаю Васильевичу, что предпочитает приехать с Мишей к нему, но, конечно, хорошо бы не в Никольск, а куда-нибудь поближе к Вологде, если уж нельзя в губернский город.

Шелгунов был не против того, чтобы Людмила Петровна приехала. Прежде всего потому, что был убежден, маленький Коля нуждается в материнском воспитании. Все-таки нянька вряд ли может заменить мать... Шелгунов послал прошение о переводе его в Грязовец, городок по дороге из Вологды на юг, в Ярославль.

В декабре он получил губернаторское разрешение на переезд, но не в Грязовец, а в Кадников - поблизости от Вологды, к северу от нее.

Переехал он в Кадников. С трудом нашел квартиру - снял избу, достаточно просторную для всей семьи - ожидал сюда Людмилу Петровну и Мишу. Нужна была общая рабочая комната, как бы кабинет - обоим, ему и Людмиле Петровне, еще две отдельные спальни, детская, гостиная, столовая. В один прекрасный день, в январе 1867 года, когда Николай Васильевич еще клеил обои, въехал во двор возок, а из возка вылезли закутанные по-зимнему кухарка Софи, горничная Минна и шестилетний Миша. Людмила Петровна задержалась в Вологде ради некоторых покупок. Приехала на другой день. Миша за три года пребывания в Швейцарии вырос, научился болтать по-французски и по-немецки, но выговор у него был смешной: вместо «ш» он произносил «х» и себя называл: «Миха Хэлгунов». Миша не помнил Николая Васильевича, а Коля не помнил Мишу и Людмилу Петровну. Так что с матерью Коля как бы заново знакомился, и ему еще нужно было к ней привыкать.

И вот что потрясло Николая Васильевича: Людмила Петровна рассказала, что в Цюрихе доктор Гризингер, известный психиатр, лечивший Александра Серно-Соловьевича, предупредил ее, что Коле грозит наследственная психическая болезнь. Его спасение - в спокойной, размеренной жизни, в спокойной профессии вроде лесничего или садовника...

Ну, сейчас Коля был, безусловно, психически вполне нормальным ребенком. Медлительный увалень, робкий и простодушный, он оказался совершенной противоположностью Мише. По словам Людмилы Петровны, бабушка Евгения Егоровна прозвала Мишу «киргизом» - не только потому, что он был так же, как отец его, Михайлов, по-азиатски узкоглаз. Киргизом бабушка прозвала внука за буйный нрав, который выводил ее из себя, при всей ее невозмутимости. И здесь, в кадниковском доме, Миша целыми днями пел, завывал, стучал палками, подражал гудку парохода, взвизгивал резко и неожиданно. С его появлением в детской начались ссоры и плач. Миша постоянно отталкивал маленького Колю, игрушки забирал себе. Нянька с первых дней невзлюбила Мишу и заступалась за плачущего Колю, но если начинал хныкать Миша, немедленно появлялась Людмила Петровна и вступалась за него, всякий раз находя ему извинения. Недостатков его не желала замечать. И когда Николай Васильевич указывал ей, что Миша избалован, не соглашалась и замечания выслушивала с неудовольствием. С Колей же была строга.

Она рассказала Николаю Васильевичу, что Александра Серно-Соловьевича пришлось поместить в психиатрическую больницу. Его брат Николай был осужден на вечное поселение в Сибири и в феврале прошлого года умер в Иркутске при неизвестных обстоятельствах...

Еще она рассказала, что в Петербурге, перед отъездом, заходила в редакцию «Дела». Видела Григория Евлампиевича Благосветлова, он показался ей грубым и не понравился. Видела там и Писарева, освобожденного из крепости совсем недавно, в ноябре. Писарев сказал Людмиле Петровне, что готов посылать Николаю Васильевичу новые книги, достойные стать материалом для статьи, для пера публициста.

Шелгунов послал ему из Кадникова письмо - поблагодарил за внимание. И получил ответ:

«Николай Васильевич! Мне было в высшей степени приятно получить ваше милое, дружеское письмо. Я часто думал о том, как бы нам хорошо было жить в одном городе, часто видаться, много говорить о тех вещах, которые нас обоих интересуют, и вообще по возможности помогать друг другу в размышлениях и работах. Виделись мы с вами, если я не ошибаюсь, счетом три раза, но я читал вас постоянно года три или четыре при такой обстановке, когда читается особенно хорошо и когда книга составляет единственный источник наслаждения. Поэтому я вас хорошо знаю и давно люблю, как старого друга и драгоценного собрата.

Я предложил Людмиле Петровне служить вам по части выбора книг, но, право, не знаю, сумею ли я в скором времени быть вам полезным. Скажу вам откровенно, Николай Васильевич, что я теперь сам не свой и что голова у меня преглупая. Я все-таки живой человек, и на меня нахлынули такие впечатления, которых я был лишен в продолжение четырех лет, когда был вашим близким соседом».

Неожиданное и крайне огорчительное письмо пришло от Писарева в июне: «...я разошелся с тем журналом, в котором мы с вами работали, и должен вам признаться, что разошелся не из принципов и даже не из-за денег, а просто из-за личных неудовольствий с Григорием Евлампиевичем. Он поступил невежливо с одной из моих родственниц, отказался извиниться, когда я этого потребовал от него, и тут же заметил мне, что если отношения мои к журналу могут поколебаться от каждой мелочи, то этими отношениями нечего и дорожить... Когда я увидел из его слов, что он считает себя олицетворением журнала и смотрит на своих главных сотрудников как на наемных работников, которых в одну минуту можно заменить новым комплектом поденщиков, то я немедленно раскланялся с ним...»

Ну что за досада! Шелгунов подумал, что, когда дело касается отношений редактора с его сотрудниками, не надо редактору быть человеком из гранита и чугуна, каким считает себя Благосветлов. Ведь с уходом Писарева в журнале возникает пустота, которую сегодня заполнить некому. Неужели Благосветлов этого не сознает? Шелгунов послал ему откровенное письмо и скоро получил ответ: «Вы пишете мне, чтобы я подал Писареву первый руку примирения; я охотно и даже с удовольствием сделал бы это, но я перестал его уважать. А как скоро я перестаю кого-нибудь уважать, пусть горят хоть два Рима: спасать я их не буду».

Благосветлов, как видно, очень хотел убедить Шелгунова в своей правоте и позднее написал ему еще раз о том же: «Мы переживаем время, когда люди, как металл, пробуются на двойном огне. Если выдержат пробу, значит, всегда будут хороши, а не выдержат - черт с ними, значит, дрянь. И сколько их, выдержавших пробу? И где они, эти выдержавшие? Их нет с нами, и вот почему в нашем крошечном, микроскопическом кружке должны быть восстановлены самые искренние и честные отношения. Мы не должны щадить друг друга, если этого требуют взаимная польза и общее дело».

В мае 1867 года Шелгунов послал прошение губернатору - просил дозволить ему переехать в Вологду. Наконец разрешение пришло. И вот июльским днем он переезжал вместе с семьей в губернский город, причем но дороге их сопровождал полицейский надзиратель из Кадникова. С ними приехал к вологодскому полицмейстеру, представил - и лишь тогда убрался восвояси.

В Вологде многое сразу могло понравиться - и старый кремль, и тихие прямые улицы, обсаженные березами, и неширокая спокойная река в зеленых отлогих берегах, по которым ветвистые деревья спускались к воде.

Шелгунов снял квартиру в центральной части города, возле бульвара. Квартиру подыскал просторную - чтобы никому в семье друг друга не стеснять.

В Вологде Людмила Петровна повела, можно сказать, светскую жизнь, по вечерам у них теперь часто появлялись гости, новые знакомые. Николай Васильевич приобрел фортепьяно. А ему Людмила Петровна еще в Кадников привезла из Петербурга корнет-а-пистон, - он с детства играл на нескольких музыкальных инструментах - на фортепьяно, на скрипке, а лучше всего на корнете.

Но и в Вологде Шелгуновы жили как бы вместе и в то же время врозь. В сущности, они составляли две семьи: Николай Васильевич и Коля - одну, Людмила Петровна и Миша - другую,

В марте 1868 года в Вологде появился новый ссыльный, бывший петербургский студент Михаил Сажин Пришел к Шелгунову - познакомиться. Пригласил к себе. Сажин уже поступил домашним учителем в одну интеллигентную вологодскую семью, и платили ему тем, что предоставляли стол и квартиру.

Шелгунов посетил его. Сажин жил на окраине города, в доме на берегу реки Вологды, нанимал большой и светлый мезонин. За домом уже начинался лес.

Хозяин дома, Павел Степанович Летков, оказался начальником вологодского телеграфного отделения. Это был незаурядный, деятельный человек, занятый проведением телеграфных линий по всему русскому северу - в губерниях Вологодской, Архангельской и Костромской. Часто уезжал из дому, целыми днями не вылезал из тарантаса. В долгих зимних поездках он привык согреваться водкой, незаметно для себя пристрастился к алкоголю, это уже грозило бедой ему и его семье.

Шелгунов стал бывать у Летковых. С нежностью глядел на четырех девочек, которые вечерами сидели с одной свечкой и готовили уроки. Среди них обращала на себя внимание третья сестра, Катя, - она была вечно с книжкой и удивляла Шелгунова не по возрасту умными вопросами.

Мать считала своим долгом учить дочерей игре на фортепьяно. Однако музыкальностью никто в семье не отличался, и Шелгунов морщился, слыша, как девочки барабанят по клавишам, - они играли все какие-нибудь польки. Он с тревогой думал о том, что, если отец их сопьется - а дело к этому шло, - семья останется без средств к существованию, так что надо бы учить девочек полезному делу - например, шить. Он прямо сказал об этом жене Леткова. Такие разговоры она воспринимала страдальчески, ей ужасно хотелось видеть дочерей барышнями с дворянским воспитанием, найти им приличных женихов, и она гнала от себя мысли о том, что, быть может, им придется зарабатывать самим, своим трудом...

В доме Шелгуновых произошли перемены: вселился новый фактический муж Людмилы Петровны, некто Вольский Петр Станиславович. Николая Васильевича тревожило, как отнесутся к этому Коля и Миша, но мальчики отнеслись к переменам легко. Коля на малую привязанность к нему Людмилы Петровны отвечал такой же малой привязанностью. И не принимал он близко к сердцу ее поступки.

Людмила Петровна и Вольский не хотели задерживаться в Вологде. В начале мая они взяли с собой Мишу и уехали в Петербург. Коля, естественно, остался у Николая Васильевича.

Оставшись вдвоем с Колей, Шелгунов решил сменить квартиру. Перебрался в меньшую, в другой части города, в Заречье, на Архангельской улице.

Людмила Петровна, уезжая, взялась хлопотать в Петербурге о его переводе из Вологды в более теплые края. Взялась она также вести, если будет необходимо, деловые переговоры с Благосветловым.

Но вот она сообщила в письме, что Благосветлов при встрече сказал о нем, Шелгунове, «устал он» - в том смысле, что стал хуже писать. Однако из отправленного почти одновременно письма Благосветлова выходило, что, напротив, это Людмила Петровна ему сказала, что Николай Васильевич устал. Благосветлов написал: «Одна фраза устал он произвела на меня самое скверное впечатление».

Кому верить? Шелгунов более склонен был верить Благосветлову. Он написал Людмиле Петровне: «Письмо Б. меня раздражило против тебя». Зачем она выставила его усталым, то есть как бы уже неспособным на усердные труды?

Не хотелось и мысли допустить, что Благосветлову он может стать ненужным. Хотя отказался же издатель «Дела» от Писарева... Правда, это не означало что столь выдающегося критика он не ценил.

В июле Шелгунов прочел в очередном письме Благосветлова: «Печальная новость! Писарев утонул, то есть утопился, в душевно-расстроенном состоянии... Я знаю, что эта скверная новость неприятно отзовется в вашем сердце, как она отозвалась в моем. Но будем верить, что люди умирают, а идеи, честные и хорошие идеи, - живут».

Шелгунов приучил себя в крепости обливаться холодной водой, теперь он решил, что укреплять нервы таким способом нужно и Коле. Правда, мальчика он обливал по вечерам водой комнатной температуры. С острой жалостью думал: неужели его, бедного, ждет впереди душевная болезнь?

Он не был огорчен тем, что Людмила Петровна не взяла Колю с собой, и все же обидно было: старший брат Миша уже и в Швейцарии провел три года, и теперь будет учиться в Петербурге, а младший оказывался обделенным... «За что же одному брату дадут все, А другому ничего, - почти с ожесточением писал Шелгунов Людмиле Петровне. Будь этот другой идиотом, я бы еще понимал, но он не идиот и не сумасшедший. А в Вологде, и без средств, я не могу ничего сделать для Коли...»

Может, он все же беспокоился раньше времени? С ролью воспитателя справлялся пока что довольно успешно. Мог только жалеть, что судьба не дала ему радости быть и в самом деле отцом.

Коля был трогательно простодушен. Как-то Николай Васильевич спросил его:

- Ты меня боишься?

- Боюсь,

- А ты меня любишь?

- Люблю.

Отчего ты меня боишься? - • Оттого что ты старый.

- А отчего ты меня любишь?

- Оттого что ты добрый.

В другой раз, осенним вечером, Коля, когда Николай Васильевич укладывал его спать, спросил:

- А мама скоро сюда приедет?

- Не приедет, - сказал Николай Васильевич, нахмурясь.

- А отчего?

Ну как это ребенку объяснишь?

- Оттого, что здесь скучно.

- А Миша приедет сюда?

- И Миша не приедет.

Возможно, другой на его месте предпочел бы утешить малыша, ответив, что и мама приедет, и Миша приедет, спи спокойно... Но Шелгунову тяжко было обманывать. Он уже решил про себя, что, когда Коля и Миша станут взрослыми, он честно расскажет им, что он для них не настоящий отец, хотя они и носят его фамилию. Колю он уже любил, кажется, как родного сына.

«Пожалуйста, пришли для Коли Сказки Пушкина, - написал он Людмиле Петровне, - Конька-Горбунка мы читаем каждый вечер, надо бы что другое. Поспеши».

«Конька-Горбунка» Коля знал уже почти наизусть. Николай Васильевич начал было читать ему сказки Перро, но малышу они решительно не понравились. Он не хотел слушать сказки про злых волшебников и людоедов... А когда Николай Васильевич вспомнил для него одну из басен Крылова, Коля пришел в восторг, и Николай Васильевич немедленно написал Людмиле Петровне в Петербург: «Ты сделала бы мне большое одолжение, если бы выслала басни Крылова с хорошими картинками... Деньги возьми у Благосветлова. 5 рублей, я думаю, достаточно».

А Благосветлов что-то стал задерживать присылку гонорара за статьи. В чем дело? Почему не шлет денег? Почему молчит? Ничего от него но получая почти два месяца, Шелгунов послал телеграмму. Пришел отпет: «На днях получите деньги н подробное письмо. Извините...» Однако Благосветлов прислал гонорар не полностью, так что Шелгунов не смог расплатиться с долгами.

«К рождеству мне нужно непременно отдать остальные долги...- написал он Людмиле Петровне. - Если ты найдешь возможность, объясни Благосветлову, не раздражая его, мои личные свойства: мне бы хотелось, чтобы он знал, что я никогда не лгу и не пишу того, чего нет или чего не думаю; что искренность и верность слову считаю одной из первых добродетелей; что я педант в своих требованиях; что в ссылке жить скверно; что в Вологде у меня нет ни одного человека из денежных, к кому бы я мог обратиться, а к кому могу обратиться, у тех нет денег. Что, по совокупности всех этих неблагоприятных обстоятельств, я не приищу названия для того вожения за нос, которое позволил себе со мною Григорий Евлампиевич. Что я бы просил его на будущее время действовать со мною откровенно и прямо. Ну нет денег, так и напиши. Зачем прятаться в дыру и финтить? И так тошно жить, а тут еще мучат свои. Нехорошо»

И кто же, как не сам Благосветлов, писал ему не так уж давно, что между ними должны быть «самые искренние и честные отношения» .. Забыл, что написал тогда? Переменился, что ли?

Наверное, письмо Шелгунова было не слишком дипломатичным, но он предпочитал говорить напрямик. Однажды написал Людмиле Петровне: «...я плохой дипломат и люблю идти прямо, ибо короче». Кроме того, он действительно был педантом в своих требованиях. Все больше убеждался: таким и надо быть в жизни, надо дорожить репутацией человека точного, аккуратного и умеющего держать свое слово. Он записал такое правило для себя: «Сказал ли ты, например, что придешь в 10 часов, и приходи лучше 10 минутами ранее, чем одной минутой позже. Сказал ли ты, что занятые деньги отдашь через месяц, и приноси ты их лучше накануне, чем па другой день»

Благосветлов после долгих задержек наконец прислал деньги полностью, и Шелгунов смог отделаться от горестной мысли, что издателю «Дела» он стал не нужен. «Я всегда был мучеником той мысли, что я никому не нужен»,- признавался он в письме к Людмиле Петровне. У него появилась бессонница, раньше он ее не знал.

Может, он и в самом деле стал хуже писать и в статьях своих монотонен, как его вологодская ссылка? Он глядел в окошко, на безлюдную улицу, где свистела вьюга и на снегу виднелись одни вороны, и чувствовал, что его существование на одном месте, словно на привязи, становится невмоготу.

По его просьбе Людмила Петровна в феврале 1869 года подала прошение о переводе мужа из Вологды в Тверь. Через месяц пришло позволение - но не в Тверь, а в Калугу. После четырех с лишним лет ссылки в Вологодской губернии...

«Еду хоть к черту на кулички, лишь бы не оставаться дольше в Вологде», - написал Шелгунов Людмиле Петровне.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В Калугу он приехал уже во второй половине мая 1869 года и решил квартиру в городе пока не снимать. Снял на лето дачу, то есть, попросту говоря, избу - возле речки, в двух верстах от города, на краю деревни Подзавалье. Рядом был великолепный сосновый бор.

В Подзавалье собрались вместе: Николай Васильевич с Колей и Людмила Петровна с Вольским и Мишей. Коля радовался, что наконец-то мама живет рядом, и Николай Васильевич ради Коли делал вид, что и он этим доволен.

Здесь, в Калужской губернии, летом было куда теплее, чем в Вологодской. Отогревались, можно сказать. Николай Васильевич каждый погожий день купался и учил плавать Колю.

Вскоре приехал сюда, чтобы повидаться с ним, Благосветлов. Внешне он несколько изменился за те годы, что они не виделись: погрузнел, поседел. Но так же щетинились его подстриженные усы, и характер не изменился - он был так же напорист и угловат.

Благосветлов только что вернулся из-за границы и рассказывал о своей поездке. Ездил он с определенной целью - попросить Александра Ивановича Герцена поддержать журнал «Дело» своим участием, выступить под псевдонимом или анонимно на страницах журнала. Ведь, начиная с конца прошлого года, Герцен уже поместил три своих заграничных очерка в петербургской газете «Неделя» - под псевдонимом, разумеется, но его своеобразный, неповторимый слог нельзя не узнать. Долгие годы представлялось, что печатать Герцена в России нет возможности, но вот выяснялось - есть! Благосветлов досадовал, что редакция «Недели» догадалась обратиться к Герцену раньше, чем он, издатель «Дела», и теперь возмечтал, говоря откровенно, переманить дорогого ему писателя в свой журнал. Посетил его в Женеве. И предложил максимальный гонорар - сто рублей с печатного листа за любые статьи, возможные по цензурным условиям. Герцен ответил, что сейчас у него для журнала ничего готового нет. но вообще он, конечно, рад возникшей возможности печататься в России.

Еще до своей поездки за границу Благосветлов написал Шелгунову «Я решился до последнего издыхания находиться на своей бреши: по крайней мере я последний упаду. Прошу вас об одном: помочь мне и поддержать меня». Шелгунов обещал. Теперь Благосветлов ему об этом обещании напомнил. И уехал в Петербург.

Почти следом за ним завернул в Калугу, по дороге на юг, издатель «Недели» Гайдебуров - бородатый, в очках, сильно лысеющий со лба. Он появился вместе с женой у Шелгунова на даче в отличие от Благосветлова показал себя человеком мягким, обходительным. Не предлагал напрямик махнуть рукой на благосветловский журнал, говорил только, что редакция «Недели» будет рада иметь Шелгунова своим постоянным сотрудником. Ведь нынче на страницах «Недели» печатается Герцен, авторитет газеты растет..

Шелгунов обещал подумать, но заметил, что он связан обещанием Благосветлову и поэтому должен в первую очередь писать для журнала «Дело» Распростился с Гайдебуровым дружески.

В середине августа Вольский, Людмила Петровна и Миша уехали с калужской дачи в Петербург. Николай Васильевич был втайне рад, что уехали. Вдвоем с Колей перебрался с дачи в Калугу.

Здесь его дни потекли однообразно, все новости приходили издалека.

Письма принесли известие о брате Людмилы Петровны Евгении Петровиче Михаэлисе. Из Тобольской губернии перевели его, ссыльного, на жительство в Семипалатинск, то есть южнее и вместе с тем еще дальше. О возвращении в Европейскую Россию он и не помышлял. В письме к матери, Евгении Егоровне, укорял её: «Для чего Вы хлопочете о дозволении мне вернуться и Россию!» Написал, что теперь ему нужна только свобода передвижения в пределах Сибири, так как в Петербург его не пустят, а прозябать в деревне Подолье под надзором полиции он не желает. Его легко было понять...

А вскоре пришло известие с другой дальней стороны: в Женеве скончался Александр Серно-Соловьевич. Он, как сообщали, поставил на ночь к себе в комнату жаровню с калеными угольями, лег спать и умер от угара. Друзья считали, что он покончил с собой. Но он не был просто сумасшедшим, каким его можно было себе представить по рассказам Людмилы Петровны и письмам ее из Швейцарии. У него действительно бывали приступы тяжелой психической депрессии, но они проходили, ясность мыслей возвращалась. От революционной деятельности он отнюдь не отошел.

Шелгунов узнал, что уже после отъезда Людмилы Петровны из Швейцарии Александр Серно-Соловьевич в Женеве вступил в русскую секцию Интернационала. В марте 1868 года своими листовками и статьями в газете он помог женевским каменщикам и другим строительным рабочим выиграть стачку - им увеличили заработную плату и сократили рабочий день с 12 до 11 часов. Благодарные женевские рабочие шли за его гробом, когда его хоронили.

Когда Шелгунову удалось достать номер женевского «Народного дела», за ноябрь 1869 года, он прочел в этом эмигрантском издании несколько запоздалый некролог, посвященный Александру Серно-Соловьевичу. Автор некролога писал: «Мы знаем, что Александр Александрович страстно любил своего брата; мы понимаем поэтому, что каждый день его пребывания за границей (в Англии и потом в Швейцарии) в те долгие два года, когда его брат Николай содержался в Петропавловской крепости, каждый день был отравлен мучительною мыслью о брате, о его жизни, сорванной при начале ее широкого революционного развития... Мы совершенно умолчим о личной жизни Александра Серно-Соловьевича, но мы должны будем упомянуть о том, что в конце 1864 года он принял энергическое участие в стремлении молодой эмиграции создать и Женеве тесный круг, который своей готовностью и положением мог бы служить постоянною помощью нашим друзьям пропагандистам в России... С жаром, с самоотверженной преданностью ухватился он за работу в Интернациональной Ассоциации и всецело посвятил себя ей... Когда он был нужен на трибуне, он являлся на нее, и не раз общее собрание всех секций звало его в президенты собрания. Но гораздо важнее, чем на трибуне, была его деятельность в кружках рабочих... Ему принадлежит заслуга в том, что своей бескорыстною преданностью он сделал то, что Интернационалы встречают радушно и приветливо своих русских братьев по одному и тому же делу общего всенародного освобождения, во имя одних и тех же начал новой народной жизни!»

Автор некролога все-таки не обошел молчанием личную жизнь Александра Серно-Соловьевича. Он явно имел в виду личную драму покойного, когда заявил: «Защитники мещанской религии, семьи и собственности вопят о революционерах, как бы об извергах, не признающих ни естественных чувств, ни дорогих привязанностей. Пусть они вопят себе вволю... Они никогда не поймут, чтобы по-видимому спокойно отрывающийся от жены и ребенка муж и отец мог жестоко страдать от этого насильственного разрыва и все же безропотно и без помысла о пошлом раскаянии идти вперед по опасному пути пропаганды, находя выход для личного страдания и личного горя в мысли о более широком, многомиллионном горе, в мысли о помощи этому горю...»

Как же было не посочувствовать Александру Серно-Соловьевичу... Да, когда-нибудь надо будет рассказать Коле о его настоящем отце. Рассказать о том, как он разбрасывал на Невском прокламации «К молодому поколению». Дать Коле прочесть некролог в «Народном деле»...

И еще об одной смерти узнал Шелгунов - уже из петербургских газет. В январе 1870 года, в Париже, умер Александр Иванович Герцен. Его статей для журнала «Дело» Благосветлов не дождался и, конечно, горько досадовал, понимая, что не разрешат ему поместить в журнале достойный великого писателя некролог.

Кому-то из почитателей Герцена удалось издать в Москве сборник его статей под заголовком «Раздумье» - без указания имени автора. Шелгунов получил книгу по почте, прочел, вдохновился и немедленно взялся за перо. Он написал, что автор книги «Раздумье» - человек умнейший и даровитейший. Вот у кого нет предвзятости и предубеждения. Мысль его не останавливается на застывшей формуле, она всегда в развитии, поэтому он всегда современен, «он в сороковых годах - человек сороковых годов, в шестидесятых - шестидесятых, и в наше время - человек нашего поколения...». И главное: «Сила критической мысли автора не в том одном, что он разбирает сам, а в том, что он заставляет думать вас».

Но, как и следовало ожидать, напечатать в журнале статью о покойном Герцене не удалось, ее запретили.

Удалось Шелгунову поместить в «Неделе» Гайдебурова статью «Калужская нищета». Это была статья иного рода.

Написал ее Шелгунов после того, как побывал во многих избах калужских бедняков. «Вот изба на одной из окраин, муж, жена и двое детей, - приводил он пример. Жена - молодая женщина со светлыми, веселыми серыми глазами и с таким сияющим лицом, точно она живет в собственном каменном доме. «Ну, а дети у вас здоровы?» - спросил я довольную. «Как хрящики! Едят редичку, капустку это наше дело»,- сказала она... Пришел муж, оказавшийся трубочистом. «Много ли заработал?» - спросила его жена. «Десять копеек»,- ответил он. Кажется, отчего бы людям быть довольными? Мне случалось видеть довольных еще и в худшей обстановке. Но не думайте, что это действительное довольство. Это та безнадежная тупость, которая именно и составляет все зло русской бедности». Да, зло, потому что, пока в таких вот бедняках не пробудится чувство протеста против условий нищего существования, революция не разгорится и условия не переменятся. Сказать это прямо, без обиняков, на печатных страницах возможности не было, и Шелгунов продолжал приводить примеры: «Вот изба, точно куча дров. Воздух в ней так сыр и отравлен, что человек непривычный и со здоровыми легкими не может пробыть в ней и пяти минут. А между тем по лицам обитателей этой кучи вы никак не угадаете, что это безысходная, живущая впроголодь голь». Посетил он еще калужскую рогожную фабрику на углу Ивановской и Тележной улиц. И как только люди могли жить тут! В помещении развешаны сырые мочала, вентиляции нет, а рогожникам с семьями приходится жить тут же по десять месяцев в году, питаются они хлебом, картошкой и свеклой, ночью спят всего по три часа. За сотню изготовленных рогож рабочий получает два рубля, а купец на перепродаже той же сотни рогож наживает пять рублей, - и никто не протестует...

Когда же люди избавятся от апатичной покорности судьбе?

Вопрос о причинах угнетающей бедности тех, кто в поте лица трудится, волновал Шелгунова издавна. Он об этом впервые написал девять лет назад - тогда, в статье для журнала «Современник», он пересказал содержание неизвестной российскому читателю книги Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». «Один из лучших и благороднейших немцев» (так отозвался об Энгельсе Шелгунов) в книге своей приходил к естественному выводу о необходимости борьбы рабочих за свои человеческие права. С этим выводом Шелгунов был согласен, безусловно, уже тогда, и нынешний пример калужских рогожников лишний раз убеждал его, что единственный выход из положения - в борьбе против существующих условий. Но прежде еще должно прийти широкое осознание необходимости борьбы. Это не приходит быстро. Вот он рассказал на страницах газеты о бедственном положении рогожников, а ведь они, конечно, газет не читают, его статья до них не дошла и поэтому не могла пробудить в них чувство протеста. И, наверное, долго еще они будут бедствовать по-прежнему...

Что же, бросить перо, махнуть на все рукой? Нет, никоим образом! И в очередном «Внутреннем обозрении» для журнала «Дело» он подчеркнул что журналист «черпает себе энергию на дальнейший труд не в очевидности успеха, а лишь в твердом убеждении, что прогрессивная мысль никогда не умирает и полезное слово никогда не пропадает даром».

У Людмилы Петровны в Петербурге родилась дочь. С Вольским она рассталась. Узнав об этом, Николай Васильевич понял, что новорожденную дочь ему придется принять на себя так же, как он принял на себя сыновей. Никуда не денешься. Прежде его обязывало обещание, данное Михайлову, позднее прибавилась глубокая привязанность к маленькому Коле... Ради Коли он уже все готов был терпеть.

Дочку Людмила Петровна назвала тоже Людмилой. В Петербурге ей трудно было жить одной с двумя детьми (Колю она привычно оставляла Николаю Васильевичу), и в начале 1871 года она приехала в Калугу. Ее, кажется, ничто не смущало. Мишу она прилезла с собой, а дочку оставила у бабушки Евгении Егоровны.

В Калуге Шелгуновы стили жить и одном доме, как бы одной семьей, Людмила Петровна ради заработка принялась давать уроки музыки - учила игре на фортепьяно. Научила играть и Мишу. У Коли же не оказалось музыкальных способностей.

Николай Васильевич с постоянным беспокойством ждал писем из Петербурга: для российской печати год был особенно трудный. Издание газеты «Неделя», явно раздражавшей власть имущих, в апреле было приостановлено на шесть месяцев. За что? За «настойчивость… в принятом ею вредном направлении». Так было объявлено официально.

В сентябре Благосветлов из Петербурга писал: «Ужасный месяц для «Дела»; я буквально шестую ночь не сплю; посылаю одну рукопись за другой в типографию, и всё запрещают... Когда выйдет девятая книжка, не знаю; какой она будет? Дохлой!» А в следующем письме горячо убеждал не столько Шелгунова, сколько самого себя: «Мы нужны еще, и пусть хоть один останется цел и бодр в нашем разбитом стане, то и тогда великая победа будет выиграна, а выиграть ее надо, иначе весь порох и пули потрачены даром...»

Однако между ними назревал разлад. Благосветлов бесцеремонно вмешивался редакторским пером в тексты любых статей и вместе с тем норовил сэкономить на гонорарах. Прижимист был, что и говорить. Кроме того, он отказался принимать переводы иностранной беллетристики от Людмилы Петровны. А раньше принимал. Переводила она, правда, посредственно. Заниматься переводами ее заставляла нужда в деньгах. Она уговорила Николая Васильевича написать Благосветлову письмо с просьбой не отказывать ей в заработке - она готова переводить с немецкого и французского любые вещи по редакторскому выбору... Но Благосветлов ответил, что он только терял зрение, бессонными ночами занимаясь правкой ее гнуснейших, по его выражению, переводов, и больше заниматься этим не намерен...

С другой стороны, Гайдебуров предлагал Шелгунову регулярно писать для «Недели», не стесняя себя никакой программой и руководствуясь единственно личным расположением в данный момент. Большой для Шелгунова был соблазн - писать о чем вздумалось и к чему лежит душа, без оглядки на редакторские ожидания.

Он решил с начала 1872 года оставить «Дело» и печататься только в «Неделе». Благосветлов счел его решение - это можно было понять из писем - интригой Людмилы Петровны. Выяснялось, что он ее терпеть не мог.

На страницах «Недели» Шелгунов стал помещать свои «Письма о воспитании», а также «Заметки провинциального философа».

«Провинциальный философ», то есть Шелгунов, размышлял так: «В мире мысли - спасение человека, его выход из всех трудных положений жизни...» Правильно понимая, человек правильно действует. Говорят, понять - значит простить, но далеко не все можно прощать. Шелгунов с негодованием указывал: «Есть характеры, выработавшие в себе всепрощаемость до того, что они уже перестают возмущаться. Они прощают веяное зло, всякую несправедливость, всякое угнетение - с христианской добротой...» И есть люди, для которых превыше всего личное спокойствие, личный интерес. «Формула этих людей - «моя хата с краю». Этим путем слагаются практики с узким кругозором, верные счетчики на коротком расстоянии, вся та масса жалкой посредственности» которая в двадцать лет застраховала себя от всяких благородных порывов н великодушных увлечений и знает только одно чувство - страх».

Не таким он хотел воспитать Колю. Но, конечно не только потому, что рядом подрастал этот дорогой для него мальчик, Шелгунов принимал проблемы воспитания близко к сердцу. «Наши дети должны быть лучше нас, и мы должны воспитывать их лучшими людьми» - вот почему взялся он за свои «Письма о воспитании». В них он размышлял о многом: о памяти и внимании, о воображении и чувстве, о трудолюбии и целеустремленности, о характере и воле, о терпении и нетерпении.

«Безусловно терпеливых людей, в сущности, нет: каждый нетерпелив, - размышлял Шелгунов, - но только у каждого свое собственное терпение. Один терпеливо ждет одного, другой терпеливее ждет другого. Но если человек, воображающий себя влюбленным, ждет совершенно равнодушно свидания, - поверьте, что он не очень влюблен. Если человек, платонически мечтающий о свободе, ждет совершенно спокойно минуты своего освобождения - поверьте, ему не очень нужна свобода».

Бездействие и пассивность изобличают равнодушие Мы не вправе оставаться равнодушными и должны быть трудолюбивыми и целеустремленными, должны высоко ценить труд и целеустремленность. Шелгунов отмечал «Крепостное право, приучив нас пользоваться даровыми силами, приучило и не быть расчетливым с даровым трудом. Поэтому ни в домашней, ни в общественной жизни у нас никогда не бывало деловых привычек, и всякий порядок, расчет и систему мы считали годными только для немцев, а не для русской широкой натуры. Начало произвола, каприза и увлечения мы вносили повсюду и не давали почти никакой цены методу, знанию... Нам казалось, что мы слишком гениальны, чтобы быть деловитыми, я что деловые привычки несовместимы с русским гением. Против этого мнения можно выставить целый ряд опровергающих его фактов. Люди, которых зовут гениальными, отличались всегда деловыми и точными привычками. Они потому и гениальны, что в данное время производили столько, сколько другие произвести были не в состоянии».

Гениальных бездельников не существовало никогда! Вот в чем он хотел убедить российских читателей.

Сколько лет уже мечтал ои о возвращении в Петербург... И лишь в июне 1873 года получил долгожданное разрешение съездить на берега Невы - показаться докторам

Приехал. Вышел с Николаевского вокзала на Знаменскую площадь. Ощутил свежий невский ветер, вздохнул глубоко и радостно.

После провинции Петербург в первый день показался шумен - с его грохотом экипажей по булыжной мостовой. Но так славно было снова пройтись легким шагом но Невскому проспекту, узнавать каждый перекресток. Он остро почувствовал, что Петербург - его родной город, ведь он родился в доме на Девятой линии Васильевского острова...

Тот же был Петербург и все-таки не тот. По вечерам, кажется, нигде и ни у кого не было оживленных собраний - не то что прежде. Его петербургские знакомые предпочитали теперь беседы с глазу на глаз. И как мало их осталось, этих знакомых: кто умер, кто сослан. А оставшиеся... За те годы, что с ним не виделись, они постарели соответственно, а для него - как бы внезапно. Невольно думалось о том, как бежит время и как оно может менять людей.

Но вот он пришел с визитом к Благосветлову В кабинете издателя «Дела», на стене, увидел фотографический портрет Писарева и прочел надпись на портрете: «Слова и иллюзии гибнут - факты остаются» Узнал почерк Писарева и его подпись. Подумал, что в этом афоризме - и вся трезвость мыслящего реалиста, и его последняя пера...

О своем разрыве с Писаревым в последний год его жизни Благосиетлов словно бы совсем забыл. И Шелгунова он встретил так дружелюбно, словно и не было между ними никакого разлада. В беседе он с бесцеремонностью, которую почитал выражением дружеских чувств, хлопал по плечу, если стояли рядом, или ударял по коленке, если сидели в креслах. В общем, Шелгунов согласился возобновить свое участие в «Деле», не порывая с Гайдебуровым, и Благосветлов немедленно поместил в журнале его новую статью.

А на страницах «Недели» Шелгунов рассказал о том, какое впечатление произвел на него Петербург и какую перемену он ощутил: «Петербург был недавно горяч, смел и запальчив, теперь он стал сосредоточен и скрытен... Провинциал всегда больше говорит, чем слушает, петербуржец знает, что человеку даны два уха и один рот, чтобы больше слушать и меньше говорить».

При возникшей возможности печатно высказываться сразу в двух изданиях, Шелгунов по возвращении в Калугу стал писать так много, как никогда прежде.

В статье «Бесхарактерность нашей интеллигенции» - для «Дела» - он напоминал, что ведь были в России такие энергические люди, как Петр Великий или протопоп Аввакум. А теперь? «Мы в воображении своем можем переживать самые грандиозные события, мы можем совершать чудеса храбрости, совершать самые высокие подвиги гражданского величия, быть благодетелями человечества, - и все это - не встав даже с кресла, на котором мы сидим перед камином». Где же энергические люди? В чем их реальные дела? «Действовать - значит жить, а жить - значит действовать».

«Жизнь не изменилась оттого, что вы состарились, и, если опустились ваши руки и вы утвердились на средине, не думайте, что за вами уж и нет никого» - писал он в «Заметках провинциального философа» - для «Недели» Ведь общественная мысль в России жива, хоть и развивается в потемках. «В кажущемся безмолвным котле, каким представляется русское общество, прогрессивный процесс мысли идет своим путем», и если мы этого не замечаем, то лишь потому, что «литературные трибуны говорят подчас гораздо меньше, чем говорит крестьянин в избе и скромное общество у себя за чайным столом».

В журнальной работе очень мешала Шелгунову отдаленность Калуги от Петербурга. Не было возможности быстро сноситься с редакциями по поводу любых поправок в тексте статей. Письма шли долго. Железная дорога до Калуги построена еще не была, до ближайшей станции - в Туле приходилось добираться на лошадях почти сотню верст.

В январе 1874 года по просьбе Николая Васильевича Людмила Петровна поехала в Петербург похлопотать о его переводе в какой-нибудь губернский город поближе к Петербургу. Месяцем позже он узнал из ее письма, что ее хлопоты увенчались успехом и ему разрешено переехать в Новгород.

Когда-то в Лесном институте его обучили основам; столярного ремесла, он их знал и теперь решил преподать Киле. Полагал, что мальчику это будет интересно и полезно. Уже перебравшись в Новгород, купил себе верстак. Однако с удовольствием столярничал дома только он сам, Коля же - с неохотой и ничего как следует не освоил.

Вспоминая годы учения в Лесном институте, Николай Васильевич думал, что особенно полезный опыт он приобрел именно в практических занятиях в лесу и в мастерской. В институте, созданном по образцу кадетского корпуса, на северной окраине Петербурга, ранней весной прекращались уроки, и все воспитанники, начиная с младшего класса, должны были ходить на работы. Причем никто их не понукал и не принуждал. Каждому самому хотелось работать, каждый с утра сам брал свою лопату и шел в питомник. Саженцы, когда-то ими посаженные под руководством учителя, со временем превратились в настоящий лес. |

А вот занятия в классах запомнились меньше. На лекциях он часто скучал. Выпали занятия, которые любого могли довести до отупения, - когда инспектор пытался приучить их к якобы точному, а на самом деле к мертвому канцелярскому языку. «Что такое окно?» - вопрошал инспектор. «Окно есть дыра», - отвечали ученики. Инспектор поправлял: «Окно есть отверстие» Спрашивал: «Что такое чернильница?» - «Чернильница есть склянка»,- отвечал кто-то догадливый, а остальные уже начинали умирать со скуки. Инспектор поправлял: «Чернильница есть сосуд». - «Чернильница есть сосуд»,- повторяли все нестройным хором и с тоской глядели в окно, где раскачивались под ветром деревья.

Выпущенный из института прапорщиком по чину и таксатором по должности, молодой Шелгунов проводил многие месяцы в разъездах по губерниям - по проселочным дорогам и в бездорожье, в жару и в холод, и снег и в дождь. Занимался таксацией, то есть определением товарной стоимости участков леса. О» понимал, что лес надо охранять и сохранять, и увлечение сочинял всякие распоряжения. Ему ужасно хотелось выдумать что-то действительно полезное, распорядиться действительно по-хозяйски. По с годами у пего, признаться, рвения поубавилось, он увидел, как устойчива косность, убедился в том, что все, кому его охранительные распоряжения невыгодны или обременительны, непременно отыскивают способ тихо похоронить такие распоряжения, напрочь о них забыть. И, кажется, все вокруг были убеждены, что лесами Россия так безмерно богата, что, сколько ни руби, лесов не убудет.

Он уже полгода жил в Новгороде, когда Благосветлов напечатал в своем журнале сочинение некоей дамы, укрывшейся псевдонимом. Сочинение называлось «Людоедка (Очерки из жизни русских праздношатающихся за границей)». Литературных достоинств оно не имело никаких и вряд ли могло заинтересовать широкий круг читателей. Имена героев были вымышлены, однако в кругу знакомых Шелгунова, конечно, угадывали без труда: Жарков - это Шелгунов, Вера Гавриловна Жаркова (или Жарчиха) - это Людмила Петровна, Томилин - это Михаил Ларионович Михайлов, Сокольский – это Александр Серно-Соловьевич. Упоминался и Петя Жарков, то есть Коля. Основное место действия было перенесено в сочинении из Швейцарии в Париж. Рассказывалась, по сути, история отношений Людмилы Петровны и Александра Серно-Соловьевича, история драматическая. Все мужчины были изображены с симпатией и сочувствием, а героиня в высшей степени зло. «Имя же ей - людоедка!» То есть «людоедкой» была названа Людмила Петровна, и Благосветлов не мог этого не понимать. Хотя бы потому, что побывал в Женеве, где об отношениях Шелгуновой и Серпо-Соловьевича в русской эмигрантской среде знали все, в Женеве скрывать эти отношения Людмила Петровна не считала нужным.

Как раз в сентябре, когда в журнале печаталась первая половина «Людоедки», Шелгунов получил разрешение приехать на неделю из Новгорода в Петербург У него была возможность поговорить с Благосветловым наедине, с достаточной откровенностью. Он знал, что Людмила Петровна и Григорий Евлампиевич испытывают взаимную неприязнь и за глаза Благосветлов (как, впрочем, и все в редакции «Дела») именует ее в разговорах Шелгунихой, но все-таки не ожидал, что Благосветлов опубликует подобное произведение. В тех же самых номерах журнала печатались его, Шелгунова, статьи...

Порвать с Благосветловым из-за напечатания «Людоедки»? Это означало публично признать соответствие рассказанного и реально происходившего, то есть, что называется, расписаться в получении. Да и нелегко ему было бы, как уже выяснилось два года назад, существовать без заработка в этом журнале... Раздосадованный крайне, Шелгунов решил все же вести себя так, как если бы ничего не произошло. Он продолжал печататься в «Деле» из месяца в месяц.

Но Людмила Петровна не могла держать себя так, как если бы ничего не произошло. Она хотела, чтобы он порвал с Благосветловым окончательно и бесповоротно. Он этого не сделал. Жизнь их под одной крышей стала тягостной.

В марте 1875 года Шелгунов ходатайствовал о переводе в Выборг. Сослался, как водится, на состояние здоровья.

В мае он получил разрешение и отправился в Выборг - один. Людмила Петровна была намерена поселиться вместе с детьми в Петербурге. Он согласился, что детям лучше будет жить и учиться в столице. Согласился, хотя с Колей ему не хотелось расставаться и жить врозь. Но нельзя же быть эгоистом... Пока что, на один летний месяц, Людмила Петровна поехала с детьми погостить к сестре Маше, в имение ее мужа в Торопецком уезде Псковской губернии.

Выборг Николай Васильевич хорошо помнил, ведь в этом городе он женился, молодой и влюбленный, и воспоминание о Выборге щемило сердце. С той поры столько воды утекло... Когда он влюбился в Людмилу Петровну и было ей семнадцать лет, он признался ей в любви, она в ответ дала понять, что он пользуется взаимностью, и Николай Васильевич, вернувшись домой от восторга поцеловал шкаф... Теперь смешно вспомнить, а тогда... Потом он уезжал по своим лесным делам, и когда Людя написала ему в письме, что никогда не мечтает и что мечты вздор, ему не верилось, что она пишет искренно. Решив жениться, он послал матери письмо - просил благословения. Мать благословила не без колебаний, она была убеждена, что Людя любит его меньше, чем он - ее, сомневалась в его будущем счастье. И когда он предложил устроить свадьбу в мае, только потому, что раньше не мог приехать в Выборг, где жили тогда Михаэлисы, будущие тесть и теща суеверно не хотели назначать свадьбу на май. Он настоял на своем и написал Люде: «Неужели их замечание верно? разумеется, нет! в мае - маяться - вот дичь, и только понятная для русских, потому что немец от слова «май» не произведет «маяться», за неимением этого слова». Глупая примета, а ведь маялись потом и до сих пор маются, надо признать...

Выборг за минувшие годы мало изменился, был таким же чистым и тихим. На улицах появились газовые фонари. И окрестности были по-прежнему прекрасны светлая вода залива, сосны и гранит..

Благосветлов на лето уехал с семьей в Швейцарию и оттуда писал Шелгунову: «Я чувствую по вашим статьям, что Выборг подействовал на вас живительно; да, может быть, отсутствие Л. П. ободрило, воскресило вас». Благосветлов явно был доволен тем, что Людмила Петровна не последовала за Николаем Васильевичем на новое место жительства.

Из Выборга Шелгунов написал одному старому знакомому: «Солнце у нас такое хорошее, теплое и родное, точно русское, но, увы, псе остальное не понимает ни слова по-русски, и даже воробьи чирикают по-чухонски!» Он скоро стал сожалеть о том, что покинул Новгород. Там у него был хоть небольшой круг добрых знакомых, а здесь - никого. Только летом, когда некоторые петербуржцы приезжали сюда на дачу, было с кем поговорить, а зимой встречал только местных жителей, их финскую речь не понимал совершенно. Так что и года не прошло, как он написал ходатайство о переводе обратно в Новгород.

Новый переезд ему весной разрешили. Властям, как видно, уже было все равно, в каком захолустье будет жить Шелгунов.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Проездом из Выборга в Новгород он встретился в Петербурге с Людмилой Петровной и детьми - у них дома. Они жили на Офицерской улице.

Больше всего ему, конечно, хотелось поговорить с Колей. По Коле он соскучился и теперь расспрашивал его обо всем. По рассказам мальчика он понял, какое сильное впечатление произвело на него все, что он видел прошлым летом в деревне у тети Маши. В нынешнем году на лето он снова поедет туда... Коля рассказал, что тетя Маша как простая крестьянка ходит в сарафанах, носит на коромыслах ведра с водой, стирает белье и выполняет п доме всю черную работу, прислуги не держит. Муж ее сам работает в кузнице. А один местный учитель уже не преподает в школе - он в той же кузнице, надев кожаный фартук, бьет молотом по наковальне, хотя ему такая работа все-таки тяжела.

Николай Васильевич сказал Кате, что труд учителя благороден и необходим, и отказываться от учительства ради того, чтобы стать молотобойцем, к тому же слабым молотобойцем, вряд ли есть смысл. Николай Васильевич не хотел, чтобы Коля видел в труде учителя, а значит и в учении, нечто второстепенное, чем можно пренебречь.

Людмила Петровна все объяснила. Дело в том, что муж Маши, Николай Николаевич Богданович, в усадьбе своей возле села Воронина Торопецкого уезда завел кузницу. В ней кузнецами и молотобойцами работают образованные молодые люди и он сам, вместе с младшим братом Юрием, в их числе. Они ведут революционную пропаганду среди крестьян и стараются завоевать уважение в народе своей работой в кузнице. Поначалу у них работа не ладилась, но теперь они уже научились. Трудятся каждый божий день с шести утра до шести вечера, куют косы, топоры и серпы.

О примерах такого «хождения в народ», как теперь говорили, Шелгунов уже слышал. Понимал, что вызвано хождение в народ, конечно, лучшими душевными порывами русской интеллигентной молодежи, для него просто настало время, пришла пора. Необходимо как-то преодолевать пропасть между народом и образованной частью общества. Необходимо пробуждать в народе стремление добиваться всеобщей справедливости. Но молодые люди, как видно, еще не осознали, что дело их требует не только энтузиазма, нужна немалая выдержка, в год или два существующую пропасть не преодолеть. А молодость особенно нетерпелива...

«Каждому человеку хочется жить и жить скорее и увидеть скорее осуществление своих личных желаний, - написал Шелгунов в очередной статье для «Дела».- Ошибка людей шестидесятых годов была только ошибкой поспешности... К поспешности присоединилось и преувеличенное воззрение на свои силы». Он имел в виду тех, кто мечтал совершить революцию в России уже тогда, в шестидесятых годах. В том числе, разумеется, и себя. Они бы все преобразили, если бы только смогли! «Если бы весь мировой порядок зависел от вас, то, конечно, все эти перемены вы бы сделали за один день, потому что зачем же хорошее откладывать в долгий ящик?»

В конце 1876 года с него наконец-то был снят надзор полиции.

Летом следующего года ему разрешили проживать в Петербурге и Москве. Дождался! Казалось бы, чего откладывать, надо переезжать в Петербург! А он не спешил. Он понял, что для него действительно необходимо одно: не чувствовать себя на привязи, на цепи, сознавать, что можешь приехать в Петербург когда угодно.

В Новгороде у него появились близкие друзья: председатель земской управы Александр Николаевич Попов и его жена Ольга Николаевна. Попов представлялся очень трезво мыслящим человеком, а жена его живо интересовалась новейшей литературой вообще и тем, что пишет Шелгунов в частности. Поповы предложили ему поселиться в их доме, и он охотно это предложение принял.

Уже можно было доехать от Новгорода до Петербурга по железной дороге: ветка от станции Чудово Николаевской дороги до Новгорода была построена пять лет назад. Теперь Шелгунов довольно часто бывал в Петербурге наездом, узнавал новости у Благосветлова и Людмилы Петровны.

Людмила Петровна рассказала, что в Торопецком уезде власти дознались, о чем беседуют с крестьянами Николай Богданович и другие молодые люди, работающие в его кузнице. Дознались - и к весне 1877 года распорядились кузницу закрыть. Причем Богдановича обязали подпиской не собирать у себя работников «из образованного класса». Всем, кто работал в его кузнице, пришлось покинуть Торопецкий уезд. Теперь они собираются куда-то на Волгу...

Да, нелегко давалось молодым революционерам хождение в народ. Надолго ли хватит у них выдержки? Мысли об этом по оставляли Шелгунова, когда он возвращался в Новгород и многие новости мог узнавать уже только из писем и газет.

Как и все, он был поражен известием, что 2 апреля 1879 года произошло покушение на цареубийство. Уже второе в Петербурге - через тринадцать лет после первого. Во время утренней прогулки царя, поблизости от Зимнего дворца... Стрелявшего схватили. Почти сразу стало известно - об этом сообщили газеты, - что зовут его Александром Соловьевым, от роду ему тридцать три года, это бывший школьный учитель из города Торопца Псковской губернии. Тот самый учитель, о котором Шелгунову рассказывали Коля и Людмила Петровна...

Позднее, при встрече с Людмилой Петровной в Петербурге, он смог узнать от нее все, что она знала об Александре Соловьеве и вообще о том, что произошло.

Познакомилась она с Соловьевым в Воронине, в усадьбе Богдановича, куда она приезжала летом с детьми. Это был неразговорчивый человек, он редко улыбался, говорил отрывисто и глухо, прокуренным голосом. Бледное лицо его не поддавалось загару. По натуре аскет, в личной жизни он был несчастен, глубоко несчастен... После того как кузницу в Воронине пришлось закрыть, все, кто в ней работал, и Соловьев в их числе, уехали на Волгу, в Саратовскую и Самарскую губернии. Но и там хождение в народ не оправдало их надежд.

Осенью 1877 года Богдановичи приехали в Петербург, подыскали себе жилье по соседству с Людмилой Петровной, на Английском проспекте. Прожили там до весны, а затем сняли себе квартирку на окраинной Выборгской стороне, на Симбирской улице, рядом с Новым Арсеналом, так как Богданович поступил токарем на Новый Арсенал. Он считал, что ему, революционеру, не пристало жить на доход от имения, зарабатывать на хлеб насущный он должен своими руками. Ну и, возможно, он рассчитывал доставать на Новом Арсенале оружие для своих товарищей. Они уже понимали: без оружия не обойтись. По рассказам Николая Богдановича, Соловьев пришел к убеждению: при существующих обстоятельствах пропаганда в деревне ничего не дает.

В селах Саратовской губернии Соловьеву и Юрию Богдановичу удалось устроиться волостными писарями. Но однажды поздней осенью 1878 года Соловьев узнал, что кто-то донес на него как на смутьяна, и во избежание ареста он вынужден был скрыться - ночью покинул село. Провел в стоге сена остаток ночи, на рассвете отправился пешком в Саратов... Из Саратова уже зимой приехал в Петербург.

Теперь он в кругу товарищей говорил «Надо добыть народу гражданские права, дать ему свободно вздохнуть от гнета, страха перед начальством, который его задушил совсем. Надо ослабить престиж власти, терроризировать ее, заставить идти на уступки...»

Январь, февраль и март нынешнего года Соловьев прожил в Петербурге и довольно часто - раз или два в неделю - бывал у Богдановичей на Выборгской стороне. Там же, с Богдановичами - с дочерью, зятем и внучатами - в эти месяцы жила Евгения Егоровна. И уже с ее слов узнавала о Соловьеве Людмила Петровна.

Однажды в конце марта Соловьев пришел к Богдановичам и своим видом крайне удивил Евгению Егоровну. Прежде он одевался весьма небрежно, в Воронине чаще всего носил белесую, выцветшую косоворотку навыпуск, на нем она сидела мешком. А тут он появился в новом темно-синем ратиновом пальто, в прихожей стянул черные лайковые перчатки, скинул пальто и оказался в темно-коричневом, почти черном касторовом сюртуке, темно-сером жилете и таких же брюках, в белой крахмаленой сорочке и черном шелковом галстуке - он был элегантен, чего с ним прежде не бывало. Что-то побудило его вспомнить о своей внешности...

Это было в страстную пятницу, а в субботу, 31 марта, он пришел снова. Явился поздно вечером, когда Евгения Егоровна уже легла спать, сперва уложив детей, семилетнюю Надю и совсем маленького, еще грудного, Юру. Соловьев ночевал в одной комнате с Николаем Николаевичем и Марией Петровной, утром они втроем пили кофе. Когда Соловьев собрался уходить, Евгения Егоровна сидела в детской и что-то шила, он увидел ее в полуотворенную дверь, вошел, подал ей руку и так странно сказал: «Прощайте, уж больше мы с вами не увидимся». Она взглянула с удивлением, он отвел глаза. «Я еду в Москву»,- добавил он, и Евгения Егоровна не стала его расспрашивать, ей было безразлично, куда он поедет. Соловьев ушел. Потом пришли в гости Миша и Коля Шелгуновы - поздравили с праздником пасхи. И провели в гостях у Богдановичей целый день.

Вечером неожиданно явился к Николаю Богдановичу его брат Юрий. Пришел вместе с другом своим Иванчиным-Писаревым, тоже участником хождения в народ. Они только что приехали в Петербург из Саратовской губернии. Остались переночевать и рано утром ушли.

Чудная солнечная погода была на второй день пасхи. 2 апреля. Утром Евгения Егоровна взяла извозчика и поехала на Офицерскую к Людмиле Петровне. Мария Петровна и Николай Николаевич собирались к Людмиле Петровне позднее, к ободу. Приехали часам к трем и привезли ошеломляющее известие: сегодня утром Александр Соловьев стрелял в царя. Пять раз из револьвера - и все мимо. Когда выстрелил в первый раз, расстояние между ними было всего пять или шесть шагов, и этот промах оказался решающим. Соловьев продолжал стрелять, но царь уже бежал от него прочь, бежал зигзагами, попасть в него было уже трудно, и Соловьев стрелял как-то неуверенно - может быть, потому, что вообще тяжко стрелять в спину, хотя бы и в спину того, кого намерен убить...

Богдановичи были страшно взволнованы происшедшим, ни о чем другом говорить не могли. Кажется, они заранее знали, что Соловьев готовит покушение... Но старались не подавать виду, что знают. А Евгения Егоровна не подозревала ничего. Был уже поздний час, когда они вместе ушли от Людмилы Петровны.

На другой день она с ужасом узнала от матери, что в четыре часа утра в квартиру на Симбирской нагрянули жандармы и арестовали мужа и жену Богдановичей

Во вторник 3 апреля, на другой день после покушения на цареубийство, в Зимний дворец явилась группа сенаторов, дабы выразить государю императору поздравление по случаю спасения его драгоценной жизни. Император поблагодарил. И сказал нервно: «Вы знаете, что положение дел серьезно. Необходимо будет принять для общего блага чрезвычайные меры, направленные к искоренению зла».

В среду 4 апреля в Зимний дворец прибыли в полном составе гласные петербургской городской думы. Император вышел в Белый зал, где его ожидали, и выслушал речь городского головы, который с пафосом говорил о том, как они все рады его спасению. Гласные закричали «ура». Император поднял руку - все смолкли. Он сказал: «Благодарю вас, господа, за чувства, выраженные за вас вашим головою. Я в них никогда не сомневался. Обращаюсь к вам, господа: многие из вас - домовладельцы. Нужно, чтобы домовладельцы смотрели за своими дворниками и жильцами. Вы обязаны помогать полиции и не держать подозрительных людей. Нельзя относиться к этому спустя рукава. Скоро честному человеку нельзя будет показаться на улице... Хорошо - меня бог спас»

В тот же день издатели и редакторы петербургских журналов и газет были вызваны к новому министру внутренних дел Макову. К одиннадцати часам утра все они, около двадцати человек, прибыли на квартиру министра на Большой Морской. Явился редактор «Отечественных записок», всеми уважаемый писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, явились Благосветлов и Гайдебуров. Собравшимся пришлось дожидаться в прихожей, пека их позовут.

Наконец лакей распахнул двери в кабинет, и в дверях показался сам Маков. Небрежным жестом, держа папироску между пальцами, пригласил всех войти. Они разместились вокруг большого стола, во главе его сел министр, по левую руку от него - правитель канцелярии, по правую -- начальник Главного управления до делам печати. Кажется, никогда прежде ни один российский министр внутренних дол но созывал к себе представителей печати, так что собрание было из ряда вон выходящим.

Министр окинул недобрым взглядом собравшихся, погасил папироску в пепельнице и сказал:

- Я собрал вас, господа, для того, чтобы в настоящее время, столь тяжелое, оскверненное таким злодейством, как покушение второго апреля, напомнить вам, что поведение печати в высшей степени недостойно. Чем вы, собственно, занимаетесь? Все вы хоть и в разной степени, то между строк, то намеками, подрываете правительство и стараетесь набросить тень на ту или другую сторону правления. Прочтите сами, что вы пишете: и то дурно, и другое дурно, и все дурно, нигде ничего хорошего! Вместо того чтобы поддерживать правительство в его благих мерах, вызывать в обществе доверие к правительству, вы раздуваете все скверные страсти!

Он заявил, что российская печать должна быть всегда на стороне правительства государя императора.

- Печать должна быть такою, и я вам ручаюсь, что она - или будет такою, или ее вовсе не будет! - Маков свирепо взмахнул пятерней, словно бы рубя ненавистную печать ребром ладони. - С этой минуты нет снисхождения никому и ничему!

Издатели и редакторы ошеломленно молчали.

- Ваше поведение, господин Гайдебуров, особенно возмутительно, - министр обратился к нему, и Гайдебуров побледнел. - В вашем издании постоянно появляются статьи, которые должны вызывать самое строгое преследование. Объявляю вам при всех, что при первом же новом вашем проступке газета ваша будет закрыта.

У Гайдебурова дрожал подбородок - не мог он возражать министру внутренних дел.

- А вот газета «Голос» получила уже два предостережения, - продолжал Маков, - но и после этого она осмелилась воспроизвести строки, нетерпимые в русской печати.

Он взял со стола свежий номер газеты, положил перед собой и, многозначительно подняв указательный палец, прочел вслух сообщение о том, что одна парижская газета, в связи с покушением на цареубийство в Петербурге «опасается что оно послужит сигналом к реакции, которой подпадет много жертв»

- Не могу читать дальше! - министр возмущенно отшвырнул газету и обернулся к начальнику Управления по делам печати: -Объявите газете третье предостережение и закройте ее на шесть месяцев.

И уже обращаясь ко всем собравшимся, он металлическим голосом произнес:

- Довольно, господа! Шутить с подобными вещами я больше не намерен! За всякое противодействие правительству, в форме нападок на полицию или как-нибудь иначе, будет применяться с этого дня. неумолимая кара. Отныне каждый орган, который только осмелится нарушить мое распоряжение, будет закрываться немедля, в силу данной мне власти, и уж, конечно, не я буду хлопотать о возобновлении такого органа печати.

Он дал понять, что собрание окончено Удрученные услышанным, представители печати поднялись из-за стола. Старик Краевский, издатель «Голоса», подошел к начальнику Управления по делам печати и осторожно заметил, что его высокопревосходительство, по всей видимости, введен в заблуждение, ибо то, что он прочел вслух, это всего лишь телеграмма из-за границы, помещенная также в других петербургских газетах, и один «Голос» никак не может быть за нее ответственным.

Затем выслушал объяснения Краевского и сам Маков. Он вынужден был согласиться, что его обвинения против газеты неосновательны. Тут же отменил третье предостережение «Голосу» - газета может издаваться и дальше.

Все же получился некоторый конфуз. Желая, как видно, поправить свою оплошность шуткой, Маков, натянуто улыбаясь, обратился к Салтыкову:

- Под каким же соусом вы меня теперь преподнесете публике?

Салтыков ожесточенно махнул рукой и, отходя от стола, сказал:

- Нам теперь, паше высокопревосходительство, не до соусов... Не до соусов!

И направился к выходу.

Так что ничего хорошего не приходилось ожидать от нового министра внутренних дел. И можно было не сомневаться, что он постарается притормозить всякий прогресс не только в российской печати.

Месяца два спустя газеты поместили такой циркуляр министра Макова: «С некоторого времени между сельским населением стали ходить ложные слухи и толки о предстоящем будто бы общем переделе земли. По особому государя императора повелению объявляю, что ни теперь, ни в последующее время никаких дополнительных нарезок к крестьянским участкам не будет и быть не может»

И быть не может! Вот что должны были осознать тэв крестьяне, что все еще уповали на царя-батюшку.

Евгения Егоровна поначалу надеялась, что арест дочери и зятя окажется недоразумением, ошибкой. Ждала, что их вот-вот отпустят домой. Но 13 апреля у них дома, на Симбирской, был обыск - правда, ничего не было отобрано. А на другой день ее вызвали на допрос, расспрашивали о знакомстве Богдановичей с преступником Соловьевым. Насколько они были близки? Что было в их поведении подозрительного? Кто еще Богдановича посещал?

Отвечая на вопросы, Евгения Егоровна почти всякий раз отговаривалась незнанием. Да и в самом деле она не знала почти ничего. Вызвали еще на допрос молодую кухарку Богдановичей. На вопрос, кто их посещал, она ответила: «Посещали барина племянники его Шелгуновы».

Юрий Богданович после ареста брата не появлялся в квартире на Симбирской, он поспешил покинуть Петербург. Он, конечно, тоже должен был опасаться ареста. О нем Евгения Егоровна на допросе не обмолвилась ни единым словом, да и кухарка предупреждена была, о чем ей следует молчать.

Вскоре Евгения Егоровна узнала, что дочь ее Машу и зятя не только не собираются освобождать, но уже перевели из камер при Третьем отделении в крепость, в Трубецкой бастион. Этим известием Евгения Егоровна была глубоко подавлена. Решила оставить квартиру на Симбирской и увезла внучат из Петербурга в свое Подолье.

Людмилу Петровну вызывали в Третье отделение на допрос 1 мая. От нее следствие, разумеется, ничего существенного узнать не могло.

Суд над Александром Соловьевым происходил в конце мая, в доме коменданта Петропавловской крепости. Дни стояли теплые, солнечные. Перед окнами комендантского дома цвела сирень...

На суде обвинительную речь произнес министр юстиции Набоков. Он, между прочим, отметил, что с представителями революционного движения Соловьев сблизился «при посредстве семьи Богдановичей». В Торопецком уезде Богданович устроил кузницу, где работал он сам и его товарищи - «чтобы этим путем сближаться с народом для целей пропаганды». Министр юстиции в своей пространной речи саркастически заметил, что в кузнице Богдановича Соловьев «закаляется, так сказать, в этом направлении». В итоге - роковым образом приходит к замыслу цареубийства...

Следствие предположило, что Николай и Мария Богдановичи были осведомлены о преступном плане Соловьева, намеченном на 2 апреля. Доказательства? Ожидалось, что рано или поздно обнаружатся...

Богдановичей приводили как свидетелей, но под стражей, в суд. В их показаниях, конечно, не было ничего такого, что могло бы отягчить участь подсудимого. Хотя уже выручить его ничто не могло и участь его была, по сути дела, предрешена. Николай Богданович показал на суде, что последнее время Соловьев был «в крайне отчаянном настроении».

Соловьев держался на суде спокойно. Были моменты, когда он сидел, скрестив руки на груди. В нем не замечалось и тени раскаяния. Казалось, он испытал огромное удовлетворение, доказав себе, что способен на самый решительный поступок. И пусть царь остался жив, множество прохожих видело, как царь бежал, петлял, как заяц, спасаясь от выстрелов. Страх царя значил едва ли не больше, чем его смерть.

Суд приговорил Соловьева к смертной казни.

После объявления приговора ему сказали, что в течение двадцати четырех часов он еще может просить о помиловании. Соловьев ничего не ответил. Его возвратили в Петропавловскую крепость, где в Екатерининской куртине ему была отведена одиночная камера. Прошения о помиловании он подавать не стал. У него отобрали его одежду и взамен дали черную арестантскую.

Утром 28 мая ему связали руки за спиной и вывели его из камеры во двор крепости - к черной колеснице, то есть, попросту говоря, к черной телеге, на которой укрепили скамейку. Его посадили на эту скамейку, спиной к лошадям, и привязали к ней. Вывезли со двора крепости через Никольские ворота и мостик через Кронверку. Везли по Александровскому проспекту Петербургской стороны, далее - через Тучков мост на Васильевский остров, по 1-й линии, Большому проспекту и по 18-й линии направо - на Смоленское поле. И вдоль всего пути прохожие останавливались и глядели вослед. Соловьев непрерывно и напряженно озирался, надеясь увидеть издали хоть кого-то из близких - ради последнего прощального взгляда... А на Смоленском поле уже собралась толпа в несколько тысяч человек. И взгляды этой толпы скрестились на нем, Соловьеве. И не всеми же руководило одно лишь праздное любопытство, были же там и люди, которые понимали - или потом поймут, - какие мысли и чувства толкнули его на роковой путь, поймут, что его отчаянный поступок - сигнал, и услышать его должна вся Россия, чтобы осознать свою историческую судьбу.

Эшафот на Смоленском поле - простой черный помост и виселица на нем - окружен был цепью солдат, пеших и конных, они не подпускали толпу к эшафоту ближе чем на триста сажен.

Соловьев по ступенькам взошел на помост и содрогнулся, увидев подле помоста, внизу, накрытый рогожей гроб - свой гроб. Увидел на виселице две петли под перекладиной (вторая, надо понимать, запасная, на случай, если первая оборвется). К нему подошел священник с крестом, срывающимся голосом призвал исповедаться перед смертью. Соловьев отчетливо произнес: «Не хочу. Не хочу». Священник растерянно попятился, отступил. На приговоренного натянули длинную белую рубаху, то есть саван. Палач в красной рубахе и черном жилете заставил его встать па низкую скамеечку, накинул ему на шею петлю. Сильным, профессиональным ударом сапога выбил скамеечку из-под ног осужденного, толпа ахнула, и на мгновение наступила страшная тишина. Все было кончено.

Николай и Мария Богдановичи томились в полумраке одиночных камер Трубецкого бастиона и, наверное, сознавали, что их может ожидать.

Смотритель Трубецкого бастиона полковник Богородский 1 октября подал рапорт коменданту Петропавловской крепости:

«23-го сентября № 42, арестант Богданович, позвал меня чрез дежурного унтер-офицера Лапина к себе и заявил мне, что он составил удивительный проект и что он мне его не может открыть, так как эта тайна стоит миллионов, а может открыть только министру юстиции, и то тогда, когда тот согласится его освободить из-под ареста; слушая Богдановича, я сказал ему: ну и что, и прекрасно, завтра напишете прошение или что угодно, и от него вышел, вслед за мной раздался звонок, второй и третий, я вернулся к нему, но не успел войти, как он потребовал от меня бумаги для написания прошения министру юстиции, или пригласить к нему коменданта; уговаривал его, чтобы он был спокоен, лег спать и не звонил бы напрасно, потому что ночью не пишут и коменданта в такое время я не могу просить к нему, но он не унимался до самого утра, и когда и дал ему бумаги и карандаш, он сел писать, не прося чернил, написал и передал чрез унтер-офицера дежурного всю бумагу и лег спать, чрез час проснулся и позвал меня, спросил, отослал ли я его прошение, я сказал, что оно будет передано завтра, он попросил карандаш, который я дал ему, он написал еще и просил отослать... 26-го числа в 3 часа дня выбил три стекла, начал стучать в дверь, дежурный унтер-офицер позвал меня, и когда дверь отперли и я вошел, он стоял посреди комнаты с поднятыми вверх руками, в которых он держал по глиняной кружке, и под пазухой книгу, и бросил в меня кружку, потом другую, но все это с его стороны было неудачно, я схватил его за руки при унтер-офицере - он не сопротивлялся, я велел связать ему руки и положить на матрац и послал за доктором. При осмотре доктор нашел его здоровым, взял с него честное слово, что он дурачиться не будет, и я развязал ему руки и положил на кровать; так он проспал до 9 часов утра 27-го числа; спрашивал его о здоровье, он сказал, что совершенно здоров, но в 4 часа 45 минут пополудни начал кричать «ой, ой, ой», и далее, когда, вошедши п камору, я сказал, что, ежели он будет кричать, я его посажу в карцер, он успокоился... 29-го же сего сентября в 6 1/2 часов вечера ему было подано чистое белье... В 7 часов унтер-офицер возвратился, у дверей было пламя, он бросился ко мне, сказав только: в 42-м нумере, и сам убежал, я вскочил, позвонил караульному начальнику и тоже побежал за унтер-офицером; когда отворили дверь, комната была полна дыма, который вместе с пламенем выбросился в коридор, и в несколько минут весь верхний коридор наполнился дымом, и Богданович виднелся шагах в трех в глубине комнаты; я велел заливать, пламя на одно мгновение померкло, а потом снова с треском вспыхнуло, я потребовал одеяло из пустого нумера, набросил его на пламя и ногами затушил огонь, остальное было залито водой. После чего, поставив двух часовых к нему в комнату, пошел за доктором, и при нем на Богдановича была надета длинная рубаха, в которой он пробыл до 6 часов утра, в 6 часов был переведен в карцер и рубаха снята... Оказалось, что арестант вытащил из матраца более половины соломы, положил у двери вместе с грязным бельем, все ото было облито керосином из имеющейся в нумере лампы, которая найдена на полу изломанной, и кружка разбита, и ею выбито 3 стекла... 30-го сего сентября при выдаче ему лекарства (микстуры) фельдшером Боровиковским при дежурном унтер-офицере Егорове в 6 1/2 часов вечера Богданович заявил мне при них, что он у меня проситься из карцера не будет, потому что он виноват, и что револьвер, из которого Соловьев стрелял в государя, он, Богданович, заряжал...»

Как тут было не вспомнить, что Богданович работал токарем в Новом Арсенале и, значит, хорошо разбирался в оружии. Известно, что револьвер для Соловьева купил другой человек, он уже арестован. Но вот Богданович сам сознается, что это он револьвер заряжал - для цареубийства!

Однако прошение, адресованное Богдановичем министру юстиции, заставило предположить, что написал его душевнобольной.

В Трубецком бастионе; Богданович написал еще письмо Михаилу Шелгунову - сумасшедшим неразборчивым почерком. Да к тому же чернила расплывались на плохой бумаге, так что разборчива была только подпись: «Твой дядя Николай Богданович». Из крепости передали его письмо в Третье отделение. Там в это письмо вникать не стали и решили его Михаилу Шелгунову не передавать. Похоронили письмо безумца в своем архиве. К Богдановичу прислали в камеру доктора. Доктор осмотрел его и счел необходимым перевести больного из крепости в лазарет при Доме предварительного заключения на Шпалерной улице, поскольку в крепости лазарета не имелось. Перевели его на Шпалерную 22 октября. Но о том, чтобы выпустить несчастного на нолю, не могло быть и речи. Следствие по его делу новее не считалось законченным.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В осенние пасмурные дни 1879 года Шелгунов перебрался наконец из Новгорода в родной Петербург. Поселился в меблированных комнатах на Новой улице, недавно застроенной доходными домами, рядом с Невским, почти рядом с Николаевским вокзалом. И довольно далеко от Офицерской, где жила Людмила Петровна с сыновьями и дочерью.

Какие же новости ожидали его в Петербурге? Одна, так сказать, общая и наглядная - 1 октября был торжественно открыт новый Литейный мост через Неву, на Выборгскую сторону. Другая новость - частная и тайная, огласке не подлежавшая: помешался в уме заключенный в крепость Николай Богданович. Сколько он должен был перестрадать...

В октябрьском номере «Дела» Шелгунов поместил очередное «Внутреннее обозрение», и в нем, как бы между прочим, высказался так: «Пушкин умер в счастливом убеждении, что он насаждал гуманность и что за это Россия его никогда не забудет. Много лет после Пушкина мы насаждали в своем отечестве эту добродетель, но она что-то у нас очень плохо прививается».

Когда Шелгунов вернулся в Петербург, Благосветлов ого встретил, можно сказать, с распростертыми объятиями, сразу предложил ему войти в состав редакции журнала. Предложил взять на себя «серьезный» отдел и редактировать публицистические и критические статьи. Шелгунов с готовностью согласился.

Жил Благосветлов на Надеждинской, в собственном доме. Квартира его и редакция «Дела» занимали второй этаж, на первом помещалась типография.

Приступив к работе в редакции, Шелгунов яснее стал видеть многие трудности, возникавшие перед редакцией постоянно. Спасая журнал от неприятностей, Благосветлов давал взятки цензору. То есть не ему непосредственно, а его, с позволения сказать, подруге - ей выплачивалось по сто рублей в месяц якобы за переводы, хотя она ничего не переводила для журнала.

Осложняла работу редакции не только суровость цензуры, утомительными и тягостными оказались неизбежные разговоры с людьми, писать не умевшими, однако уверенными в том, что их произведения могут украсить журнал. Когда такому автору говорили, что написанное им - посредственно, он по только оскорблялся, но и, как правило, ссылался на знакомых, которые тоже вот читали, но хвалили и восхищались.

«Для честолюбивых людей печать представляет весьма заманчивое поприще, - замечал Шелгунов на страницах ноябрьской книжки «Дела».- Человек чувствует себя интеллигентной силой и умственным представителем общества, его самолюбию льстит подобная роль, у него являются поклонники, почитатели, ученики, хотя сплошь и рядом писателям не мешало бы припоминать изречение Буало, что на каждого дурака есть еще больший дурак, который ему кланяется».

Но, кажется, никто из пишущих не принял ироническое замечание Шелгунова на свой счет.

В переговорах с авторами сочинений или статей нужен был дипломатический такт, Благосветлов им не обладал никогда и бестактностью своей оттолкнул от журнала но только Писарева. С теми же, кого он не любил, он и не стремился ладить, в отношениях с ними не старался соблюдать сдержанность. Так он однажды, и отнюдь не с глазу на глаз, обозвал Гайдебурова «покорпим телятей» за его готовность уступать нажиму властей. Гайдебуров обиделся насмерть.

Но даже при необходимом такте и должной сдержанности разве ладить с литературной братией кому-нибудь было легко? Вот, рассказывали, редактор «Отечественных записок» Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин не мог без раздражения выдерживать напор жаждущих печататься. Одна пишущая дама, надеясь, что он поместит и журнале ее сочинение, пристала с уговорами: «Будьте любезны, Михаил Евграфович...» Он прервал се раздраженно: «Сударыня, быть любезным совершенно не моя специальность». Благосветлов же в подобных случаях смотрел не в глаза автору, а выше, на его лоб, и говорил резко и отрывисто. Когда раздражался - на лице его появлялись красные пятна. Он устал от бесконечных передряг, исхудал, заметнее стали глубокие морщины между бровей.

Одним из особо ценимых им сотрудников, еще в первые годы издания «Дела», был талантливый поэт-сатирик и фельетонист Дмитрий Дмитриевич Минаев. Он умел писать едко. Например:

Не верьте клевете, что мы стоим на месте,

Хоть злые языки про это и звонят...

Нет, нет, мы не стоим недвижно, но все вместе

И дружно продвигаемся... назад.

Еще в 1866 году, известные властям своими демократическими взглядами, Благосветлов и Минаев попали под одну волну репрессий. Почти одновременно были арестованы и провели по три недели в Петропавловской крепости. Друг с другом они были на «ты». Но к великому прискорбию всех, кто его знал и ценил, становился Минаев горьким пьяницей. В пьяном виде этого поэта Благосветлов не терпел и денег ему пьяному не давал. Несколько лет назад Благосветлов с обычной бесцеремонностью так перекроил его очередной журнальный фельетон, что Минаев заявил: мириться с таким самоуправством более не намерен. С «Делом» порвал. Стал помещать стихи и сатирические заметки в других изданиях. Чаще всего - в петербургских газетах, где платили ему столько же, то есть но двадцать пять копеек за стихотворную строчку, но брали все подряд и ничего не правили сами. Благосветлов и раньше отмечал, что Минаев «кусается великолепно», теперь ощутил это на себе. В ряду эпиграмм Минаева на страницах газет появились эпиграммы на издателя «Дела». Например, такая:

Радикалы в целом мире –

Без угла и без сапог,

Он, же в Северной Пальмире

Нажил деньги и чертог.

Вот он, русский демагог!

Это была еще самая безобидная эпиграмма. «Журнальный компрачикос», «башибузук» - вот какими эпитетами его награждал обиженный поэт. И все же Благосветлов, кажется, готов был с ним помириться - ради журнала, ради того, чтобы Минаев возобновил свое участие в «Деле». Но тот не приходил...

Однажды в редакции «Дела» Шелгунов оказался невольным свидетелем такой сцены: утром неожиданно явился Минаев. Что же все-таки заставило его прийти? Должно быть, полное безденежье. Хмурый с похмелья, он с порога потребовал у издателя аванс.

- Не дам - пропьешь! - с раздражением сказал Благосветлов.

А у поэта сейчас не было ни гроша в кармане. Он сразу стал накаляться:

- Так, значит, не дашь? Благосветлов отрезал:

- Не дам!

Минаев полез на него с кулаками. Благосветлов сгреб поэта в охапку, выволок в прихожую, вытолкал на лестницу. Помрачневший вернулся в свой кабинет. Сел за стол и закрыл лицо руками. Зашел к нему Шелгунов, удрученный тем, что произошло. Благосветлов поднял голову. На глазах у него были слезы...

Над чужими рукописями, над журнальными корректурами Благосветлов просиживал с утра до поздней ночи, а иногда еще и ночь. Он вовсе не намерен был что-то передоверить своим сотрудникам. Отредактированный Шелгуновым журнальный текст он перечитывал заново от первой строки до последней, заново правил. А иногда еще и перекраивал по-своему.

Шелгунов ему прямо сказал:

- Не встречая полного доверия с вашей стороны, я не могу быть доволен своим положением в редакции...

- Знаю, - сердито сказал Благосветлов. - Посади вас хоть в царство небесное, вы останетесь недовольны.

Беллетристику в «Деле» он поручил вести писателю Бажину. Бажин был не особенно даровит, но доброжелателен, скромен, трудолюбив. В разговорах - немногословен, может быть потому, что нескольких букв алфавита он не выговаривал совсем и стеснялся этого дефекта речи. Взгляд его был скрыт синими очками, у него была огромная лысина, усы и неказистая борода.

Благосветлов сознавал, что беллетристика на страницах «Дела», увы, почти всегда посредственна. Лучшие писатели не давали в «Дело» ничего. Тургенев печатался постоянно в «Вестнике Европы», Щедрин - у себя в «Отечественных записках». Само собой, далеки были от журнала «Дело» Толстой и Достоевский, у них были иные идейные позиции. Слабость беллетристики в «Деле», естественно, снижала интерес к журналу, и Благосветлов, дабы как-то предотвратить падение числа подписчиков, помещал в «Деле» сугубо развлекательные переводные романы, что, разумеется, его идейные позиции укрепить не могло.

Шелгунов ему заявил, что выбирать иностранную литературу для перевода следует более требовательно. И вообще нужно, так сказать, поднять тон журнала. Благосветлов но спорил, он сам того же хотел...

В конце декабря к нему на дом нежданно явились жандармы. Провели основательный обыск, рылись в бумагах, некоторые забрали с собой. Но затем вернули. Напрасно жандармы рассчитывали найти что-то изобличающее Благосветлова. Испытав на себе, каково быть заточенным в каземат Петропавловской крепости, он не намерен был попадать туда вторично и не хранил у себя никаких бумаг, за которые мог бы поплатиться. Так что по время обыска оставался спокоен и невозмутим. Пощипывая свои колючие усы, презрительно смотрел на жандармов, суетливо перелистывающих его бумаги, и мысленно хвалил себя за предусмотрительность. Пусть ищут, шиш найдут!

В середине января 1880 года Шелгунов узнал, что опять вызывали на допрос Евгению Егоровну и Людмилу Петровну. Они должны были еще раз дать показания о повешенном Соловьеве и о заключенных в тюрьму Богдановичах. Что же они показали? А в общем, одно и то же, не совпали их показания лишь в одном: Евгения Егоровна заявила, что о покушении 2 апреля узнала в тот же день вечером, уже когда вернулась вместе с Богдановичами домой. То есть она попыталась отвести от них подозрение в том, что о покушении Соловьева они заранее знали. А Людмила Петровна не подумала о подозрении, что нависло над Богдановичами, и на допросе рассказала, как оно в самом деле было: о покушении 2 апреля она узнала именно от них и уже днем.

Затем Евгении Егоровне сообщили, что арестованный зять ее определенно помешался, но должен еще содержаться в тюрьме. Лишь весной 1880 года его перевели из лазарета при Доме предварительного заключения в больницу Николая Чудотворца - известную в Петербурге лечебницу для душевнобольных. Оставалось надеяться, что пощадят его жену - не сообщат ей об этой беде, прежде чем она выйдет на волю из одиночной камеры и Трубецком бастионе.

Вскоре, это было 8 мая, Марию Богданович привезли под стражей из крепости в Окружной суд. Она должна была дать свидетельские показания на процессе по делу одиннадцати человек, причастных к революционной организации «Земля и воля». Главным обвиняемым тут был Адриан Михайлов, его судили за соучастие в убийстве жандармского генерала Мезенцова. Еще осенью 1878 года, когда Адриан Михайлов был задержан полицией, Мария Богданович нашла в петербургское жандармское управление спросить, не у них ли содержится под арестом Михайлов. Ей показали фотографические карточки арестованных: нет ли среди них того, кого она разыскивает? Она кивнула: есть, вот его снимок. Не знала, что при аресте он назвался вымышленным именем, и нечаянно вышло так, что с ее помощью жандармы установили, как арестованного зовут. Теперь, на суде, она должна была подтвердить факт, суду уже известный: в свое время Адриан Михайлов так же, как Александр Соловьев, работал в кузнице Николая Богдановича.

Прокурор произнес обвинительную речь. Зловеще упомянул Богдановича как «директора-распорядителя торопецкой кузницы или, лучше сказать, института русского социализма, в котором воспитывались Соловьев и Михайлов». Значит, если бы Николай Богданович не повредился в уме, пришлось бы ему сидеть на скамье подсудимых рядом с остальными одиннадцатью. И ждал бы его самый суровый приговор.

Газеты перепечатывали из «Правительственного вестника» подробный отчет о процессе. Но разве такие судебные процессы могли молодых революционеров остановить? Ни в коей мере. Напротив! Теперь-то и следовало ждать новых покушений на царя. Революционерам все определеннее представлялось, что путь террора - прямой и кратчайший путь к цели. Они выбирали террор, и в этом безоглядном, отчаянном выборе снова сказывалась злосчастная ошибка поспешности, уже совершенная революционерами шестидесятых годов. Да, если бы только от них зависело изменение мирового порядка, все перемены они совершили бы за один день...

Шелгунов не мог одобрять террор и не верил в его благие последствия. В статье, напечатанной в «Деле» в сентябре 1879 года, он подчеркивал, как в наших надеждах на исторические перемены необходим реализм: «Только он один может породить не только уверенность в успехе, но и самый успех, потому что научает отличать возможное от невозможного, действительное от недействительного, достижимое от недостижимого».

Путь к свержению самодержавия виделся ему еще долгим и трудным. И тоскливо было до невыносимости.

Вспоминалось ему, как некогда, в молодые годы, побывал он в Саксонии, куда командировал его Лесной департамент. В главном городе Саксонии, Дрездене, профессор Лесной академии Кох показывал ему туманные картины с помощью так называемого волшебного фонаря. В России волшебный фонарь тогда еще не был известен, туманные картины Шелгунов видел впервые, но, боясь уронить себя в глазах саксонского профессора, делал вид, что все знает и ничему не удивляется. Он не мог оторвать глаз от полотна, на котором показывались перемены времен года. Когда представление окончилось, Кох велел поднять полотно и сказал: «Механизм картин очень прост, его может изготовить всякий слесарь... Смотрите!» И Шелгунов, убедившись, что все это и в самом деле несложно, спросил: «Для чего же вы назвали это волшебным фонарем, если в нем нет никакого волшебства?» - «Ах, это для дураков, - ответил Кох, - чтобы они хоть чему-нибудь удивились».

И как часто впоследствии не хватало Шелгунову такого волшебного фонаря, чтобы удивиться и восхититься. Тоскливо жить, ничему не удивляясь, думая, что ничего волшебного нет и не будет никогда...

В конце 1879 года познакомился Шелгунов с Еленой Ивановной Бларамберг, она пробовала свои силы в литературе и печаталась под псевдонимом Ардов. Ей было тридцать три года, красивой ее никто бы не назвал, но она была умна и мила чрезвычайно.

Зимой они постоянно встречались на субботних вечерах у Гайдебурова, где за чайным столом он старался занять место рядом с ней. Эти встречи были для него отрадой, душевным отдыхом. Она знала, что с женой он живет раздельно, понимала, что личная жизнь его сложилась неудачно. Вместе с тем в ее глазах он был почтенным отцом троих детей. При взаимной глубокой симпатии в их отношениях существовала грань, переступить которую представлялось им невозможным...

Много огорчения Николаю Васильевичу теперь доставлял Коля. В гимназии он учился из рук вон плохо, его занятиям дома, как видно, Людмила Петровна не уделяла должного внимания. Нельзя сказать, что у него не хватало способностей, но не любил он гимназические порядки, где поощрялась подобострастность в отношении учеников к преподавателям, и, кажется, нелюбовь к этим порядкам стала у него неприязнью к учению вообще. Древнегреческий язык и латынь давались ему с трудом, он лучше понимал физику, технику, и, видимо, стоило перевести его из гимназии в реальное училище.

Николай Васильевич решился на радикальный шаг. Он забрал Колю из гимназии, чтобы перевести в реальное училище в Новгород, где были, он это знал, хорошие учителя и более здоровая обстановка. В конце лета 1880 года отвез Колю в Новгород. Оставил его там, на попечение добрым друзьям, Поповым, на воспитание - учителям.

Еще весной Елена Ивановна уехала за границу, писала ему письма из Дрездена, который так хорошо ему помнился.

К осени Людмила Петровна уговорила его поселиться вместе с ней на одной квартире. Должно быть, ей трудно было объяснить дочери, почему отец - ведь девочка считала его отцом! - не живет вместе с ними. Дочка училась, по выбору матери, в Анненшуле - немецкой женской гимназии.

«Теперь я живу уже не в меблировке, а соединился хозяйством с женою», - сообщил он в письме Елене Ивановне. Именно «соединился хозяйством», не более того. Съехались в одну большую квартиру на той же Новой улице, где он до сей поры обитал в меблированных комнатах. Новая улица недавно была переименована в Пушкинскую, потому что здесь, в маленьком сквере, установили скромный памятник поэту. Можно было недоумевать, почему именно тут, ведь с этой улицей судьба Пушкина связана никак не была. Однако, с точки зрения властей, было бы, так сказать, не по чину ставить памятник поэту в той прекрасной и как бы парадной части города, где он некогда жил. Пушкинская... Как-то не вязалось это название с бывшей Новой улицей, тесно застроенной громоздкими домами.

Елена Ивановна написала ему, что в Петербург не вернется, поедет в Киевскую губернию. «Вы меня ужасно огорчили...- ответил Шелгунов.- А я, как мальчик, мечтал о Вашем приезде. Конечно, это эгоистично, но медь я никогда и не щеголял моими добродетелями. Или - и лучше, что Вы не будете: светлее воспоминания? Но ведь воспоминаниями живешь, когда уже нет ни настоящего, ни будущего».

Только что вернулся в Петербург Благосветлов. Ездил он в Харьковскую губернию, где купил себе имение. Он чувствовал, что здоровье сдает, ездил отдохнуть и подлечиться, но и вернувшись не был в состоянии, как прежде, уделять достаточно времени журналу. Основную долю редакторских забот взял на себя Шелгунов, и тут он на себе испытал, какой груз тянул Благосветлов на своих плечах.

Готовя очередную книжку журнала, невозможно было предугадать все, претензии цензора. Тот недавно не пропустил на печатные страницы новый перевод одного сонета Шекспира, так как в переводе была строка «Прошедшего житья подлейшие черты». Слово «подлейшие» цензор нашел безобразным. Шелгунов предложил заменить «подлейшие» на «ужасные», но сонет Шекспира для печати это не спасло.

Зато с августа по декабрь печатался в «Деле» роман Джованьоли «Спартак», его перевел с итальянского революционный эмигрант Степняк-Кравчинский. Это он убил жандармского генерала Мезенцова... Разумеется, фамилия Кравчинского на страницах журнала не появилась, указывать фамилию переводчика вообще не было принято. И в цензуре фамилией переводчика не интересовались.

Было уже известно, что создана комиссия для пересмотра законов о печати - во главе с председателем Комитета министров графом Валуевым. Комиссия намерена подготовить новый устав. Карательные меры против печати - по новому уставу - будут проводиться только через суд, то есть будет заменен судом нынешний административный произвол. С одной стороны, казалось бы, можно радоваться, что печать перестанет зависеть от произвола. С другой стороны, радоваться не приходилось, так как редактору, помимо цензурных неприятностей, при новом уставе будет грозить скамья подсудимых...

В первых числах ноября выпал снег. Сразу начал таять, и началась страшная слякоть. В такую погоду не хотелось выходить на улицу.

Михаил Евграфович Салтыков получил официальное приглашение на второе заседание комиссии для пересмотра законов о печати. Заседание назначалось на 5 ноября. А утром того же дня газеты сообщили, что вчера в Петропавловской крепости повешены два государственных преступника, два молодых человека - члены новой революционной партии «Народная воля» Квятковский и Пресняков. Оба участвовали в подготовке покушения на цареубийство. На квартире Квятковского, как сообщалось, был найден динамит. Пресняков оказал при аресте вооруженное сопротивление, выстрелом из револьвера смертельно ранил швейцара, который пытался его задержать возле дома. Еще в начале прошлого года именно с Квятковским совещался перед своим покушением на цареубийство Соловьев. Квятковский же был устроителем тайной типографии в Саперном переулке...

И вот в такой момент издатели и редакторы семи журналов и газет приглашались в комиссию, где ожидалось, что они выскажут свои пожелания к будущим законам о печати. Всем дано было понять, что по такому случаю каждому следует надеть фрак.

Комиссия заседала в библиотеке Комитета министров, библиотека помещалась в прекрасном здании Эрмитажа. Здесь были высокие окна, лепной потолок с позолотой, вдоль стен красовались великолепные резные шкафы с книгами. Приглашенные явились к назначенному часу. Комиссия заняла места за длинным столом, в одном ого конце были поставлены стулья для приглашенных. Тут же примостились два стенографа. Их вызвали специально. Как видно, ожидалось, что представители печати скажут нечто достойное быть записанным со всей точностью. Лакеи бесшумно разнесли чай в прекрасных фарфоровых чашках.

Присутствовал на заседании граф Валуев, присутствовал граф Лорис-Меликов, сменивший Макова на посту министра внутренних дел. Валуев предложил редакторам высказаться по существу вопроса, «не мотивируя, а только формулируя», то есть покороче.

Наступило молчание. Когда оно стало тягостным, издатель «Голоса» Краевский огладил седоватые усы, покосился на стенографа и, осторожно подбирая выражения, сказал, что общее желание, конечно, состоит в том, чтобы отменены были административные кары и чтобы проступки печати подлежали оценке и суждению судебных учреждений. То есть он повторил формулировку, предложенную комиссией, не добавив от себя ровно ничего.

Редактор «Вестника Европы» Стасюлевич, покашливая и прикрывая рот рукой, говорил витиевато и все вокруг да около. Высказал по существу одно лишь пожелание, чтобы суд в делах печати был гласным.

Салтыков молча и хмуро глядел в потолок. Он полагал, что поддерживать план замены административных мер судом - значит точить нож на самого себя. Он был против любых преследований печати - через суд или без суда, но здесь нельзя было в этом признаться, чтобы тебя не заподозрили в сочувствии революционерам.

- Михаил Евграфович, не угодно ли вам? - обратился к нему Валуев.

Отмолчаться не удалось, надо было что-то сказать.

- Я присоединяюсь к мнению господина Стасюлевича. На почве общих вопросов сказать что-нибудь трудно, но можно будет говорить о проекте. Вот когда проект будет готов...

И замолчал. А чего, спрашивается, ожидали члены комиссии? Что представители печати хором заявят, как будет хорошо, когда их будут судить - вместо того, чтобы подвергать мерам административного воздействия? Или подскажут правительству новый способ держать органы печати в узде?

Лорис-Моликов, можно сказать, утешил, заметив под конец, что разработка и утверждение новых законов потребуют много времени и скоро завершены быть не могут.

Благосветлова на заседание комиссии не пригласили. То ли им пренебрегли, то ли не желали учитывать мнение издателя «Дела», как заведомо неприемлемое. Был ли он уязвлен? Этого никто так и не узнал...

На другой вечер, 6 ноября, он допоздна сидел при керосиновой лампе над корректурой очередной книжки журнала, а ночью, когда в доме все спали, умер от разрыва сердца.

Смерть его оказалась неожиданной. В кругу знакомых все знали, что ему сильно нездоровилось последнее время, но работоспособность его оставалась такой, словно он действительно был из гранита и чугуна.

Накануне похорон газета «Молва» написала о нем справедливо, хотя, пожалуй, чересчур бесцеремонно, - забывалось доброе правило говорить о только что умершем «либо хорошо, либо ничего». Впрочем, покойный и сам никогда не церемонился, не щадил самолюбий, и теперь в таком же стиле писалось о нем: «Благосветлов был довольно крут, непоследователен и сюрпризен в своих литературных отношениях и антипатиях, не щадя подчас, ради хлесткого щелчка, даже своих собственных, печатавшихся у него же сотрудников. Он не заботился ни о мягкости, ни о деликатности манер и приемов. Отчасти вследствие этих обстоятельств, отчасти вследствие непомерного экономничанья, доходившего до гарпагоновской страсти, Благосиотлов не пользовался сочувствием в литературных кругах. За ним охотно признавали, однако, энергию, большую опытность в ведении дела, умение окружать себя людьми даровитыми и убежденными...»

Но действительно бесцеремонным оказался отклик на смерть Благосветлова на страницах «Недели». «Я его знал когда-то лично, - писал Гайдебуров, давая понять, что давно с покойным раззнакомился, - и мне хотелось бы сказать о нем несколько слов, но решительно не могу придумать, что бы такое сказать. Человек он был, бесспорно, умный и способный, целых двадцать пять лет (если не все тридцать) участвовал в литературе, издавал журналы, имевшие успех и даже одно время большое влияние, работал усердно и неутомимо - но, в конце концов, я не могу решить, понесла ли в нем литература хоть какую-нибудь утрату. Всю жизнь он стоял как-то особняком ото всех, и, несмотря на то, что жил всегда в Петербурге, его никто нигде не встречал и не видел, точно его здесь и не было. Он считался «красным» и опасным, слыл за человека последовательного и верного своим убеждениям, но я не знаю, какие были у него убеждения, да и были ли вообще какие-нибудь».

Видно, не смог Гайдебуров подняться над давней личной обидой, не удержался, чтобы не поквитаться с покойным вот таким неблаговидным способом. Но ведь если ты не знал, какие убеждения были у Благосветлова, это же не дает еще права усомниться, «были ли вообще какие-нибудь». Да еще высказать такое на страницах газеты...

Сотрудники Благосветлова по редакции «Дела» знали, как он был непримирим и упорен в своем противодействии самодержавной власти. Вспоминалось, как он в редакции твердил: «Предпочитаю умереть, чем замирать, как сурок».

Хоронили его на Волновом кладбище. Кроме родственников покойного и его ближайших сотрудников, Шелгунова и Бажина, почти никто не пришел.

Незадолго до смерти своей, собираясь на длительный отдых и лечение в Ниццу, Благосветлов поручил вести журнал на время своего отсутствия Шелгунову. Советовал ему привлечь к редакционной работе помимо Бажина также писателя Станюковича.

Эту осень Станюкович проводил в Швейцарии, вместе с женой и детьми. О смерти Благосветлова Шелгунов сообщил ему телеграммой, предложил приехать. В конце ноября Станюкович вернулся в Петербург. Явился к Шелгунову и выразил готовность войти в состав редакции «Дела». Перед возможными предстоящими трудностями он не робел нисколько, ему, бывшему флотскому офицеру, проявлять робость было бы просто не к лицу

Право на издание журнала перешло по наследству к вдове Благосветлова. Сама издавать журнал эта женщина, далекая от редакционных дел, была, разумеется, не способна. Зная планы покойного мужа, она рассчитывала, что вести журнал будет. Шелгунов. Он готов был взять всю ответственность на себя - при условии, что с ним будет заключен контракт с четким определением его прав и обязанностей. А она, дура-баба, заподозрила, что он вознамерился урезать ее нрава на доход от издания журнала. Испугалась, что может пошатнуться благополучие ее семьи.

О делах журнальных Шелгунов рассказывал, не скрывая досады, в письме к Елене Ивановне Бларамберг в Киевскую губернию. О вдове Благосветлова написал: «Эта женщина может оскорбить вас десять раз в минуту и затем двадцать раз раскаивается, говорит, что она ничего не понимает, что она необразованная; а за слонами раскаяния вам чувствуется коварство и заискивающая трусость... А сколько слез, сколько слез!»

В растерянности своей Благосветлова наняла адвоката. Адвокат взялся защитить ее интересы, то есть контракт на ведение журнала заключить к ее максимальной выгоде, а права членов редакции по возможности ограничить.

Шелгунов пригласил Станюковича и Бажина к себе домой. Втроем обсудив положение, они решили направить Станюковича делегатом к Благосветловой и поторопить ее с подписанием контракта. Заявить ей, что иначе они все трое выйдут из состава редакции, объявят в газетах, что намерены отныне сотрудничать в другом журнале, и тогда «Дело», безусловно, потеряет подписчиков.

Сам идти к Благосветловой Шелгунов не захотел. Чувствовал, что может сорваться и наговорить резкостей. Бажин вступать в переговоры, при его дефектах произношения, вообще не мог. А Станюкович, такой уравновешенный, элегантный, обаятельный, должен был справиться с дипломатической задачей успешно. Так оно и произошло. Контракт был подписан. Шелгунов возглавил редакцию журнала, и дальнейшее общение с Благосветловой достаточно было продолжать в рамках приличий и сугубо деловых отношений.

Станюкович подарил Шелгунову маленький бронзовый бюст Вольтера - в день именин. Подарок можно было истолковать как пожелание стать русским Вольтером... На это Шелгунов не претендовал. Но, оказавшись во главе журнала, он надеялся, что сумеет сделать его таким же революционным по духу и таким же впечатляющим, каким было и шестидесятые годы «Русское слово». Надеялся, что «Дело» станет «Русским словом» восьмидесятых годов.

Итоги подписки на 1881 год были неутешительны. Правда, в Петербурге число подписчиков несколько увеличилось, но в провинции резко упало.

На встречу Нового года Шелгунов пригласил к себе домой авторов журнала и тех, кого надеялся привлечь к сотрудничеству. Вечером в его квартире на Пушкинской собралось человек пятьдесят. Но приглашенные, видимо, чувствовали себя как-то скованно. Вполголоса переговаривались по углам. И за общим столом тоже не особенно оживились. Что-то литераторы стали слишком уж осторожными.

Все же можно было заметить: любое упоминание вслух о «Народной воле» вызывает общее внимание и обостренный интерес. Шелгунов давно уже для себя отметил и записал: «Если хотите определить человека... наблюдайте, что он слушает. Направлением внимания лучше всего определяется человек: он может маскироваться в разговоре, но внимание его выдает».

Незадолго до Нового года Людмила Петровна встретила на улице Юрия Богдановича и не сразу узнала: одет купцом, борода лопатой. Лишь походка не изменилась - он ходит наклоняясь вперед... Оказалось, он временно поселился в меблированных комнатах совсем рядом - на углу Пушкинской и Невского, живет под чужой фамилией. Так что при встрече с ним нужно соблюдать конспирацию - делать вид, что незнакомы.

А его душевнобольной брат Николай, как сообщили Евгении Егоровне, отправлен из больницы Николая Чудотворца в психиатрическую больницу в Казань. Почему отправили - не объясняют. Возможно, потому, что признали неизлечимым...

Властям уже, конечно, стало окончательно ясно, что его не придется судить. Его жену, заточенную в Трубецкой бастион, разрешили взять на поруки сестре, Людмиле Петровне Шелгуновой.

И вот в начале февраля выпустили Марию Петровну Богданович из крепости. На волю! Год и десять месяцев провела она в одиночном заключении. В этой изможденной женщине с трудом угадывалась прежняя - цветущая, крепкая, деятельная - Мария Петровна.

Наконец-то она могла снова увидеть своих детей. Провела в Петербурге, у Шелгуновых, три дня и не хотела задерживаться дольше - торопилась в Подолье, где ее дети жили у бабушки... И еще немыслимо было сказать детям правду об отце, о его душенной болезни.

За полтора года, прошедшие после покушения Соловьева, партия «Народной воли» постоянно и грозно напоминала о себе. Газеты сообщали, ужасаясь и запугивая читателя, о все новых покушениях на убийство царя и самых реакционных деятелей режима. И хотя каждый раз кого-то из народовольцев арестовывали, запирали в тюрьму и судили с особой строгостью, в обществе петербургском определенно создавалось впечатление, что волну народовольческого террора царское правительство остановить не в силах. «Народная воля» словно бы ставила ультиматум: смерть деспотизму самодержавия или смерть царю.

Среди друзей Михаила Шелгунова, появлявшихся в квартире на Пушкинской, и среди тех молодых людей, что заходили в редакцию «Дела», большинство горячо сочувствовало «Народной воле». К Николаю Васильевичу они все относились, кажется, с полным доверием. Понимали, что он так же мечтает о крушении самодержавия, видит главную задачу журнала «Дело» именно в том, чтобы служить этой общей цели. Но сторонником террора он не был, и это отдаляло его от них, создавало между ними ощутимую дистанцию. Дистанцию создавала еще, надо признать, разница в возрасте: все народовольцы были молодыми людьми, и он, в его пятьдесят шесть лет, представлялся им почти стариком. То есть, конечно, никто ему этого не говорил, но можно было легко догадаться, что они так думают.

Вскоре после смерти Благосветлова неизвестный молодой человек принос в редакцию «Дела» рукопись под заголовком «Неразрешенные вопросы», подписанную: И. Кольцов. Шелгунов обещал прочесть и спросил у автора его адрес. Уже надел пенсне и взял перо, чтобы сделать запись в редакционной книге адресов, но тут молодой человек моргнул и сказал, что адреса дать не может, потому что он человек нелегальный. Шелгунов понимающе глянул на него поверх пенсне и допытываться ни о чем не стал.

Дома он прочел рукопись. В ней автор размышлял о роли «нашей интеллигентной мысли» за последнюю четверть века, справедливо отмечал, что так называемое «отрицательное» направление было естественным результатом недовольства старым крепостным строем. Шелгунов статью одобрил.

Потом он узнал, что настоящая фамилия Кольцова - Тихомиров, это член Исполнительного комитета «Народной воли».

Однажды вечером на квартире Шелгунова собралось довольно много народу, это было в середине февраля. Пришли Мишины приятели, студенты, пришли друзья братьев Богдановичей: член Исполнительного комитета «Народной воли» Мартын Ланганс - больной чахоткой, с узким лицом, тихим голосом и глазами святого, и другой народоволец, Иванчин-Писарев - красавец, этакий рубаха-парень. Он произнес краткую речь - несколько горячих слов о значении наступившего момента - и закончил ее словами:

- За разрушение старой России! Все были необычайно воодушевлены.

Шелгунов поднялся и отодвинул стул. Он почувствовал, что ему необходимо высказаться перед этими молодыми людьми. Высказать свое понимание исторической задачи, возникающей перед ними сегодня. Он сказал, что деятельность современных русских революционеров можно сравнить с цивилизаторской деятельностью Петра Великого:

- В чем была сила его? В том, что он разбил старые формы Московской Руси и ускорил естественный ход вещей, в двадцать лет сделан то, что московские цари тяпали бы да ляпали целых двести... Дело русских социалистов-революционеров - разбить устарелые для нашего времени формы петербургской империи и вытащить на свет божий новое общество!

Кажется, речь его показалась молодым сторонникам Народной воли» несколько отвлеченной: никто из них о Петре Великом не вспоминал. Но все они так же пыли убеждены: разрушить старую Россию - это и значит ускорить естественный ход вещей...

В эти дни исполнялось двадцать лет со времени падения крепостного права. Двадцать лет со времени события, которое называлось освобождением крестьян. И в очередном «Внутреннем обозрении», для мартовского номера «Дела», Шелгунов написал: «...целое поколение убедилось, что задачу освобождения оно выполнило не так и ее не кончило». Сказал бы яснее, конкретнее, но яснее на печатных страницах выразиться было невозможно. Ближайшее будущее рисовалось ему так: «Эпоха восьмидесятых годов будет не столько эпохой идей, сколько эпохой практических дел, и этим она будет отличаться главнейше от шестидесятых годов». Он надеялся, что читатели журнала поймут: речь о том, что нынешнее поколение русских революционеров призвано завершить дело, начатое революционерами в шестидесятые годы.

В конце февраля народовольцы тайно предупредили Шелгунова и Станюковича: 1 марта нынешнего 1881 года должно произойти важнейшее событие. Возможно, они предупредили об этом и некоторых других петербургских литераторов, но только тех, кому безусловно доверяли.

Шелгунов уже ясно ощущал грозовую напряженность наступивших дней. Он понял, что 1 марта народовольцы предпримут еще одно покушение на царя. Но если царя убьют, заставит ли это самодержавную власть пойти на уступки? Народовольцы верили, что заставит, вынудит. Шелгунов, как и многие сочувствующие народовольцам, совсем не был в этом убежден.

Можно было не сомневаться в одном: если царя убьют, реакционная печать сразу поведет яростную травлю противников самодержавия - всех вообще. Ей должна будет противостоять немногочисленная печать прогрессивная, в том числе, само собой, журнал «Дело». Свои позиции Шелгунов твердо намерен был не сдавать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

По воскресеньям Александр Второй имел обыкновение около часу дня приезжать в Михайловский манеж. И каждое воскресенье, уже в полдень, вереницы конных жандармов появлялись на Невском, на всем его протяжении от Дворцовой площади до Малой Садовой, где карета царя должна была свернуть в сторону манежа. На Малой Садовой, в начале и в конце этой короткой, и один квартал, улицы, жандармы на конях застывали неподвижно, пока мимо них к манежу не проезжал царь.

В воскресенье 1 марта народовольцы готовились убить царя. Ожидая, что вот сегодня это произойдет, Шелгунов утро провел дома и величайшем волнении, а во втором часу дня не выдержал, вышел на улицу. День был холодным и ясным. Мягкий снег ослепительно блестел на солнце, но не таял. Шелгунов сперва зашел к молодому сотруднику «Дела» Николаю Русанову. Это был человек близкий к народовольцам. Они вместе направились на Невский - как бы просто прогуляться по солнечной стороне.

На углу Малой Садовой и дальше по Невскому, в сторону Дворцовой площади, конных жандармов не было видно, - значит, царь уже проехал в Михайловский манеж, н сейчас, возможно, уже возвращается в Зимний дворец - не по Невскому, а другим путем. Часы на башне городской думы показывали десять минут третьего. Шелгунов и Русанов медленно дошли до угла Невского и Екатерининского канала, как вдруг услышали необычный гул. Остановились, переглянулись, и Шелгунова током пронзила мысль, что это взорвалась бомба и бросили ее народовольцы.

Мимо с гиком и свистом промчалась на конях казачья сотня - копья наперевес, шашки наголо. Бешеным галопом кони понеслись вдоль канала в сторону Михайловского сада. Русанов - маленький, черный, как жук, - сверкал глазами и готов был, кажется, взвиться в воздух и полететь туда, где произошел взрыв. С той стороны бежали люди, слышалось: «Убили... Нет, спасен... Тяжело ранен...» Шелгунов и Русанов свернули с Невского, быстрым шагом направились к Михайловскому саду. Увидели господина в енотовой шубе и с непокрытой головой - это шел им навстречу редактор «Церковного вестника». Он тяжело размахивал шапкой, по лицу его текли слезы. Узнал Шелгунова, сказал задыхаясь:

- Сейчас увезли... Государя убили... Сам видел...

Шелгунов остановился и удержал Русанова за рукав. Нет, сейчас не следовало идти туда. Тех, кого полиция задержит возле места покушения, будут потом таскать на допросы...

Шелгунов подозвал извозчика. Вместе с Русановым поехал на Пушкинскую, домой.

В шесть вечера у него собрались друзья. Пришел Станюкович, он был полон оптимизма и ждал неясно чего - кажется, ему представлялось, что правительстве сейчас поддастся панике и пойдет на всяческие уступки прогрессивным силам. Шелгунов хмуро сказал, что радоваться пока нечему. Полиция поставлена на ноги, это несомненно. И наивно полагать, что теперь все образуется само собой.

На другой день узнал: когда Салтыкову сообщили что народовольцы убили Александра Второго, он схватился за голову и с отчаяньем произнес: «Если бы они знали, что они сделали, что они сделали...» Это было вчера. А сегодня в редакции «Отечественных записок» собирались постоянные сотрудники журнала, понедельник - это их редакционный день. И Михайловский, ближайший помощник Салтыкова по редакционным делам, торжественным шепотом уверял друзей: «На этот раз на нас идет революция!»

На улице внезапно потеплело, быстро таял снег, текло с крыш, солнце сверкало в лужах. И на Невском, на его солнечной стороне, было еще больше гуляющих, чем в воскресенье. Встречая знакомых, Шелгунов угадывал в их глазах один и тот же безмолвный и тревожный вопрос: что же будет теперь?

Вечером 4 марта он как редактор журнала получил циркуляр Главного управления по делам печати. В циркуляре прочел: «...некоторые органы печати, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, дозволяют себе помещать статьи, в которых выражаются вполне неуместные суждения о необходимости изменения нашего государственного строя...» Поэтому редакторы периодических изданий предупреждаются: помещение подобных статей повлечет за собой приостановление издания.

На другой день все редакторы петербургских журналов и газет были вызваны в Управление по делам печати. Там Шелгунов увидел Салтыкова, Гайдебурова и других. Все были в состоянии угнетенном. Их ожидало еще одно, на сей раз устное, предупреждение - о необходимости «крайней осторожности». Им было указано, что до похорон убитого царя, то есть еще недели две, следует «пощадить чувства нового императора и не говорить ничего о прошлом царствовании». Нельзя говорить в печати о бедности крестьян, об административных ссылках и о чьих-то надеждах на перемены.

Все оптимистические ожидания рухнули в течение нескольких дней. «Какое ужасное время! Все чего-то ждут, и у всех опускаются руки»,- написал Шелгунов Клене Ивановне Бларамберг. Письмо к ней отослал 8 марта, а еще дней через пять, уединясь в кабинете, прочел только что отпечатанный подпольно листок - письмо Исполнительного комитета «Народной воли» к новому царю Александру Третьему. Письмо это составили Тихомиров и Ланганс, отредактировал Михайловский, а тайная типографил размножила. В письме народовольцы заявляли: «...Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

Этих условий, по нашему мнению, два:

1) Общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга.

2) Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями». 1

Но сможет ли повлиять на царя это письмо?

Проходили дни, и становилось очевидным: новый царь и его правительство не приемлют никаких условий. Причастных к цареубийству, хотя бы отдаленно, полиций хватала одного за другим. Так, 17 марта в Петербурга был арестован Иванчин-Писарев. |

Шелгунов подумал, что власти просто ошалели, когда прочел в газете 21 марта, что в Петербурге вводятся небывалые особые меры «по водворению безопасности»! А именно: при въезде в город учреждаются заставы, у вокзалов приезжим разрешается нанять извозчика только через полицейского, причем полицейский должен записать номер извозчика, а извозчик - запомнить, по какому адресу приезжего отвез.

Эти меры, кажется, ничего, кроме чрезвычайного неудобства, не принесли и перестали применяться очень скоро - через неделю. То есть после 27 марта, когда Александр Третий покинул Петербург и обосновался т загородном дворце в Гатчине, похожем на крепость или замок, - там он, видимо, чувствовал себя в большей безопасности. Переезд его совершился без огласки, но стал известен решительно всему Петербургу.

Смотреть на казнь пятерых народовольцев, осужденных за убийство царя, Шелгунов, разумеется, не пошел.

Рассказы свидетелей этого ужасного зрелища произвели на него самое тяжелое впечатление. Прежде всего потому, что огромные толпы, собравшиеся поглядеть на казнь, сочувствия к казнимым не выражали и, должно быть, представления не имели, во имя чего цареубийство совершено. Или же имели представление превратное. Ведь даже само название организации революционеров - «Народная воля» - не упоминалось в печати, его нельзя было упоминать...

Как часть общей беды воспринял Шелгунов известие о смерти Николая Богдановича. Он умер в психиатрической больнице в Казани... А его младший брат Юрий Богданович был, как выяснилось, непосредственно причастен к подготовке цареубийства. Под именем купца Кобозева он завел сырную лавку на той самой Малой Садовой улице, по которой каждое воскресенье проезжал царь. Лавка помещалась в подвале, с окошками на уровне тротуара. Из этой лавки народовольцы вели подкоп под мостовую, заложили в подкоп динамит и готовились устроить взрыв, когда карета царя будет проезжать по Малой Садовой. В полдень 1 марта на угол Малой Садовой и Невского вышел Ланганс, он должен был дать сигнал товарищам о появлении кареты царя. Но царь на пути в Михайловский манеж неожиданно свернул с Невского не по Малой, а по Большой Садовой, взрывать динамит оказалось бессмысленно. Царь был убит бомбой, брошенной на Екатерининском канале. Там Богдановича не было, но, конечно, он должен был немедленно скрыться, и где теперь находился - неизвестно.

В апреле Шелгунов поехал в деревню Подолье - как бы к теще на пасху, на самом же деле. - увидеться с Машей Богданович и выразить ей свое глубокое сочувствие. Так рано осталась она без мужа, с двумя детьми... Двадцать пять лет он в Подолье не ездил, не любил эту скудную болотистую местность, и общество тещи Евгении Егоровны его не привлекало. Но теперь не съездить не мог.

С Николаевского вокзала он доехал на поезде до станции Колпино. Отсюда надо было добираться до Подолья на лошадях. Снег тут еще не стаял.

В доме Евгении Егоровны еще завешено было черной траурной материей большое зеркало, еще не прошло со дня смерти Николая Николаевича Богдановича сорок дней. Известие о смерти мужа оказалось для Маши не более тяжелым ударом, чем недавнее кошмарное известие о том, что он сошел с ума. И пусть ее дети никогда не узнают о его пребывании в психиатрической больнице! Пусть лучше думают, что он умер в тюрьме.

В Подолье все наводило на размышления самые невеселые. Уже по дороге сюда Шелгунова поразило отсутствие сколько-нибудь заметных перемен за минувшие двадцать пять лет. Жизнь тут как будто остановилась. Те же скверные дороги, та же грязь на почтовых станциях, те же стертые обои и тот же самый продранный клеенчатый диван у одного из станционных смотрителей. И такое же точно, как четверть столетия назад, объявление на стене - о том, что одному едущему полагается две лошади, двоим - тоже две, а если в распутицу - три.

В деревнях мужики стали, кажется, еще беднее, чем прежде. И никто из них его не спрашивал о газетных новостях. О цареубийстве тут знали по слухам, слышали о нем просто как о злодействе неизвестно ради чего. Мужики ни в коей мере не связывали своих надежд и чаяний с цареубийством, оно воспринималось ими как нечто их не касающееся. Лишний раз Шелгунов убеждался, что все мысли мужика - о хлебе насущном, вечная нужда не позволяет думать о чем-либо ином.

Он записывал - для своей новой статьи в «Дело»: «Все, что ни сработает крестьянин, все это от него увезется, а куда, кому, он и сам не знает. Весною начнет он пашню, осенью соберет хлеб и продаст его - хлеб уехал. Деньги, правда, лежат у мужика в кармане, но вот пришел сборщик земских, государственных и других податей - и деньги уехали, как и хлеб». Вот так, из года в год, всю свою жизнь, крутится мужик в нужде - и о чем же ему еще думать?..

Простился Шелгунов с Машей Богданович и поехал обратным путем - на санях до Колпина, в поезде до Петербурга. С Николаевского вокзала - домой.

Дома сразу накинулся на газеты. Свежие номера газеты «Русь», издаваемой в Москве известным славянофилом Иваном Сергеевичем Аксаковым, особенно задели за живое. Эта газета видела ныне спасение России и воображаемом религиозном пробуждении, а сам Аксаков утверждал: «Нам нужно покаяние, покаяние, так сказать, умственное...» Скажите на милость! Как будто наше покаяние что-то изменит, как будто люди не привыкли видеть в покаянии нечто преходящее: вчера совершили грех, сегодня покаялись, а завтра покаяние забудется, и все останется как было! Нет; надо всеми силами выбираться из этого застойного существования, нужны перемены радикальные...

Шелгунов немедленно взялся за ответную статью. Написал - и сразу поместил на страницах «Дела». С вынужденной по цензурным условиям сдержанностью выразил он свое возмущение: «...нужда повсюду полная и кромешная, а благочестивые люди, сотрудничеством которых пользуется г. Аксаков, - один предлагает молиться, другой предлагает проснуться, а сам г. Аксаков - покаяться и не производить никаких внутренних перемен!»

Впрочем, к тому же - никаких перемен! - призывала вся правая печать. Вынужден был уйти в отставку министр внутренних дел Лорис-Меликов, который, по слухам, готовил проект конституции. Новый царь никакой конституции явно не желал, поскольку любая конституция так или иначе ограничила бы самодержавие. До сих пор воля царя не была ограничена законом, так пусть же и впредь все остается по-старому...

«Погода у нас скверная, идет ладожский лед, и во всех отношениях жить скверно»,- угрюмо написал Шелгунов Елене Ивановне Бларамберг в Киевскую губернию.

Она быстро ответила - приглашала приехать на лето в ее имение - отдохнуть и развеяться. Он был бы рад принять приглашение, но не мог. Не мог забросить сложные дела журнальные в такое время...

В июньской книжке «Отечественных записок» он с болью прочел горестный очерк Глеба Успенского «На травке», написанный по свежим впечатлениям. Говорили, что Успенский первоначально дал этому очерку заголовок «Деревня после 1 марта», но Салтыков не сомневался, что с таким многозначительным заголовком очерк не будет дозволен к печати, и попросил автора озаглавить его как-нибудь так, чтобы цензуру не настораживать. Нынешней весной поселился Успенский в усадьбе поблизости от станции Чудово Николаевской железной дороги, и его деревенские впечатления оказались еще более горькими, чем впечатления Шелгунова от поездки в Подолье. В очерке Успенского приезжий из Петербурга остановился в деревне, а там на него косятся, хотя, казалось бы, ничего худого от него не видят. Спрашивают с подозрительностью нескрываемой, зачем приехал. Отвечает искренно: воздухом подышать. А потом слышит, как плотник говорит о нем деревенскому старшине: «Коего ему дьявола воздуху понадобилось за полтораста верст от Петербурга? Ты за ним должен глядеть в оба!» Вот как встретила деревня приезжего после 1 марта - непониманием, подозрительностью. Да иначе и быть не могло. Ведь если мужик поедет куда за полтораста верст, то лишь по великой нужде, а этого, чужого, неизвестного, учителя, что ли, какая нужда погнала из Петербурга? Не скрывается ли он от правосудия? Не из тех ли он, кто неведомо ради чего готовил заговор против царя?

Новый и такой злободневный очерк Успенского подтверждал несомненную истину: доверие народа русским революционерам еще предстоит завоевать...

Лето кончалось, и, думая о предстоящей зиме, Шелгунов невольно возвращался мыслями к Елене Ивановне - хоть бы приехала... Он послал ей письмо: «...у меня сохранилось необыкновенно приятное воспоминание о той зиме, когда Вы были здесь. Ведь нынешнюю зиму Вы опять будете здесь? Вы мне так писали. Как бы это было хорошо! Я прямо мечтаю о новой такой же хорошей зиме. Но, говорят, ничто не повторяется». Честно говоря, у него было мало надежды на то, что она приедет в Петербург.

К осени вернулся из Новгорода Коля. Год учения в Новгороде повлиял на него благотворно: там он стал гораздо лучше учиться, гораздо серьезнее относиться к занятиям. Николай Васильевич определил его в реальное училище в Петербурге.

Миша, поступая в университет, выбрал историко-филологический факультет. У него обнаружились лингвистические способности: с детства он свободно владел немецким и французским, а затем с легкостью усваивал и другие европейские языки. Теперь переводил с английского, белыми стихами, но его литературные способности оказались весьма скромными, стихосложением он владел очень слабо.

Как и в детстве, Миша любил петь. Слух у него был хороший, но голос - какой-то дикий. Домашние привыкли и терпеливо слушали, как он распевает свой любимый романс на стихи Пушкина «Сквозь волнистые туманы...». Вечерами Николай Васильевич иногда вынимал из чехла свой корнет-а-пистон и что-нибудь задумчиво наигрывал, сидя в гостиной, а Миша аккомпанировал на рояле.

Утром Николай Васильевич вставал около восьми. Из своей комнаты выходил уже вполне одетый, причесанный, в сюртуке, белой сорочке и черном галстуке. После чая возвращался к себе, садился за стол - он любил свой огромный письменный стол красного дерева, покрытый зеленым сукном. Надевал пенсне и принимался за работу. Писал. Читал рукописи, предложенные журналу «Дело». Авторам назначал он встречи в редакции, на Надеждинской, в определенный час.

Редакцию посещал он теперь почти каждый день. Беседы здесь велись доверительные, откровенные. Знакомые приносили мрачные слухи о заточенных в крепость народовольцах, о яростной решимости правительства искоренить крамолу. Общая угнетенность надвигалась тенью на страницы журнала, отражалась в журнальных статьях. О нынешнем Петербурге Шелгунов написал Елене Ивановне в ноябре: «Он никогда еще не был таким задавленным». А 10 декабря в письме к ней с грустью признался: «Всякий день жду от Вас письма - и сегодня жду, и знаю, что не получу».

Бывали дни, когда вся жизнь ощущалась как ожидание чего-то неизвестного, ожидание томительное и, может быть, напрасное. Вспоминалось, как однажды Минаев сказал: Петербург - это город, который стоит у моря и ждет погоды.

К Коле по вечерам стали приходить его новые друзья по реальному училищу, серьезные юноши. Николай Васильевич не хотел стеснять их своим присутствием и, когда они собирались, уезжал из дому на весь вечер. Когда замечал, что кто-то из молодых людей хочет подать ему шубу, торопился надеть ее сам и говорил, что подавать ему шубу совсем не нужно. Он не позволял, чтобы за ним ухаживали, к этому не привык.

По средам, под вечер, он брал извозчика и отправлялся в ресторан гостиницы «Метрополь» - там, в отдельном кабинете, собирались литераторы и журналисты, настроенные непримиримо к самодержавию и сочувственно к «Народной воле». В их числе - Николай Константинович Михайловский, Константин Михайлович Станюкович, Николай Сергеевич Русанов. Иногда появлялся Глеб Иванович Успенский - когда приезжал в Петербург из своего деревенского уединения. Встречи свои они стали именовать литературными средами, хотя разговоры за столом велись не столько о литературе, сколько о политическом положении в стране. По меньшей мере раз в месяц на этих средах собирали деньги в фонд «Общества помощи политическим ссыльным и заключенным». Кажется, это было лишь другое название тайно существующего ныне Общества Красного Креста «Народной воли». В этом другом названии не упоминалось о «Народной воле» из соображений тактических, чтобы никого из тех, кто оказывает посильную помощь ссыльным и заключенным, не могли потом обвинить в помощи революционной организации.

В кругу друзей Шелгунова знали, что организатором Красного Креста «Народной воли» стал Юрий Богданович, которому удавалось дольше многих других ускользать от полиции, от ареста. Распорядителями фонда в Петербурге стали двое: публицист и сотрудник «Отечественных записок» Сергей Николаевич Кривенко и молодая учительница Софья Ермолаевна Усова.

Кривенко, внешне типичный южанин, черноволосый и кареглазый, был иконописно красив, и Михайловский однажды сказал ему: «Сереженька, ты икона, сорвавшаяся со стены». Жил Кривенко на Старом Невском, и, в первый раз зайдя к нему, Шелгунов удивился: в просторном кабинете много места занимали клетки с канарейками. Птичий щебет ничуть не мешал Сергею Николаевичу писать и читать.

Усова жила при городском училище на углу Обводного канала и Забалканского (до недавних пор Большого Царскосельского) проспекта. В «Обществе помощи» она взяла на себя обязанность - нет, миссию! - рассылать посылки по адресам, большей частью в Сибирь. Отправляла белье и теплые вещи - дома все это зашивала в холстину. И отвозила на почтамт. Добрая и сердечная женщина, она обращала на себя внимание своей красотой и статностью. И хотя чуточку косила, это ее не портило нисколько.

К большому огорчению Шелгунова, число подписчиков «Дела» заметно сократилось и на 1882 год. Журнал под редакцией Шелгунова перестал печатать развлекательные переводные романы и тем самым, как видно, не угодил большому числу читателей.

После смерти Благосветлова число подписчиков на 1880 год немного превысило шесть тысяч, и это был по тому времени хороший тираж, позволявший безубыточно вести журнал. По условиям договора с вдовой Благосветлова Шелгунов должен был отказаться от руководства журналом, если число подписчиков упадет и окажется меньше четырех с половиною тысяч. Это и произошло теперь. В марте он уступил руководство журналом Станюковичу.

По желанию Благосветловой и на ее средства был издан том сочинений (то есть, собственно, статей) ее покойного мужа. К этой книге Шелгунов написал предисловие. В предисловии щедро процитировал письма Благосветлова - те, что сохранились, - в них так четко рисовалась его кипучая натура, так остро ощущалось пережитое время... Жаль, что уже никто не прочтет писем Благосветлова, полученных Шелгуновым до апреля 1866 года, когда ради предосторожности (излишней, как позднее стало ясно) он их сжег. А лучше бы сохранил - и так уж слишком много написанного уничтожалось...

Свое предисловие Шелгунов намерен был сначала поместить в журнале - как статью. Цензор её запретил, и Шелгунов с досады опротестовал запрет цензора.

Его протест был рассмотрен Советом Главного управления по делам печати. Члены Совета раздраженно отметили в особом «заключении», что статья написана с целью выставить Благосветлова борцом за идеи истины, победы и прогресса, «которые будто бы преследовались нашею цензурою особенно в течение последних 10 - 15 лет», причем «главная цель состояла в том, чтобы душить либеральную печать, и в особенности журнал «Дело». Члены Совета нашли «чрезвычайно странным, что г. Шелгунов решается приносить жалобу на запрещение этой статьи».

Чтобы напечатать ее уже в виде предисловия к сочинениям Благосветлова, Шелгунов был вынужден вычеркнуть все, что вызвало возражения - не только одного цензора, но и Главного управления по делам печати.

Когда книга Благосветлова вышла в свет, о ней отозвались, в печати Гайдебуров и Михайловский. Гайдебуров на страницах своей «Недели» заявил, что «лучшее в этой книге - предисловие Н. В. Шелгунова, хотя и слишком лестное для Благосветлова, но тем не менее заключающее очень много любопытных черт как для характеристики самого Благосветлова, так и для характеристики литературных и цензурных условий...». Михайловский - в «Отечественных записках» - отметил, что не в писательских заслугах право Благосветлова на общественное внимание, а в его организаторской деятельности как издателя журналов. На примере многолетних издательских мытарств Благосветлова становится таким наглядным бесправие печати. «Нельзя изменить погоду, но разбить термометр и барометр очень легко, - хмуро замечал Михайловский. - Ничего не поделаешь с идеями которые бродят в обществе, но с этой газетой, этим журналом, этим журналистом, осмеливающимся формулировать общие желания и тенденции, распорядиться еще очень нетрудно». Тут словом «распорядиться» пришлось заменить гораздо более подходящее слово «расправиться». И, конечно, Михайловский имел в виду не только то, что пережил покойный Благосветлов,- расправа постоянно грозила журналам «Отечественные записки» и «Дело».

В феврале 1882 года состоялся в Петербурге закрытый судебный процесс двадцати народовольцев, среди них был Мартын Ланганс, его осудили на вечную каторгу и заточили в крепость...

Однажды в редакции «Дела» на Надеждинской появился высокий, широкоплечий, несколько грузный молодой человек. Он представился: Василий Караулов, бывший студент, а ныне слесарь, работающий в гильзовом отделе Старого Арсенала на Литейном проспекте. От имени «Общества помощи политическим ссыльным и заключенным» он обратился к Станюковичу. Передал ему список ссыльных, которым просил высылать журнал бесплатно. Просьба эта стала выполняться неукоснительно.

Теперь Станюкович и Шелгунов передавали деньги в фонд «Общества помощи» либо через Усову и Кривенко, либо через Караулова. Хотя журнал «Дело» переживал все более трудные дни. Его касса оскудевала, и круг авторов суживался.

Надумал уехать за границу Русанов. Шелгунов считал такое решение неоправданным. Зачем литератору, публицисту - уезжать? «Русская жизнь такой неисчерпаемый колодец, что хоть тысячу человек поставь к нему - для всех найдется дело»,- это свое убеждение он высказал Станюковичу.

Русанов еще месяц назад подал необходимое прошение, а ответа все нет. Жена его пошла в полицию выяснить - почему. Принял ее начальник петербургского Охранного отделения майор Судейкин.

Выслушав Русанову, он задал неожиданный вопрос:

- А почему у вас первого марта пекли блины? - И прищурился.

- Без всякого злого умысла... - Она растерянно пожала плечами.

Первого марта - значит, в годовщину убийства царя. Ну и что из того? Неужели столь ничтожному обстоятельству, как блины на первое марта, придается какое-то значение? Нет, вероятнее всего, ретивый полицейский начальник просто захотел показать жене Русанова свою осведомленность. Отъезд за границу он Русановым разрешил.

Дома они задумались: как в полиции могли узнать про блины? Догадались: доносила кухарка. Перед отъездом ей дали расчет. Сказали, что знают о ее доносе, она устыдилась и с плачем просила прощения:

- Все они, проклятые, полиция да дворники, меня в это дело втянули! Говорили, что как, мол, служишь у важных государственных преступников, то должна царя-батюшку спасти и большое награждение за то можешь получить...

Майор Судейкин знал, что для борьбы с революционерами придворные круги тайно создали так называемую «Священную дружину». Таинственности в этой дружине было хоть отбавляй. Денег на все расходы, кажется, тоже хватало. Но в способность «дружины» реально противодействовать революционерам Судейкин не верил нисколько. Не верил и в ее способность что-то существенное выведать, разузнать.

В мае 1882 года «Священная дружина» поделилась собранными ею сведениями с департаментом полиции. Судейкии в своем кабинете читал пространный, четким писарским почерком переписанный документ и пытался разобраться, где тут подлинные факты, а где лишь домыслы агента, желающего преувеличить свою осведомленность.

Вот что, например, сообщал агент «Священной дружины» о студенте университета Михаиле Шелгунове: «Мих. Шелгунов на днях виделся и таинственно говорил с, по-видимому, незнакомой ему личностью в вагоне железно-конном, отъезжавшем от Николаевского дебаркадера. После чего, встретившись вечером на квартире Карпова (Коломенская улица, дом № 15, кв. № 34) со студентами Чарушиным и Кульчицким, сообщил им, что он сегодня случайно узнал, что «техник» в Петербурге, но что ему еще неизвестно, под какой фамилией ом живет, что, впрочем, техник приехал на короткое время из Москвы и вчера был на Балтийском заводе». Далее: «Квартира служащего на товарной станции Николаевской железной дороги гусарского отставного корнета Карпова служит сборищем для общества революционного «Красного креста»... Там ежедневно бывает до 20 человек, приносятся корректурные листы подпольных изданий; затем на условленных местах, как-то: Александровский сквер, Петровский парк, сквер близ памятника Екатерине II, эти листы передаются другим личностям, которые там ожидают по целым часам. Захвативши листы, личности эти отправляются в поле за Невскую заставу, где за ними следить невозможно, ибо их в той местности обеспечают рабочие и бьют филеров-проследчиков». Эти сведения следовало учесть и проверить. Но вот остальное выглядело лишь догадками агента, не имеющего, по сути, никаких улик.

Агент «Священной дружины» написал о Михайловском, Кривенко и Шелгунове-старшем: «Они несомненно принадлежат к высшим чинам народовольческой партии и участвуют в редакции газеты «Народная воля».» Несомненно? А где улики, доказательства? У «Священной дружины», как видно, их нет. Достоверность этого сообщения сомнительна.

Агент доносил о пожертвованиях в кассу «Народной ноли»: «Пожертвования доставляются, конечно, весьма тайно, через редактора журнала «Дело» Шелгунова... Глебу Успенскому и Михайловскому доставляются также деньги для этого же назначения». Весьма возможно. По расписок в получении пожертвований, разумеется, никто не дает и никто не требует, так что проверить будет нелегко.

А еще агент доносил, что студент Михаил Шелгунов, «как известно всей Народовольческой партии, есть сын известного государственного преступника Михайлова» и определенно «служит одним из корректоров всех подпольных изданий, некоторые статьи которых составляет так называемый отец его, Шелгунов, редактор «Дела».» Но откуда агент почерпнул сведения о подпольных изданиях? Кого можно будет привлечь на очные ставки? Неизвестно.

Судейкину было ясно, что необходимые улики и доказательства придется добывать самому. «Священной дружине» с этим не справиться.

Петербургский цензурный комитет объявил Шелгунаву: ко всему, что печатается в «Деле», цензор отныне будет относиться с еще большей строгостью. Потому что комитет получил от Главного управления по делам печати соответствующее письмо. И выговор по всей форме.

Что же в этом письме? А вот что:

«В апрельской книжке журнала «Дело» помещен крайне тенденциозный рассказ под заглавием «Картинки общественной жизни. В сумасшедшем доме». В рассказе этом, кроме общей вредной тенденции, встречаются места, отнюдь не подлежавшие пропуску в подцензурном издании. Таково место, где один из сумасшедших приписывает апостолу Павлу слова: «Только станет смеркаться немножко, буду ждать, не вздрогнет ли звонок?»

Совет Главного управления по делам печати, рассмотрев рассказ, признал необходимым: за дозволение его к печати сделать замечание виновному цензору...»

Ну а цензор должен был в свою очередь сделать замечание Шелгунову, который все еще числился редактором журнала. Что ж, не и первый раз... Автором рассказа (вернее, очерка) «В сумасшедшем доме» был Станюкович (он подписался псевдонимом Откровенный писатель). Не ожидал Станюкович, что его очерк, уже пропущенный цензурой, может вызвать такую реакцию. Что за дикая придирчивость! Если высматривать в каждой фразе недозволенный намек, можно запретить любой рассказ, любую статью... Недопустимой на сей раз показалась фраза, совершенно сходная с той, что можно было прочесть в журнальном очерке Щедрина примерно год назад - тогда она еще не показалась недопустимой! И не в сумасшедшем доме сидел щедринский персонаж, русский либерал, - «он сидел у себя в кабинете один, всеми оставленный (ибо прочие либералы тоже сидели, каждый в своем углу, в ожидании возмездия), и тревожно прислушивался, как бы выжидая: вот-вот звякнет в передней колокольчик». Только что не приписывал Щедрин этих слов апостолу Павлу. Но еще недавно их можно было напечатать в журнале, п теперь, оказывается, нельзя! Какой журнал можно издавать в таких условиях?

Марии Петровне Богданович было объявлено, что она отдана под надзор полиции на четыре года. Она подала прошение, чтобы ей дозволено было жить под надзором не в деревне Подолье, а в Новгороде. Разрешили. Больше того, разрешили ей трехмесячное пребывание и Петербурге у сестры. В начале мая 1882 года она приехала с детьми в Петербург и остановилась у Шелгуновых.

Самое время было Николаю Васильевичу куда-то податься прочь. И устал он за зиму, и в квартире вдруг стало тесно. Решил он поехать месяца на полтора в Крым и по дороге непременно навестить мать. Она по-прежнему жила в Полтавской губернии, в Переяславе. Ей шел уже восемьдесят второй год, не виделись они так давно... И он сознавал: нельзя откладывать свидание, которое может оказаться последним.

На поезде он доехал до Киева. Остановился в гостинице.

Гуляя по летнему, солнечному городу, зашел он с визитом в редакцию киевской либеральной газеты «Заря». Редактор был обрадован знакомством, пригласил его на обед, созвал к себе, ради встречи с Шелгуновым, представителей киевской интеллигенции. За обедом умные люди говорили умные речи, но ничего нового никто не сказал, примерно те же самые высказывания Шелгунов слышал уже не раз... Когда в разговоре он пожаловался на здоровье и посетовал, что поездка в Крым будет дорого стоить, редактор «Зари» порекомендовал отдохнуть не в Крыму, а поблизости от Киева, в Боярке. Там существует с недавних пор кумысолечебное заведение, о целебных свойствах кумыса рассказывают чудеса.

Шелгунов съездил на дачном поезде в Боярку. Ему там понравилось: чудный воздух, сосновый бор, дешевизна и возможность пить кумыс.

Но прежде чем перебраться в Боярку, он отправился на лошадях из Киева в Переяслав.

Встречей с матерью он был растроган до слез, хотя, казалось, отвык от нее за долгие годы. Для матери он и теперь оставался мальчиком, которого ей хотелось погладить по голове. Что-то щемящее душу было в том, как она слабыми старческими руками старалась застегнуть ему пуговицу или наливала суп в тарелку...

«Я знаю, что, если бы ты ее увидел, ты бы ее полюбил»,- написал он из Переяслава Коле.

Вернулся в Киев, уже не собираясь тут задерживаться ни на один день. Получил письма, пришедшие в его отсутствие. Людмила Петровна писала, что он мог бы не отправляться в дальнее утомительное путешествие, мог бы отдохнуть в Подолье. А ведь, кажется, давно могла бы заметить, что его туда не тянет ничуть. В письме Коле Николай Васильевич без обиняков объяснил, почему не поедет в Подолье: там «шумно, грубо и душевно неприютно. Что же мне делать, если я его таким чувствую».

Одно из писем, полученных им в Киеве, требовало немедленного ответа. Под письмом Шелгунов прочел подпись Михайлов, но сразу узнал почерк Тихомирова. Тихомиров просил выслать ему аванс за будущие статьи - на имя Михайлова, в Ростов-на-Дону. Перемена адреса и подпись не удивили, Шелгунов понимал, что Тихомирову приходится скрываться от полиции. Послал Станюковичу телеграмму: «Кольцов просит сейчас 200 рублей» - и сообщил адрес в Ростове-на-Дону.

Весь июнь Шелгунов отдыхал в Боярке. Кумыс, кажется, действовал на него благотворно.

В начале июля вернулся он в Петербург. Город показался душным, Пушкинская улица - темной, как яма, несмотря на летнее время, и квартира его на втором этаже, в окна которой никогда не заглядывало солнце, - такой неуютной...

Дома ему передали письмо. На конверте - почтовый штемпель Женевы... От кого? Почерк выдавал Тихомирова. Значит, он уже за границей. Конечно, выехал из России с чужим паспортом в кармане... Письмо его было сугубо деловым. Тихомиров высказывал надежду, что сможет и за пределами России существовать на заработок в журнале «Дело». Обещал уже в ближайшее время отработать полученный аванс.

Ответное письмо на условленный адрес в Женеве Шелгунов согласовал со Станюковичем. Предложил Тихомирову каждый месяц высылать ему по сто рублей в виде аванса, и пусть он пишет для журнала на важнейшие темы. Редакция «Дела» готова его поддержать.

Покойный отец Николая Васильевича незадолго до смерти своей, в 1827 году, написал и напечатал в Петербурге «Карманную книжечку, заключающую в себе разговор о добре и зле между двумя лицами Д. и 3.». Должно быть, Д. и 3. означали Добрый и Злой. Разговор у них складывался похожий на разговор автора с самим собою - как бы собственные ответы на собственные вопросы. Вот на первой странице:

Д. Что такое добро?

3. То, из чего не истекает и не должно истекать зло.

На таком уровне Д. и 3. философствовали на протяжении всех двадцати четырех страниц книжечки, а заканчивалась она словами 3.: «Впрочем, не худо припомнить и то, что Езоп за любовь свою к правде, которую не все люди любят, свержен был с горы в море. Это же научает нас - быть скромными и не всякому без разбору говорить правду, а чаще молчать или говорить с оглядкой и помнить, что правда глаза колет».

Книжечку эту, написанную отцом, Николай Васильевич, конечно, читал. Ценить ее было не за что, и не испытывал он никакого преклонения перед отцом, которого почти не помнил. На поговорку «правда глаза колет» мог бы ответить: «Колет? Ну и хорошо».

Но когда он почувствовал, что пришло время открыть Коле тайну его рождения, он решился на это не без колебаний. Будет ли эта правда добром для Коли и не будет ли из нее «истекать зло»? Не будет ли она колоть глаза?

Коля уже мог заметить, хотя, кажется, не замечал, до чего же брат Миша похож на портрет Михаила Ларионовича Михайлова, - этот фотографический портрет в рамочке стоял на письменном столе Людмилы Петровны. На портрете Михайлов оставался таким же, каким был лет двадцать назад, а Людмила Петровна за эти годы подурнела, стала полной и рыхлой, как тесто, и трудно было представить, какой она была прежде.

Миша, судя по всему, уже знал от матери, кто его настоящий отец, и относился к этому спокойно. О том, что знает, не проговаривался.

Николай Васильевич решил, что лучше будет, если Коля узнает тайну своего рождения не от кого-то со стороны. Собрался с духом и однажды все деликатно ему объяснил, при этом стараясь ни в коем случае не бросить тень на Людмилу Петровну и Александра Серно-Соловьевича.

Коля, однако, не смог спокойно отнестись к тому, что узнал. Он ушел из дому - лучшим способом, какой мог придумать, - поступил в кронштадтское Морское техническое училище и должен был перебраться в казармы в Кронштадт. Заявил огорченному Николаю Васильевичу: жить на его счет полагает для себя невозможным. Особенно если учесть серьезные денежные затруднения в семье... Коля говорил резко, но Николай Васильевич понимал: Коля потому и резок бывает, что характер у него мягкий. Мягкость он считает своей слабостью и стремится ее замаскировать...

Летом, в письмах Коле из Киева, Николай Васильевич еще мог подписаться: «папа». Осенью письма Коле из Петербурга в Кронштадт он уже подписывал: Н. Шелгунов. Уже не мог называть сыном ни Колю, ни Мишу, к письмах и записках обращался к ним: «друг Коля», «друг Миша» - не иначе.

Осенью Миша тоже ушел из дому. У него была на то своя причина, и, кажется, никакой обиды на мать и на Николая Васильевича он не таил. С Пушкинской улицы Миша переселился в Эртелев переулок, в квартиру, которую занимала группа молодых единомышленников - «сазоновская артель».

Хозяин этой квартиры, Георгий Петрович Сазонов, был известен как автор статей о русской артели. Сын купца, он окончил юридический факультет Петербургского университета, начинал уже адвокатскую практику, был помощником присяжного поверенного. В этой роли, однако, выступил неудачно. К своим тридцати годам на адвокатуру махнул рукой. Теперь надумал - ни много ни мало - организовать партию народников-монархистов. Он выдвинул совершенно утопическую программу - захватить власть в стране (каким образом - неясно) и посадить на трон такого царя, который путем декретов будет проводить социалистические реформы. Что ж это будет за царь? Из династии ныне здравствующих Романовых? Или же самозванец наподобие Пугачева, что в прошлом столетии провозгласил себя императором Петром Третьим? Все это, видим», смутно и неопределенно рисовалось в лихом воображении Сазонова. Но, как ни странно, программой своей он сумел увлечь некоторых молодых людей. Оставалось недоумевать, как это Михаил Шелгунов мог увлечься подобной фантазией.

Человек пятнадцать сторонников Георгия Сазонова поселилось на квартире вместе с ним. Он им рассказал, между прочим, что в начале нынешнего года с ним добивался знакомства майор Судейкин. Тот самый, из Охранного отделения. Через некую госпожу Лазареву Судейкин передал Сазонову, что знает его как принципиального врага террора и поэтому готов предоставить в его распоряжение некоторый капитал - для подпольного издания в народническом духе. Судейкин заверял, что гарантирует - со стороны полиции неприкосновенность. Подумать только: полиция гарантировала неприкосновенность подпольному изданию! Какой же следовало дать ответ? Принять предложение - да, принять! - с целью обмануть департамент полиции и свести счеты с Судейкиным - советовал Василий Караулов. Но Сазонов предложение отверг. И, конечно, поступил правильно. Неожиданный маневр Судейкина слишком был похож на провокацию и капкан.

Теперь Сазонов выступал с докладами в кружках петербургской передовой молодежи. Рассказывал о своей летней поездке на Волгу, Оку, Дон и Днепр. О том, что в народе ждут царских милостей по случаю предстоящей коронации нового царя. Уповают на то, что царь дарует народу разные долгожданные блага - например, возвестит об увеличении крестьянских земельных наделов. И пусть три года назад министр внутренних дел Маков от имени самого царя объявил на всю Россию, что никакого увеличения крестьянских наделов не будет, ныне - другой царь и другой министр внутренних дел, так что прежние упования на батюшку-царя воскресли. С этим нельзя не считаться революционерам, и никаких действий они пока что предпринимать не должны. Лишь после коронации, когда воскресшие иллюзии будут развеяны, действия революционеров смогут встретить сочувствие в народе. Тогда народ, прозрев, осознает, что революционеры - его истинные друзья.

Партию (а вернее - кружок) народников-монархистов уже прозвали - видимо, в насмешку - партией «немистов» В этом названии слышалось латинское слово «пето» (то есть «никто» или «никакой»).

После того как Миша и Коля отделились от семьи, решили разъехаться Людмила Петровна и Николай Васильевич. Людмила Петровна с дочерью переселилась в Эртелев переулок, только не в тот дом, где жила сазоновская артель, а - в другой. Все-таки поближе к Мише и поближе к Анненшуле, где училась ее дочь. Николай Васильевич снял себе квартиру на Кирочной.

В октябре и ноябре Миша рассказывал ему, когда они виделись, о новых событиях в университете.

Все началось после так называемого освящения первого студенческого общежития. Четырехэтажное здание общежития было построено рядом с университетом на средства железнодорожного предпринимателя миллионера Полякова. Теперь более ста студентов, из общего числа примерно в две тысячи, допускалось в общежитие. Тем самым они ставились в привилегированное положение - избавлялись от квартирной платы. А ведь это так существенно для бедных студентов из провинции... Они готовы были примириться с совершенно казарменными правилами, установленными для них в общежитии с первых дней.

Студенческое общежитие Поляков не без умысла наименовал коллегией императора Александра Второго. Рассказывали, что из своих миллионов он уделил двести тысяч рублей на «коллегию» ради того, чтобы ему, за показную щедрость его, дали баронский титул. Об этом уже просил царя министр народного просвещения Делянов, напомнив кстати, что ранее просил о том же великий князь Николай Николаевич. Царь ответил сухо и, кажется, раздраженно, что Николай Николаевич Полякову кругом должен, а он, Александр Третий, слава богу, ему ничего не должен. И в баронском титуле отказал. Так что возжаждавший приобщиться к аристократии миллионер промахнулся в своих расчетах.

Этот самый Поляков был известен тем, что однажды «забыл» на столе в канцелярии министра финансов четыреста тысяч рублей. Министр, однако, предпочел вернуть эти деньги «забывшему» и с ним не связываться.

Ясно, что на так называемые благотворительные цели Поляков давал меньше, чем загребал с помощью взяток, так что никакого почтения не заслуживал. Но вот более сотни студентов, уже получивших место в общежитии, преподнесли Полякову благодарственный адрес, а он для них устроил торжественный обед в здании университета и пригласил на торжество министра Делянова, профессоров и представителей православной церкви. Была послана телеграмма царю в Гатчину от имени всех, кто присутствовал на обеде: они «имеют честь повергнуть к стопам Вашего Величества свои верноподданнические чувства». Вот эта раболепная телеграмма, этот адрес Полякову и этот пир возмутили остальных студентов университета. Если не всех остальных, то, во всяком случае, большинство.

Среди студентов была пущена по рукам отпечатанная на гектографе прокламация:

«Товарищи!

3-го октября порок праздновал свое торжество: с ним в лице своих представителей братски обнималась ныне правящая власть, религия, наука и некоторая часть студенчества. Мы говорим про то пиршество, которое устроил Поляков... Нас не возмутило бы то обстоятельство, что за одним столом с этим вампиром русского народа мы видим представителей правительства... Но мы до глубины души были возмущены, когда среди этих пирующих негодяев увидели своего брата - студента, проедающего и пропивающего свою честь... Скорее же, скорее, товарищи, отшатнемся от этих молодых развращенных негодяев, продающихся Поляковым, за деньги выдающих своих товарищей Судейкину («для университета шпионов довольно», - говорит сей последний), заявим открыто им свое негодование и отвращение... Сплотимся же, товарищи, создадим дружную организацию, и пусть девизом ее будет умственная и нравственная, теоретическая и практическая подготовка на служение народу, ибо в осуществлении идеи народной заключается осуществление идеи правды и справедливости!

Соединяйтесь же, товарищи!

Голоса из организации».

Весь университет волновался. Наконец 10 ноября студенты созвали общую сходку в актовом зале университета. Самые решительные замышляли выйти из стен университета, отправиться процессией по городу и тем самым обратить на себя внимание всего Петербурга... Из актового зала сходка переместилась в шинельную, со второго этажа на первый. Прибыли с увещеваниями трое помощников университетского инспектора, но студенты с криками «Вон инспекцию!» вытеснили их из шинельной в вестибюль.

Университет был оцеплен полицией. Приехал затянутый в мундир градоначальник генерал Грессер. В сопровождении городовых он вошел в нижний этаж и громко предложил студентам разойтись. Пообещал тем, кто выйдет, неприкосновенность. Но раздались голоса: «Всех не арестуют! Не попадайтесь в ловушку! Будем вместе!»

Наконец, уже под вечер, градоначальник появился снова и предложил студентам всем вместе выйти из университета под конвоем. Студенты ожидали, что их поведут по городу и, таким образом, состоится демонстрация, на которую надеялись. Они согласились построиться попарно и выйти. Но их ожидало разочарование. Их не вывели на Университетскую набережную, а повели по задним дворам в соседний манеж Павловского военного училища, где всех и переписали поочередно.

Стемнело, моросил холодный осенний дождь. В черных каретах развезли их по разным полицейским участкам. Михаил Шелгунов попал в число тех, него отвезли в Коломенскую часть.

На другой день большинство арестованных отпустили. Но некоторых, и в том числе Михаила Шелгунова, продержали под арестом несколько дней.

А затем двадцать восемь студентов были исключены из Петербургского университета без права поступления в другие университеты - за участие в беспорядках. Одним из первых в этом черном списке значился Михаил Шелгунов. Потому ли, что был сочтен одним из зачинщиков? Потому ли, что был на особой примете у Судейкина, у которого тут было «шпионов довольно»? Или потому, что был на подозрении как член сазоновской артели - партии немистов?

В середине ноября Николай Васильевич заметил на улице, что за ним следят. Когда он ехал на извозчике, кто-то в другой извозчичьей пролетке неотступно ехал следом. Когда он шел пешком, одна из двух примеченных им личностей, пряча лицо за воротником пальто не отставала от него ни на шаг.

Каждый день, выходя из дому, он думал: ну, может, хоть сегодня по случаю дурной погоды никто не пойдет по пятам... Нет, стоило на улице оглянуться - темная фигура угадывалась невдалеке. И дворник дома, где он жил, на Кирочной, что-то уж очень внимательно провожал его взглядом из подворотни.

Ну и пусть себе следят, ничего не выследят. Бомбу он под полой не носит. Но чем вызвана эта слежка? В чем он заподозрен?

Дома, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, Николай Васильевич понемножку столярничал. Поставил в столовой верстак и теперь собственноручно смастерил себе обеденный стол, взамен того, что отдал Людмиле Петровне. За этим столом первый раз он обедал в компании с Михайловским. Было это 27 ноября, когда они собрались пойти на вечер студентов Технологического института, Вечер проводился в помещении бывшего Английского клуба на Невском.

За новым столом заговорились, из дому вышли поздно, и одиннадцатом часу. Оглянулись по сторонам - кажется, никакой полицейский агент не поджидал их в темноте - надоело небось топтаться на холодном ветру до столь позднего часа. На Кирочной тускло светились фонари, косо летел мокрый снег. Они кликнули извозчика.

На студенческом вечере, оказалось, их с нетерпением ждали. Особенно Михайловского. В вестибюле, едва он скинул шубу, его подхватили на руки, торжественно понесли и ярко освещенный зал. Не в главный зал, где играла музыка и танцевали, а в соседний, где шумели и пели, но танцев не было. Михайловского поставили на эстраду, поднесли ему бокал с шампанским. Студенты кричали

- Николай Константинович, скажите что-нибудь!

- Михайловский, речь!

Он окинул взглядом зал, увидел множество лиц, молодых и восторженных... Вдохновился, огладил свою волнистую бороду - и с бокалом в руке сказал:

- Я понимаю, что не ко мне лично относятся ваши приветствия, а к тому направлению, которое я представляю в литературе... Нас одушевляют два чувства. Одно я назову чувством долга или совести, другое - чувством чести. Первое говорит нам, что мы виноваты перед народом, на счет которого мы живем. А второе говорит нам, что и перед нами виноваты те, кто нас ежедневно и ежечасно оскорбляет. Здесь, на празднике молодости, я пью за честь и за совесть!

Раздалась буря аплодисментов. И едва он сошел в зал, его опять подхватили и внесли на эстраду, требуя чтобы он сказал своё слово о недавних студенческих воли нениях. Он задумался и, когда в зале стихло, произнес:

- Я не жду никаких благих практических результатов от ваших волнений, напротив. Но меня радует их нравственная сторона. Ваше движение уместно как протест честных людей против произвола! Вы должны уяснить себе, откуда идут всякие стеснения, ставятся препоны для того, чтобы затормозить правильное развитие общества и держать народ в невежестве. Не отворачивайтесь от этого вопроса! Жизнь выдвинет его на первых же шагах вашей деятельности!

Он сошел с эстрады, и тут же послышались голоса:

- Шелгунов! Шелгунов!

Николай Васильевич не собирался ничего говорить, но что-то же он должен был сказать всем этим молодым людям, ждавшим от него хотя бы нескольких слов, и он поднялся на эстраду. Затих переполненный зал... И невольно подумалось Шелгунову, что слежка за ним вряд ли ограничивается улицей и, значит, все, громко сказанное с этой эстрады сегодня, завтра же будет известно в департаменте полиции. Он вздохнул и сказал:

- С тем, что сказал господин Михайловский, я вполне солидарен. Но прошу, не заставляйте нас высказываться вслух о недавних студентских волнениях. Ведь при таком громадном стечении слушателей нам приходится говорить более или менее... туманно.

Кажется, все его поняли. Никто не высказал претензий. Он сошел с эстрады, его подхватили на руки. «Качать! Качать!»- закричал кто-то. И качали обоих, его и Михайловского.

Предчувствие не обмануло Шелгунова. О выступлениях двух литераторов на вечере студентов Технологического института было кем-то доложено графу Толстому, нынешнему министру внутренних дел. Министр, естественно, возмутился, нашел, что Михайловский и Шелгунов едва ли могут быть терпимы в столице, ибо они оказывают вредное влияние на учащуюся молодежь, и приказал удалить их из Петербурга.

Когда Шелгунов узнал, что из Петербурга его изгоняют, он мысленно обругал себя за осторожную сдержанность на студенческом вечере. Уж лучше бы он произнес горячую речь по поводу студенческих волнений и против царской политики зажимания рта всякому, кто чем-либо недоволен. Сказал бы все, что невозможно высказать на страницах печати, и сотни студентов его бы услышали, Я назавтра передали бы его слова широкому кругу их друзей и знакомых. Проклятая привычка к постоянной Осторожности, а тут еще этот сыщик, следующий по пятам... Лучше бы он, Шелгунов, произнес речь! Тогда бы хоть знал, за что будет выслан. Лучше быть высланным за дело, чем вот так, можно сказать, ни за что...

Обоим, ему и Михайловскому, разрешено было самим выбрать себе новое место жительства за пределами Петербурга, Москвы и Петербургской губернии. Они назвали Выборг. Прежде всего потому, что от Петербурга до Выборга было, как говорится, рукой подать.

Из Петербурга высылали двух литераторов, а в газетах об этом, разумеется, не было ни слова. Зато все газеты на первых страницах возвестили о том, что накануне нового, 1883 года возвратилась наконец из Гатчины в Петербург царская семья. С Варшавского вокзала их величества направились первым делом в Казанский собор и там сотворили молитву, затем в Петропавловский собор, где тоже молились, и лишь после этого прибыли - не в Зимний, а в Аничков дворец, с которым у царя не было связано никаких неприятных воспоминаний.

Новый год Шелгунов еще успел встретить в Петербурге. А Михайловский - в деревенской усадьбе Глеба Успенского, в гостях, где он получил с елки шуточный с намеком, подарок - выборгский крендель.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Солнце, сосны, белый снег с голубыми тенями, чистейший морозный воздух, тишина... От Петербурга до Выборга на поезде - четыре часа, и почти каждый вечер приезжают гости к двум высланным литераторам. Остаются до утра, а иногда и на несколько дней.

Шелгунов и Михайловский заняли деревянную дачу, у каждого из них тут была своя комната. Была и третья комната, общая - как бы гостиная.

Ранним утром в комнату Шелгунова весело заглядывало солнце, он вставал, растапливал чугунную печку, и от нее начинало исходить тепло. Он садился к столу перед окном и видел, как подъезжает к даче водовоз на мохнатой лошадке, запряженной в сани с бочкой воды, а затем появляется у калитки почтальон с кожаной сумкой на ремне через плечо. Шелгунов спешил открыть дверь на крыльцо - почтальон непременно приносил письма.

Одним из первых приехал к высланным в Выборг Сергей Николаевич Кривенко. 15 января Николай Васильевич рассказывал в письме к Коле в Кронштадт: «Друг мой Коля. Встал я сегодня в 6 ч., проводил Кривенко на поезд. Вокзал был сонный, безлюдный, половина вагонов пустая... Кривенко приехал третьего дня вечером, пробыл только день. Какой мир и успокоение вносит он. Необыкновенно чистый человек».

В письме Николай Васильевич не мог рассказать о том, что в первый день нового, 1883 года, в Петербурге, Кривенко написал воззвание от имени «Народной воли» - «Русскому обществу от русских революционеров». Кривенко призывал русское общество помочь революционерам денежными средствами - вынужден был призывать: денег у народовольцев было катастрофически мало. «Для того, чтобы партия могла сложиться в новую, устойчивую организацию и продолжать наступление, - написал он, - для того, чтобы общество снова узрело среди себя печатный орган революции, в котором вся мыслящая Россия привыкла видеть светоч будущей свободы и знамя, развевающееся на фортах, с которых обстреливаются твердыни деспотизма, для этого, сограждане, нужны ваши содействие и помощь, нужны денежные средства!» Кривенко от имени народовольцев заявлял: «Над правительством, которое охотится за своими подданными в государстве, как в дебрях за зверьми, которое настигает их с целью лишить существования с внезапностью и беспощадностью урагана, стихии, смерти, над таким правительством уже произнесен приговор погибели и осуществление его есть только вопрос времени».

Напечатать это воззвание пока не удавалось. Но Кривенко надеялся, что подпольная типография наладит работу в ближайшие дни.

После Кривенко приезжали в Выборг и другие знакомые, приезжала к Михайловскому жена с двумя мальчиками, на даче становилось шумно, сосредоточиться за письменным столом было трудно. Людмила Петровна написала Николаю Васильевичу, что собирается навестить его на масленице. Он ответил: «Меня утомляют гости, и пропадает много времени. Я понимаю, что они приезжают с самыми христианскими намерениями, и ценю это; но ничем не умею их отблагодарить, кроме весьма упорного молчания, которому нынче предаюсь. Свою молчаливость я приписываю усталости и нервному расстройству. Мне легко только с теми, с кем не приходится стесняться». Письмо это Николай Васильевич попытался написать дипломатично; вышло, однако, не дипломатично, а как-то двойственно. Он предпочитал, чтобы Людмила Петровна в Выборг не приезжала, поэтому написал ей: «Меня утомляют гости». В то же время он не хотел с ней ссориться и готов был согласиться на ее приезд при условии, что ему «не придется стесняться», то есть не придется уделять ей все свое время и внимание.

Так что на масленице Людмила Петровна его навестила. Он уступил ей на эти дни свою комнату, сам перебрался в гостиную. Беседовал с Людмилой Петровной о Мише и Коле. Он всегда готов был дать ей добрый совет. Уезжая, Людмила Петровна согласилась выполнить его поручения по делам журнальным.

Незаметно прошли январь и февраль. Наступил март, по-весеннему заблестел снег, но зима еще не отступала,

Вечером 5 марта приехал Кривенко - привез отпечатанное в подпольной «летучей» типографии воззвание «Русскому обществу от русских революционеров» - получилась брошюра.

Ясно было, что распространять се трудно, особенно за пределами Петербурга, да и многие ли откликнутся на призыв? Конечно, скептики скажут, что подобные брошюры дают слишком мало, но лучше мало, чем ничего...

Привез Кривенко и петербургскую новость: бывший министр внутренних дел, а ныне статс-секретарь Маков застрелился в ночь на 28 февраля у себя дома на Большой Морской. Оказалось, что в министерстве внутренних дел прошла ревизия, которой там не было много лет, и обнаружилась огромная растрата. Выяснилось, что именно он, Маков, будучи министром, пользовался финансовыми средствами министерства как своими собственными. Его правитель канцелярии, который, понятно, грел руки возле своего начальника, уличен в растрате всего сорока пяти тысяч рублей и эту сумму немедленно возместил. А что же Маков? Он явился к новому министру внутренних дел Толстому, признал, что, к сожалению, финансы министерства оказались в беспорядке, но в беседе подчеркнул: ому, Макову, в бытность его министром, случалось из казенных денег производить выдачи лично Александру Второму, по его указаниям, - не брать же было расписки с его величества... Толстой холодно отпарировал: «Вы что - намерены свалить свою вину на покойного государя императора?»

Наступил момент, когда Маков должен был осознать, что почва ушла у него из-под ног. Ведь он растратил столько, что ему не возместить было растраченных сумм до скончания века... Хорош министр! И это ведь он поучал представителей печати, какой должна быть ныне печать и России. В роли рьяного блюстителя государственного порядка выступал казнокрад! Как это свойственно для правящей российской бюрократии! Сюжетец для пера Щедрина...

Вместе с Кривенко приехала в Выборг молодая писательница Екатерина Леткова. И не столько ради Сергея Николаевича, сколько ради нее Михайловский помчался на вокзал - встречать. Он попросил Шелгунова зажечь дома все свечи.

И если бы даже не проговорился он ни единым словом, Шелгунов не мог не увидеть, что Михайловский влюблен в Леткову и, кажется, при ней забывает, что он семейный человек и ему уже почти сорок лет. Заметно было, что и она к нему неравнодушна.

А Шелгунов ее сразу узнал. Он вспомнил Вологду и дом Летковых на краю города, вспомнил строгую, с острым взглядом девочку в гимназическом платьице - Катю. Когда Михайловский теперь представил ее, она с улыбкой заметила:

- В Вологде вы, Николай Васильевич, всем нравились, особенно моим родителям, а мне вы казались сухим и очень некрасивым.

- Катя была несносная девчонка, - так же с улыбкой скапал Шелгунов Михайловскому, - вечно приставала к взрослым с умными вопросами.

Теперь, когда разговорились, она с грустью рассказала, что отец ее, Павел Степанович Летков, несколько лет назад умер и после его смерти семья оказалась в очень трудном положении. Так и следовало ожидать... Замуж раньше остальных сестер вышла самая младшая, остальные - не замужем: две старшие служат в Москве на телеграфе, а она, Катя, занимается литературным трудом..

Погостила в Выборге и уехала. После ее отъезда Михайловский рассказал Шелгунову, какой мучительный в его жизни завязался узел. Он влюблен в Катю, но ему крайне тяжело было бы оставить своих детей - даже ради нее. А у Кати есть преданный поклонник, архитектор Султанов. Человек это вполне порядочный и, кроме того, глубоко религиозный, почитатель Достоевского.

Катя рассказала, что Султанов был потрясен, когда узнал о цареубийстве, но едва ли не в большей степени - когда узнал, что Катя сочувствует народовольцам. Тогда он сказал ей: «Выходите-ка замуж за меня... А то - не миновать вам виселицы». Такими словами он в первый раз и как-то внезапно «сделал ей предложение». Она ему отказала. Но не в категорической форме, так что он продолжает надеяться. А для Михайловского мучительна мысль, что Катя выйдет замуж за другого...

Шелгунов мог только посочувствовать.

Он получил письмо от Людмилы Петровны: она обратилась в департамент полиции с прошением, чтобы мужу ее разрешили переехать на жительство в деревню Подолье Шлиссельбургского уезда. Разрешение получено, он может переезжать. И проездом из Выборга в Подолье может задержаться в Петербурге на две недели.

Но он совсем не хотел менять Выборг на деревню Подолье. И зачем только Людмила Петровна подавала свое прошение! Воображает, будто ей виднее, где ему лучше жить. Нет, он не воспользуется разрешением жить п Подолье. Но от двух недель в Петербурге не станет отказываться.

Выехал из Выборга 3 апреля.

На петербургских улицах таял снег, было слякотно, сыро, и он сразу схватил кашель и насморк.

Остановился на квартире Людмилы Петровны в Эртелевом переулке. Первым делом съездил на Старый Невский, навестил Сергея Николаевича Кривенко и узнал Мрачную новость последних дней: завершается процесс семнадцати народовольцев в петербургском Окружном суде. Во главе списка - Юрий Богданович. Он был схвачен год назад в Москве. Еще летом 1881-го с паспортом ни чужое имя он ездил в Сибирь, добирался до Красноярска и Канска, по всему пути определял адреса доверенных людей и по этой цепочке адресов предлагал бежать политическим ссыльным. Некоторые так и поступили - бежали и благополучно проследовали через всю Сибирь. Организацию побегов Юрий Богданович считал главным своим делом после рокового дня 1 марта. С этой щелью, прежде всего, и был им организован Красный Крест «Народной воли». И вот Юрий Богданович предстал веред судом. Он оказался крепче своего покойного старшего брата и не потерял душевного равновесия за год, проведенный в тюрьме под следствием. Но сколько лет за решеткой ему еще предстоит провести... Судебные заседания проходят за закрытыми дверями. Но через адвокатов кое-что удается узнать. Подсудимым уже было предоставлено последнее слово. Что же сказал Богданович? Он заявил, что цели «Народной воли» - те же, что были у прежней революционной организации «Земля и воля», только средства борьбы должны были измениться вследствие невозможных условий политической жизни России. Он заявил: партия «Народной воли» борется за то, чтобы способ правления был заменен системой народного представительства с уничтожением административного произвола. И никто из остальных подсудимых в последнем слове оправдываться также не стал...

Суд завершился 5 апреля. Ожидалось, что приговор на днях будет напечатан в «Правительственном вестнике», но через адвокатов узнали сразу: шестеро обвиняемых, в том числе Юрий Богданович, приговорены к смертной казни. Правда, еще есть надежда, что царь смягчит приговор.

Благополучного исхода и нельзя было ожидать, но такая тоска хватала за сердце... Шелгунову никого не хотелось видеть, кроме Кривенко, с которым можно было быть до конца откровенным, но Сергея Николаевича оказывалось трудно застать дома.

Надо было заняться собственными делами, и Шелгунов пошел в департамент полиции - просить, чтобы ему заменили Шлиссельбургский уезд на более цивилизованное и близкое к Петербургу Царское Село.

Его принял директор департамента Плеве. Шелгунов ему сказал:

- Жена моя просила о разрешении мне жить в Шлиссельбургском уезде. Но у меня есть денежно-литературные обязательства в Петербурге, здоровье мое расстроено, и я бы не хотел беспокоить вас постоянными просьбами о переезде. Поэтому для меня наиболее удобным был бы...

- Конечно, Петербург, - перебил его Плеве с иронической улыбкой.

- Нет, я о Петербурге просить не смею, но Царское Село.

- Ваше дело зависит не от меня, а от самого министра, - сказал Плеве.- У вас есть записка?

- Нет...

- Так доставьте ее к среде, а в понедельник я доложу министру.

Шелгунов ушел с ощущением, что повис между небом и землей.

В один из последующих дней удалось застать дома Сергея Николаевича Кривенко, и тот показал ему рукопись подготовленной, но еще не отпечатанной подпольной брошюры «Чего ожидать от коронации». Коронация Александра Третьего долго откладывалась, но вот наконец должна была состояться в Москве, в кремлевском Успенском соборе. Так требовала традиция.

От имени партии «Народной воли» Кривенко писал:

«Наконец на май месяц назначена коронация. Слава богу, а то многие начинали уже думать, что ее совсем не будет: так долго откладывал струсивший двор церемонию возложения короны на нынешнего своего представителя. Коли бы трусы знали, что революционеры все это время и не думали предпринимать никаких покушений на царскую жизнь, желая показать всем воочию, что и новый царь ничего не может сделать для страны, то, конечно, они давным-давно уже помазали бы его на царство; но они почему-то вообразили себе, что революционеры ни за что не хотят допустить именно коронации, что им будто бы важно помешать этому событию... Революционная партия, разумеется, не придает коронации такого значения, какое придает или силится придать ей наша легальная пресса, уверяющая, что после коронации Россия вздохнет будто бы свободнее, «избавится от страшного, мучительного сна»... Народ ждет сложения недоимок, уменьшения и более справедливого распределения налога, передела земли или, по крайней мере, прирезки наделов. Либеральное общество (т. е. большинство) надеется на свободу печати, на сокращение чиновничества и расширение самоуправления, на амнистию ссыльных и заключенных, друзей и родственников и даже на конституцию (подписанную будто бы уже покойным царем) или, по крайней мере, на созыв земского собора. Ничему подобному никто из революционеров, разумеется, не верит, заранее представляя себе, в какую маленькую синицу превратится сулимый в небе журавль; а отсюда ясно, что революционной партии гораздо выгоднее, чтобы эта ложь изобличилась сама собою, чтобы лгавшие целых два года с такою невероятною бессовестностью не имели возможности опять сказать, что им «помешали».

В конце своей брошюры Кривенко заявлял: «В то время, когда общество, не привыкшее или равнодушное к свободе, молчит... когда заказаны все пути для открытой честной деятельности и борьбы за правду, остается один путь - революционный».

В те же дни явился в петербургское Охранное отделение один молодой человек и попросил о встрече с Судейкиным - ныне уже подполковником и особым инспектором секретной полиции.

Судейкин велел его пропустить. Но предварительно проверить, нет ли при нем оружия.

При встрече в кабинете с глазу на глаз молодой человек заявил, что зовут его Аполлоном Карелиным, до недавнего времени он принадлежал к преступному обществу, но убедился, что цели и стремления этого общества неосновательны и несбыточны. Теперь он желал бы быть полезным правительству в борьбе с крамолой и предлагает свои услуги в качестве секретного разъездного агента.

Судейкин глядел с удивлением. Сколько раз уже доводилось ему вербовать агентов, сколько усилий и хитроумия требовалось иногда, чтобы склонить человека на такое дело... Помогали не столько угрозы, сколько намеренная лесть. От самой малой, вроде: «Вы же умный человек...» Или: «Вы же человек мыслящий...» До самой невероятной: «От вашей мудрости может зависеть судьба России...» Так он сумел изловить на крючок арестованного народовольца Сергея Дегаева, ныне главного своего агента. Иных уверял, не моргнув глазом: «Я же сам социалист...» Но вот сейчас перед ним, по другую сторону письменного стола, сидел, вытянув тонкую шею, совсем молодой человек и сам предлагал свои услуги... Сколько же ему лет? Двадцать, не более. Усики вон едва отросли. Когда же это он успел разочароваться в революционерах? Врет небось, притворяется.

Вслух Судейкин сомнений не высказал, намерение молодого человека назвал похвальным. Сказал, что подумает, какое дело можно ему поручить, и предложил зайти еще раз.

Проверка личности Аполлона Карелина, по данным полиции, установила: в политической неблагонадежности был замечен еще два года назад, когда учился в последнем классе нижегородской гимназии. В прошлом году его судили в Казани по маловажному делу и выслали в Цивильск, уездный город Казанской губернии. Как же он оказался в Петербурге? Это еще предстоит выяснить. Пока что известно: это член кружка Георгия Сазонова, немист, живет он, как и вся эта братия, в квартире Сазонова, причем разлада его с остальными немистами не наблюдается.

Судейкин подумал, что, скорее всего, Карелин подослан к нему с целью получать секретные распоряжения Охранного отделения и сообщать о них немистам, а может, и не только немистам. Нет, господа из Эртелева переулка, Судейкина вам не перехитрить!

Когда Карелин явился во второй раз, Судейкин вручил ему заграничный паспорт. Сказал, что он должен выехать в Париж, где свили гнездо нигилисты-эмигранты, остановиться там и ждать распоряжений. По паспорту он теперь будет не Карелин, а Новиков.

Карелин, он же Новиков, немедленно уехал. Никаких распоряжений Судейкин ему за границу, разумеется, не послал. Пусть себе мается в ожидании, пока не поймет, что Судейкин - старый воробей и на мякине его не проведешь,

Но и месяца не прошло - Судейкина известили телеграммой с пограничной станции Вержболово: Новиков, то есть Карелии, прибыл из-за границы обратно. Уже? А кто его звал? Судейкин ответной телеграммой приказал его арестовать. К этому моменту Карелин уже миновал Вержболово, и с поезда его сняли на следующей станции - Волковышки. Затем под стражей привезли в Петербург. Посадили в крепость. Ошеломленного и подавленного, переодели в серый арестантский халат. Карелин выражал крайнее недоумение: за что его посадили? Он еще спрашивает, за что! Ну пусть посидит в одиночной камере Трубецкого бастиона, опомнится - может, расскажет чистосердечно, кто его к Судейкину подсылал.

А квартира Сазонова в Эртелевом переулке внезапно опустела. Судейкину полицейские агенты сообщили, что сазоновская артель рассыпалась - не потому ли, что спугнул её арест Карелина? Кажется, партия немистов - хотя что это за партия, прости господи! - перестала существовать.

В первых числах мая пристав Литейной части доложил в Охранное отделение, что в Ковенском переулке, в доме № 30, во втором этаже, двое молодых людей сняли квартиру окнами на улицу, квартира эта, однако, остается как бы нежилой и потому подозрительна. В кухне там нет ничего, даже самовара. Каждое утро дворник приносит им дрова, подальше кухни его не пускают. Квартира пропахла скипидаром неизвестно отчего.

Судейкин догадался: в скипидаре моют шрифт! Завели, значит, в Ковенском переулке подпольную типографию. Дал распоряжение выставить двух агентов на дежурство по обе стороны дома. Всех визитеров подозрительной квартиры пусть берут на заметку. Надо будет выбрать момент и типографию накрыть.

А тут Судейкин узнал от Дегаева, что народовольцы готовятся напечатать и распространить брошюру по поводу предстоящей коронации. Составил брошюру литератор Кривенко. Вот что, должно быть, печатают сейчас в подпольной типографии.

Днем 7 мая оба жильца квартиры в Ковенском, каждый - с большим чемоданом в руке, одновременно вышли из подъезда в разные стороны. Оба кликнули извозчика, сели в разные пролетки и быстро покатили - сначала в одном направлении, к Невскому, а уже с Невского свернули на разных перекрестках. Два агента поехали следом, тоже на извозчиках. Оба преступника - это выяснилось потом - расплатились с извозчиками по дороге, чтобы не задерживаться при остановке, и велели остановиться у домов с проходными дворами. Соскочив с пролетки, каждый нырнул в подворотню и ускользнул через проходные дворы. Агенты упустили, проворонили обоих. Это был промах досаднейший! А в оставленной квартире полиция нашла то, что преступники не смогли разом унести в двух чемоданах: кое-какие принадлежности ручного типографского станка, полтора пуда шрифта и оттиски «Листка № 1 Народной воли».

В середине мая 1883 года Судейкин должен был поехать на торжества коронации в Москву.

Слухи о том, что народовольцы намерены совершить покушение на нового царя в дни его коронации, доходили до Судейкина еще в конце 1881 года. Тогда, по слухам, скрывшийся от ареста младший из братьев Богдановичей намерен был проникнуть в число устроителей электрической иллюминации в Москве и в дни торжеств устроить свою иллюминацию - в виде взрыва бомбы или мины. В марте 1882-го Юрия Богдановича удалось наконец настигнуть - он попал в полицейскую засаду на московской квартире своих друзей. Существует ли ныне заговор в Москве, Судейкин не знал.

По его указаниям московская полиция в дни торжеств приняла строжайшие меры, чтобы не допустить покушений на царя, но злоумышленники не объявились. В самый день коронации пышная процессия торжественно двигалась по Тверской в сторону Кремля. Новый царь ехал верхом в сопровождении огромного эскорта. Вдоль Тверской, по обе стороны улицы, были выстроены шеренги солдат, за ними теснились толпы, кричавшие «ура», и колокола звонили по всей Москве. К вечеру великолепная иллюминация осветила Кремль и ближайшие улицы. Много было пьяной гульбы в трактирах и ресторанах. Торжества прошли, никем и ничем не нарушенные, если не считать того, что в самый день коронации, вечером, толпы гуляющих разогнал дождь.

Кажется, в Москве и слуху не было о народовольческой брошюре по поводу коронации. Судейкин довольный вернулся в Петербург.

Тут он узнал, что брошюра «Чего ожидать от коронации» напечатана, в полицию доставлены отдельные экземпляры, обнаруженные в почтовых ящиках. Значит, новое место для тайной типографии найдено, где-то она существует...

И вот удача! Ему донесли, что 30 мая в одной из портерных 1-го участка Нарвской части какая-то баба показывала посетителям два «Листка Народной воли» и просила объяснить ей, что это за листки, так как сама она прочесть их не может - неграмотна. Бабу схватили и отвели в участок. Испуганная и растерянная, рассказала, что живет она в доме № 19 по Рижскому проспекту, снимает комнату. В той же квартире другую комнату снимают двое молодых людей, они запирают ее на замок всякий раз, когда уходят. Вход к ним прямо с кухни. Случилось так, что они вышли на минуту и дверь не заперли. Соседка в этот момент шмыгнула из кухни в незапертую дверь, схватила со стола два печатных листка и с ними поспешила в ближайшую портерную - узнать, что на них можно прочесть...

На сей раз Судейкин решил наблюдения за квартирой не устанавливать, брать типографию с налету. Не упустить!

В ночь на 1 июня с группой своих подчиненных подъехал в полицейской карете к дому № 19 по Рижскому проспекту. Ночь была светлая, на Рижском не горели фонари. Судейкин прошел через низкую подворотню и дальше - в глубь двора, во флигеле поднялся по темной лестнице, пропахшей кошками. Подчиненные поспешали следом. Он чиркнул спичкой - разглядел номер квартиры, дернул петлю дверного звонка, за дверью звякнул колокольчик. Послышался хриплый и сонный голос: «Кого это черти носят по ночам?» - «Полиция!» - прямо-таки с удовольствием сказал Судейкин. Дверь отворилась - хозяин квартиры стоял со свечой, бормоча извинения, кланяясь. Не мешкая, Судейкин с револьвером в руке прошел черв кухню, толкнул дверь - заперто. Он сильно постучал.

Да, он застал их врасплох. Двое молодых людей, очнувшись ото сна, одевались. Кажется, они были удручены не столько самим арестом, сколько раскрытием тайной типографии. И этой комнате они пристроили на одном столе наборную кассу, на другом - ручной печатный станок. На полу была сложена кипа брошюр - часть отпечатанного тиража... У одного из арестованных обнаружили револьвер. Стрелять этот молодой человек и не пытался.

Арестованных повезли в Дом предварительного заключения - на Шпалерную. А Судейкин в прекрасном расположении духа поехал домой - спать.

На другой день ему доложили, что документы обоих арестованных, разумеется, оказались подложными. Подлинные имена их - Степан (или Стефан) Андржейкович и Николай Паули. Андржейкович известен также под кличкой Техник. В Николае Паули признали одного из тех, кто ускользнул с квартиры в Ковенском. При осмотре его одежды нашли в карманах, помимо револьвера, несколько листков для сбора пожертвований в пользу «Народной воли» и «Общества помощи политическим ссыльным и заключенным». На гектографированных листках для сбора денег от имени этого общества была оттиснута самодельная печать с куцым крестом. Крест был синим, по цвету чернил, но по сути, конечно, означал Красный Крест «Народной воли», с которым «Общество помощи» якобы не имело ничего общего.

Доставили Судейкину, на его письменный стол, также экземпляр конфискованной брошюры, пахнущий типографской краской. На первой странице - заголовок: «Чего ожидать от коронации». На последней, внизу, помечено: «Летучая типография Народной воли». Значит, эта самая типография был накрыта минувшей ночью. Наконец-то сцапали!

Обоих арестованных перевезли из Дома предварительного заключения в крепость, в Трубецкой бастион. Они признали свою принадлежность к «Народной воле», но давать дальнейшие показания решительно отказались. Отказались они и назвать имя автора подпольной брошюры. Но ведь Судейкин это имя уже знал. Можно было не допытываться.

Литератора Кривенко он мог бы отправить за решетку в любой момент. Дегаев доносил, что в квартире Кривенко, на Старом Невском, дом № 131, происходят тайные собрания нового Исполнительного комитета «Народной воли», созданного в Петербурге, можно сказать, из уцелевших остатков партии. Но разве из таких людей состоял прежний Исполнительный комитет? В прежнем соединялись люди отчаянные - вроде тех шестерых, во главе с Юрием Богдановичем, что недавно были приговорены к смертной казни. Теперь, после коронации, царь заменил им смертный приговор вечной каторгой, это будет означать, вероятнее всего, пожизненное заточение в каземате... Среди вот таких отчаянных людей исключением в прежнем Исполнительном комитете представлялся один Тихомиров, человек, кажется, не особенно решительный и, во всяком случае, весьма осторожный. Среди членов нового комитета, судя по их поведению до сих пор, отчаянных нет совсем. Не считать же отчаянным этого Кривенко, любителя канареек и прочих певчих птичек. Хотя - кто его знает. Если почитать, что он в своих подпольных брошюрах написал... Но решительных действий комитет, по сведениям Дегаева, пока что но замышляет. Дегаев же, вместе с Карауловым, Кривенко и прочими, входит в его состав, так что весь нынешний Исполнительный комитет - у него, Судейкина, на ладони, и, чтобы схватить его, достаточно сжать ладонь в кулак. Важно лишь выбрать момент! Такой момент, когда арест революционеров произведет наибольшее впечатление на правительство и государя. В нем, Судейкине, царь должен будет увидеть спасителя самодержавия!

Судейкин уже продумывал стратегический план. Он намерен был подбросить народовольцам, через Дегаева, тайный план покушения на министра внутренних дел графа Дмитрия Андреевича Толстого. И не может быть, чтобы отчаянные люди в среде народовольцев совсем повывелись. Найдутся... Надо будет постараться не только не помешать исполнителям этого плана, но и облегчить его исполнение. Когда же Толстой будет убит, сразу их схватить... Отличится при этом именно он, Судейкин! Надо произвести сильнейшее впечатление на государя, и тогда, бог даст, государь его и назначит на место убитого, то есть министром внутренних дол. Его, а не Плеве, который небось тоже надеется занять кресло министра. Правда, пока что он, Судейкин, всего-навсего подполковник, но это временно, временно, будет он и полковником, и генералом, и министром, ведь есть же у него голова на плечах! А там - почему бы ему не пробиться на пост председателя Комитета министров? Он дождется своего часа...

А пока что Судейкин с арестами народовольцев не спешил.

В апреле министр внутренних дел Толстой разрешил Шелгунову жить в Царском Селе, и Шелгунов снял там дачу - домик с мезонином. От станции к этой даче дорога вела через прекрасный царскосельский парк.

Узнал он. что Михайловский получил разрешение перебраться из Выборга поближе к Петербургу. Но не в Царское Село, как надеялся Шелгунов, а в захолустную Любань.

В письме к Людмиле Петровне Шелгунов попросил, чтобы она от его имени обратилась к Плеве - не разрешит ли ему приехать в Петербург по журнальным делам в первых числах июня.

Людмила Петровна потом рассказывала, что Плеве даже возмутился: «Как же ему разрешать приезжать в Петербург, когда ему захочется! В Царском живет на даче, будет приезжать когда вздумается - какое же это наказание!» Можно было бы спросить его: а за что, собственно, должен нести наказание Шелгунов? Какой закон он нарушил? Но для Плеве законом была воля царя и воля министра внутренних дел.

Тогда Людмила Петровна подала прошение на имя министра внутренних дел - о том, чтобы ее мужу вообще разрешили жить в Петербурге. Плеве при ней прочел прошение, пожал плечами, сказал, что доложит министру: «Мне это нетрудно, но за успех не ручаюсь».

Шелгунов был уверен, что последует отказ. Но вот в июле приехал к нему на дачу помощник царскосельского полицмейстера. Он привез бумагу, в которой было написано, что Шелгунову министр внутренних дел жить в Петербурге разрешил.

- Нет ли тут опечатки? - с сомнением спросил Шелгунов.- Может быть, следует читать «не разрешил»?

- Нет, разрешил, - заверил его помощник полицмейстера.

Вот и пойми, почему директор департамента полиции полагает, что его нельзя пустить в Петербург даже на несколько дней, а министр, изгнавший его из Петербурга семь месяцев назад, теперь без всякой проволочки разрешает вернуться обратно.

Получив документ о разрешении, сразу же отправился Шелгунов на станцию, с первым же поездом поехал в Петербург.

«А что значит милая свобода: я почувствовал себя гораздо крепче и здоровее»,- написал он в тот же день Михайловскому.

По возвращении в Петербург Шелгунов снял себе квартиру в Манежном переулке. Отсюда было совсем близко до редакции «Дела» на Надеждинской.

Он знал, что положение журнала остается крайне шатким. Это все больше его беспокоило. Уже полгода журнал не имел официально утвержденного редактора, Шептунов признавался редактором «Дела» только до конца прошлого, 1882 года. Когда его выслали из Петербурга, его имя пришлось немедленно снять с обложки, а Станюковича новым редактором не утверждали.

Сравнительно легко было получить у властей разрешение купить журнал и, таким образом, стать издателем. И вот Станюкович решился стать издателем «Дела». Он купил журнал у вдовы Благосветлова за пятьдесят тысяч рублей и ради этого влез в немыслимые долги. У него была большая семья - жена, четыре дочери и сын, - и Станюкович надеялся, что издательское дело поможет ему со временем стать таким же обеспеченным человеком, каким сумел стать под конец жизни покойный Благосветлов. Теперь Станюкович обратился к властям с ходатайством, чтобы дозволено было напечатать на обложке имя госпожи Благосветловой - уже как якобы редактора. Не разрешили. Предложил кандидатуру Бажина. Отклонили.

С поиском номинального редактора надо было спешить, иначе власти грозились вообще закрыть журнал. И тут Станюковичу удалось найти человека, который внял его горячим уговорам и согласился числиться редактором «Дела», если, конечно, его утвердят. Кандидатура его не вызвала возражений у властей, и вот номинальным редактором журнала стал известный педагог и автор педагогических статей Острогорский. Его имя обозначили на обложке, журнал не погиб и мог еще существовать.

Шелгунов регулярно помещал в «Деле» «внутренние обозрения», но обозрениям этим, ради меньших цензорских придирок, ныне пришлось давать более скромный заголовок «Из домашней хроники». То есть как бы вместо обозрений предлагались заметки по частным вопросам. И если в прошлом году Шелгунов ставил под своими обозрениями подпись Я. Ж, то после высылки в Выборг ему пришлось маскировать свое участие в журнале менее прозрачной подписью: Н. В.

Как бы то ни было, он продолжал писать о том, что больше всего его волновало. Теперь он подчеркивал в одной статье, что исторический закон «бытие определяет сознание» с неизбежностью действует в тот последний момент, когда жизнь прижимает к стене. «Нас же пока жизнь еще не совсем к стене прижала, и только этим объясняется, что, как мы ни скрипим, какие ни встречаются в нашей жизни ненормальности, а мы все ползем, как ползли до сих пор».

Говорят, тише едешь - дальше будешь... Но как раз об этом не так давно хорошо написал Дмитрий Дмитриевич Минаев:

Как немножко порассудишь,

То поймешь на деле:

Тише едешь - дальше будешь -

От желанной цели.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Газеты сообщили печальную весть: в Париже скончался Иван Сергеевич Тургенев. Он завещал похоронить его на родине, и гроб с телом покойного привезут по железной дороге в Петербург.

Утром 27 сентября Шелгунов стоял в толпе у Варшавского вокзала, когда прибыл поезд, к которому был прицеплен траурный вагон. От вокзала похоронная процессия двинулась через город на Волково кладбище. День был тихий, солнечный, ясный. По всему пути до кладбища усиленные наряды полиции сопровождали тысячные толпы идущих за гробом. На Загородном проспекте градоначальник генерал Грессер, восседая на коне, с грозным видом пропустил мимо себя всю процессию, а затем прибыл на кладбище и там хмуро выслушивал выступления говоривших над свежей могилой - речи произносились как бы с оглядкой на градоначальника. А когда могила была засыпана землей, он приказал всем собравшимся разойтись.

Прямо с похорон Шелгунов вместе с группой литераторов и журналистов - Успенским, Гаршиным, Станюковичем, Минаевым, Гайдебуровым, Кривенко и другими - направился в знакомый ресторан при гостинице «Метрополь». За столом собралось человек около тридцати, все в черном, это был и обед в складчину, и поминки по Тургеневу.

Вспомнилось Шелгунову, что еще в начале этого года петербургская газета «Минута» напечатала поразительное воспоминание некоего присяжного поверенного - «Сон И. С. Тургенева». На столбцах газеты рассказано было, что вот года два или три тому назад этот присяжный поверенный оказался попутчиком Тургенева в вагоне курьерского поезда из Петербурга в Москву. В купе, кроме них двоих, никого не было, к ночи Тургенев заснул раньше своего спутника, но скоро проснулся и сказал: «Странный я видел сон, какой-то удивительно нелепый и в то же время совершенно реальный. Он и нелеп, и в то же время мне и теперь, наяву, кажется, что именно так и должно при известных обстоятельствах случиться, что иначе это даже не может произойти... Представьте себе, что я видел себя в деревне в самой будничной обстановке... Летний день, яркий, солнечный... Я будто бы только что отпил кофе и вышел в сад прогуляться. Сорвал маленький стебелек резеды и посадил его к себе в петличку, как это я имею обыкновение делать, и так благодушно себя чувствую, так хорошо! Вдруг слышу шаги по дорожке. Смотрю: ко мне идет целая толпа мужиков, впереди старики, сзади - кто помоложе, идут чинно, не торопясь... Подошли и остановились от меня шагах в пяти. Сняли шапки. Один плечистый старик, морщинистый такой, сухой (не могу припомнить, где я его видел) обращается ко мне с речью, говорит важно, степенно и удивительно бесстрастно, до того бесстрастно, что с первых же его слов у меня сердце так и упало, точно почуяло какую беду. - «Мы пришли к твоей милости, Иван Сергеич... Нас к тебе деревня послала. Довольно ты на своем веку побарствовал... В деревне ты не живешь, хозяйством не занимаешься... Теперь, значит, пристала пора земле к хлебопашцу отойти, а чтобы ты не унывал да у немца супротив нас смуты не заводил, мы порешили всем миром тебя прикончить...» Вероятно, я очень изменился в лице, потому что старик остановился на минуту, как бы давая время мне очухаться, затем снова заговорил: «Так вот ты это и знай, Иван Сергеич. Приготовься пока, и мы ужо, как отшабашим, и к тебе завернем».- Тут и проснулся».

Читал ли сам Тургенев газету с пересказом его сна? Верен ли пересказ? Кривенко рассказывал, что слышал от него нечто подобное при встрече в мае 1881 года. Тургенев правда, не говорил тогда, что ему это приснилось, но представлял себе такую возможность: пришлют в деревню приказ «повесить помещика Ивана Тургенева» - и скажут ему тогда мужики: «Ты хороший барин, а ничего не поделаешь - приказ такой пришел». Тургенев печально шутил: «И веревку помягче сделают, и сучок на дерене получше выберут...»

Почему же ему такое приходило в голову? Наверное, потому, что был Тургенев глубоко совестлив, как и всякий настоящий писатель. Сознавал, что он, быть может, и «хороший барин», а «довольно побарствовал». И еще ждет помещиков расплата за многие годы их власти над мужиками...

Литераторы, собравшиеся за столом в «Метрополе», вспоминали о покойном, сознавая, какую утрату понесла русская литература. Почтили его память. Но говорили не только о нем. Самую пространную речь произнес московский гость, публицист Гольцев. Говорил он витиевато и книжно, однако чувствовалось, что мыслит он прогрессивно и хочет сказать нечто существенное. Стоя с бокалом в руке, он говорил о том, что мы, не можем быть спокойны за завтрашний день, так как на нас может обрушиться тяжкая кара за каждое слово, направленное к служению свободе, а ведь именно свободе служил до конца Иван Сергеевич Тургенев.

Глеб Успенский предложил тост за Салтыкова-Щедрина: по болезни Салтыков не мог присутствовать на похоронах. Успенский выразил глубокое сожаление о том, что вот наступили времена, когда такой выдающийся писатель, как Щедрин, не имеет возможности затрагивать в печати важнейшие проблемы.

А в конце обеда Софья Усова - сегодня она казалась особенно красивой - положила на стол свою шляпу, и все присутствующие кинули в эту шляпу деньги - в пользу Красного Креста «Народной воли». Никто не произнес громко слов «Народная воля», но все понимали, для кого дают.

Вернувшись вечером домой, Щелгунов сел к письменному столу - готовить очередную, для октябрьской книжки «Дела», статью «Из домашней хроники». Он так отозвался о речах над могилой Тургенева: «Какая-то трудно объяснимая сдержанность, имевшая даже панический характер, сковывала всем ораторам уста, и каждый как будто говорил не то, что думал... Литературные похороны превратились в «нечто», скрывавшее за собой «что-то». Ах, эти проклятые недомолвки, он же и сам не может без них обойтись...

Еще написал: «На похоронах Тургенева одна знакомая мне говорит: «Я думаю, что нынче трудно писать внутренние обозрения». А когда же было легко и что значит трудно?.. Дело не в том, что трудно и что легко, а в том, что возможно и что невозможно; дело в постоянном стремлении печати отодвинуть невозможное и часть его сделать возможным».

Заковчил статью и задумался: достаточно ли понятно» не слишком ли невнятно он это все написал?

В середине сентября подполковник Судейкин был извещен: вернулся в Петербург из очередной поездки по губерниям Георгий Сазонов. Возвращение этого деятеля можно было бы оставить без внимания, лишь отметить его новый адрес, но вот что сообщили из Москвы, где он был проездом: «Сазонов пропагандировал среди молодежи в пользу партии немистов, доказывая, что переворот возможен только при участии армии. Он рекомендовал молодым людям, оставившим по каким-либо причинам высшие учебные заведения, поступать на военную службу».

Сообщение было серьезным, оно поступило из московского Охранного отделения. Что-то разошелся этот Сазонов! Судейкин приказал его арестовать. Следствию дал указание первым делом выяснить, сыграл ли Сазонов какую-либо роль в действиях бывших членов его «артели» Аполлона Карелина и Николая Паули, ныне переведенных из Трубецкого бастиона в «предварилку» то есть в Дом предварительного заключения. Сазонов, заперли в одиночку туда же.

На допросе он ответил, что не знает ни Карелина ни Паули. Ему предъявили их фотографии: «Неужели не узнаете, господин Сазонов?» Признался, что узнает. Но сказал, что знает этих людей под другими именами. Оба они бывали у него на квартире в Эртелевом переулке. В квартире этой, по его словам, «на артельных началах был устроен общий стол».

Ну как же, они вместе только обедали! Выкрутиться думает главный немист! Судейкин распорядился: «Привезите его ко мне на квартиру».

Привезли. Сазонов глядел настороженно, подняв плечи. Он оброс черной бородой, загорел, яркий румянец на щеках казался неестественным. В юные свои годы он, как известно по рассказам, носил синие очки - по тогдашней нигилистической моде, но, окончив университет, отказался от них. Теперь, к тридцати годам, у него замечалась наклонность к полноте - со временем небось и брюшко появится...

Конвойных Судейкин сразу выпроводил за дверь и остался в кабинете с арестованным наедине. Усадил его в кресло. Сказал проникновенным голосом, что с удовольствием читал его прекрасные статьи об артелях. Мысли, высказанные в этих статьях, во многом совпадают с его собственными. Он, Судейкин, сожалеет, что в прошлом году Сазонов отклонил его предложение издавать подпольный журнал, чтобы излагать в нем свои мысли - мысли истинного народника-монархиста.

Судейкин попросил его рассказать о себе. Разумеется, только то, что сам сочтет возможным.

Сазонов, кажется, успокоился. Поудобнее сел в кресле.

- В прошлом году, поздней осенью, - начал он, - вернулся я из разъездов по России. Я привез огромный материал наблюдений и докладывал о них в кружках молодежи. Главная тема докладов моих - ожидание народом благ от коронации...

- Знаю, знаю, - перебил Судейкин. - Ваш доклад производил потрясающее впечатление!

Сазонов был явно польщен и расправил плечи. Клюнул, значит, как карась на дохлого червяка. И еще рассказал, что с докладом выступал также в кругу народовольцев.

- Естественно, возник вопрос, есть ли смысл совершить покушение на государя еще до коронации. Голоса резко разделились. Одни находили необходимым воздержаться - утверждали, что лишь после коронации, когда мечты народа о земле и, воле будут жестоко разбиты, террористические акты произведут сильное впечатление. Тогда народ поймет, что революционеры - его друзья. Другие были за то, чтобы не откладывать подготовленный план... Они просили высказаться меня. Я доказывал, что покушение, совершенное до коронации, будет иметь такие отрицательные результаты, что их и сравнить ни с чем нельзя...

Судейкин встал, возбужденно зашагал по кабинету. Он сейчас чувствовал себя актером на сцене - в момент, когда надо глубоко пронять зрителя.

- Я ночи не мог спать, ожидая покушения, от которого застонала бы Россия...- патетически проговорил Судейкин и повернулся на каблуках. - Что за люди! Это какие-то монолиты! Я гонялся по следам их, а настигнуть не мог. Страшные люди - и страшное ожидалось дело. И вдруг - словно уснули. Приостановили работу. Даже не бежали из России, живьем дались в руки. Я диву дался. Не мог понять, как это могло случиться. Так вот как было дело! И после этого вы - в тюрьме! Нет, вам место не там...

Он сделал такой жест, словно хотел сказать, что место Сазонова не в тюрьме, а в Комитете министров.

- Я доложу о вас государю!

Судейкин увидел: речь его произвела впечатление. Сазонов, можно сказать, на глазах превращался из настороженного арестанта в окрыленного надеждами кандидата на высокую должность. Честолюбив, немист несчастный, честолюбив! Да и что иное, как не честолюбие, толкало его на попытки создать собственную партию с щелью возвести на трон своего царя! Коротки руки у этого народника-монархиста, но лоб, видать, крепкий, вот и надо будет его и народовольцев столкнуть лбами. Вербовать его незачем, он сам станет союзником...

Из квартиры вышли вдвоем. У подъезда сели в полицейскую карету, вместе поехали к «предварилке» на Шпалерную. В карете сидели рядом, словно приятели, разговаривали негромко. Воспрянувший духом Сазонов сказал, что один его знакомый адвокат готов безотлагательно внести тысячу рублей, чтобы его, Сазонова, выпустили из тюрьмы на волю мод залог. Судейкин обещал посодействовать.

Он и посодействовал. Ему достаточно было поговорить об этом с Плеве. Так что главный немист, в отличие от своих прежних сподвижников, Карелина и Паули, провел за решеткой в тюрьме только два месяца, выпущен был под залог. Но два месяца все-таки его продержали в тюрьме, чтобы прочувствовал, чем грозила ему его прежняя деятельность.

В декабре Судейкин сам приходил к нему, уже освобожденному, в гости. Приходил в штатской одежде, разговаривал с ним задушевно, как с другом, советчиком, почти единомышленником. Не спрашивал, каким путем предполагал Сазонов возвести на трон своего царя и кто именно виделся претендентом. Но думалось Судейкину, что такого человека, »е робеющего в замыслах своих, полезно будет привлечь на свою сторону. Бели заручиться его преданной поддержкой, он может пригодиться не только для того, чтобы внести разброд в лагерь народовольцев. Он еще может пригодиться при восхождении его, Судейкина, на верхи власти, и пусть его сторонники будут именоваться народниками-монархистами, не все ли равно...

Пока что Судейкин исподволь выяснял, чего стоит этот человек, не болтун ли он попросту.

Однажды они засиделись заполночь у остывшего самовара. Не зная, что Судейкин выставил себе охрану и сейчас агент караулит на лестнице, Сазонов сказал:

- Ваша доверчивость меня удивляет... Вас могут убить.

- Ни под каким видом, - Судейкин усмехнулся. - Напротив - я никогда прежде не чувствовал себя так далеко от смерти. Да и зачем убивать?

- Вам не простят, - удрученно сказал Сазонов.

Он не сказал, чего именно не простят. Это было понятно без объяснений.

А 18 декабря 1883 года газеты сообщили, что подполковник Судейкин убит на какой-то петербургской квартире неизвестными людьми.

Убит он был 16-го, уже на другой день город полнился слухами. Коротенькую прокламацию от имени Исполнительного комитета «Народной воли» печатал в квартире друзей Михаил Шелгунов, Печатал на гектографе, В прокламации сообщалось о казни Судейкина, но не было ни слова о том, что организовал ее Дегаев. А о том, что Дегаев - бывший агент Судейкина, еще не знал почти никто. Бывший агент, предупрежденный теми, кто его изобличил, что, лишь казнив Судейкина, сможет он избегнуть возмездия со стороны народовольцев...

В церкви Мариинской больницы на Литейном состоялось отпевание убитого. Присутствовали на панихиде министр юстиции Набоков, министр народного просвещения Делянов, директор департамента полиции Плеве, градоначальник генерал Грессер. Церковь не могла вместить всех желающих. Мало кто заметил, что среди заполнивших церковь стоял со свечой, склонив голову, Георгий Сазонов, человек без чина и должности, но близкий Судейкину в его последние дни.

После отпевания гроб был вынесен из церкви на морозный воздух и поставлен на белую траурную колесницу. На одном из венков видна была надпись: «Исполнившему священный долг». Взвод трубачей играл похоронный марш. Колесницу сопровождали по Литейному и Невскому, до Николаевского вокзала, эскадрон жандармов и два взвода пешей полиции. Гроб внесли в вагон поезда, чтобы отправить для предания земле на родину убитого, в Орловскую губернию.

Почему-то но присутствовал на панихиде министр внутренних дел Толстой. Выть может, он не хотел появляться в многолюдстве, опасаясь покушения на свою жизнь...

В эти же дни к нему обратился с просьбой дать интервью петербургский корреспондент английской газеты «Standart». Толстой с готовностью согласился рассказать о некоторых, уже известных обстоятельствах убийства Судейкина. Корреспондент спросил еще:

- Правда ли, что они, - говоря «они», он подразумевал революционеров, - оставили письмо, в котором говорится, что ваше высокопревосходительство и генерал Грессер будут очередными жертвами?

- Нет, такого письма не было, - ответил Толстой. - Но краткую прокламацию они послали по почте мне и некоторым другим я вам ее покажу.

Он двумя пальцами достал из ящика стола конверт и протянул корреспонденту. Предупредил:

- Будьте осторожны, бумага может быть пропитана ядом, эти приятели способны на все. Мои люди предупредили меня, что я должен остерегаться.

Корреспондент обратил внимание, что адрес на конверте написан размашистым почерком, торопливой рукой В конверт был вложен листок с плохо отпечатанным на гектографе текстом: «От Исполнительного комитета партии Народной воли. Сегодня, в пятницу, агентами Исполнительного комитета казнен инспектор секретной полиции жандармский подполковник Судейкин, причем убит защищавший его сыщик»

Корреспондент вернул листок, Толстой спрятал его в ящик и сказал:

- Я осведомлен, что меня они тоже хотят убить. Но я фаталист. Я не принимаю никаких предохранительных мер, хотя, конечно, мои люди меры принимают. Не подпускают ко мне никого малознакомого. Посылают кого-нибудь с револьвером за мною следом, когда я выхожу... Судейкин предупреждал неоднократно, что меня хотят убить, даже говорил мне, что это может случиться во время моих еженедельных приемов. В самый день его гибели он в разговоре с другими выражал величайшую тревогу за мою жизнь.

Толстой не знал тогда, что эта «величайшая тревога» была величайшим лицемерием. Да и мог ли он представить себе какую участь готовил ему Судейкин...

В конце осени тайно выехал за границу Василий Караулов - как представитель петербургских народовольцев на предстоящем съезде «Народной воли» в Париже где должны, были собраться самые деятельные, то есть человек десять - пятнадцать. Съезд, однако, почему-то откладывался. Вот и задерживалось возвращение Караулова домой.

Еще до убийства Судейкина Дегаев предунреждал Усову, что за ней следят, советовал скрыться. Она стала осторожнее, но не захотела ни уезжать, ни переходить на нелегальное положение. Не намерен был скрываться и Кривенко. Хотя возможность ареста оба ясно сознавали и уже между собой условились, что именно будут отвечать на следствии, чтобы отвести любые обвинения от себя и своих друзей. О позорной двойственной роли Дегаева они еще не знали.

Вскоре после убийства Судейкина им стало известно, что Дегаев бежал за границу через Либаву, где он сел на пароход, уходивший в какой-то иностранный порт.

Усова и Кривенко были арестованы 3 января 1884 года в гостинице «Пале-Рояль» на Пушкинской улице, где они снимали комнату.

Глубоко встревоженный происшедшим, Шелгунов понимал, что арест Кривенко - это удар не только по «Народной воле», но и по «Отечественным запискам». Ведь после высылки Михайловского именно Кривенко стал ближайшим помощником Салтыкова-Щедрина по редакционным делам.

Прошел еще месяц - из февральского номера «Отечественных записок», уже набранного в типографии, цензура выкинула четыре новые сказки Щедрина. Самой неприемлемой была сочтена сказка «Медведь на воеводстве».

Узнав об этом, Шелгунов зашел в редакцию журнала на Литейном и попросил у сотрудников типографские гранки с запрещенными сказками. Дома прочел их - и не удивился, что их запретили.

Сказка «Медведь на воеводстве» была, что и говорить, едкая. В ней действовали, в некой исторической последовательности, Топтыгин 1-й, Топтыгия 2-й и Топтыгин 3-й. Первый «забрался ночью в типографию, станки разбил, шрифт смешал, а произведения ума человеческого в отхожую яму свалил». Топтыгин 2-й, не найдя в лесу ни типографии, дабы ее разорить, ни университета, дабы его спалить, забрался во двор к мужику и был убит после этого. Топтыгин 3-й сразу укрылся в берлоге. А в лесу все заведенным порядком шло. «Порядок этот, конечно, нельзя было назвать вполне «благополучным, но ведь задача воеводства совсем не в том состоит, чтобы достигать какого-то мечтательного благополучия, а в том, чтобы исстари заведенный порядок (хотя бы и неблагополучный) от повреждений оберегать и ограждать». Топтыгин 3-й надеялся, что обычные злодейства будут происходить сами собой, без его участия...

Кроме Топтыгиных в сказке фигурировал Лев царь зверей, и, по слухам, именно в этом Льве цензурный комитет усмотрел непристойный намок на российского царя, в печати совершенно неприемлемый. Сказки не появились на страницах журнала, но в типографских гранках уже ходили по рукам.

С весны минувшего 1883 года Екатерина Леткова жила в Москве, е Михайловским не виделась. Когда он, поднадзорный, переехал в Любань, она ему в письме написала: «Спасибо Вам». Он сразу откликнулся: «А за что Вы мне спасибо сказали и написали? Вы - мне? Вы - чудная, я чудной - и вдруг спасибо... Катя, радость моя, горе мое, люблю я тебя».

Но именно потому, что она для него оказалась не только радостью, но и горем, она стремилась побороть и себе возникшее чувство к Михайловскому.

В ноябре получила письмо: «Люблю Вас. Души Вашей не знаю. Люблю еще двух маленьких человеков, которых сейчас от себя отпустил и которые не трогательно (это слабо), а раздирательно выражают свое понимание вещей». Она поняла, что он не сможет быть счастливым без своих мальчиков, и знала, что жена ему детей не отдаст. Написала ему серьезно и решительно: «Каждый из нас должен идти своей дорогой».

А тут приехал в Москву архитектор Султанов, неизменный в своей влюбленности, снова сделал ей предложение. Она согласилась...

По возвращении в Петербург Султанов, уже как жених, решился поставить будущей жене условия. Суть их была для него слишком важна, и без соблюдения этих условий он не мыслил себе всей будущей совместной жизни. Он изложил их в письме:

«1) Вы никогда не будете иметь никаких сношений, ни личных, ни письменных, ни с какими «поднадзорными» или двусмысленными личностями.

2) Под нашим общим кровом никогда, ни на одну минуту не должно быть никаких запрещенных политических книг или писаний.

3) Если у нас будут дети, Вы никогда не будете при них осмеивать то, во что я верую и что я почитаю.

4) Вы должны будете порвать всякие отношения с М-м».

И на все это она согласилась. В начале января 1884 года она вышла замуж за архитектора Султанова и переехала из Москвы в Петербург. Это было в те дни, когда ей стало известно об аресте Софьи Ермолаевны Усовой и Сергея Николаевича Кривенко. I

Доктора нашли чахотку у двенадцатилетней Любы, второй дочки Станюковича. Сказали отцу, что в Петербургском климате девочка не выживет, и порекомендовали отвезти ее на юг Франции, на берег Средиземного моря, в Ментону. Станюкович не раздумывал: он немедленно - это было в январе 1884 года - отвез в Ментону жену и больную дочь. Устроив их там, он спешно вернулся в Петербург. Здесь его ждали неотложные дела и заботы журнальные.

Узнал Станюкович, что по совету докторов собирается месяца на два в Ниццу или в Ментону Шелгунов. Хотя чахотки у него как будто не находили. «Его отъезд, понятно, не остановит меня в марте отвезти детей и пробыть пасху с вами, - написал Станюкович жене. - Добрый, хороший Бажин справится и один некоторое время». Весной Станюкович намерен был перевезти все свое семейство в Женеву или в Баден-Баден.

Шелгунову томительно хотелось вырваться из гнетущей петербургской атмосферы - подальше куда-нибудь! Его звал к себе Александр Николаевич Попов, его новгородский приятель, ныне Попов жил п сорока верстах от Смоленска, в имении. Оттуда присылал письма, настойчиво приглашал погостить. Шелгунов решил к нему заехать по дороге за границу. В начале марта на поезде он выехал через Москву в Смоленск.

Попов его встретил в Смоленске на вокзале. В коляске привез гостя в свою усадьбу над речкой, возле маленького села Воробьева. Если в Петербурге еще держались морозы, то здесь уже сошел снег, дороги подсыхали, над землей стлался пар, в воздухе веяло весной. Природа пробуждалась и жила своей полнокровной жизнью, счастливо независимой от властей предержащих. Попов и его жена уговаривали Николая Васильевича приехать еще как-нибудь летом и отдохнуть как следует.

На сей раз он тут не задержался. Ведь он ехал к южному солнцу к морю, к теплу... В Смоленске сел в поезд, шедший из Москвы на Варшаву.

Под Варшавой уже зеленели поля. Когда он сошел с поезда в Варшаве и взял извозчика чтобы перебраться на другой вокзал, совсем по-весеннему грело солнце и щебетали воробьи.

Дальше поехал по железной дороге через Вену. Снова бодро стучали колеса поезда, за окном вагона проносились весенние поля, сады, лесистые склоны гор. Ночью, при свете луны, показалось вдали за окном Средиземное море - в Генуе. Рано утром он прибыл в Ниццу. Вышел из вагона - поежился от прохлады. Вечнозеленая листва была яркой и чистой, море - неправдоподобно синим, благоухали розы, и вся природа, ухоженная, огороженная, выглядела искусственной. Днем стало совсем тепло.

Шелгунов гнил комнату в одной из огромных пятиэтажных гостиниц. Первые дни обедал за табльдотом, где ему отвели место между высокомерной англичанкой и глухим немцем, у которого уши были заткнуты ватой. Такое общество могло только навести тоску. Шелгунов перестал ходить к табльдоту.

Он съездил на поезде в близкую - немногим более часа езды - Ментону, нашел по адресу, данному Станюковичем его жену, передал ей пакет от мужа: чай, конфеты, икру. Дочка Станюковичей, худенькая до прозрачности, вызывала сострадание.

В Ментоне последнее время жил русский доктор Белоголовый. Шелгунов его посетил. Доктор внимательно его осмотрел и выслушал, признаков чахотки не обнаружил, определил у него астму.

Шелгунов знал, что Белоголовый весьма популярен в Ментоне среди приезжающих из России чахоточных больных. Знал и другое, не подлежавшее разглашению: доктор был фактически издателем и редактором русской газеты «Общее дело», она выходила не очень регулярно, примерно раз в месяц, в Женеве. Статьи в эту газету Белоголовый большей частью писал сам. Писал что хотел, отводил душу, ругал царское самодержавие. Но его причастность к «Общему делу» должна была оставаться тайной, его подпись, его фамилия не появлялись на страницах «Общего дела» никогда. Белоголовый не собирался стать эмигрантом и не хотел попасть под надзор полиции по возвращении в Россию. Издателем «Общего дела» числился его женевский помощник.

Шелгунов рассказал доктору петербургские новости. Рассказал об аресте Кривенко, о сказках Щедрина, запрещенных цензурой. Белоголовый жадно слушал, расспрашивал, переживал. За окнами сверкало на солнце море...

Доктор был чрезвычайно радушен, проводил гостя на станцию. Пригласил на завтра к обеду. А Шелгунов подумал, подумал - и решил оставить гостиницу в Ницце совсем. На другое утро переехал в Ментону. Нашел для себя недорогой пансион.

Ментона была привлекательней Ниццы - не так густо застроена, не так переполнена приезжими. Благоухала она уже просто ошеломляюще: лимонные деревья, олеандры, множество роз всех оттенков. В Ментоне трудно было заставить себя работать за письменным столом: тянуло на берег моря, где в тишине слышался только ровный шум волн. Закаты над склонами гор пылали так, что пальмы возле моря казались красными. С наступлением темноты становилось прохладно, и все же лунные ночи в Ментоне были незабываемо прекрасны.

Он скоро почувствовал, что отдохнул и, смешно сказать, отоспался: тут он не знал бессонницы. По утрам, как ему представлял ось, просыпался слишком поздно, спал непристойно долго, но за это его хвалил доктор Белоголовый.

Прошла неделя - погода испортилась, зарядил дождь. И тут приехал Станюкович со старшей дочерью Наташей. Остальных детей он по дороге оставил в Женеве, у друзей. Он решил забрать из Ментоны жену и больную дочку Любу, с ними вернуться в Женеву, а оттуда уже всю семью перевезти на лето в Баден-Баден.

Он сообщил Шелгунову тревожные новости. Дело Кривенко приобретает скверный оборот: властям, как выясняется, известно о его участии в подпольных изданиях «Народной воли». Вернувшийся из-за границы Василий Караулов арестован в Киеве...

Шелгунов предполагал, что вот он дождется приезда Станюковича в Ментону и тогда поедет на несколько дней в Париж. Правда, съездить в Париж означало для него истратиться до последнего рубля, но он рассчитывал сразу по возвращении в Петербург получить очередной гонорар из кассы «Дела». Он сказал об этом Станюковичу, и тот его ошеломил - ответил, что, к великому сожалению, денег в кассе журнала сейчас нет и с получением гонорара Шелгунову придется подождать... Поездку в Париж пришлось поэтому отменить, ужасно было досадно. Признаться, мечталось ему пройти по следам своих воспоминаний, заглянуть на улицу Мишодьер, как двадцать три года назад. Хотел он встретиться с русскими революционными эмигрантами, что жили в Париже, - с Русановым, например...

Он сказал Станюковичу, что выходит из состава редакции, так как но может разделять ответственность за состояние кассы журнала. Одним из авторов «Дела» он, конечно, останется, но ограничится тем, что будет писать статьи. Он уже устал от забот журнальных.

Станюкович по этому поводу выразил сожаление. Но, кажется, сейчас ему было не до журнальных дел, он был угнетен тем, что сказал ему доктор Белоголовый: Люба безнадежна. Ментона девочке не помогла...

Да и кому из чахоточных помогал климат Ментоны? А вот они, приезжая во множестве, помогали содержателям гостиниц и пансионов благоденствовать за их счет, В гостиницах, понятно, старались утаивать смерть больных постояльцев, старались устраивать похороны так, чтобы их почти никто не видел, - хоронили на рассвете... Православное кладбище на высокой горе над Ментоной разрасталось, а чахоточные из далекой России, часто с большим трудом собирая необходимые средства на поездку и лечение, непрерывной чередой приезжали к теплому морю, к олеандрам и розам - умирать...

Станюковичи уехали из Ментоны в дождь, не дожидаясь улучшения погоды. Пятью днями позже выехал на поезде Шелгунов. Он предполагал, что вернется в Петербург одновременно со Станюковичем, который намерен был устроить семью в Баден-Бадене, а сам задерживаться нигде не собирался.

Шелгунов ехал через Геную, Турин, Женеву, Берлин.

В Берлине задержался, ночевал в гостинице. Утром в вестибюле, у выхода, его остановил полицейский - спросил, есть ли у него паспорт.

- Неужели вы думаете, что в Россию можно ехать без паспорта? - Шелгунов сунул руку в карман сюртука.

- Пожалуйста, не беспокойтесь, - полицейский тронул его за рукав. - Я хотел только знать, есть ли у вас паспорт, потому что, иногда случается, приезжают русские без паспорта.

Да уж, наверное, случается по нынешним временам...

На другой день поезд привез его на пограничную станцию Вержболово. Русская полиция, русская таможня... В таможне досмотр оказался самым поверхностным: на книги в сундучке, приобретенные за границей, не обратили внимания, саквояж и портфель даже не стали открывать. На станции Шелгунов зашел на почту и послал Коле, в Кронштадт, телеграмму о своем возвращении.

Поезд отправился дальше. Через Вильно, через Псков...

Когда поезд прибыл на Варшавский вокзал в Петербурге, Шелгунов испытал радостное волнение - он дома! На перроне увидел Колю с приятелем-студентом - они пришли его встречать. Вид у них был почему-то растерянный. В чем дело?

Выйдя на перрон, он обнял Колю, и после первых приветствий Коля сжал ему руку и негромко сказал: - Вчера в Вержболове арестован Станюкович.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Уже не ожидая добрых вестей, вернулся он домой с вокзала и сразу сел читать газеты.

Худшая новость - «Отечественные записки» запрещены. Об этом вчера напечатано правительственное сообщение. Хотя в нем не упоминается журнал «Дело», обвинения брошены и по его адресу. Упомянута неназванная статья в революционном духе, написанная одним из членов Исполнительного комитета и даже подписанная буквами И. К. Две эти буквы якобы означали не только псевдоним автора статьи, но также Исполнительный комитет. В официальном сообщении не объяснено, что речь идет об Исполнительном комитете «Народной воли», этих двух слов - «Народная воля» - слов, постоянно изгоняемых из печати, правительство не решилось написать черным по белому. Притом не сказано, что буквами И. К. подписана статья, которая не вызвала возражений цензуры. Да и чего бы ради подпись Исполнительного комитета была поставлена под этой статьей? Когда в мартовском номере за 1881 год Шелгунов сократил подпись И. Кольцов до двух букв И. К., он сделал это ради большей маскировки автора. Он никак не предполагал, что эти буквы могут быть истолкованы так...

Что же вменяется в вину «Отечественным запискам»? А вот что: в журнале группировались лица, состоявшие в близкой связи с революционной организацией. «Еще в прошлом году один из руководящих членов редакции означенного журнала подвергся высылке из столицы за крайне возмутительную речь, с которой он обратился к воспитанникам высших учебных заведений, приглашая их к противодействию законной власти». Это о Михайловском. Дальше: «...установлено, что заведующий одним из отделов того же журнала до времени его ареста был участником преступной организации». Это о Кривенко.

Выходит, журнал запрещен не за напечатанное в нем, а за то, что его сотрудники подверглись аресту...

Шелгунов узнал, что Кривенко еще 5 апреля переведен из Дома предварительного заключения в Трубецкой бастион. Значит, вина его сочтена серьезной.

Закрытие «Отечественных записок» больнее всего, конечно, ударило по Салтыкову - он ведь душу вкладывал в свой журнал. Для него это катастрофа. Но его-то вина в чем, с точки зрения властей?

А что, если его нечаянно подвел Белоголовый? Ведь в апрельском номере «Общего дела» сообщено о запрещении новых сказок Салтыкова-Щедрина и так изложена суть сказки «Медведь на воеводстве»: «Топтыгин 2-й умер насильственной смертью, а потому Топтыгин 3-й, боясь той же участи, забился в берлогу и пригласил министром к себе осла...» Далее: «...цензурному комитету показалось, что Щедрин в виде осла вывел гр. Толстого, и, чтобы не оскорбить своего прямого начальника, он не пропустил эту сказку, а кстати уж и остальные три». Эту статью в «Общем деле» Белоголовый написал так, что у читателя не оставалось сомнений: Топтыгин 2-й - это Александр Второй, убитый народовольцами, а Топтыгин 3-й - Александр Третий, в опасное время укрывшийся, как в берлогу, в загородный дворец в Гатчине... И если петербургские власти этот номер женевского «Общего дела» прочли, они должны были вознегодовать. Если не в образе Льва, а в этих Топтыгиных следует видеть намек на русских царей, то, с монархической точки зрения, это уже не просто недопустимый намек, но оскорбление величества! Так что, возможно, арест Михайловского и Кривенко - лишь предлог для закрытия журнала, истинная же причина - возмущение властей сатирическим пером его редактора - Салтыкова-Щедрина...

Да, напрасно Шелгунов, возвращаясь из-за границы, надеялся отдохнуть от бесконечных забот журнальных. После ареста Станюковича бросить «Дело» на произвол судьбы для него было немыслимо.

В редакции, на Надеждинской, первым делом он ознакомился с конторскими книгами, которые вел Станюкович, и с ужасом узнал, что долгов у редакции - тридцать три тысячи рублей. Платить гонорары, платить в типографию - не из чего. И собственный гонорар в самом деле получить нельзя.

Положение объяснил ему Бажин. Оказывается, Станюкович приобрел журнал у Благосветловой за пятьдесят тысяч, не имея в кармане, быть может, и пятидесяти рублей. Первые тридцать тысяч он выплатил, вынув эту сумму из подписных денег. После этого он, понятно, вынужден был и бумагу брать в долг, и печатать в долг, да еще брал кредиты, чтобы выплачивать авторам гонорар. Так что удивляться нечему. Предпринимательскими способностями Станюкович явно не обладал.

После ареста его продержали в Петропавловской крепости несколько дней, а затем перевели на Шпалерную, в «предварилку»,- это симптом для него благоприятный. Вернулась из-за границы его жена с детьми. Узнав об аресте мужа, она приехала сразу.

Ей разрешили свидание с ним. После свидания с мужем в тюрьме она со слезами рассказала о нем Шелгунову. Теперь, по ее словам, Станюкович сознавал, что он как издатель попал в положение безвыходное. Он надеялся «Дело» продать. Желающий купить мог бы найтись, так как получить право на издание совсем нового журнала в нынешних условиях вряд ли возможно, проще купить право на издание уже разрешенного. Станюкович теперь готов был уступить «Дело» кому угодно, при непременном условии, что покупщик примет на себя и все обязательства перед подписчиками и все журнальные долги.

Первым вызвался купить журнал владелец типографии. Но он еще мог передумать. Мог сообразить, что с покупкой журнала связан немалый риск. Ведь издание далеко не всегда приносит ожидаемый доход, может оказаться убыточным, может и разорить...

Отношение цензуры к «Делу» оставалось до крайности придирчивым. Шелгунов рассказывал в письме к Попову 27 мая: «Всякий цензор желает сбыть от себя «Дело». А лучшее средство для этого - довести редакцию до отчаяния и заставить ее просить назначения нового цензора. Не ищите тут ни правды, ни закона, ни справедливости. Их нет и в помине. Вчера я возмутился до того, что и сказать вам не умею».

Наступило лето. Коля, как и все остальные гардемарины кронштадтского Морского училища, ушел в учебное плавание по Балтике. Людмила Петровна с дочерью уехала в свое Подолье. Николай Васильевич тоже не хотел оставаться летом в душном городе. Но в Подолье, конечно, не поехал. Снял себе дачу в Парголове - полчаса на поезде от Финляндского вокзала, так что можно было в любой день приезжать в Петербург. Он решил, что достаточно будет посещать редакцию два раза в неделю.

Приезжая утренним поездом в город из Парголова, каждый раз узнавал новости. Ничего хорошего не ждал. Но вот узнал, что 1 июня Кривенко, слава богу, переведен из крепости обратно на Шпалерную.

Попов прислал письмо, сообщал, что жена его Ольга Николаевна, узнав, что Станюкович продает «Дело», загорелась желанием стать издательницей. Сам он тоже был бы не прочь видеть «Дело» в ее руках и готов дать ей на приобретение журнала двадцать тысяч. Но двадцати тысяч было недостаточно...

Отказался от приобретения журнала типографщик. Захотел купить «Дело» некто Вольфсон, он рекомендовался как магистр естественных наук, но, главное, это был человек денежный. Он повел переговоры с арестованным Станюковичем через адвоката, своего поверенного. И вот 13 июня Вольфсон формально приобрел право на издание «Дела», то есть обязывался уплатить тридцать три тысячи журнального долга и две тысячи - жене Станюковича, оставшейся без средств. Обязывался довести журнал до конца года и, таким образом, расквитаться с подписчиками. Но еще неизвестно было, утвердит ли Вольфсона издателем «Дела» Главное управление по делам печати.

А на другой день в редакцию журнала на Надеждинской шумно явились жандармский следователь и прокурор. Они забрали в редакции книгу адресов, конторские книги, редакционную переписку.

Номинальный, лишь для подписи, редактор «Дела» Острогорский 18 июня был вызван в департамент полиции. Директор департамента Плеве объявил ему, что, если он не хочет попасть на скамью подсудимых, пусть немедленно, не выходя из кабинета, напишет заявление об отказе своем от редакторства. Острогорский дрогнул и написал. Потом он известил об этом Шелгунова и Бажина, однако сам на Надеждинскую не явился.

«Чувство у меня такое, точно все под следствием. Да оно так и на самом деле, - написал Шелгунов 21 июня Попову. - Если что случится со мной, я просил Людмилу Петровну вас уведомить». А в письме к ней, посланном в тот же день, написал о том, что его особенно удручало: «Если «Дело» умрет - великий позор ляжет на нас: долги не будут заплачены, подписчики останутся неудовлетворенными». Подписчикам ничего не объяснишь после того, как журнал перестанет выходить. И вернуть им деньги редакция будет не в состоянии...

Но, может быть, сумеет расквитаться с подписчиками Вольфсон? В этом нельзя было не усомниться. Он не обнаруживал ни знания журнального дела, ни столь необходимого в этом деле художественного чутья. К тому же он был на удивление самоуверен и заносчив. Уже видел себя вторым Благосветловым. Появляясь в редакции, подавал руку только тем, кого считал по общественному положению не ниже себя, секретарю и рассыльному лишь кивал головой. Ясно было, что с таким издателем журнал не сможет обрести свое прежнее лицо, прежний демократизм, и в таком журнале Шелгунов сотрудничать не хотел.

А Вольфсон уже подал прошение, чтобы его утвердили издателем «Дела». В Управлении по делам печати встретили его сурово и заставили сразу дать подписку в том, что он обязуется «радикально изменить состав сотрудников журнала, удалив из него все неблагонадежные элементы», обязуется придать журналу иное направление, «чуждое затаенной интриги и замаскированной противогосударственной агитации». Копию этого документа Вольфсон носил с собой в бумажнике, на свое согласие дать подписку он смотрел как на военную хитрость. Доверительно сказал Шелгунову, что подписку дал с тайным намерением потом ее не исполнить...

Шелгунов заявил ему, что отныне считает себя в редакции лишним и слагает с себя редакторские обязанности.

- Может быть, вы гнушаетесь работать со мною? - с оскорбленным видом спросил Вольфсон.

Шелгунов ответил, что не гнушается, но при новых условиях оставаться в составе редакции не считает возможным.

И вот, казалось бы, он должен был испытать облегчение: сложил с себя редакторские обязанности - гора с плеч... Но совершенно разбитый вернулся под вечер в Парголово.

В третьем часу ночи - наступило 28 июня - разбудил его резкий стук в дверь. Он сразу понял, что это означает, и, пока хозяин дачи поднимался с постели и затем отпирал дверь, наскоро умылся, причесался и начал одеваться.

Явились с обыском: прокурор, жандармский офицер два жандарма, исправник, сотский и трое местных крестьян - понятые. Обыск был не особенно строгий, но исписанные бумаги просматривали внимательно. Шелгунов заблаговременно сжег письма, которые могли кого-нибудь компрометировать, сжег - и печально подумал о том, сколько живых свидетельств нашей жизни и сколько мыслей, доверенных бумаге, исчезает бесследно в подобные критические моменты - но что поделаешь... Ты не вправе подводить своих единомышленников и друзей

Обыск закончился, когда белую июньскую ночь сменило солнечное утро. Шелгунова посадили в полицейскую карету с опущенными занавесками и повезли в город. Доставили в жандармское управление на Гороховую.

Несмотря на ранний час, тут уже его ждали.

В кабинете встретил его следователь, поднялся с крес ла, вежливо представился:

- Подполковник Жолкевич.

И предложил сесть. Едва успели сесть, вошел еще один господин и представился как прокурор Окружного суда. Он разложил свои бумаги и приступил к допросу:

- Какие у вас были в тысяча восемьсот восемьдесят втором году сношения в Киеве?

- Никаких сношений в Киеве у меня не было. Господин Шелгунов, потрудитесь говорить правду! - Прокурор возвысил голос.

- Да я вам и говорю правду.

Прокурор протянул ему листок. Шелгунов прочел - это была его телеграмма из Киева Станюковичу.

- Да, телеграмма это моя.

- Почему вы ее послали?

- Я получил от Кольцова письмо, в котором он просит выслать ему скорее двести рублей. А так как деньги высылает контора журнала, то я и телеграфировал в Петербург Станюковичу.

Жолкевич иронически улыбнулся:

- Отчего же телеграмму, а не письмо? Отчего так спешили? Вы в одном письме Станюковичу жалуетесь, что у вас нет денег, а тратите три рубля на телеграмму.

Так, значит, его письма к Станюковичу найдены ими и прочитаны.

- Кольцов просил прислать деньги скорее. Что касается трех рублей, то это вовсе не такие большие деньги...

- Почему вы были в Киеве? - спросил прокурор.

- Оказался проездом. Ехал отдохнуть и подлечиться в Крым. В Киеве мне очень хвалили местность Боярку, где можно пить кумыс, и я остался в Киеве. Уезжая из Петербурга, я просил секретаря редакции высылать мне все письма, которые будут приходить на мое имя, и письмо Кольцова было переслано мне в Киев.

- Где и как вы познакомились с Кольцовым? Шелгунов ответил, что в конце 1880 года Кольцов заходил в редакцию «Дела» впервые, приносил статью, тогда и познакомились.

- Знали ли вы, что это Тихомиров?

- Сначала не знал, а потом узнал.

Надо было еще изложить свое показание на бумаге.

Затем ему предъявили другой лист, на котором уже было написано, что он обвиняется по статье 250-й «Уложения о наказаниях» и по распоряжению прокурора заключается под стражу. Он попросил ознакомить его с этой статьей. Жолкевич сразу же открыл том «Уложения» на соответствующей странице, ткнул пальцем. В статье 250-й говорилось об участии в сообществе с целью ниспровержения существующего порядка, наказание по этой статье - от одного года и четырех месяцев заключения п крепости до восьми лет каторжных работ. М-да, перспектива нерадостная...

Потом, когда его снова везли в сопровождении трех жандармов в карете с опущенными занавесками, он думал о том, что пока обвинение основывается на его телеграмме. И, возможно, еще на его письмах, отобранных при обыске у Станюковича. Значит, как и следовало ожидать, ни Кривенко, ни Усова, ни Караулов на следствии не показали о нем ничего... Почти успокоенный, прибыл он на Шпалерную. Теперь он на собственном опыте узнает, что такое Дом предварительного заключения. Он знал, что тюрьма эта вплотную примыкает к зданию Окружного суда.

Приехали. Со скрежетом отворились железные ворота, карета вкатилась в полутемную подворотню, остановилась. Шелгунова высадили из кареты, и он увидел еще одни железные ворота - при выезде из подворотни во двор. А вот ступеньки и дверь направо - ему сюда.

В начале широкого и длинного коридора их встретили тюремные надзиратели. На их форменных сюртуках, на петлицах, можно было разглядеть тюремную эмблему - два ключа крест-накрест. Новоприбывшего арестанта здесь основательно обыскали, отобрали деньги и золотые запонки, записали, что отобрано. Вытряхнули из коробок все папиросы, пересмотрели.

Затем его повели наверх по гулким железным лестницам и галереям, обнесенным железной сеткой. Поднимаясь, он отсчитывал этажи. Его привели на самый верхний этаж, шестой. И заперли в одиночную камеру № 279.

Когда за ним защелкнулась дверь, он осмотрелся. Увидел высоко, под потолком, окошко с чугунной решеткой, железную застеленную койку, железный столик и железное сиденье. И койка, и столик, и сиденье оказались откидными, привинченными к стене. Над столиком - газовый рожок. И вот, можно сказать, последнее достижение цивилизации - водопровод и канализация проведены прямо в камеру. Этого, кажется, еще не встретишь ни в одной российской тюрьме.

Обернулся - на двери вместо окошка, занавешенного снаружи, как это было в Алексеевском равелине, - «глазок» для наблюдения за арестантом.

Шагами измерил пространство камеры: шесть шагов в длину, три - в ширину.

Отворилась дверь, и надзиратель предложил пойти на прогулку во двор. Сказал, что прогулки политических предусмотрены в утренние часы, до полудня.

По лестницам и переходам, сопровождаемый надзирателем, Шелгуноп спустился вниз. Мысленно уже представлял себе, что может на прогулке встретить знакомых, Кривенко или Станюковича. Но никого не встретил. Во дворе перед ним отворили железную калитку в высокой стенке из толстых железных прутьев, и он очутился один в загородке, подобно зверю в зоологическом саду. Осмотревшись, понял, что эта загородка - сектор круга, в центре которого и над ним - наблюдательная вышка. На вышке торчал часовой, он присматривал за арестантами, что топтались в загородках. Дощатые стенки между секторами - плотно сбитые, выше человеческого роста - не позволяли арестантам видеть друг друга. Каждый мог видеть отсюда только небо, вышку с часовым да стены тюремного двора.

Когда его привезли на второй допрос в жандармское управление, подполковник Жолкевич положил локти на стол и принялся допытываться: знал ли Шелгунов петербургский адрес Тихомирова?

- Я не знал его адреса, - ответил Шелгунов.

Он действительно никогда не знал, где именно в Петербурге проживал нелегальный Тихомиров

- Быть не может, чтобы вы не знали.

- Нет, не знал, да и знать было незачем.

- Ну, полноте, может ли быть, чтобы в редакции не знали адрес сотрудника? Я очень хорошо знаю редакционные порядки: бывает нужно поговорить или послать книжку... Адрес должен быть известен.

- И все-таки мы не знали его адреса, - повторил Шелгунов.- Статьи приносил он сам, книжки журнала и деньги получал в конторе. Если есть его адрес, он должен быть в книге адресов.

Он прекрасно знал, что адреса Кольцова-Тихомирова в редакционной книге адресов нет. Безусловно, Жолкевич знал тоже. Он уже небось изучил эту книгу, конфискованную в редакции, вдоль и поперек.

- Не поверю, чтобы вам не был известен его адрес, - твердил Жолкевич.

Но не добился ничего. Тогда он начал спрашивать о Кравчинском. Шелгунов не мог не знать, утверждал Жолкевич, что за подписью Штейна свои переводы в редакцию «Дела» присылал из-за границы Кравчинский, убийца генерала Мезенцова. Под разными псевдонимами постоянно печатались в «Деле» и другие эмигранты. Ведь так?

Шелгунов ответил, что никогда не занимался выяснением, кто скрывается под псевдонимами. Печататься под собственной фамилией или под псевдонимом - это личное дело автора и его право. Для редактора главное - литературный уровень предлагаемого текста и его содержание. И несущественно, кто именно ту или иную статью написал. Тем более несущественно, кто именно предлагает журналу свой перевод сочинения иностранного автора. От Главного управления по делам печати никаких указаний, кого именно печатать нельзя, редакция «Дела» не получала.

Жолкевич как следователь явно не справлялся с задачей, поставленной перед ним. И на следующих допросах появился - в качестве тяжелой артиллерии, должно быть, - товарищ прокурора Котляревский.

Он несколько иначе повел допрос. Он стал допытываться, знал ли Шелгунов, что Тихомиров скрывается под вымышленными именами от полиции. Он говорил:

- Вы знали, что Тихомиров именовал себя сначала Кольцовым, затем Михайловым, и не могли не видеть в этом желания скрыть свое имя. Вы должны были понимать, что если человек представляется вам под разными именами, то сама перемена фамилии обнаруживает его нелегальность. Зная, что Кольцов - это Тихомиров, вы, конечно, знали, в чем его вина перед правительством.

Шелгунов почувствовал себя прижатым к стене. И вспомнил, как сам однажды написал: мужество человека выражается в самообладании, которое есть то же мужество, но в другой форме. Сейчас ему необходимо было самообладание, то есть мужество.

Он сказал о том, что цензура статьи Кольцова не запрещала, и это доказывает, что в них не содержалось ничего преступного.

- А когда именно вы узнали, что Кольцов - это Тихомиров? До преступления первого марта или после?

- Но разве это имеет значение?

- Имеет!

Котляревский хитро прищурился. И тут Шелгунов понял, какую опасность для него таит этот вопрос. Если Тихомиров раскрылся перед ним еще до убийства царя, значит, Шелгунов мог знать о заговоре на цареубийство. А если знал и не донес, это - преступление особое...

- Я гораздо позднее узнал, кто печатается под псевдонимом Кольцов.

Был еще допрос, когда Жолкевич сказал, что Станюкович обвиняется, в частности, в том, что он давал деньги в помощь политическим ссыльным и заключенным. У Шелгунова чуть не вырвалось: «Да кто ж не давал?» Но он вовремя прикусил язык. Лишь напомнил о том, что в Сибири крестьяне беглым с каторги дают еду и какую ни на есть одежду и никогда это не ставилось крестьянам в вину.

Жолкевич, конечно, полагал, что крестьянское милосердие и деятельность Красного Креста «Народной воли» имеют разные побудительные причины и сравнивать то и другое нельзя.

- Да будет вам известно, господин Шелгунов, Станюкович сам признался: он давал на Красный Крест «Народной воли» по десять рублей в месяц, иногда и больше.

Жолкевич словно бы хотел сказать: не пытайтесь что-то утаивать, все узнаем - не от вас, так от других. Вот Станюкович признался также, что от имени Красного Креста «Народной воли» к нему обращался Василий Караулов. Станюкович давал деньги непосредственно ему или госпоже Усовой.

- А вы?

Шелгунов нахмурился и отрицательно покачал головой. Он понимал: если признаться, что и сам давал на Красный Крест «Народной воли», придется отвечать на вопрос, через кого именно давал. И пусть проговорился Станюкович, он, Шелгунов, не станет выдавать никого.

- Кстати, - Жолкевич взглянул на него пристально, - вы, кажется, тоже были на обеде в ресторане «Метрополь» - в день похорон Тургенева. На этом обеде, если помните, господин Гольцев произнес злонамеренную речь. Теперь он арестован. Была на этом обеде и госпожа Усова, помните?

Шелгунову сразу все припомнилось: и обед в ресторане, и речь Гольцева, и шляпа Софьи Ермолаевны посреди стола, и как все кидали деньги в ее шляпу... Но кто же об этом донес? Неужели один из тех, кто обедал, а затем кинул ассигнацию в пользу Красного Креста «Народной воли»? Или это официант - не только вился вокруг стола, но и запоминал, что говорилось? И почему арестован Гольцев? Только ли потому, что стало известно про его «злонамеренную речь»? Шелгунов написал на допросном листе: «О каких-либо нелегальных передачах денег для нелегальных целей, через Усову, ничего не слышал и не знаю.

На обеде после похорон Тургенева был очень утомленный. На обеде этом были лица, мне неизвестные, которых я видел в первый раз, но была ли там г-жа Усова, совсем не помню».

Отвечая на вопрос о Караулове, написал: «Василия Караулова я видел у К. М. Станюковича - обедал с ним в одно из воскресений, когда собирались у Станюковича, отношений никаких к Караулову не имел, не знал ни кто он, ни его рода занятий, ни общественного положения. Одним словом, о Караулове понятия не имею». И все. Ничего из него не выжмут, как не выжали на допросах двадцать один год назад.

На одном из последних допросов Шелгунов спросил Котляревского:

- Как же вы обвиняете меня по двести пятидесятой статье? Разве я к ней подхожу?

- Да нет другой, - спокойно ответил Котляревский.

Вот и радуйся. Значит, если, по мнению властей, человек должен быть посажен, его арестуют и держат в тюрьме, а уж статья закона подбирается, какая подойдет. А если никакая не подходит, ничтоже сумняшеся, применяют и неподходящую.

Впрочем, уже ясно было, что ему не придется предстать перед судом. Без суда решат, что с ним делать. На последнем допросе, 13 июля, он спросил Котляревского: не могут ли выпустить его из тюрьмы на поруки или под залог? Котляревский уверенно ответил, что до окончания всего дела его никак не выпустят. Посоветовал не подавать никаких апелляций, никаких заявлений. Так будет лучше для него. Если протестовать - будет хуже.

- Ну а долго может протянуться вся эта история?

- Да месяца четыре. Уж лучше посидите это время, и тогда вы будете совсем свободны.

Не очень-то верилось, что он будет «совсем свободен», но, как видно, эти четыре месяца надо было молча перетерпеть.

Давно ли он вернулся из Ментоны, от Средиземного моря, с ощущением, что окреп здоровьем... Теперь он снова чувствовал себя больным. Его мучил кашель - может быть, оттого, что в камере, стоило открыть форточку, возникал сильнейший сквозняк.

Каждое утро он мыл пол в своей камере, так полагалось. Открывая окно, глядел сквозь решетку вниз - кто там гуляет в загородках? Не раз видел Кривенко, тот угрюмо шагал по своей клетке взад и вперед и курил. Хотелось окликнуть его, чтобы поднял голову, встретиться взглядами, приветственно помахать рукой... Но страж на вышке непременно услышит, заметит, и, чего доброго, Сергея Николаевича лишат прогулки... Иногда Шелгунов видел в загородке Станюковича, видел Усову - и жалел ее особенно: женщине в таких условиях должно быть гораздо тяжелей...

Однажды утром, при мытье пола, он почувствовал, что ему не согнуться и не разогнуться - все болело, словно били его палками. Пришел тюремный доктор. Он распорядился перевести больного в лазарет. Это было в конце июля.

Перевели его с шестого на второй этаж. Здесь лазарет занимал ряд камер по одну сторону длинного коридора, причем камера Шелгунова оказалась крайней, рядом с лязгающей дверью из чугунных прутьев от пола до потолка, дверь эта перегораживала вход с лестничной площадки в коридор.

Доктор прописал ему продолжительную прогулку. Теперь Шелгунов гулял но два часа в день, с четырех до шести, и не в загородке, а в другом дворе, где никаких загородок не было. Присев на лавочку, смотрел на голубой квадрат неба над тюремным двором, следил за уплывающими облаками, провожал взглядом летающих голубей или считал окна камер по всем четырем сторонам двора.

Узнал он, что в тюрьме есть небольшая библиотека, и попросил служителя, который ведал ею, принести каталог. Тот принес тетрадь, в ней был список всех имевшихся книг - всего немногим более сотни названий. Библиотека была составлена из случайных пожертвований. В списке преобладали переводные развлекательные романы, русских книг оказалось мало: сочинения Достоевского, отдельные книжки Гаршина, Левитова, некоторых других. Но ни Гоголя, ни Тургенева, ни Щедрина...

Доктор, зайдя в камеру, увидел на столике библиотечную тетрадь, перелистал и сказал:

- Читайте Диккенса, Теккерея, «Дон-Кихота», но отнюдь не Достоевского.

Заботился, как можно было понять, о нервах больного арестанта...

С каких же книг начать? Ну, разумеется, с тех, что помогут отвлечься. Начал с сочинений о путешествиях. Лежа на железной пружинной койке, с книжкой в руке, уносился воображением своим в американские прерии, в Канаду, в Бразилию, в Китай - всюду, где в реальной жизни побывать не довелось... Перечел с удовольствием «Дон-Кихота», перечел Диккенса и Теккерея - нашлось по одному роману. Затем принялся за французские бульварные романы, один глупее другого, на воле такие не взял бы в руки, переводы подобных романов он отказывался печатать, когда был редактором журнала... Наверно, такие книги можно читать только в тюрьме. Только в тюрьме нормальный человек может стремиться убивать время... А писать Шелгунов не мог: без откровенности, невозможной в тюремных условиях, уже не было никакого желания писать. К тому же он с болью сознавал: печататься ему теперь негде.

Он возмечтал уехать в деревню, как только его освободят - ведь должны же освободить. Надо будет продать в Петербурге все свое скромное имущество. Кроме книг. Впрочем, и книги можно частью сбыть - не все ведь стоит перечитывать. Он поедет в Смоленскую губернию: Александр Николаевич Попов подтвердил свое приглашение - уже в письме сюда, в «предварилку», так что можно будет поселиться в его усадьбе...

Однажды в первой половине августа надзиратель заглянул в «глазок» и из-за двери громко произнес:

- Господин Шелгунов, к вам дама.

Вошла дама с розой в петличке жакета - вошла как свет и благоухание - Елена Ивановна Бларамберг. Шелгунов порывисто шагнул навстречу, поцеловал руку.

Вслед за нею вошел надзиратель, изнутри прикрыл дверь и встал, прислонясь к двери спиной. Его присутствие стесняло Елену Ивановну, и почти сразу она заговорила по-французски. Надзиратель ее прервал:

- Извините, я не понимаю по-иностранному.

- А розу подарить можно?

- Можно-с.

Шелгунов с признательностью взял роскошную полураспустившуюся розу на коротком стебле и бережно поставил в кружку с водой.

- Вам, конечно, здесь тяжело...- проговорила она.

Но жаловаться ему сейчас никак не хотелось.

- Нет, знаете, я себя здесь не худо чувствую. Я даже отдохнул... Последнее время - на воле - это была не жизнь, а каторга... Здесь меня, в общем, не притесняют.

Елена Ивановна сказала: только на днях она узнала, что он арестован. Сразу приехала в Петербург. Жандармский полковник, к которому она ходила за разрешением на свидание, просил ее - в самом деле просил - передать нижайшее почтение глубокоуважаемому Николаю Васильевичу. И сказал: «Это такой даровитый, остроумный человек!»

Ну да, почтение почтением, а чтобы выпустить на волю - нет! С этим не спешат!

- Да, да, они очень любезны, - язвительно заметил Шелгунов. И уже серьезно сказал: - Я убежден, что меня освободят в скором времени. А вот «Дело»... «Дело» погибло.

Елена Ивановна сказала горячо, что она попытается спасти журнал - обратится с прошением, чтобы издавать «Дело» разрешили ей. Шелгунов покачал головой и заметил, что, если, паче чаяния, разрешат, ей придется выложить более тридцати тысяч рублей сразу, не говоря уже о дальнейших тратах. Она заверила, что нужную сумму сможет достать.

- Нет, «Дело» погибло, - сумрачно сказал Шелгунов.- Это уже непреложный факт.

Она спросила, чем еще может ему помочь. Он от души поблагодарил ее за участие, сказал, что помощи не требуется. По освобождении он намерен уехать в деревню.

Она удивилась. Хотя сама теперь жила в имении в Новгородской губернии, в Петербурге бывала лишь наездом, но удивилась желанию Шелгунова: он же петербургский человек... Он хотел было спросить, что она подразумевает под словом «петербургский»... Но тут она увидела на столике потрепанную книжку - очередной пошлый роман из тюремной библиотеки, спросила: а серьезной литературы в этой библиотеке нет?

- Есть Достоевский.

- А Достоевского не читайте, - чуть ли не испуганно сказала она, и он улыбнулся.

На этом расстались, и так ему стало грустно... Он обещал ей написать, когда освободится из заключения. То есть еще неизвестно когда...

Лето кончалось. Переводная литература из тюремной библиотеки была им вся прочитана, принялся он за русскую. Взял нечитанную прежде книжку Левитова, углубился в нее, и возникло ощущение, что спустился он в темный и сырой подвал, где стоит туман от сивухи и махорки, слышится какая-то нечленораздельная речь, слышится стон больного, которому не знаешь как помочь...

Немногим светлее показался Гаршин. А когда среди книг тюремной библиотеки остался нетронутым один Достоевский, взял и его сочинения - почему бы, в конце концов, не перечитать?

Но болезненность мировосприятия в романах Достоевского была ему тягостна раньше, тягостной, в еще большей степени, показалась теперь. Все-таки тюремный доктор был по-своему прав: заключенному в камере читать Достоевского не стоит, если он хочет сохранить в себе необходимую твердость духа, если в этот момент в его жизни главное - не дрогнуть перед любым возможным ударом судьбы.

Наверное, томясь в камере, лучше всего было бы перечитывать стихи Пушкина. Вот что возвышает и просветляет душу... Перечитать бы и восстановить в памяти, например, вот это: «Роняет лес багряный свой убор...» Но Пушкина в тюремной библиотеке не было.

На краткие свидания к Николаю Васильевичу в тюрьму приходили Миша и Людмила Петровна. Наконец пришел вернувшийся из летнего плавания Коля. Коле он особенно обрадовался - ведь никого другого он так не любил. И, кажется, Коля оставался единственным, кто любил его неизменно.

В сентябре то и дело хмурилось небо, лил дождь. И не каждый день удавалось выйти на прогулку.

Здоровье, как это ни печально, не налаживалось, а ухудшалось. За обедом Николай Васильевич мог есть только суп, да три раза в день он пил чай, ничего иного желудок не принимал совершенно.

Как-то зашел фельдшер - он ходил по камерам с ключом, как надзиратель, - и Шелгунов рассказал ему о своих недомоганиях. В ответ фельдшер постучал ключом в стену - мол, вся беда от этих стен.

Заходил и доктор. Давал лекарства, но они что-то не помогали. Доктор разводил руками, говорил:

- Лекарствами ничего не сделаешь. Выпустят - и выздоровеете.

Хотелось верить, что будет так. Вот он поселится в деревне, будет дышать свежим воздухом. Чтобы не оказаться нахлебником у Попова, займется полезным делом - работой на мельнице или, например, пчеловодством - прекрасное, укрепляющее нервы занятие...

«Бларамберг мне говорит, что я «петербургский» человек, - рассказывал он в письме к Попову и замечал иронически: - Я ее не спросил, что это значит; наверно, что-нибудь худое». Должно быть, она полагала, что деревенская жизнь ему будет в тягость...

Попов прислал еще письмо - повторил приглашение в свою усадьбу возле смоленского села Воробьево. Больше того, написал, что готов построить для Николая Васильевича отдельную избу.

Явилась в тюрьму на свидание Людмила Петровна, сообщила радостную новость: была она у прокурора судебной палаты, и тот сказал, что ее мужа скоро выпустят на все четыре стороны.

Уже с нетерпением стал ждать Шелгунов, когда его освободят. Больше двух недель томился в ожидании. Лишь 25 октября, в девять часов утра, щелкнул замок, появился в дверях старший надзиратель и объявил:

- Извольте собирать вещи, вы освобождаетесь. Наконец-то!

С вещами поспешно спустился Шелгунов на первый этаж. Во дворе тюрьмы сел в ожидавшую его черную карету, рядом сел жандармский офицер. Вот гулкая подворотня, с лязгом отворяются железные ворота, и карета выезжает на Шпалерную. Это уже, можно сказать, свобода. День сырой, пасмурный.

В жандармском управлении на Гороховой принял его Жолкевич. Не в том кабинете, где проводил допросы, а в другом, обставленном не столь скудно, с большими удобствами. Когда Шелгунов вошел, Жолкевич что-то писал за письменным столом. Жестом пригласил сесть и спросил:

- Вы, Николай Васильевич, едете в Смоленскую губернию?

Шелгунов подтвердил. И удивился: откуда это известно Жолкевичу? Тут же сообразил: письма его из тюрьмы читались вот здесь, и переписка его с Поповым известна.

- А где вы родились? - неожиданно спросил Жолкевич.

- В Девятой линии Васильевского острова.

Этого Жолкевич записывать не стал. И Шелгунов подумал: если бы выяснилось, что он родился в Сибири, его на этом основании могли бы отправить в Сибирь - «на родину». На Васильевский остров небось не отправят. И хоть прокурор судебной палаты сказал, что выпустят его на все четыре стороны, это, конечно, вовсе не означает, что он получит свободу передвижения по всей России.

- Куда же вы едете в Смоленскую губернию? - спросил Жолкевич.

- В сельцо Воробьево Краснинского уезда.

Жолкевич записал. И протянул Шелгунову бумагу, в которой говорилось, что едет он в Смоленскую губернию, где отдается под особый надзор полиции.

- А что означает «особый надзор»?

- Да ничего,- безразлично сказал Жолкевич.- Это так, слово.

Прочитав заготовленную бумагу, Шелгунов должен был поставить на ней свою подпись. Следом расписался Жолкевич и сказал, что с этим документом Шелгунову надо еще зайти в секретное отделение - в этом же здании, в другом кабинете.

В секретном отделении сидел за столом некий капитан Иванов. Он объявил, что не позднее чем через три дня Шелгунов должен оставить Петербург.

- Как через три дня?! - удрученно воскликнул Шелгунов.- Мне нужно привести в порядок свои дела, и в три дня я ничего не успею окончить. Нельзя ли мне остаться в Петербурге дней на десять?

- Подождите в приемной, я доложу.

Ждал Шелгунов долго и, потеряв терпение, пошел искать пропавшего капитана Иванова. В коридоре он столкнулся с чиновником, который спросил:

- Вы господин Шелгунов?

- Я.

- Пожалуйте сюда.

Они завернули в какой-то кабинет, и чиновник, словно бы извиняясь перед ним, сказал:

- Вам разрешено оставаться в Петербурге четыре дня. Не три, а четыре. Вы должны выехать. Потрудитесь дать подписку.

Он дал прочесть постановление, где говорилось, что Шелгунов Николай Васильевич не имеет права жить в Петербурге и Петербургской губернии и должен оставить столицу 29 октября. Еще чиновник сказал Шелгунову, что на проезд ему выдается пропуск. Он должен будет ехать, нигде не задерживаясь по дороге, не останавливаясь ни на один день в Москве. По прибытии в сельцо Воробьеве обязан явиться к местной полицейской власти. От нее получит свой вид на жительство.

- Да какая же там полицейская власть - сотский!

- Ну да, вы получите вид от сотского и затем можете ехать куда угодно.

Странное получал он распоряжение: для того чтобы обрести возможность «ехать куда угодно», должен был сначала отдалиться от Петербурга более чем на тысячу верст! Нет, конечно, куда угодно из Смоленской губернии поднадзорного не пустят...

Шелгунов вышел, уже один, из жандармского управления на свежий осенний воздух, огляделся, кликнул извозчика. И поехал к Людмиле Петровне в Эртелев переулок. На ее квартире собирался провести разрешенные четыре дня.

Утешительных новостей от Миши и Людмилы Петровны он не услышал.

Что Кривенко, Усова и Станюкович еще в тюрьме, он и сам знал. Не знал, что в августе, то есть месяца через три после возвращения из-за границы в Петербург, умерла от чахотки тринадцатилетняя дочь Станюковича. Он, бедняга, узнал об этом в заключении, дочь похоронили без него... А Михайловский по-прежнему в Любани, ему не удается оттуда выбраться. Глеб Успенский живет затворником в своей усадьбе в Сябрин-цах, возле станции Чудово. Надеяться на возобновление журнала «Дело» не приходится. Издателем «Дела», как и следовало ожидать, Вольфсона не утвердили. Елена Ивановна Бларамберг отступилась после того, как начальник цензурного комитета ей прямо сказал: «Советую вам не рисковать своими деньгами. Участь «Дела» предрешена заранее. Я не поручусь, что первая же выпущенная вами книжка не будет арестована».

Нет, уже не воскресить задушенный журнал.

Так хотелось повидаться с Михайловским и Успенским, и велик был соблазн нарушить полученное предписание - по дороге в Москву сойти с поезда в Любани и застрять у Михайловского на несколько дней, потом проехать до Чудова, там тоже сойти с поезда и завернуть к Успенскому в Сябринцы - поговорить по душам...

Однако понимал он, что подобное нарушение предписания может быть легко установлено полицией, и вряд ли это хорошо кончится. Послал Михайловскому в Любань такое письмо: «...выезжаю почтовым поездом 29-го, в понедельник, к тебе не заеду, но выходи к поезду на станцию, а может, ты и проедешь со мной до Чудова».

Он выезжал из Петербурга в холодный и хмурый день. На Николаевском вокзале явный полицейский агент топтался на перроне, держа руки в карманах пальто и не сводя глаз с отъезжающего Шелгунова. Подозрительно поглядывал на провожающих. Следом за Шелгуновым он вошел в тот же вагон.

Поезд тронулся. До станции Колпино агент стоял у окна в конце вагонного коридора. Проехали Колпино, и Шелгунов обратил внимание, что агента больше не видно - скорее всего, он вышел на этой станции.

Вот и Любань. Шелгунов выглянул из двери вагона, увидел на перроне Михайловского и его жену, обрадовался, замахал рукой. Он знал, что поезд в Любани стоит по расписанию двадцать пять минут, и не слишком спешил, выйдя на перрон. Михайловский подхватил его под руку, потащил в зал ожидания 1-го класса, там, в буфете, потребовал бутылку шампанского. Хлопнула пробка, Михайловский наполнил бокалы и, улыбаясь, провозгласил тост за долгожданное освобождение дорогого Николая Васильевича, пожелал счастливого пути. Узнав, что полицейский агент следил за ним на Николаевском вокзале и проехал до Колпина, посоветовал ехать в Москву, не задерживаясь по дороге в Сябринцах. Вполне возможно, что завтра на вокзале в Москве ожидать его будет другой агент... Во избежание новых неприятностей лучше уж ехать прямо в Смоленскую губернию.

Но как жить дальше?

Михайловский убеждал Шелгунова приняться за работу над воспоминаниями сразу по приезде в деревню. Это же так важно, так необходимо - с высоты прожитых лет охватить взглядом свою жизнь, поделиться размышлениями с читателем. И не может быть, чтобы напечатать воспоминания нигде не удалось... А завтра, когда Николай Васильевич будет проездом в Москве, имеет смысл ему нанести визит в редакцию «Русских ведомостей» - это, по нынешним временам, едва ли не самая прогрессивная российская газета. Стоит предложить редакции свое перо. Неужели откажутся от такого сотрудника?

Шелгунов соглашался: да, хорошо бы найти газету, в которую можно будет писать.

Времени для беседы, конечно, не хватило. На перроне обнялись на прощанье...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Москва наутро встретила его дождем. Из толчеи Николаевского вокзала носильщик донес вещи до извозчика. В пролетке с поднятым черным верхом извозчик повез его на Смоленский вокзал. Лошадь шлепала копытами по лужам и грязи. На Смоленском Шелгунов сдал вещи р багаж, а сам поехал в редакцию «Русских ведомостей». Редактор газеты Соболевский, кажется, был искренне рад встрече, выразил готовность печатать статьи, которые Шелгунов будет присылать из деревни. Обнадежил обещаниями.

Еще несколько часов пришлось провести в ожидании поезда на вокзале. Дал телеграмму Попову: завтра, 1 ноября, приедет в Смоленск.

Приехал он утром, Попов приветствовал его на перроне. Сели в коляску и тронулись в путь.

За Смоленском ехали немощеной дорогой по волнистой, овражистой равнине, среди рыжих убранных полей и облетевших перелесков, роняющих под ветром последние ржавые листья. С глубокой печалью думалось: давно ли он жил в Петербурге, редактировал журнал, строил планы, а иногда, признаться, и воздушные замки, и в любой день мог поделиться мыслями с друзьями и собратьями по перу...

По дороге от Смоленска изредка попадались навстречу деревенские повозки, и Шелгунов иногда замечал, что лошади не подкованы, колеса телег - без ободьев. Попов объяснил: подковы и ободья железные многим мужикам не по карману, оттого в здешних деревнях и кузнецов нет. Ему, Попову, чтобы подковать лошадей или починить рессору, надо ездить в Смоленск, ближе нет кузницы.

Деревни выглядели убого: избы крыты были соломой, причем солома на крышах торчала в разные стороны, как вихры на нечесаной голове.

Дом Попова, деревянный, но просторный, с большими окнами, выстроен был среди высоких деревьев сада, над речкой. По сравнению с избами близкой деревни он казался дворцом.

В доме хозяин отвел гостю чисто прибранную комнату. Вечером принес зажженную керосиновую лампу. Сказал, что керосиновая лампа - едва ли не единственное благо цивилизации, которое можно увидеть здесь, в Воробьеве, не только в его доме, но и в крестьянских домах.

При свете этой лампы Шелгунов обмакнул перо в чернильницу. Принялся за первое письмо к редактору «Русских ведомостей»: «...когда я был нынешней весной в Ницце - и писалось, как из Ниццы. Это, конечно, хорошо. Но, попав из Петербурга и Москвы в Воробьеве, я сразу шагнул в Х-е столетие и боюсь, чтобы этот реализм не сказался в моих статьях. Что я говорю - боюсь, он скажется неизбежно, и, с моей точки зрения, это хорошо, ибо держит на веревочке действительности».

Наутро он отправил к уряднику, в волость, пропуск, выданный в петербургском жандармском управлении. Ждал, что урядник со дня на день явится в Воробьеве - удостовериться в прибытии поднадзорного туда, куда ему предписано. Прошло однако больше двух недель, пока он дождался урядника - тот ни о чем не беспокоился и в Воробьеве съездить не спешил. Появился он вместе со становым приставом. Становой выдал Шелгунову вид на жительство и взял с него положенную подписку, что о каждом выезде из Воробьева будет извещать. Шелгунов поинтересовался, каким будет предписанный «особый» надзор и кто обязан за ним наблюдать - сотский? Или волостное правление?

- А никто, - спокойно ответил становой. - Они совсем не будут знать, что вы под надзором.

Вот как оно бывает на Руси: кто-то на самом верху предписал учреждать над неблагонадежными личностями, вроде Шелгунова, «особый надзор». Но уже следователь полагал, что «особый» - ничего не означает, что это - «так, слово». А в деревне становой пристав уже и самому слову «надзор» значения не придавал. К тихой радости поднадзорного, предписание об особом надзоре незаметно превращалось в ничего не значащую бумажку. Он, Шелгунов, никаких опасений у местных властей не вызывал. Урядник и становой пристав уехали восвояси, не учредив за ним никакого надзора.

Уже на исходе был ноябрь, и холодеющий ветер мел опавшие листья в саду. В доме затопили печи. В окнах запотевали стекла, по ним стекали капли, как слезы. Николай Васильевич начал писать воспоминания. Положил себе урок - в день по странице.

Труднее всего оказалось откровенно писать о себе. Он думал о том, как часто мемуаристы соскальзывают на путь самооправдания, как стараются затушевать свои былые ошибки и промахи, как вольно или невольно преувеличивают собственную роль... Но ему оправдываться незачем, да и не в чем.

К великому сожалению, не все можно высказать печатно, а недоговоренность вообще небезопасная вещь: она может приводить читателя к ошибочному пониманию. Но кому удается договорить все до конца?

Главное, правдиво сообщить важнейшие факты. «Слова и иллюзии гибнут - факты остаются» - в этом Писарев был, конечно, прав. Иллюзии гибнут, а на факты мы смотрим все более трезвыми глазами.

Едучи сюда, он воображал, что сможет заняться пчеловодством или, может быть, работать на мельнице и, таким образом, жить за свой счет. Полагал, что рискованно ему рассчитывать на постоянный заработок в газете или в журнале.

Однако на мельнице он оказался просто не нужен, а что касается пчеловодства, то единственное, что мог ему предложить Попов, это на досуге, для собственного развлечения, делать ульи, благо столярная работа ему знакома. В зимнее время в столярной мастерской сколачивал ульи бывший солдат, отпущенный с военной службы по малосильности. Но этот малосильный мужичок имел золотые руки, работал на загляденье, и Шелгунов с удовольствием стал ему помогать. Работа в мастерской прогоняла хандру, и в декабре он похвастался в письме к Михайловскому: «Теперь я стал столяром, да каким, если бы ты видел!»

А когда он заходил в крестьянские избы – сердце сжималось - такая бедность бросалась в глаза. В сенях можно было наткнуться на теленка, с которым хозяева жили под одной крышей. Войдешь в избу - духота и смрад нестерпимый, но избу не проветривают: берегут тепло. Ведь леса кругом мало, с дровами туго. Окошки крохотные, свет едва пробивается, люди спят на полатях вповалку, под тулупом, положив под голову кулак - ни подушек, ни одеял они не знают...

Он заходил на мельницу и видел, что привозят молоть мужики. Редко это чистая рожь, чаще - пополам с мякиной, с примесью ячменя или гречихи. Мельнику платят натурой, то есть тем самым зерном, что привозят молоть. Когда у мельника накапливается запас ржаной муки, он нанимает кого-нибудь отвезти муку в Смоленск, и за путь в оба конца, то есть восемьдесят верст, на своей подводе и соответственно за два дня труда мужик получает от мельника всего один рубль. И такой заработок достается нечасто, а других зимой в Воробьеве нет.

Шелгунов беседовал с мужиками, и все рассказывали одно: чистый ржаной хлеб они едят только весной и в сенокосную пору, а в остальное время - хлеб, в который примешана полова, то есть мякина, это называется половый хлеб. Ржаной по весне берут у мельника в долг, так происходит из года в год, и долговое колесо для многих оказывается бесконечным. Горько было видеть еще, что к беспросветной бедности привыкли, иной жизни себе в деревне не представляют и поэтому о лучшей не думают. А если им жить тяжело, так ведь «ничего не поделаешь». И вот это обычное присловье «ничего не поделаешь» было самым удручающим из всего, что он слышал.

Ему рассказывали, что, когда отменили крепостное право, помещики землю получше, понятно, оставили себе, а крестьянам отдали землю похуже, и наделы оказались недостаточными для того, чтобы крестьяне имели возможность круглый год есть чистый ржаной хлеб. Особенно плохой половый хлеб смоленские мужики едят осенью И зимой, когда, говорят они, «нужда велит тощать».

Вот об этой жизни он и будет писать в «Русские ведомости»...

В марте начал бурно таять снег, по деревне потекли ручьи навозной грязи, и дорога сделалась непроезжей. В начале апреля, когда подзолистая почва подсохла, началась пахота, и можно было увидеть в ноле, какая первобытная деревянная соха у смоленского мужика.

Посылая свой первый деревенский очерк в «Русские ведомости», Шелгунов написал Соболевскому: «Я ничего не выдумываю и не сочиняю, а записываю факты. Выводы должны получаться сами собою». Подчеркнул: «Я пишу без предвзятости и без тенденций, пишу то, что вижу и как вижу». » Очерк он озаглавил: «Как мы живем».

В марте 1885 года Михайловский сообщил в письме, что ему наконец разрешен въезд в Петербург, а в мае написал, что едет на Кавказ, проездом будет в Москве и хорошо было бы там встретиться. Может, обоим удастся задержаться в Москве на несколько дней.

Конечно, стоило поехать в Москву - и не только ради свидания с Михайловским. Шелгунов надеялся выяснить, есть ли возможность напечатать в Москве первую часть воспоминаний, уже готовую. Он посылал ее в Петербург, в «Вестник Европы», но получил вежливый отказ. Редакцию этого журнала смутил политический смысл того, что он написал. Тогда Шелгунов послал рукопись воспоминаний Соболевскому. Соболевский колебался, не решаясь дать определенный ответ, и стоило бы с ним встретиться, поговорить откровенно с глазу на глаз.

А еще хотел Шелгунов посоветоваться в Москве с докторами. Его одолевал кашель, мучила астма - ошибся тюремный доктор, когда сказал ему: «Выпустят - и выздоровеете». Здоровье не возвращалось...

О своем отъезде он известил станового пристава. И выехал в Москву.

В Москве Шелгунов и Михайловский остановились в одной и той же гостинице - заранее об этом в письмах своих договорились. Но об их приезде сразу же стало известно полиции. В первый же день Михайловского затребовали в полицейский участок и там объявили, что он должен немедленно покинуть Москву. На другой день вызвали Шелгунова и объявили ему то же самое.

Вдвоем они поехали к обер-полицмейстеру Козлову, надеясь добиться отсрочки. И удалось! Козлову, как видно, доставило удовольствие показать, что всякое решение - в его власти, и он разрешил им задержаться в Москве на три дня.

- А вообще - могу ли я приезжать в Москву? - спросил его Шелгунов.

- Сделайте одолжение!

- Но, может, нужно извещать вас об этом заранее?

- Нет, не нужно. Ведь это от меня зависит. От меня!

Разрешенные три дня надо было использовать с толком. Шелгунов поехал к Соболевскому. Но переговоры с глазу на глаз не помогли. Соболевский рукопись воспоминаний вернул: опасался, что из-за них у него будут неприятности. Ну, куда же теперь рукопись предложить?

Вспомнил Шелгунов о своем кратком знакомстве с Виктором Александровичем Гольцевым. Он уже слышал, что арест и пребывание в «предварилке» обошлись для Голыдева почти без последствий. По выходе из тюрьмы он получил разрешение жить в Москве. Правда, под надзором полиции.

Теперь он был редактором журнала «Русская мысль». Ему Шелгунов отвез рукопись. Гольцев ее охотно взял, прочел, не откладывая в долгий ящик. Одобрил. Но усомнился в том, что удастся напечатать ее в неприкосновенном виде, без купюр. Ну, если без купюр нельзя будет обойтись... Надо соглашаться.

Беседовали они дружески. Гольцев рассказал, между прочим, как он в прошлом году был арестован в Москве. Первым делом его отвезли в полицейскую часть, и там, запертый в камере, он прочел на стене, покрашенной масляной краской, нацарапанное кем-то четверостишие:

Поживешь - пропадешь,

Не оставишь следа.

Вся-то жизнь наша - грош,

Да и то не всегда.

Это ему запомнилось...

Шелгунов заметил, что след, хотя и разный, оставляем мы все, и автор четверостишия тоже оставил след по меньшей мере в виде этих четырех строчек. Бесследно не проходит ничего. Даже то, что, как нам кажется, следа не оставляет...

В Москве Шелгунову оставалось еще обратиться к доктору. Его принял известный доктор Остроумов. Осмотрел, выслушал и объяснил все его недомогания расстройством нервов.

Срок полицейского разрешения кончился, пора было покидать Москву. Итоги поездки оказались малоутешительными, она принесла ему пятьдесят рублей долгу и надежду на обещания Гольцева.

Постоянный заработок был необходим. Тягостно было сознавать, что живет он на средства хозяина усадьбы, не на свои. Хотя Попов его этим не попрекал ни в малейшей степени. Он выполнял свое намерение выстроить для Николая Васильевича, рядом со своим домом, в саду, под деревьями, отдельную избу. Нанял плотников, и к началу лета изба была готова. На обыкновенные крестьянские избы она не походила, это, собственно, была не изба, а бревенчатый домик с большими окнами, светлый и приветливый, и крыт он был не соломой, а дранкой.

В конце мая Шелгунов признавался в письме к Людмиле Петровне: «Чем дальше, тем большим клином заседает во мне желание выскочить из Воробьева. Ведь одиннадцать лет я знаком с Поповым, что было с ним пережито и переговорено, и все забор между нами, все чужие. Если бы у меня были деньги, чтобы им платить, тогда бы еще ничего, а жить на их счет, когда нас разделяет забор...» Правда, пребывание гостя было для хозяина усадьбы ничуть не обременительным.

Все-таки разными они были людьми. Если Шелгунов поступал в первую очередь согласно убеждениям, то Попов - согласно обстоятельствам. Неодинаковое понимание ценностей жизни, разница в жизненных правилах - все это их разделяло. Спорить с Поповым было трудно, в споре Попов с готовностью уступал, но в его глазах мелькала усмешка - он явно хотел показать, что уступает только из учтивости и нежелания спорить. Иногда в разговоре у него проскальзывал снисходительный тон, для Шелгунова неприятный, задевающий его самолюбие.

Попов тоже видел в царском самодержавии тормоз прогресса, но точно так же он, наверное, не любил бы всякую власть, поставленную над ним: твердых и ясных убеждений у него не было. Никаких благих перемен в скором будущем он не ожидал и так же, как местные мужики, полагал, что ничего не поделаешь.

И не потому ли оказывался таким медленным социальный прогресс, что слишком многие смирялись перед окружающей действительностью?

Позднее Шелгунов кратко рассказал о Попове, не называя его по имени, в одном из своих «Очерков русской жизни». Написал, что в этом помещике увидел тип человека усомнившегося. «Когда он видит, что его соседи занимаются улучшением хозяйства, в особенности же построек, он только улыбается добродушно-иронически, точно ему жаль, что они тратят свои и. средства, и силы, и время по-пустому. По его мнению, ничего не нужно ни улучшать, ни созидать, - пускай все остается, как оно есть...» Прежде были у него идеалы и стремления, теперь же он говорит, что один в поле не воин, «жизнь коротка, а уж ему пятьдесят пять лет, - ему не разбудить тех, кто спит, и не поднять с места тех, кто сидит». Идеал - не журавль в небе. Идеал, как синицу, каждый тянется взять в руки. «Без надежды взять идеал в руки никто к нему и тянуться не станет, - замечал Шелгунов.- Пессимист-помещик, о котором я говорил, верит вполне в светлое будущее России, но он тоже знает, что это будущее не для него и что он успеет умереть до того времени десять раз».

«В целый год (почти), что я здесь, - написал он осенью 1885 года в очередном очерке для «Русских ведомостей»,- я не слыхал о приезде ни исправника, ни станового, ни урядника, ни члена управы, ни доктора, ни фельдшера, ни мирового, ни следователя. Конечно, оно делает честь нашему поведению и доставляет нам спокойствие, но не слишком ли мы уже дорого платим на содержание нашего уездного начальства, которого никогда не видим и без которого прекрасно обходились?» Он отмечал: «...русские затолочья представляют собою весьма своеобразную противоположность русским городам, где ужасно много управляют, следят, надзирают». И еще: «...наши затолочья лежат вне всяких сношений с миром, не пользуются никакими благами цивилизации и все-таки платят за них процентов двадцать подоходного налога. Почему это могло случиться, обитатели затолочья не только не знают, но и не задают себе этого праздного вопроса и платят, не говоря ни слова, потому что «ничего не поделаешь».

В этом очерке он позволил себе одну неточность: урядник в Воробьсво все-таки приезжал, и приезжал трижды в течение года, но лишь к нему, Шелгунову, а иначе бы не появился. В первый раз - в ноябре. Второй раз, в июне, приезжал объявить о решении властей отдать Шелгунова под надзор полиции на пять лет. В августе урядник приехал в третий раз - при нем была бумага из полиции. В бумаге ставилось девятнадцать вопросов, и Шелгунов должен был дать письменно девятнадцать ответов - сведения о себе, о родителях, о детях и так далее. Неизвестно зачем.

В октябре и ноябре «Русская мысль» напечатала первые главы его воспоминаний. На радостях он выслал Гольцеву готовое продолжение.

Гольцев ответил ушатом холодной воды. Написал, что хорошо было бы встретиться и поговорить, потому что новые главы воспоминаний в их нынешнем виде напечатать будет затруднительно, кое-что нужно вычеркнуть или исправить. Вечная эта необходимость, черт бы ее побрал...

Шелгунов выехал из Воробьева вместе с Ольгой Николаевной Поповой. Она направлялась через Москву в Петербург.

Зима в этом году наступила рано, и 15 ноября, днем, когда они прибыли в Москву, было по-зимнему морозно. Прямо со Смоленского вокзала Шелгунов поехал к обер-полицмейстеру. Не застал. В приемной сказали, что Козлов у генерал-губернатора и вернется к четырем часам. Вернулся он в пять. Тут же подписал разрешение пробыть в Москве четыре дня, и с этим разрешением Шелгунов поехал в знакомую гостиницу.

В эти дни он встречался с Гольцевым и Соболевским. Правил злосчастную рукопись воспоминаний. Соболевский дал ему понять, что очерки его не особенно желательны для «Русских ведомостей» - вызывают разные затруднения для редакции. Так что не обессудьте, но... Оставалось вежливо раскланяться.

Гольцев же подтвердил свою готовность печатать продолжение воспоминаний Шслгунова. Больше того, предложил ему с нового года вести в «Русской мысли» ежемесячный обзор провинциальных газет. Для сентябрьского и ноябрьского номеров журнала такой обзор делал Глеб Успенский, но продолжать не берется. Обзоры его напечатаны под общим заголовком «Очерки русской жизни», заголовок этот стоит сохранить. Газеты для составления обзора будут высылаться в Воробьеве по почте.

Шелгунов охотно согласился. И выехал из Москвы в Воробьево домой.

Уже скольких его друзей и знакомых, так или иначе, изгнали из Петербурга... Прямо-таки вымели!

Летом прошлого года из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую был переведен осужденный пожизненно Юрий Богданович, а в декабре туда же был заточен Василий Караулов, осужденный на четыре года каторги. Весной нынешнего года отправили в ссылку Станюковича, Кривенко и Усову. Станюковича - на три года в Сибирь, в Томск. Кривенко и Усову, как это ни печально, врозь: его - в Вятскую губернию, в Глазов, ее - в Тобольскую, в Тару. Его на три года, ее на пять лет. Относительно мягкий приговор показывал, что оба они так и не признали себя виновными в том, в чем их обвиняли на основании доносов Дегаева, а других свидетелей обвинения не нашлось. После того как Дегаев бежал за границу, пропала возможность привлекать его на очные ставки. Главное, все его сведения - после того, как он организовал убийство Судейкина, - не могли уже служить доказательствами для суда.

В ноябре 1885 года Шелгунов получил первое письмо от Софьи Ермолаевны Усовой из далекой Тары. Из ее письма узнал, что Сергей Николаевич обратился - через брата своего - к министру юстиции с просьбой разрешить ему отбывать ссылку тоже в Таре, вместе с ней. Он отчаянно скучает в Глазове.

«Еще бы ему, бедняку, не скучать: я думаю, только Вашими письмами живет и дышит»,- заверял Шелгунов Софью Ермолаевну в ответном письме. О себе написал: «Казалось бы, поднадзорному при моих условиях ничего, а нет - томит, чувствуешь на себе какую-то плиту».

Софья Ермолаевна прислала ему из Тары полотенце, собственноручно вышитое в одиночестве ссылки, - этот подарок его растрогал. И пришло письмо от Кривенко, полное горечи.

«Дорогой Сергей Николаевич, - отвечал Шелгунов. - И совсем мне не нужно было смотреть на подпись письма, чтобы узнать, от кого оно. Уже в первых строках его столько едких кислот и сквозь пары их так ясно и светло смотрит ваше доброе (не без ехидства, однако) лицо, что мне стало тепло и весело. А полотенце я, точно, получил. Когда оно пришло ко мне, я его тотчас же повесил на гвоздь и так продержал до вечера, и такое у меня было хорошее, домашнее, ласковое чувство, точно Софья Ермолаевна сидит у меня с визитом. И карточка ее есть у меня, да это не то: полотенце напомнило мне ее больше. Когда мы все были еще «там»... я вас видел не раз, когда вы гуляли (и всегда курили) в решетке. Но знаю, как вам сошло это время, а мне оно совсем расстроило грудь и горло. Таких сквозняков, я думаю, и в печных трубах нет». Кривенко в ответ написал, что не надо падать духом от всяких недомоганий: ведь ему, Шелгунову, всего шестьдесят один год, возраст далеко не старческий. Вот знаменитый историк Ранке - ему уже девяносто лет, а он, как известно из газет, продолжает трудиться над своей «Всемирной историей». Фельдмаршалу Мольтке - восемьдесят пять, а он возглавляет германский генеральный штаб. Гладстону - семьдесят шесть, а он все еще премьер-министр Великобритании и, кажется, не собирается подавать в отставку.

«Да ведь вы забываете, что у них климат другой, - шутливо и грустно отвечал Шелгунов. - Там у них человек только сам себя развинчивает, а у нас и сам, да и со стороны. Значит, в два винта. Иметь это в расчете - выйдет, что мне 122 года. Пускай-ка доживет Мольтке!» В январе 1886 года вернулась в Воробьево из Петербурга Ольга Николаевна. Рассказала, что неоднократно виделась и с Михайловским, и с Успенским. Михайловский в таком нервном расстройстве, что одно время и писать не мог, а Успенский устал и чуть ли не стал сомневаться в полезности своей литературной деятельности.

В таком же угнетенном состоянии, судя по его письмам, пребывал сосланный в лесную глушь Кривенко.

«Я тоже вою и тоже не .найду себе места, - написал ему Шелгунов,- а в то же время все чего-то жду.

Она чего-то все ждала,

Не дождалась - и умерла.

Верно, и со мной то же будет».

И в другом письме: «Да, недостает тех, кого любишь, с кем легко и спокойно. Ведь и у меня тот же список своих людей: Вы, Софья Ермолаевна, Михайловский, Успенский».

Когда становилось невмоготу и надо было как-то себя отвлечь, он успокаивал себя испытанным способом - принимался за столярную работу. Надевал фартук и вместе с приятелем-столяром делал из досок удобные, красивые столы и прочую мебель для своего жилья.

Получил он по почте мартовскую книжку «Русской мысли», раскрыл и с великой досадой обнаружил, что из его воспоминаний выкинута целая глава. Кроме того, в напечатанном тексте исчезли отдельные фразы, что несколько меняло смысл написанного.

Он был страшно зол на редакцию «Русской мысли». Но вот пришло письмо от Гольцева, и Шелгунов узнал, что удручающие купюры, сделанные редакторскими ножницами, все же оказались недостаточными, чтобы уберечь журнал от гнева Главного управления по делам печати. В московский цензурный комитет прислана из управления бумага, в которой о Шелгунове говорится так: «Автор воспоминаний, указывая на возникшее в 1860-х годах революционное движение в некоторой части общества и особенно среди учащейся молодежи, открыто высказывает свое сочувствие этому движению». На сей раз управление по делам печати решает ограничиться строгим внушением, но предупреждает: если появится на страницах журнала еще что-либо подобное, последует второе предупреждение. То есть последнее (первое дано было раньше).

«Вот уж никак не думал, что именно студентская история окажется нецензурной, - написал Шелгунов Гольцеву, - я боялся за другое и потому это «другое» писал иначе. Ведь вот в этом и обида, что, не зная цензурных требований, создаешь сам себе цензуру и пишешь совсем не так».

Новое продолжение воспоминаний Шелгунова редакция «Русской мысли» печатать не решилась. «Не Вам, человеку шестидесятых годов, - писал ему по этому поводу Гольцев, - приходить в большое огорчение от временной отсрочки возможности писать честно и открыто. Поверьте, что вероятный перерыв, надеюсь кратковременный, в Ваших воспоминаниях на меня действует почти угнетающим образом». Это «почти» вызвало у Шелгунова ироническую усмешку. На него отказ редакции печатать продолжение воспоминаний подействовал угнетающе без всяких «почти».

Переживаниями своими он поделился с Кривенко - в письме: «Ведь уж совсем не компания «Р. м.», а когда вот нынче приостановился писать в нее, так почувствовал себя совсем в пустоте... Тут я понял, почему генералы в отставке умирают очень скоро. Но вот получаю письмо от Гольцева, который мне пишет, что они очень (подчеркнуто у Гольцева) дорожат моим сотрудничеством. После этого я взялся за перо, сел писать им статью - и откуда явились бодрость и сила».

На материале последних номеров газет он обрисовал болотную, затхлую жизнь провинциальных городов и кончил очерк словами: «...по пути прогресса мы ползем уж слишком черепашьим шагом».

Кажется, слово «ползем» он уже написал, и с такой же досадой, в одной из прежних своих статей, - но как было не повторяться, если все оставалось по-прежнему.

Не оставляло его никогда еще беспокойство о Коле, о его судьбе. Однажды он откровенно рассказал о Коле в письме к Михайловскому: «...его ожидает наследственное помешательство (это секрет, который прошу тебя сохранить), и Гризингер сказал, что только здоровой, правильной жизнью можно отвести беду...» Поэтому Николай Васильевич так тревожился, когда Коля поступил в Морское училище. Но вот Людмила Петровна сообщила из Петербурга, что Коля хочет бросить училище и поступить в Технологический институт и что она страшно этого боится. Николай Васильевич немедленно написал Коле, что ведь ему в Технологическом придется начинать учение сначала, то есть потратить еще целых пять лет...

Коля, слава богу, передумал. Потом Людмила Петровна с тревогой сообщила, что у Коли роман с какой-то дамой... Ну, это миновало как-то само собой.

Обрадовался Николай Васильевич, узнав из писем весной 1886 года, что Коле по окончании училища, уже как мичману, предстоит кругосветное плавание. Начнется оно в августе или в сентябре.

А в начале лета приехал в Воробьеве на две недели и сам Коля, вдвоем с приятелем, студентом Технологического института. Уже наступили жаркие дни, и бревенчатые стены дома, нагретые солнцем, пахли смолой. Окна целыми днями были распахнуты, ветерок шевелил парусиновые шторы. Под вечер деревья в саду загораживали низкое солнце, и оно просвечивало листву. И зеленые ветви, колыхаясь, словно бы плыли в нежно-синем небе. И вдруг в саду веяло дымком - это ставили самовар.

За вечерним чаем Николай Васильевич беседовал с Колей и его приятелем-студентом. Как-то, размышляя вслух об истории России, заметил, что, как это ни печально, русская история воспитывала человека лишь как исполнителя, а не как инициатора-создателя. А ведь каждый, в конце концов, должен выносить собственные решения, сознавать собственную ответственность.

- Я знал француза, который вышел в отставку, потому что не был согласен в убеждениях с императором. Для француза это не пустые слова, а у нас сказали бы, что он дурак.

- Конечно, дурак, - подтвердил Коля.

- Ну вот об этом я и говорю. - И Николай Васильевич нахмурился, огорченный тем, что Коля его не понял.

Зато его воспоминания, напечатанные в «Русской мысли», Коля оценил. Теперь говорил не без гордости, что эти воспоминания сделали имя Шелгунова известным, и в газетах его упоминают уже нередко...

А вот Людмила Петровна о его воспоминаниях никак не отозвалась. «Читала ли ты мои воспоминания? - спрашивал он ее в письме. - Если да, отчего ты мне о них не написала ни слова? Как ты нашла общий тон и о Михайлове? Да жаль, что нажали и больше писать не придется. На днях (с Колей) уеду в Москву и там поразузнаю, как и что, а то перепиской ничего не выяснишь».

Поехал в Москву.

Встретился с Гольцевым, и стало ясно: главную задачу свою редакция «Русской мысли» сейчас видит в том, чтобы уберечь журнал от второго предостережения. Нет, конечно, «Очерки русской жизни» Шелгунова будут печатать и дальше, но все резкие выражения - долой, а что касается политического смысла очерков, то чем он будет невнятнее, тем лучше. Это, конечно, с точки зрения редакции. А ведь читатель не всегда полностью воспринимает и достаточно внятный текст, и Шелгунов уже когда-то замечал в одной статье своей: «Читая книгу, вы читаете в ней не все, что написал автор, а только то, что вами воспринимается». Как же автору не заботиться о ясности выражения мысли, о четкости смысловых акцентов, о точности выбранного слова...

Расставшись с Колей в Москве, он вернулся в тишину захолустья, в Воробьеве, в свой бревенчатый домик в саду. Он твердо намерен был и в дальнейшем придавать своим очеркам и статьям политический смысл, как бы этого ни пугалась редакция «Русской мысли».

В июле получил письмо: Кривенко радостно сообщал, что ему наконец разрешили перебраться из Глазова в Тару, к Софье Ермоласвне, к его дорогой Соне, и он, можно сказать, ожил. В письме неожиданно выразил убеждение, что Шелгунову и ему «надо было бы за какую-нибудь большую работу засесть».

Шелгунов решительно был не согласен. «Совсем не надо, - ответил он. Напротив, надо развивать публицистику... Наша беда, что мы теперь испугались. А собраться бы в одном журнале или газете, право, вышел бы недурной букет - и читали бы».

Нет, нельзя революционному публицисту уходить от своих прямых задач. Нельзя сдаваться.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Он послал в Петербург прошение на имя градоначальника: не разрешит ли ему приехать в Петербург - проводить сына в кругосветное плавание. Сын, недавний гардемарин, а теперь мичман на клипере «Наездник», в сентябре 1886-го отплывает на три года.

Вскоре смоленский губернатор известил Шелгунова, что разрешение - на две недели - получено, подписал его, однако, не петербургский градоначальник, а теперешний директор департамента полиции Дурново. Значит, прошение было переправлено градоначальником в департамент полиции.

Коля известил в письме, что командир клипера дал ему отпуск из Кронштадта в Петербург - на те же две недели.

Шелгунов приехал в Смоленск, тут ему выдали в полиции «проходное свидетельство», списали приметы (совершенно как с арестанта), и с этим свидетельством выехал он в Петербург.

В знакомой гостинице «Пале-Рояль» на Пушкинской улице Николай Васильевич и Коля заняли номер вдвоем.

В той же гостинице, в том же коридоре уже занимал номер Михайловский. При встрече он рассказал, между прочим, о тяжелой болезни Михаила Евграфовича Салтыкова, и в тот же день, к вечеру, Шелгунов решил больного навестить.

Подъехал на извозчике к дому на Литейном, где Салтыков жил уже много лет, поднялся по лестнице. Позвонил. Дверь отворила горничная. Пошла передать Михаилу Евграфовичу о том, кто пришел, и затем проводила Шелгунова через полутемную переднюю в кабинет.

В большом и сумрачном кабинете Шелгунов окинул взглядом книжные шкафы вдоль стен, кресла и диван с зеленой обивкой. За письменным столом при слабом свете керосиновой лампы сутулился Михаил Евграфович. Шелгунов извинился, что пришел, возможно, в неудобный час...

- По вечерам даже доктора ко мне не ходят, - угрюмо сказал Салтыков.

Говорил он прерывисто, с одышкой. Его худые плечи, накрытые пледом, содрогались от кашля. Он пожаловался, что все его забыли. Доктор навещает всего два раза в неделю.

- Приедет в белом жилете, посидит пять минут и уйдет.

- Вы сильно кашляете...

- Кашляю? Лаю, как собака!

Шелгунов спросил, позволяет ли ему здоровье работать, писать.

- Больше вершка в день написать не могу! - ответил Салтыков, и в глазах его блеснуло отчаяние.

Но сейчас на его столе Шелгунов видел множество листов бумаги, исписанных убористым почерком. Припомнились разговоры о невероятной трудоспособности Салтыкова-Щедрина, и подумалось, что «не больше вершка в день» - это лишь по его мерке, это означает лишь несоответствие сделанного всему, что задумано. Шелгунов шел сюда, готовый пожаловаться на собственную трудную жизнь, а тут подумал: грех жаловаться, когда перед глазами такой пример... Боясь утомить больного, он скоро раскланялся.

В этот вечер он больше никуда не пошел.

На другой день навестил Людмилу Петровну. Жила она теперь одна. Дочь свою в прошлом году она забрала из Анненшуле и отдала в закрытое учебное заведение - Институт принца Ольденбургского. Что-то зарабатывала переводами для журнала «Живописное обозрение стран света». Миша взялся быть домашним учителем в одном состоятельном семействе, там и жил.

Прежних приятелей рядом с Мишей не было. Карелин, Андржейкович и Паули отбывали пятилетнюю ссылку в Сибири. Карелин был сослан в Семипалатинск, Андржейкович - в Минусинск, Паули - в Енисейск. А Георгий Петрович Сазонов совершенно порвал с революционными кругами и ныне благополучно служил в министерстве внутренних дел - кажется, в земском отделе министерства.

Людмила Петровна больше всего была сокрушена тем, что Мише не удается вернуться в университет. Ему упорно отказывают в приеме. Пробовал он поступить в Медицинскую академию - там тоже отказали. Теперь он надумал поступать в Дерптский университет. Неужели и там откажут?

Николай Васильевич решил навести справки н департаменте полиции: могут ли они дать Мише благоприятную аттестацию?

В департаменте его принял сам Дурноно. Выслушал рассказ о препонах, неизменно возникающих перед Михаилом Шелгуновым, и сказал:

- Если за вашим сыном только студентская история, то я дам ответ благоприятный. Теперь я не помню, но, кажется, его в наших списках нет. Зайдите в субботу, я справлюсь и дам точный ответ.

Николай Васильевич зашел в субботу.

- Если Дерптский университет спросит меня о вашем сыне, - сказал на сей раз Дурново, - то я, кажется, дам благоприятную аттестацию.

Это «кажется» насторожило Шелгунова, он хотел было задать недоуменный вопрос... Но воздержался. Надо было, как видно, удовлетвориться тем, что услышал.

- Вы пишете? - спросил Дурново.

- Пишу.

- Где?

- В «Русской мысли».

- И под своим именем?

- Под своим именем.

Значит, Дурново этого не знал? Ну если директор департамента не читает «Русскую мысль»... Очень хорошо, конечно, если не читает.

Разговор закончился. Можно было обнадежить Мишу и Людмилу Петровну.

А 14 сентября, чтобы проводить Колю, Николай Васильевич прибыл на пароходе из Петербурга в Кронштадт. Было ясно и прохладно, над Финским заливом дул слабый норд-вест и гнал на берег легкие волны. Клипер - с пароходной трубой и вместе с тем под парусами - стоял на рейде. Его отплытие задерживалось недели на две, но Николай Васильевич задержаться в Петербурге не мог. В Кронштадте, на берегу, попрощался с Колей и пожелал ему счастливого плавания. Коля, в мичманской форме, сел в шлюпку, ожидавшую у причала, матросы взмахнули веслами, шлюпка отчалила, и Коля помахал рукой...

На другой день, под вечер, Николай Васильевич уезжал из Петербурга. Среди провожающих на Николаевском вокзале был Успенский, был Михайловский, была Людмила Петровна, был Миша и - приятная неожиданность - был Коля: его командир клипера отпустил в Петербург проводить отца.

Прощание на вокзале вышло таким сердечным, что Николай Васильевич был глубоко растроган. Особенно тронул его Успенский, с которым он не раз виделся в эти дни. Так хотелось Успенского поблагодарить - трудно только было объяснить, за что именно. Вот и уехал, не поблагодарив.

По возвращении в деревню Николай Васильевич томился невысказанным, томился собственной, как ему казалось, неблагодарностью, и послал он Успенскому письмо:

«Многоуважаемый и дорогой Глеб Иванович.

Совсем я поступил не по-человечески. Вы были ко мне до того ласковы, внимательны и добры, и так все это выходило у Вас светло и тепло, что я и до сих пор чувствую Вас, точно Вы во мне сидите. Ведь за это же не благодарят? Что же тут делать? Ну, вот и все. Теперь стало легче.

Искренне преданный, уважающий и любящий Вас

Н. Шелгунов».

Теперь в его деревенском доме на подоконнике стоял глобус, на столе открытым лежал географический атлас. По глобусу и по атласу Николай Васильевич следил за дальним плаванием корабля. Из писем Коли - они приходили из разных стран и портов - узнавал, что клипер «Наездник» вышел в Атлантический океан, достиг берегов Бразилии, оттуда повернет к мысу Доброй Надежды, на восток, и через Индийский океан поплывет в Японию...

Наступил 1887 год.

В конце января Николая Васильевича ужасно встревожило известие, что в Петербурге арестованы четверо друзей Коли по Морскому училищу. Одного из них, Черневского, Николай Васильевич знал и помнил.

После этого известия прошла неделя, когда решительно ни от кого не было письма. Шелгунов написал Людмиле Петровне: «Друг Людя. Ничего не понимаю, точно все умерли. Истомился я весьма этими неизвестностями и ожиданиями страшно. Перестал работать - не могу». Еще через неделю написал в Москву Гольцеву: «Я боюсь, что моему сыну не придется окончить плавание благополучно. И это меня так тревожит, что вот уже две недели я не могу найти себе места...»

Николай Васильевич знал, что друзья Коли - свободомыслящие юноши, но смутно представлял, что же именно вменяется им в вину. По его просьбе знакомые в Петербурге наводили справки. Выяснялось, что идет следствие по делу политического кружка моряков и Коле грозит арест.

В конце марта Николай Васильевич писал Гольцеву: «У нас ручьи текут, реки разлились... А замечаете мой почерк? Такое у меня нервное расстройство, что могу только писать отдельными буквами».

«Весна или что. другое, по у меня совсем нет сил...- писал он Людмиле Петровне. - Если с Колей случится беда, надо будет его поддержать, - значит, вопрос о моих силах очень важен. В 1882 году мне очень помог кумыс. Думаю, что и теперь он поможет».

Он решил поехать на кумыс в Самарскую губернию. Не только ради собственного здоровья. Рассказывал потом: «Насидевшись в деревне, да еще в губернии, где все очень маленькое и узенькое, где люди жмутся, как тараканы в избе, где копеечный урожай считается благословением божьим и никто никогда не видит рублей, я ожил только от одной возможности отдохнуть степным простором и на время почувствовать себя свободным».

До Нижнего Новгорода он доехал по железной дороге, в Нижнем сел на пароход - новый белый пароход с колесом под кормой.

И вот он очутился на палубе парохода, обвеваемый теплым ветром. Перед глазами открылись волжские дали, и поплыли мимо зеленые холмистые берега, песчаные чистые отмели. Волны рябили под солнцем.

Вспомнилось, как тридцать пять лет назад он с Людмилой Петровной, молодой женой своей, так же плыл вниз по Волге, но пароход был маленький, невзрачный и возил не только пассажиров, но и всякие грузы. И жизнь ему казалась в те дни такой же прекрасной, как волжские берега и особенно - крутые склоны Жигулей с меловыми обрывами над рекой.

В Самаре его теперь ждало разочарование. От той Самары, которую он помнил, после пожаров, происшедших в разные годы, не осталось, кажется, и следа. Город вырос, широко раскинулся вдоль Волги, но ничто в нем не радовало глаз.

«Как только путешественник из плавучего дворца вступит на самарскую землю, - написал Шелгунов в очередном «Очерке русской жизни», - ого сейчас же обдаст невыносимый смрад от полувысохшей, гниющей береговой грязи, затем его обманет ободранный, грязный извозчик, потом путешественник, задыхаясь от уличной пыли, попадет в грязную гостиницу, потом... ах, читатель, потом вы почувствуете себя в тех самых родных порядках, от которых думали отдохнуть па широком просторе Волги (и на пароходе действительно от них отдохнули) да в свободных, просторных самарских краях, в которые вас манило воображение».

«Мне очень тоскливо, - признался он в письме из Самары к Людмиле Петровне, - и боюсь, что кумыс принесет меньше пользы, чем я ожидал».

Он остановился в восьми верстах от Самары в усадьбе богатого мужика из молокан, имевшего кумысолечебное заведение. Тут, в редком лесу, были выстроены двухэтажные деревянные дома с номерами для больных. Шелгунов занял комнату во втором этаже, и сквозь листву тополей, шелестевших за окнами, зыбкими пятнами света к нему проникало солнце.

Он добросовестно пил кумыс. Но никак не удавалось отдохнуть от собственной измученности. Не давали покоя мысли о Коле: что с ним будет? Так прошел месяц, и получил он от Людмилы Петровны письмо - именно то, которое с таким беспокойством ждал со дня на день.

Она сообщала: 14 июня пришел в Кронштадт из дальнего плавания фрегат «Владимир Мономах», и на борту его находился Коля, арестованный в Сингапуре, где его сняли с клипера «Наездник» и перевели на борт «Владимира Мономаха». По возвращении в Кронштадт Колю сразу отправили в Петропавловскую крепость, в Трубецкой бастион. По тому же делу арестовано уже пятьдесят пять человек, и все они в крепости, в одиночных камерах. «Хорошо дело не кончится, - писала Людмила Петровна, - Коля стоит во главе».

Из ее следующего письма Николай Васильевич узнал, что уже были допросы и Коля держится настоящим рыцарем, все берет на себя.

С какой готовностью взял бы все на себя Николай Васильевич - потому что в собственной твердости не сомневался, а в Коле уверен не был. У Коли, к сожалению, не тот характер - хватит ли у него выдержки? Сможет ли устоять?

Николай Васильевич в письме попросил Людмилу Петровну обратиться лично к морскому министру адмиралу Шестакову - не сочтет ли адмирал возможным проявить снисхождение к арестованному Коле и другим молодым морякам?

В Петербурге адмирал Шестаков записал в дневник еще 24 января: «Доклад у государя. Все о молодежи, попавшейся в пропаганде. Упорно молчат. Черневский оказывается одним из упорнейших».

4 февраля адмирал Шестаков записал: «В Морском училище сделали обыск, ничего не нашли и схватили двух воспитанников».

26 марта: «Говорил с государем также о наших юных государственных преступниках и убедительно просил его предать Шелгунова нашему военному суду, ручаясь, что его осудят по всей строгости закона».

9 июля адмирал Шестаков имел разговор о том же с великим князем Алексеем Александровичем. «Он думает с корнем вырвать зло тяжкими наказаниями, - записал в дневнике Шестаков, - вовсе не по бессердечию, а якобы по неверованию в раскаяние юношей и по безнадежности их исправления. Особенно его убеждает в их неискренности раскаяние Шелгунова, коновода увлеченной молодежи... Как же и простить его! Взросшего в семье, где только и говорили о ненормальности существующего порядка, о необходимости опрокинуть его».

Адмиралу доложили, что у него просит аудиенции мать арестованного мичмана Шелгунова. Он принял ее в своем кабинете. Она стала просить, чтобы к ее сыну отнеслись по возможности снисходительно. Это же совсем еще молодой человек...

- Если будет возможно, я оставлю его во флоте, - холодно сказал адмирал Шестаков. - Но ничего не обещаю.

Коле разрешено было посылать из крепости по два письма в неделю, и писал он только Николаю Васильевичу. За первый месяц пребывания в крепости послал, правда, одно письмо Мише. Матери - ни одного.

В конце июля Николай Васильевич отправился из Самары на пароходе вверх по Волге - в обратный путь.

В августе Коля писал ему уже в Воробьево. Письма Коли стали мрачнее, он ждал сурового и долголетнего наказания. Высказывал надежду, что Николаю Васильевичу разрешат приехать в Петербург, когда придет пора надолго расстаться.

Николай Васильевич попросил в письме Людмилу Петровну справиться, разрешат ли ему приехать в Петербург - проститься с Колей.

Разрешение было дано, и он смог приехать в Петербург 13 октября, в первый день суда.

Остановился у Людмилы Петровны - уже на Малой Итальянской. Она сняла себе квартиру поменьше - после отъезда Миши. Сейчас он приехал из Дерпта в Петербург и многое дома рассказал. О делах кружка моряков он знал от Коли, но хранил известное ему в тайне...

Так вот: еще в Морском училище Коля организовал революционный кружок. В кружке читалась нелегальная литература. Коля составил проект программы, в проекте было сказано так: «...для успеха революции в ней должны принимать участие все силы, заинтересованные в разрушении старого и созидании нового общественного строя». Наконец отмечалось: «Мы считаем наиболее важной для себя работу в среде военной». Потому что успех революции будет во многом зависеть от того, на чью сторону встанут армия и флот...

Осенью прошлого года большинство гардемаринов, по производстве в мичмана, должны были уехать из Кронштадта.

Ясно было, что ожидает Колю теперь. Николай Васильевич написал ему в последнем письме в крепость: «Держись с достоинством».

Судебные заседания проводились в Окружном суде на Литейном, и на эти дни обвиняемых перевели из крепости в Дом предварительного заключения. Суд был военным, в зал суда Николай Васильевич допущен не был, никакие просьбы не помогли.

Адвокат его уверял: все обвиняемые, в том числе Коля, превосходно держат себя на суде. Однако нетрудно было понять, что «превосходно» - лишь с точки зрения адвоката. В последнем слове подсудимые выразили полное раскаяние. И Коля тоже. Только Черневский, отказавшийся от защитника, заявил, что не признает преступности своих действий.

Николай Васильевич был огорчен чрезвычайно, когда узнал, что Коля раскаивался на суде. Но он жалел Колю, тревожился о его душевном здоровье и не мог его осуждать. А ведь себе он никогда бы не позволил подобного проявления слабости. Себе такого никогда бы не простил.

Семерых обвиняемых суд приговорил к каторге. Самый суровый приговор - восемь лет каторжных работ - суд вынес мичману Шелгунову. Это было 18 октября, а в ночь на 21-е всех осужденных возвратили в камеры Трубецкого бастиона. В крепости им предстояло дожидаться окончательного приговора - решение суда поступило на утверждение царю.

Осужденным разрешены были свидания с родными в крепости - по вторникам, четвергам и субботам. На каждое свидание почему-то требовалось отдельное разрешение, поэтому по понедельникам, средам и пятницам Николай Васильевич ездил и хлопотал по делам Коли, а вечером лежал пластом: разыгралась астма.

В крепости Коля дошел до крайне угнетенного состояния. Николай Васильевич помнил давнее предостережение психиатра и утешал на свиданиях Колю, как мог.

Наконец в середине ноября они узнали: царь отменил приговор к каторжным работам, шестеро главных обвиняемых отдаются в солдаты на шесть лет.

Коля на очередном свидании горько посетовал: хоть бы не в солдаты, а в матросы! Как его подбодрить? Николай Васильевич заметил ему, что ведь не всякому в его возрасте дается такой опыт жизни: был в океане, видел Южную Америку, Африку, сидел в крепости, был под военным судом, пережил мыслями каторгу, попал в солдаты... Нет, Коля никакого утешения в этом не видел, он предпочел бы такого опыта не иметь.

А Людмила Петровна и Миша утешались по-своему: дома, в приятельской компании, азартно играли в винт до двух-трех ночи, и так почти каждый вечер. Что Людмила Петровна проводит вечера за картами, Николаю Васильевичу было безразлично, его удручало, что даже Миша винтит напропалую и не находит сейчас лучшего способа провождения времени. Привычки убивать время за картами Николай Васильевич никогда не имел. Ежевечерний домашний винт в квартире Людмилы Петровны его раздражал, и вечерами он, несмотря на усталость, уходил, предпочитая общество Михайловского и Успенского.

Дни его были полны хлопот: он пытался как-то заранее облегчить дальнейшую участь Коли, его солдатскую лямку. «Ношусь как ошалелый и все по Колиному делу, и утром и днем, - рассказывал он в письме Гольцеву, - а вечером, обыкновенно, измучен до того, что хоть умирай».

Колю увезли из Петербурга в тюремном вагоне, под конвоем. Потому что самодержавной властью повелено было вычеркнуть из его молодой жизни целых шесть лет...

Николай Васильевич вернулся в тишину Смоленской губернии.

После всего пережитого за последнее время оставалось только спасаться работой, и он принялся писать продолжение воспоминаний. Сообщил об этом Гольцеву, и тот сразу ответил, что с дальнейшим печатанием воспоминаний все же придется повременить. Еще не получив новую рукопись, не прочитав, уже поспешно от нее отказывался...

Хорошо еще, что «Очерки русской жизни» все так же печатались в журнале из месяца в месяц. Хоть и волновался каждый раз: удалось или не удалось написать впечатляюще? Он признавался в письме Гольцеву: «Я ведь ужасно боюсь за мои статьи. Может быть, это эгоистическое чувство, но как же выступить в публику в худшем виде, когда можно в лучшем? И так, ради цензурности, не договариваешь и не развиваешь мыслей, и комкаешь их, и валишь в беспорядочную кучу, Боюсь недоразумений и неясностей, от них и в обыкновенной жизни много терпишь».

Он чувствовал: не одни лишь цензурные запреты и ограничения мешают говорить и писать открыто. Что же мешает еще? Он приходил к выводу: «У нас чувство стыда развито очень сильно. Это чуть ли не главное, основное наше чувство, которое до сих пор и являлось единственною нравственною уздою для каждого отдельного человека. Больше всего мы боимся, чтобы о нас не сказали или не подумали дурно... От этого мы и обнаруживаем такую наклонность к таинственности, келейности, к сокрытию своего поведения (когда не уверены в нем) и боимся всякой огласки».

Но есть более сильное и глубокое чувство, нежели стыд, - это совесть. Угрызениями совести человек страдает вовсе не тогда когда его беспокоит, что о нем скажут и что о нем подумают, но когда он нарушает собственный нравственный закон: «...совесть есть внутренний закон человека, - тот закон, который человек сам признает для себя обязательным».

Нельзя заглушать в себе голос совести! Шелгунов напоминал читателям: «Есть старинное практическое житейское правило, имеющее глубокую моральную сущность, - обвинять во всем только самого себя. Как всеобщий принцип и в особенности как общественный, это правило к жизни неприменимо... Но как принцип личный (исключительно личный), правило это приучает заглядывать в себя, приучает не только не отстраняться от нравственной ответственности, а, напротив, строго себя ей подвергать». Такое правило «укрепляет в нас нравственное мужество и чувство ответственности за свои слова, дела, поступки».

С этим чувством ответственности Шелгунову было не тяжелее, а легче, оно было не грузом - опорой. Его никогда не тяготила обязанность, равнозначная нравственному долгу, потому что она не принижала, а возвышала. Он сознавал: «Публицист, писатель - это трибун, обязанный стоять перед своими слушателями во весь рост».

Шелгунов размышлял об уроках русской истории: «Сколько веков крепостное право било нас по самым чувствительным местам, сколько нам нужно было вынести и перетерпеть... сколько пришлось нам выстрадать от невозможности найти хоть мало-мальски человеческую правду и справедливость, чтобы наконец почувствовать, что так жить нельзя...»

В одном из «Очерков русской жизни» он с грустной иронией намечал, что «мы можем 20, 30, 40 лет (даже целое столетие) говорить из года в год все об одном и том же и что единоличной жизни бывает зачастую далеко не достаточно, чтобы дождаться конца «назревающего» вопроса. Найдите хоть один вопрос, который бы разрешился при жизни любого из нас».

«Недавно, совсем по особенному случаю, - отмечал он в другом очерке, - мне пришлось просматривать статьи, которые я писал 20-30 лет тому назад. Оказалось, что почти все они могут быть напечатаны и нынче, даже без освежения, и будут иметь текущий интерес. Да ведь это же бедствие! Ну как тут публицисту не повторяться и не дописаться до банальности?» И, несмотря ни на что, о каждом повторяющемся явлении общественной жизни необходимо писать свежо. Так же свежо, как о рассвете и закате, о ночи и дне, что и повторяются до бесконечности. Писать свежо - это значит переживая все, как впервые, добиваясь наибольшей убедительности, яркости и ясности слога.

Образцом литературного слога для него оставался Пушкин: «Пушкин не тем замечателен, что писал «чистым» (и что значит «чистый»?) литературным языком, а тем, что ввел в литературный язык простоту, ясность, бесхитростность речи и покончил с прежнею напыщенностью и делением слога на возвышенный и благородный, низкий или неблагородный. Язык всегда должен быть одинаково благородный и одинаково для всех простой и ясный. Другого секрета у хорошего литературного языка нет. Пишите, как говорите, и это будет самый лучший язык».

Было время, надо признать, когда (может быть, под влиянием Писарева, а может - под влиянием духа времени, радикализма шестидесятых годов) Шелгунов полагал, что Пушкин, при всей художественной высоте его творений, мало что дает русскому сознанию. Теперь, преодолев свою прежнюю предубежденность, он смотрел на великого поэта иначе: «В той жизни, которую устроили Пушкину общественные условия, он для нас, живой образ, живая страдающая мысль; все его мучительные страдания, как представителя русского слова и русской мысли, так свежи и так нам близки и понятны, точно все это происходило вчера, а для других это, пожалуй, и «сегодня». Скиталец и загнанный интеллигент, Пушкин является для нашего времени поучительным живым уроком, ибо мы и ныне не сумели еще освободиться от тех условий, которые загубили Пушкина, отравили всю его жизнь...» То есть от условий самодержавного деспотизма.

«Мы слишком еще недавно, - подчеркивал Шелгунов, - расстались с крепостным правом и слишком хорошо помним его жестокости, да и не совсем еще отделались от всех последствий крепостничества, чтобы видеть в беспощадной суровости какой бы то ни было общественный идеал». Не беспощадная суровость, а любовь к людям приближает нас к идеалу. Шелгунов с годами все более убеждался: «Никакого дела нельзя делать без любви к нему; в человеческих же отношениях без любви к людям и ровно ничего нельзя делать». И пусть каждый стремится стать чище, выше, человечнее. «Для этого нужно быть не только умственно развитым человеком, но иметь еще и сердце, глубоко охваченное и потрясенное чувством любви и уважения к человеческому достоинству. А этим чувством надо запастись в молодости, когда живется всеми ощущениями жизни, когда душа раскрывается для любви к человеку и человечеству и когда сердце поддается легко пульсу жизни». Именно любовью продиктованы лучшие наши поступки - те, на которые не способен равнодушный человек.

Шелгунов, должно быть, так и не узнал, как отзывался о нем Николай Гаврилович Чернышевский. Уже в 1886 году, в Астрахани, где он жил по возвращении из сибирской ссылки, Чернышевский однажды, в кругу знакомых, с глубоким чувством произнес: «Честнейший и благороднейший человек Николай Васильевич. Такие люди редки». И добавил: «Прекрасно держал себя в моем деле».

Не избалованный радостями жизни, Николай Васильевич Шелгунов сделал все, что мог, ради общего блага и лучшего будущего.

В жизни все мы что-то берем и что-то даем. И то что ты взял, уходит вместе с тобой, а то. что дал, - остается.

ЭПИЛОГ

Его хоронили в Петербурге ясным апрельским днем 1891 года.

Около девяти утра к дому на Воскресенском проспекте подъехали два катафалка, один - для гроба, другой - для венков. Множество людей уже толпилось возле дома, где скончался Николай Васильевич Шелгунов, и бросалось в глаза, что большинство пришедших - молодые люди. Это пришли его почитатели. Но кроме того, к дому прибыл усиленный наряд полиции - для поддержания порядка. И тут без полиции не обошлось.

Когда гроб на руках вынесли па улицу, послышался голос полицейского пристава:

- Прошу поставить гроб на катафалк!

- Мы сами понесем! - отвечали ему.

Пристав возвысил голос:

- Я не допущу! Я имею распоряжение господина градоначальника... Потрудитесь поставить!

Но те, кто держал гроб на руках, не желали подчиняться. Требовали, чтобы полиция убиралась прочь. Прекратила эти споры вдова покойного, Людмила Петровна, - уговорила молодых людей поставить гроб на катафалк.

Тогда одна курсистка быстро подошла ко второму катафалку, с венками, и задорно крикнула:

- Товарищи! Если нам не дают нести тело Шелгунова, понесем венки!

И все венки были моментально разобраны. Процессия стала выстраиваться. Тут послышался возглас:

- Рабочих вперед!

Группе рабочих уступили место во главе процессии. У них был большой металлический венок - темно-зеленые дубовые листья. Венок они укрепили на двух шестах. Понесли, положив шесты себе на плечи. На траурной ленте венка можно было прочесть надпись золотыми буквами: «Дорогому учителю Николаю Васильевичу Шелгунову, указателю пути к свободе и братству - от петербургских рабочих».

Всего оказалось около сорока венков. Те, кто их нес, пошли впереди катафалка. На траурных лентах виднелись надписи: «незабвенному учителю», «борцу за свет и правду», «борцу за справедливость»... На венке от студентов Петербургского университета - надпись: «Поборнику демократических идеалов», на венке от студентов-медиков - «Нашему дорогому учителю, неутомимому борцу за свободу и истину». Здесь были венки от студентов Московского и Томского университетов, от студентов Института инженеров путей сообщения, Горного, Лесного и Технологического, от Бестужевских женских курсов, от слушательниц курсов Красного Креста, от Литературного фонда, от бывших сотрудников «Дела», от редакций «Русской мысли», «Русских ведомостей» и других журналов и газет.

Когда процессия двинулась, полицейские требовали, чтобы она прошла по Воскресенскому до Кирочной, а затем свернула налево, чтобы следовать на Волково кладбище кратчайшим путем, то есть по Знаменской и далее по набережной Лиговского канала. Но вся процессия воспротивилась и, едва отойдя от дома, свернула направо, по Фурштадтской. Все решили идти по Фурштадтской к Литейному, а затем по Литейному и по Невскому. Пусть не кратчайшим нутом, зато по самому центру Петербурга, чтобы все видели и могли присоединиться.

Толпа шедших за гробом Шелгунова непрерывно росла. Заполняла мостовую и тротуары. На Литейном вынудила остановиться вагоны конки. По Невскому в траурной процессии медленно шло уже несколько тысяч человек. Такой многолюдной процессии Петербург давно не видел. Это была уже настоящая демонстрация! Демонстрация широкой признательности покойному публицисту, демонстрация прогрессивных политических убеждений - они были выражены в надписях на лентах венков.

С Невского повернули на Николаевскую, затем на Разъезжую, далее шли по набережной Литовского канала. За Обводным каналом к процессии примкнули жители рабочей окраины. На Расстанной улице, перед самым кладбищем, гроб сняли с катафалка, студенты и рабочие понесли его на руках.

Ярко светило солнце, птицы щебетали среди едва начинавших зеленеть деревьев. Могила Пыла уже вырыта. Здесь говорились прощальные речи. Из всего сказанного многим больше всего запомнились простые слова:

- Шелгунов умер - Шелгунов жив...

Если бы он мог знать, какое множество людей будет провожать его по улицам Петербурга и последний путь, если бы мог прочесть прекрасные надписи на венках - какой бы это стало ему великой отрадой.

Content

Сергей Тхоржевский
Закон совести
Повесть о Николае Шелгунове

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ