Чан Максин Мей-Фан

Восьмая личность

Максин Мей-Фан Чан

Восьмая личность

Maxine Mei-Fung Chung

The Eighth Girl

© Павлычева М.Л., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Джо — как же иначе.

Соединив свое сознание с сознанием Фрейда, девушка увидит, как жестоко ее обманывает ее собственный разум.

Филип Рифф, предисловие к «Доре: анализ одного случая истерии» Зигмунда Фрейда

Пролог

Голоса приходят и уходят. Как простуда. Как плохая погода. Как перепих по выходным. Я не знаю, как долго они здесь и собираются ли остаться. Должна сказать, они вполне дружелюбны.

Остро чувствуя их присутствие, я оглядываю сцену действия и первым делом замечаю машины. Потом пробку, растянувшуюся почти на милю и похожую на извивающуюся змею. Я щурюсь от яркого белого света фар. Семьи спасаются от городского гула, мужчины спешат домой к своим женам. Девушки на шпильках и в модных платьях едут через весь город в свои квартиры, чтобы переодеться для большого ночного загула. Все куда-то спешат, что-то делают, с кем-то встречаются.

«Только не я», — говорю я себе.

«Только не я».

В мире нет крохотного уголка, который я хотела бы назвать своим и где мне было бы приятно уединиться. Никто не знает, какой хаос творится в моей душе. Как она горит. Все мои ошибки высечены на моем напряженном лице.

Я продвигаюсь вперед на дюйм, чтобы ощутить прилив адреналина. В глубине души я всегда знала, что все закончится именно так: я, Голоса и внешний уступ Моста прыгунов, на котором я балансирую.

Я хватаюсь за перила позади, чтобы унять дрожь, и призываю себя вспомнить, как я оказалась здесь, почему у меня в левой руке какой-то ключик. Ведь я как-никак правша. Однако ничего не вспоминается, мое сознание пусто, как страница, с которой стерли текст.

И давно я здесь стою, цепляясь за перила? Да с такой силой, что костяшки побелели. Словно я отправилась в заезд своей жизни — на «американских горках», на поезде-призраке. От холода мои руки, сжимающие поручень, покрылись гусиной кожей. А по пояснице разлилась боль.

Терять время всегда плохо. Это выражение безумных. Индикатор того, как я близка к тому, чтобы полностью лишиться рассудка.

«Сконцентрируйся, — приказываю я себе. — Соберись».

Голоса откашливаются. У меня во рту пузырится мокрота. Я сплевываю ее вниз на перемещающиеся машины, и она летит в направлении, указанном ветром. Как все ретивые инфорсеры[1], они сегодня, кажется, одолеют меня, будут с осуждением тыкать в меня пальцами, дополняя каждый жест ненавистью и угрозой.

* * *

Я смотрю вниз на изготовившуюся темноту…

Вспышка.

Мрак крадет меня на мгновение…

Вспышка.

В моем сознании всплывает образ отца, что совсем не редкость.

Закинув ногу на ногу, он сидит в вольтеровском кресле, что мы купили на гаражной распродаже. Я открываю глаза и вижу, что на нем черный пиджак от «Кромби» и синий галстук — все цвета синяков. Тусклый взгляд и щетина на подбородке — это расплата за вчерашний вечер. Над его левой рукой качается воздушный шарик «Хелло, Китти».

Вспышка.

— С днем рождения, моя сладкая куколка, — шепчет он.

— Спасибо, папа, — говорю я, потирая сонные глаза. — Я уже большая, поэтому уже не могу быть твоей маленькой куколкой. Но я сладкая. Сладкая, как котенок.

Вспышка.

Не желая, чтобы он был последним, кого я возвращаю к жизни, прежде чем отпустить навсегда, я представляю Эллу. Мы обе сидим у нее во дворе, на нас шорты из обрезанных джинсов и хлопчатобумажные топы, завязанные за шею, на ногах — силиконовые шлепки. В полуденном воздухе разливается запах жасмина. Я по столу передвигаю кувшин с пивом с ослепительного солнца в тень. Соленые орешки из миски держат в узде нашу жажду.

Неожиданно Элла придвигает ко мне серебряную коробочку с серебряным бантом. Я тяну, очень осторожно, за ленточку, и бант распадается. Внутри потрясающей красоты серьги с драгоценными камнями.

— Зеленые, — говорит она, — в цвет твоих глаз.

Воспоминание успокаивает меня, и на секунду у меня возникает желание вернуться назад, в безопасность. Моя беспомощность ослабевает. Но потом по щеке стекает одинокая слеза, напоминая мне о том, что она сделала.

Нервы натягиваются, я снова смотрю вниз.

«Как она могла? Дрянь».

Тупая, отчаянная тоска пронзает мое пустое тело, мои руки разжимаются. Голоса тихо мне нашептывают:

«Прыгай, чертова плакса».

Глава 1. Дэниел Розенштайн

Я подхожу к своему столу и смотрю в открытое окно на янтарный августовский вечер. Солнечный свет струится через завесу склонившейся глицинии. Я заглядываю в свой ежедневник, проверяя дела на завтра: «Четверг, 8.00. — Алекса Ву».

Обычно я начинаю свой день не так рано, до девяти, просто сегодня пошел ей навстречу, нарушив свое правило. Незначительная уступка, потому что она ищет работу на полный день, уже договорилась о нескольких собеседованиях, а также работает по вечерам — есть ли у меня возможность встретиться рано утром, она могла бы прийти в любой день, но только рано? Именно это она наговорила на мой автоответчик, при этом ее голос дрожал, словно она была на грани срыва. Меня это удивило. Я предположил, что, вероятно, ей трудно кого-то о чем-то просить из-за возможности получить отказ.

Моя секретарша перезвонила ей на следующий день и известила ее о том, что у меня есть свободное окно по вторникам и четвергам. Будет ли ей удобно прийти в какой-то из этих дней? Она согласилась; они договорились о времени и дате; я добавил Алексу в свой реестр пациентов.

Возможно, другие психиатры отказались бы менять заведенный распорядок дня, но я давно уяснил, что подобные жесты укорачивают путь к построению отношений, и убежден: те, кто прошел через опыт определенного подстраивания под других, в конечном итоге научаются идти на компромисс.

* * *

За окном пациенты борются с усталостью. Сдерживая зевоту, свесив голову и опустив плечи, они с трудом передвигают ноги — в последней попытке выполнить упражнение, прежде чем перед ужином одна из медсестер проводит их в палату. В начале занятия они выглядели дезорганизованными и перевозбужденными — мечущийся взгляд, неловкие движения — и заторможенными препаратами, что они принимают против невроза.

Устроившись на жесткой деревянной скамейке, четверо пациентов решают отдохнуть; не желая общаться друг с другом, они таращатся на огромный дуб и окружающий его островок травы. Их руки сложены на коленях ладонями вверх, как будто они просят милостыню.

Вдали на электропроводах расселась стайка невозмутимых черных дроздов и сразу напомнила ноты на нотном стане. Их песнь завораживает, пока они не перелетают на яблони с румяными яблоками; теперь их хор звучит из-под плотной листвы.

Я выдвигаю верхний ящик своего письменного стола и достаю пакетик «М&Мs» — с остатками кофе я позволяю себе съесть шесть желтых, с арахисом, драже. Кофе я пью черный с тремя кусочками сахара — давний обычай, заведенный восемь лет назад, вскоре после того, как меня назначили практикующим психиатром в «Глендаун». Я ставлю чашку на керамическую подставку; подставка расписана вручную, на ней сцена из басни Эзопа «Черепаха и Заяц» — это подарок бывшего пациента. От шеф-повара с биполярным расстройством; она с нежного возраста, с одиннадцати лет, фантазировала, как поджигает предметы. На тринадцатый день рождения она подожгла весь гардероб своей матери: тлеющая «Шанель» превратилась в горку пепельных конфетти. Мне нравится смотреть на подставку, вспоминать, к чему привели бахвальство и самонадеянность зайца. Мораль истории: никогда не спать на работе. Особенно когда у твоего пациента-пиромана есть доступ к зажигалке.

Некоторые клиницисты утверждают, что эротизация дарения имеет глубокий смысл благодаря своей связи с либидо; что часто подарок олицетворяет любовь и привязанность, которые не всегда облекаются в слова. Даже Фрейд, упоенный своими теориями, считал, что первый интерес ребенка к фекалиям возникает потому, что он считает их даром, оставленным по настоянию матери, и через них проявляет свою любовь к ней. Дальнейшие озарения привели Фрейда к обнаружению подсознательной связи между дефекацией и ее отношением к охоте за сокровищами, но тут у меня возникает много вопросов. Возможно, иногда сигара — это просто сигара, подарок в своем буквальном смысле. А какашки — просто какашки.

Близится вечер, мои мысли обращаются к ужину. Неожиданный приступ голода вынуждает меня навести порядок в медицинских картах, напоминалках, почте, а также положить на место нож для открывания писем — тоже подарок, от Лукаса, выздоравливающего алкоголика, который каждый вечер в течение часа строго следовал ритуалу, порожденному ОКР[2], и упорно искал серийных убийц в ящике для столовых приборов.

«Но они же не плоские», — поддразнивал его я.

Лукас на это улыбался и закатывал глаза, а потом, прежде чем одиннадцать раз топнуть ногой в костюмных туфлях, признавал, что нуждается в контроле и что он страдает навязчивым неврозом.

Пять лет назад, когда умерла Клара, в один из дней ко мне заявилась Сюзанна, которая вообще редко баловала меня своими визитами. Доедая свой рогалик с солониной, она сказала, будто случайно оказалась рядом. Она оглядела мой кабинет и в шутку, с лукавым блеском в глазах, назвала его «Музеем реликвий мозгоправа».

«Папа, твои пациенты абсолютно везде! — воскликнула она. — На письменном столе, на стенах, на полках. Они даже в этой жалкой кухоньке! Ты хоть понимаешь это? Пора бы уже платить им!»

В тот раз я расхохотался — моя добрая смешная доченька. В полной мере ребенок своей матери, с такими же зелеными, как трава, живыми глазами и иссиня-черными волосами. В те дни ее широкие плечи поникли от горя. Помню, я еще долго улыбался — шутка дочери вынудила мышцы моего лица приподнять уголки рта, — хотя скорбел по своей жене. Ее смерть продемонстрировала, что я не могу больше игнорировать пустоту внутри себя.

Глава 2. Алекса Ву

Наверное, я умру от восторга. Серьезно. Причина: Элла Коллетт — лучшая подруга, искренняя и чистосердечная и, если судить по вчерашнему вечеру, великолепная сваха! Вот так. Мне не только предстоит свидание, но оно уже назначено. На следующую субботу. На девять вечера. В Хокстоне.

— Он просто не мог отвести от тебя глаз, — шутит Элла, многозначительно глядя на меня. Тушь, опавшая с густо накрашенных ресниц, осела темными пятнами под нижними веками.

Уже одетая, я прыгаю на свою кровать, оседлываю худую Эллу и принимаюсь ее щекотать; в голове шумит после вчерашних нескольких порций водки с тоником.

— Точно не мог! — торжествующе кричит она, защищаясь от меня.

— Ш-ш-ш, — говорю я, похлопывая себя по голове.

— Точно не мог, — шепотом повторяет она.

Я краснею, как краснею всегда, когда Элла бывает такой. Потому что вспоминаю о том случае, когда мой Здравый смысл задался целью свести меня со своим бывшим школьным приятелем и в одну из пятниц, подзаправившись алкоголем, в торопливом телефонном разговоре пригласил его к себе домой. Мы оба здорово захмелели от дешевой русской водки. Но на этот раз все по-другому. На этот раз парень мне действительно нравится. Он забавный. И умный. Красивый, но не слишком. Высокий, но не огромный. И у него потрясающее тело, за такое и жизнь отдать не жалко. Умереть — не встать!

Мы познакомились вчера вечером в Хокстоне, где оказались после того, как Элла заявила, что не желает еще один вечер просидеть дома и выпивать, пересматривая «Девочек».

— Неужели тебе не хочется с кем-нибудь познакомиться? — позвонила она мне. Ее вопрос звучал скорее как требование. — К нам на работу пришел классный парень, он раздавал флайеры в новый клуб — называется «Электра». Мы с ним поболтали. Я вот и подумала, что это может быть прикольно. Похоже, по-другому.

— В каком смысле по-другому? — спросила я.

— Ну, просто по-другому.

И я пошла. И мы познакомились. Тот самый классный парень и я. Элла представила нас друг другу, когда он принес нам стильные коктейли в высоких запотевших стаканах. Взгляд его голубых глаз брал в заложники всех девушек, сидевших в баре. Элла заметила, как у меня отвисла челюсть, едва я посмотрела на него. Потом она исчезла куда-то, предварительно трижды пожав мне руку — код, который мы используем, чтобы подбодрить друг друга.

«На помощь», — одними губами произнесла я, чувствуя, что у меня вспотели ладони, а живот скрутило спазмом. Тут я поймала его улыбку и нервно ответила на нее. Он наклонился ко мне и чмокнул. Я посмотрела за него и увидела полный зал красивых тел и девушек, исполняющих непринужденный бурлеск на узкой сцене с зеркалами. Одна девушка с длинными рыжими волосами и ногами от ушей изображала близость с хромированным шестом. Ее плечи мерцали, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, когда она пальчиком касалась изящного золотого ожерелья с крохотным ключиком. Я таращилась на нее дольше, чем следовало бы, завороженная ее извивами; ее идеальное тело вызывало у меня желание убежать домой и больше никогда не есть. Однако взгляд классного парня вернул меня обратно, пригвождая к месту. Потрясенная, я ощутила, как воздух наполняет мои легкие.

Вспышка.

Резко вырвавшись из воспоминания, я вижу Эллу, она из озорства сложила под подбородком руки в виде сердечка.

— Алекса и Шон, сидят на дереве, Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я, — весело восклицает она, глядя на одни из моих многочисленных часов. — Черт!

— Что? — испуганно кричу я. Во рту пересохло.

Она сталкивает меня с себя.

— Черт! Черт! Проклятье! — Она подскакивает и подбирает с пола моей спальни свои обтягивающие джинсы.

— Почему ты меня не разбудила? — возмущается она.

— Я думала, ты взяла отгул, — говорю я, зная, что я отнюдь не тупица.

— Взяла, только мне надо сидеть с ребенком, ты что, забыла? Сейчас же короткие каникулы. А мама нашла временную работу.

Ребенок, то бишь Грейс, — это младшая сестра Эллы. Для тринадцати лет она не особо своевольна, однако у нее есть склонность к магазинному воровству. Месяц назад это была пара выпрямителей для волос, через неделю — стимпанковые комиксы и манга-поп! Виниловые пластинки из «Запрещенной планеты». Она засунула их под свитер, но огромный, с козлиной бородкой охранник поймал ее. Он не сдал ее в полицию, просто попугал, заставил поплакать, а потом вызвал миссис Коллетт, что, если честно, было значительно хуже, чем вызывать полицию.

— Если хочешь, мы могли бы тебя подвезти, — предлагаю я, опрокидывая стопку глаженой одежды, что лежала на моем дубовом комоде. — Анна везет меня в «Глендаун», и мы могли бы по пути подбросить тебя.

Элла успокаивается.

— Ладно, — говорит она, зная, что ей очень идет, когда она обиженно надувает губы, — это было бы здорово. Грейс после вечеринки ночует у подруги, я заберу ее оттуда, и мы с ней пешком дойдем до дома.

Она опять бухается на мою кровать. Ее идеальные руки подпирают идеальный подбородок. Такой, который выглядит красиво везде: в зеркале, на фото, в симпатичных шарфах, в водолазках. Везде. Я подхожу к ней, изображая из себя фотографа; Элла позирует, я делаю вид, будто нажимаю кнопку — щелк-щелк.

Подбородок опущен, подбородок вздернут, Элла поднимает голову. Для большего эффекта она прищуривается, но взгляд на ее пухлые губы выводит меня из равновесия.

Я смотрю на часы, понимая, что мне тоже пора.

Элла берет последний номер «Вог».

— Кстати, как его зовут, того нового психа из «Глендауна»?

— Доктор Розенштайн. Но он сказал, что я могу называть его Дэниел.

— Еще бы. А еще он наверняка сказал, что тебе придется заплатить бешеные бабки за это удовольствие, спасибо большое. Наверное, они все такие, эти психи, втираются к тебе в доверие, ведут себя дружелюбно, заманивают тебя, прежде чем — ррррры! — сцапать тебя!

У Эллы почти получилось сымитировать рычание дикой кошки. Стоя на четвереньках, она отбрасывает «Вог», скалится и крадется по моей кровати, как тигр в саванне. И опять рычит.

— Совсем с ума сошла! — смеюсь я.

Польщенная комплиментом, Элла сводит глаза к переносице и машет на меня.

— Ладно, не будем о психах, — говорит она, меняя майку от моей пижамы на топ, — ты явно без ума от этого Шона, и это, вероятно, означает, что у меня не будет моей лучшей подруги, пока он тебе не наскучит. Когда ты с ним встречаешься?

— В субботу. — Я пожимаю плечами.

— В субботу, — передразнивает она меня, робкую и застенчивую, как котенок, потом пальцем указывает на мой лоб.

— Что?

— У тебя челка разболталась, — отвечает она. Я лбом чувствую ее горячее дыхание.

Озадаченная, я иду к венецианскому зеркалу и, глядя на свое отражение, понимаю, что она имеет в виду.

— Я собиралась на электропоп, — ощетиниваюсь я и, облизав три самых длинных пальца, пытаюсь пригладить пряди.

— Да? Ну, тогда это точно отвратнее, чем у Гаги.

— Ты грубая!

— Я просто сказала.

Я перекидываю свои длинные каштановые волосы на одну сторону, оставшиеся пряди заправляю за уши. К сожалению, с правой стороны пряди держатся плохо, так как часть уха отсутствует. Я противоположность мистера Спока[3]. Если бы меня пригласили на авианосец «Энтерпрайз», мне пришлось бы отказаться. Это факт. Я щиплю свои щеки, чтобы придать им румянца. Повернувшись, я обнаруживаю, что Элла позаимствовала мой кашемировый, цвета мяты, свитер. Должна признать, что на ней он смотрится в тысячу раз шикарнее, чем на мне. Возможно, в моих словах слышится зависть, но это потому, что я действительно завидую.

— Алекса-а-а! Поторопись! Я не собираюсь тратить на тебя весь день. У вас, барышня, есть пять минут!

Это моя мачеха, Анна, она стоит внизу и кричит во всю силу своих очаровательных маленьких легких. Она явно раздражена. Мы с Эллой закатываем глаза.

Меня воспитывала Анна после того, как моя мать покончила с собой — тут пауза на эмоции. Если в юности я чему-то и научилась, так это тому, что нельзя отмахиваться от сложных чувств. Много лет я изо всех сил старалась избегать их, опасаясь, что они погубят меня. Утешалась едой, выпивкой, мастурбацией, а иногда и тем, что резала себя — по задней стороне ног, часто тупым кухонным ножом. Это неаккуратное свежевание собственного тела загоняло мою боль внутрь и помогало мне скрывать от окружающих свою ярость — результат печальной жизни моей матери и ее одинокой смерти. Я была слишком тщеславна, чтобы резать себе руки, и не желала, чтобы люди судили меня или жалели, считая, будто я ненавижу себя, хотя, если быть абсолютно честной, временами я себя действительно ненавидела.

Когда один из родителей убивает себя, ты живешь с мыслью, что ты недостаточно хорошая. Но еще ты понимаешь, что всегда есть выход. Вопрос только, скольким ты при этом причинишь боль. Знаю, это эгоизм.

Мне было девятнадцать, когда Анна предложила пройти через лечение.

«Я заплачу», — сказала она и заплатила. Я прошла через лечение, и оно помогло. Четыре года я болтала без остановки. Я в полной мере овладела языком психиатров: зондирование чувств, повторяющееся поведение, модели саморазрушения. Я поняла, почему самосвежевание казалось мне более безопасным, чем ярость; почему мастурбация пугала меньше, чем настоящая близость: почему переедание давало ощущение, что мое Тело защищено, и почему болтовня имела целительный эффект. В те времена Анна воспринимала меня как типичного подростка — бешеного, капризного, подавленного — и за это винила моего отца, а с себя всю ответственность снимала. В конечном итоге я стала для Анны яблоком раздора. Неудобным напоминанием о человеке, моем отце, который встал и ушел. Однако я не забыла, что она сделала, вернее, чего она не сделала. Я оставила в мозгу крохотную зарубку на тот случай, если понадобится вспомнить об этом; обида была одним из многих чувств.

— Пора идти, — говорю я, беря джинсовый рюкзак и солнцезащитные очки.

Элла улыбается и наклоняется ко мне.

— Ты надела платье задом наперед. Кто тебя одевал, Долли?

Ощупав ворот, я обнаруживаю под подбородком этикетку, которая должна быть сзади. Смущенная, я смеюсь, переодеваю платье и одергиваю его.

— Вот так, — улыбаюсь я.

Элла и Анна единственные, кто, кроме моего прежнего мозгоправа, знают о моих других личностях. На третьем году лечения я решила открыть правду и призналась, что во мне живут и другие люди, и именно тогда мне поставили диагноз ДРС[4].

Диссоциативное расстройство личности, ранее известное как синдром множественной личности, вызывается большим количеством факторов, в том числе и эмоциональной травмой, полученной в детстве. Это приводит к деперсонализации (отделению от собственного сознания, личности или тела) или к дереализации (ощущению нереальности окружающего мира) и диссоциативной амнезии (неспособности помнить события, периоды времени или историю жизни, а в редких случаях полной утрате идентичности).

Я боялась, думая, что, если я расскажу кому-нибудь о своем состоянии, мне наступит конец, или тот психиатр попытается контролировать мои личности, или устранить, или даже разрушить их. О таком варианте не могло быть и речи. Как-никак их создала я сама, а это означало, что только мне решать, кому уходить, а кому оставаться. Но не ему.

Анна плохо понимает мое состояние, так как предпочитает жить в отрицании и считает мои личности разными настроениями. Сама идея о том, что во мне живут другие, дико пугает ее, поэтому, думаю, ей так легче. Так меньше безумия.

Тот, кто никогда не видел, как в человеке происходит смена личностей, часто ожидает масштабной физической трансформации. Чего-то такого, что происходит у вампиров или вервольфов, когда вдруг появляются клыки, шерсть и когти. На самом деле все гораздо деликатнее. Тело как таковое не меняется, меняется язык тела. Иногда меняется голос или стиль одежды. Изредка, как мне рассказывали, меняется взгляд, а это нервирует сильнее всего.

В отличие от Анны, Элла отлично ладит с ними — с нами. Со Стаей. И хотя временами все это ее забавляет, она настроена к нам вполне доброжелательно. Обычно она без труда определяет, кто из нас вышел на Свет и обрел контроль над Телом. Взять, к примеру, прошлую неделю: мы с Эллой ждали поезда в метро, когда Долли, не подозревая о том, что мы не дома, проснулась, увидела приближающийся поезд и дико испугалась. Элла заметила смену — по-детски растерянный взгляд, развернутые внутрь стопы, заломленные в отчаянии руки — и сразу обняла нас, успокаивая.

«Все в порядке, Долли, — шептала она, — не паникуй. Это просто поезд».

Многие просто не знали бы, что делать с таким количеством личностей, заключенных в одном теле. В этом-то и состоит причина того, что мы так близки, Элла и я. Хотя мы очень разные — по сути, противоположности, — она ни разу не пробудила в нас злость и не заставила нас почувствовать себя плохими или нелюбимыми.

Я нежно смотрю на свой Здравый смысл и, спускаясь вслед за ней по лестнице, разглядываю стрижку «боб» на черных волосах.

— Тебе к какому времени надо там быть, у этого Дэниела? — спрашивает она.

— К восьми, — отвечаю я.

— Помни: будь самой собой. Ясно?

— Ясно.

Она оборачивается и улыбается.

— Ты справишься.

На улице Анна встречает нас стиснутыми зубами. Она скрещивает изящные загорелые руки и, приоткрыв губы, покрытые персиковым блеском, неодобрительно фыркает. Я пытаюсь улыбнуться, надеясь тем самым задобрить ее, однако она отводит взгляд. Явно обиженная тем, что ей пришлось пропустить урок зумбы[5], она в сердцах хлопает дверцей своего внедорожника «Вольво» — ну, прямо-таки королева драмы — и что-то тихо бормочет насчет бедер и ягодиц.

— Ты отлично выглядишь, — жизнерадостно лгу я.

Анна смотрит на себя в зеркало заднего вида, поправляет длинный белокурый локон и заводит двигатель.

— Да, и спасибо, что предложили подвезти, — добавляет Элла.

Я откашливаюсь.

— Извини, что тебе пришлось пропустить урок, — робко говорю я, тремя мазками нанося бесцветную помаду с вишневым вкусом.

Однако взгляд Анны, злой и острый, вынуждает нас замолчать. Она отказывается потакать нашей миролюбивой болтовне.

— Кстати, девочки, — резко произносит она, сжимая пальцами обтянутый кожей руль, — зачем напиваться до тошноты? Ведь в этом нет надобности, напиваться до такой степени. Это не…

— Не подобает леди? — заканчиваю я за нее. — Боже, Анна.

Молчание.

— Вы правы, миссис Ву, — говорит Элла, коленом пихая в спинку моего сиденья, — мы ведем себя неподобающим образом. Алекса, ты так плохо на меня влияешь!

Я отстегиваю ремень, и настоятельный писк извещает нас о том, что моя безопасность не обеспечена. Я поворачиваюсь назад и показываю Элле средний палец.

— Алекса! — рявкает Анна. — Хватит дурачиться!

Элла хихикает и подмигивает, поэтому я шлепаю ее по ноге довольно сильно, с угрожающей гримасой говорю ей: «Ну, погоди!» и поворачиваюсь к дороге. Щелк.

Мы, все трое, молчим. Тишину нарушает шум ветра, врывающегося в открытое окно. Низкое урчание двигателя внедорожника и «Лучшее из Блюграсс» Анны скрашивают унылую езду по городу. Голова все еще побаливает, поэтому я опускаю на нос темные очки, и свет мгновенно тускнеет. Я ухожу внутрь Тела и обращаюсь к Раннер.

«Спасибо за похмелье», — с нескрываемым сарказмом говорю я.

«Всегда пожалуйста», — хмыкает она.

По пути мы сворачиваем к дому подружки Грейс. Под колесами хрустит гравий подъездной дорожки. Я замечаю бездомную кошку цвета конфитюра, она сидит на лужайке и лижет себе задницу.

— До встречи! Еще раз спасибо, миссис Ву, — говорит Элла и захлопывает дверцу.

Она идет к многоквартирному дому, и я вижу, как в окне первого этажа раздвигаются гардины — между ними, как между кусками хлеба в сэндвиче, появляется Грейс, на ее веснушчатом лице сияет улыбка. При виде старшей сестры — предмета зависти и обожания одновременно — Грейс бросается к открытой входной двери. Она проводит рукой по своей роскошной стрижке «боб» — попытка подражать Элле — и машет. Мы с Анной машем в ответ, кошка уже лежит на спине и нежится, подставляя розовый живот солнцу и не обращая внимания на крадущегося по стенке гаража кота. Кот напряжен, его уши навострены.

* * *

Мы заезжаем на парковку для посетителей «Глендауна». Анна выключает двигатель и вздыхает.

Положив руку с тонким запястьем на открытое окно, она смотрит мне прямо в глаза.

— Послушай, — говорит она, — ты же знала, что сегодня утром тебе надо на прием. Я не обязана возить тебя сюда и забрасывать по дороге твою подругу. Если ты, Алекса, собираешься ответственно относиться к делу, ты должна организовать себя.

— Я не сообразила…

— Ты никогда не соображаешь. Ты витаешь в своем мире грез, чтоб его.

— Я просто…

Ее ноготок с французским маникюром пробивает брешь в моем предложении и вынуждает меня замолчать.

— Просто что? Ожидаешь, что я буду у тебя шофером?

— Едва ли, — отвечаю я.

На самом деле меня повсюду возит Элла, только вчера она позволила себе слишком много выпить.

— Может, мне нужно напомнить тебе, что я много работаю, что я жертвую собой?

Я сдаю назад, замечая в ее глазах взгляд бездомной кошки: зрачки расширены, радужка сжалась.

— Я знаю, что виновата, — униженно говорю я, открывая перчаточное отделение и выбирая леденец из мятой коробочки.

Я предлагаю один ей, но она отказывается.

Молчание.

Лицо Анны приобретает обычное выражение.

— Мне ждать тебя? — спрашивает она. Теперь, когда я извинилась, ее голос звучит мягче.

— Нет, не надо. Я потом встречусь с Эллой и Грейс в Вест-Энде, — отвечаю я, и из моего рта доносится стук леденца о мои зубы. Сладость конфеты скрашивает неловкость.

Анна смотрит в зеркало заднего вида и поправляет воротник шелковой блузки.

— Ну, тогда ладно, — говорит она, осчастливливая меня сухим поцелуем со сжатыми губами.

Я закрываю дверцу, заглядываю внутрь и машу. Но она уже трогается с места, глядя вперед.

Глава 3. Дэниел Розенштайн

Двое пациентов стоят, прислонившись к знаменитому дубу «Глендауна» — мощнейшее дерево, — и решают, как будут играть в шпионов. Начать игру им мешает обычная проблема: что искать, кроме очевидного: дерева, цветочка или пациента. Эмма, находящаяся здесь уже три года, сдается после второй попытки и уходит, оставляя Шарлотту одну. Шарлотта в затруднительном положении — похоже, ее больше интересуют фантазии в собственной голове.

— Они скоро будут здесь. Уже недолго, — объявляет она, расширенными глазами глядя в небо. — Ведь это правда, доктор Розенштайн?

Я улыбаюсь. Не желая возражать Шарлотте или разрушать ее воображаемый мир, но при этом зная, что она имеет в виду «счастливых захватчиков». Тех, кто, как она верит, является ее настоящей семьей.

Утро теплое и безоблачное. Я иду по лужайке. Мне приятно чувствовать, как свежий воздух наполняет легкие. Жимолость перебросила свою плеть через мощеную дорожку к «Глендауну» — стационару для тех, кого когда-то обозначали терминами «сумасшедшие» или «невменяемые». Однако психиатрические лечебницы уже давно исчезли с зеленых окраин лондонского Норд-Веста и теперь существуют только в воображении авторов готических романов. Пациенты здесь не сумасшедшие и не душевнобольные. Они скорее несчастные, страдающие от давней эмоциональной травмы.

У поворота дорожки, окаймленной цветущим низким, до колена, кустарником, я провожу рукой по плотному валику лаванды, а потом вдыхаю запах, оставшийся на ладони. В огороде недавно высадили розмарин и зеленый лук. В прошлом году был затеян проект, нацеленный на то, чтобы побудить обитателей к активной деятельности на свежем воздухе, и сейчас я вижу, что этой деятельности уделяется мало внимания: по земле медленно расползается плющ с большими листьями.

Мои мысли обращаются к моим сегодняшним пациентам. К тому, сколько внимания им потребуется. И заботы. Их беспокойство разрастается, как лесной пожар, и требует, чтобы я сдерживал и усмирял его, наводил порядок и защищал. Они думают, что я хороший психиатр. Иногда я задаюсь вопросом, что было бы, если бы я не оправдал их надежд, если бы мой этический кодекс дал сбой. Откажись я от своих клинических стандартов, и их добрый мозгоправ тут же стал бы плохим или даже вигилантом[6].

Я смотрю на часы, а потом отсчитываю на стене «Глендауна» девятое окно и вижу Сестру Вил, которая смотрит на меня. Ее пухлые руки скрещены на груди, обтянутой белым халатом. Она не улыбается и не машет мне, ее взгляд холоден как лед.

Откуда-то прилетает жирный шмель и зависает передо мной; трудно поверить, что такое маленькое насекомое может издавать такой громкий звук. Неожиданно он начинает двигаться ко мне, сбитый с толку и пьяный от обилия пыльцы и хорошей погоды. Я жду — шмель все ближе, — затем отшвыриваю его ладонью. Когда я поднимаю взгляд к окну, Сестры Вил там уже нет.

* * *

Я прохожу через величественную георгианскую дверь, и мне в нос ударяет спертый воздух «Глендауна». Свежий воздух и аромат лаванды мгновенно заменяются в моих легких знакомым, наполненным плохим предчувствием запахом сырости. Я иду по коридорам со скрипучими полами, и меня сопровождает скрип резиновой подошвы моих ботинок о линолеум цвета овсянки — им застелили деревянные полы, чтобы легче было отмывать блевотину, дерьмо или ошметки еды. Столовая пахнет самой собой. Расположенные недостижимо высоко окна открыты в надежде, что едкий запах запеканки рано или поздно выветрится.

Сестра Вил переместилась в свой кабинет. Это крохотная каморка шесть на шесть футов, где она каждый день в семь утра раскладывает лекарства, как разноцветные драже, в маленькие бумажные стаканчики. Она видит меня, вытирает лоб и отводит взгляд. Я проверяю, не остались ли на ладони следы от сбитого шмеля, и иду к своему кабинету. По коридору разносятся приглушенные крики из палаты С, напоминая затихающие вопли сирен.

* * *

Когда я вхожу, она уже там.

При виде меня она встает. Быстрыми движениями приглаживает волосы, сдвигает ступни: теперь закругленные мыски черных туфель на одной линии. Туфли потертые и неприглядные. Испытывая некоторый дискомфорт от ее стойки «смирно» — как у солдата, как у дитя коммунистической революции, — я едва удерживаюсь, чтобы не скомандовать: «Вольно!»

Она милая и робкая, с бледной, почти прозрачной кожей. Она уворачивается от моего взгляда и смотрит на ворот моей рубашки с тоской сироты, мечтающего о ласке. Ее глаза цвета нефрита с золотистыми крапинками широко открыты, в них застыла неуверенность. Она нервно теребит руки, ее плечи опущены.

— Здравствуй. Алекса? — спрашиваю я, бросая взгляд на серебристые часы на стене.

— Да. Здравствуйте.

— Ты пришла чуть раньше, — говорю я, — но все равно входи.

«Границы», — напоминаю я себе. Для установления доверия очень важно жестко соблюдать границы. По мнению некоторых практикующих врачей, какие-то пять минут погоды не сделают, но по опыту я знаю: строгие рамки обеспечивают безопасность пациенту — да и психиатру тоже. Я открываю дверь, ожидая, что она пройдет. Она не проходит. Я поворачиваюсь. Она стоит на месте.

Замерев в массивном дверном проеме, она кажется маленькой для своего возраста — ей за двадцать. Короткое красное платье подошло бы девочке не старше десяти. Мы молча стоим, а она оглядывается — не знаю, что она там ищет.

Она опять устремляет взгляд на мой ворот.

Легкий кашель.

— Может быть, ты пройдешь в кабинет? — спрашиваю я.

— Да, извините, — говорит она, одергивая платье.

Стандартная практика предполагает, что ведущим является пациент; это он инициирует диалог, раскрывая и обсуждая то, что в настоящий момент у него на уме. Однако с новыми пациентами я склонен пересаживаться на водительское место. И брать в свои руки терапевтические вожжи. Я применяю что-нибудь очень простое: представляюсь или задаю вопрос о причине, вынудившей их обратиться за лечением. Слезы льются иногда перед тем, как задаются вопросы, и всегда, когда я сажусь на свое место и позволяю чувствам пациента вздохнуть свободно. Здесь нет никаких жестких правил, но я считаю, что это помогает получить хоть какое-то представление о человеке, прежде чем сделать следующий шаг. Сегодня я жду.

Алекса ловит мой взгляд, одергивает платье и выпрямляется. Ее осанка неожиданно становится прямой, а вся она — напряженной и сосредоточенной.

— Я хочу возобновить лечение, — начинает она.

— А ты прекращала?

— Он ушел на пенсию.

— А.

— Я посещала его дважды в неделю в течение четырех лет. Думаю, мы добились немалого. Но потом Джозеф — доктор Эпплбаум — ушел на пенсию. Уехал из Лондона, чтобы больше времени проводить с семьей. У него есть внуки. Он был старым.

— Полагаю, это было тяжело, распрощаться с ним.

— Да. Это…

Я чувствую ее волнение, замечаю, что она замолчала на полуслове. Что у нее приоткрыты губы.

— Это было?.. — подбадриваю ее я.

— Это было тяжело. Болезненно. Я страшно по нему скучала.

Я сажусь чуть боком, опираясь на один подлокотник. Я должен соответствовать образу психиатра: нога на ногу, слабая улыбка, глубокая задумчивость. Между нами стоит коробка с бумажными салфетками.

Она теребит прядь длинных каштановых волос, улыбается, затем передает мне заполненные анкеты — требование для всех новых амбулаторных и стационарных пациентов, начинающих лечение в «Глендауне». Просматривая ее ответы, я обращаю внимание на ее почерк, по-детски неровный, что сигнализирует об остановке в развитии и неуверенности в своей безопасности.

— Вижу, что ты не заполнила раздел о лекарственной терапии, — говорю я.

Пауза.

— Для этого есть причина?

— Я не хочу, чтобы на меня вешали ярлыки. Или приписывали диагноз, — поясняет она.

Хмурясь, я вопросительно смотрю на нее и прошу внести ясность.

— Мне не нравятся ярлыки, — ощетинивается она. — Они ведут к патологизации.

— Понятно.

Менее опытный психиатр приступил бы в этот момент к действию, стал бы сотрясать воздух словами — из страха перед тишиной, нежеланием пациента говорить, что-то недоделать. Но, бросаясь в атаку, психиатр забывает о том, что надо слушать. Он забывает, что речь не о нем и задача не в том, чтобы избавить его от дискомфорта.

Так что я молчу.

Именно в такие моменты происходит все хорошее. В такие моменты эмоции получают встряску и чувства поднимаются на поверхность, давая пациенту время поразмышлять, а психиатру — понаблюдать. Алекса неотрывно смотрит на картину маслом над моей головой — это пейзаж с английской береговой линией.

Она медлит, выражение на ее лице неясное, сложное. Ее взгляд скользит по вздымающимся скалам и кружащим чайкам, по белым бурунам, разбросанным по чернильным водам Дуврского пролива. Мы сидим тихо. Тиканье часов на моем письменном столе звучит громко, как звон колокола. Я вижу, что молчание успокаивает ее, и не делаю ничего, что могло бы нарушить его. Однако меня неожиданно охватывает ощущение одиночества, и я задаюсь вопросом, о чем она там думает, что ее так заинтересовало, почему она утратила внимание к нашему терапевтическому танцу.

«Терпение, — говорю я себе. — Жди».

В конечном итоге она отводит взгляд от картины, но, замечая мой выжидательный взгляд, опускает глаза долу.

Я откашливаюсь.

— Ярлыки могут привести к патологизированию, — говорю я, возвращаясь к ее последнему высказыванию, — но иногда диагноз бывает полезен. Ведь было бы глупостью и даже беспечностью выписывать аспирин при повреждении мозга, бандаж при сломанном запястье или гомеопатию при глубокой депрессии.

Она морщит лоб.

— Я боюсь, что меня неправильно поймут, — говорит она, — что мне наклеят ярлык. Заклеймят каким-нибудь видом сумасшествия.

— Ты считаешь себя сумасшедшей?

Она пожимает плечами.

Я наклоняюсь вперед.

Она откидывается на спинку.

— Сумасшествие — это состояние ума, — говорю я, — такое страшное, что от него хочется убежать. Возможно, ты всегда считала себя сумасшедшей. И сейчас, придя сюда, ты как бы подтверждаешь это, верно? Ты больше не можешь это скрывать. Люди все равно все узнают. В том числе и я. И с этим страхом к тебе приходят стыд и угрызения совести, потому что ты думаешь, будто это твоя вина — что ты сама навлекла на себя все это. Даже если ты не всегда помнишь, что ты на самом деле натворила. Так что в этой ситуации есть два аспекта: весь мир видит, насколько сильно твое сумасшествие, и ты и сама воспринимаешь себя как разрушительное зло. Сама вешаешь на себя ярлык. Клеймишь себя определенным видом сумасшествия.

Она изумленно таращится на меня.

— Я не хочу, чтобы все считали меня чокнутой, — шепчет она.

— Все?

— Ну, в основном мачеха.

Я снова заглядываю в анкету.

— Ты живешь с мачехой… Анной. Какая она?

— Зануда. Все еще обращается со мной как с ребенком.

Ее дыхание учащается.

— Она поселилась у нас вскоре после того, как мама покончила с собой, и стала заботиться обо мне, ну, обо мне и отце… пока он не слинял, не бросил нас. Мне было шестнадцать.

— Он не взял тебя с собой?

— Я ему была не нужна.

Пауза.

— Обидно было?

— Пфф. Я видела, что это неизбежно.

— Как так?

— Ему стало скучно. Я наблюдала, как Анна пытается вернуть его, но чем упорнее она старалась, тем сильнее он презирал ее. А потом он с кем-то познакомился. С кем-то помоложе.

— Я имею в виду, тебе было обидно, что он не взял тебя с собой?

Она пожимает плечами, отмахиваясь от моей попытки добраться до ее чувств.

— Анна, естественно, предположила худшее. Что я сорвусь с катушек, сломаюсь. Но я испытала облегчение, когда он ушел. Ну, какая-то часть меня испытала.

— Мы с тобой попытаемся держаться подальше от предположений, — говорю я. — Мы будем работать с чувствами, моделями мышления и поведения, со сновидениями. Иногда, возможно, будет трудно.

Она опять пожимает плечами. Садится прямо и откашливается.

— Я принимала «Сероквель», но он мне не подошел, — говорит она, отводя назад плечи. На этот раз ее голос звучит уверенно. — От него я чувствовала себя уставшей и стала набирать вес. На руках появилась какая-то мерзкая сыпь.

— А сейчас?

— Сейчас я принимаю «Рисперидон».

— Сколько?

— Четыре миллиграмма дважды в день.

— Помогает?

— Кажется, но я хочу сократить дозу. А в конечном итоге вообще отказаться от него.

— Связано ли это с тем, что ты и весь остальной мир считаете сумасшествием? То есть если ты принимаешь лекарство, значит, ты сумасшедшая?

— Ну, вроде того.

— Ясно.

— А еще мне не нравится зависеть от чего-то.

— От чего именно?

— От людей, мест, вещей.

— И от Джозефа… доктора Эпплбаума, твоего прежнего психиатра?

Она смотрит на меня с вызовом.

— Я стала зависимой. Он ушел на пенсию.

Я несколько мгновений молчу, глядя в анкеты.

— Ты фотограф? — спрашиваю я.

— Вроде того, — отвечает она. — Недавно окончила университет. Я уже говорила по телефону, я ищу работу.

— Фотографа?

Она кивает.

— Какой вид фотосъемки?

— Фотожурналистика.

— Интересно, — говорю я. — А почему тебя привлекла именно такая деятельность?

— Мне нравится снимать. — Она улыбается. — Всегда нравилось. На мое тринадцатилетние отец подарил мне одноразовый фотоаппарат, и я просто заболела фотографией. Для меня это был способ впитывать истину и красоту. Меня это успокаивает.

— Каким образом?

— Наверное, помогает мне переориентироваться. Меня завораживает момент и возможность изобразить то, что я вижу. Это своего рода увеличенное изображение жизни. Ее упрочение. Ведь она такая же, как и все у меня в голове — шум, дезориентация, замешательство, — все это исчезает в небытие. — Она делает паузу. — Простите. Все звучит напыщенно.

— Мне так не кажется, — говорю я. — Судя по всему, для тебя это важно. Это как маленький плот.

Она улыбается.

— Когда я делаю фотографию, я знаю: то, что я вижу, реально. Зная, какая я забывчивая, я ощущаю спокойствие. Я доверяю ей.

— Насколько забывчивая? — спрашиваю я.

— Очень.

Я замечаю, что ее левая ступня повернута внутрь. Она ерзает на стуле.

Молчание.

— На прошлой неделе, — продолжает она, — я гуляла по Хэмпстедской пустоши. К одной пожилой даме подбежал мужчина и прикрыл ее своим зонтом. Я поймала ее улыбку на фотоаппарат. Я так обрадовалась. Возможно, я позабыла бы об этом, если бы у меня с собой не было фотоаппарата. Фиксация таких моментов проявления доброты помогает мне лучше воспринимать мир. Спокойнее.

— Как бальзам на душу? — предположил я.

— Именно.

— Что ты чувствуешь, когда видишь проявления человеческой доброты?

— Легкость. Как будто мир не так печален и преисполнен одиночества.

Ссутулившись, она вытягивает ноги и слегка раздвигает их. Я наблюдаю, как ее красное платье ползет вверх по бедрам. Не подозревая о том, что ее тело оголяется, она не одергивает платье. Я отвожу глаза.

— Мой метод работы, — говорю я, — очень напоминает альянс. Я прошу тебя регулярно приходить ко мне, усердно работать, уважать процесс и со всей энергией участвовать в нем, а также предупреждать регистратуру о том, что ты не можешь прийти на сеанс.

Она кивает.

— Как тебе такое? — спрашиваю я.

— Нормально. Я хотела бы дополнить анкету.

Алекса шумно роется в своем джинсовом рюкзаке и достает ручку. Она что-то пишет, потом возвращает мне анкету. Я вижу, что она заполнила раздел о медпрепаратах, причем заполнила другим почерком, не таким по-детски округлым, а взрослым, со связанными буквами, размашистым — все это свидетельствует об уверенности и творческой способности.

— Спасибо, — говорю я.

Мне интересно, на что направлены эти антипсихотические препараты? На нарушение мышления? На голоса? На галлюцинации? Может, на склонность к самоубийству? Я мог бы спросить, но вместо этого я даю процессу идти своим чередом. Первые сеансы не только влияют на укрепление ощущения безопасности, но и служат своего рода судмедэкспертизой.

Повернувшись к приставному столику, я наливаю себе стакан воды. Краем глаза я вижу, что рот Алексы открывается и закрывается, как у рыбы. Может, она хочет пить? Однако я удерживаю себя от вопроса.

«Пусть попросит сама, — думаю я. — Не надо делать за нее ее работу. Это лишает ее свободы воли. Пусть она сама придет ко мне».

Она сглатывает.

Я делаю еще один глоток и жду, не выразит ли она каким-нибудь образом свое желание.

Она улыбается.

— Спорим, вы человек, у которого стакан наполовину полон, да? — говорит она, не отрывая взгляда от стакана.

Я киваю.

— А ты?

— Тоже, — отвечает она, явно довольная.

Ее взгляд перемещается на картину.

— Вы думаете, что поможете мне? — спрашивает она.

— Трудно утверждать наверняка, — говорю я, но, как можно судить по стакану, я полон надежды.

— Неопределенность нервирует меня.

— Не сомневаюсь.

— Джозеф обычно говорил: «Мелкими шажками».

— Мудрый человек твой Джозеф.

Она улыбается.

— Он не был моим, — говорит она, — но он мудрый. И он переживал за меня. Я в этом уверена.

Понимая, что она не решилась попросить воды, я наблюдаю за тем, как она окольными путями возвращается к вселявшему в нее чувство безопасности Джозефу, ее прежней привязанности. Надежность того, что уже известно, гасит неопределенность, которую олицетворяю я. Должно быть, она думает, что я могу и отказать ей. Я считаю, что небольшой риск важен для нашей работы.

Она смотрит на ковер между нами. Одна ее туфля соскальзывает и повисает на пальцах ноги. Я обращаю внимание на гладкость ее оливковой кожи, на кроваво-красный лак на ногтях. На короткое мгновение я задаюсь вопросом, откуда у нее этот крохотный синяк на коленке. Давно он там? Заметив мой взгляд, она скрещивает ноги и одергивает платье. И смотрит мне прямо в глаза.

— И сколько времени это займет? — спрашивает она. — Ну, если учесть, что я и раньше лечилась.

Молчание.

— Полгода? Год?

— Это от многого зависит, — говорю я.

— От чего?

— От того, насколько сильным будет твое стремление и насколько искренней ты будешь. Думаю, дважды в неделю вполне хватит.

Она кивает.

— А какого результата ты надеешься достичь? — спрашиваю я.

Она шевелит губами и смотрит в потолок.

— Уверенности в себе, — отвечает она. — Я очень нервничаю, особенно с мужчинами. Мне бы еще хотелось поговорить о семье.

— О?

— Все так сложно.

— В каком смысле, сложно?

— Я не могу точно сказать, что означает «семья». Я хотела бы понять, чего именно хочу я, а так я все время пытаюсь угодить другим. Иногда я бываю абсолютно бесполезным придурком.

Фраза сбивает меня с ног, как мощный левый хук, однако я не реагирую. Если она намеревалась шокировать меня, наживку я не заглотнул.

— Значит, проблема в созависимости? — спрашиваю я, произнося свой вопрос как утверждение.

— Да.

— Ты боишься, что тебя отвергнут?

— Наверное. Я не люблю разочаровывать людей. Я боюсь, что они отторгнут меня.

— Ты хочешь быть хорошей девочкой? — спрашиваю я.

Пауза.

Прищурившись, она подается вперед. Ее платье едва прикрывает бедра.

— Иногда, Дэниел, — жеманно говорит она, — имеет смысл быть хорошей девочкой.

Я обращаю внимание на изменение интонаций, на бо́льшую глубину голоса. В нем слышатся обольстительные нотки.

— В прошлом ты уже убеждалась, что это работает? Быть хорошей? — говорю я.

Она проводит рукой по волосам.

— Естественно.

Она выпрямляется, ее руки висят по бокам, как два маятника. Она намеренно кладет ногу на ногу.

— И как это окупилось? — спрашиваю я.

Молчание. Мой вызов проигнорирован.

Я смотрю на маленькие золотые часы на письменном столе.

— Алекса, нам пора заканчивать, — говорю я. — Я хотел бы, чтобы ты обдумала наш сегодняшний разговор. Если у тебя будут какие-нибудь соображения, не забудь рассказать мне в следующий раз. Какая у тебя память?

— Я же уже говорила вам, что я забывчивая. — Она смеется. — А ваша?

Я улыбаюсь. Своим едким замечанием в мой адрес она бросает мне вызов, и это должным образом отмечено.

— Так запиши, — советую я.

— Конечно.

— Пора, — говорю я.

Мы встаем.

— В следующий вторник, в то же время?

Она кивает и оглаживает платье, мгновение смотрит на меня своими зелеными глазами и идет к двери.

— Спасибо, Дэниел, — говорит она, оборачиваясь и поглаживая кулон в виде сердечка на шее. — Была рада познакомиться с вами.

Я осознаю, что нас разделяет небольшое расстояние, я ощущаю запах ее духов. Проходя через мои ноздри, этот запах оставляет после себя цитрусовый привкус. Над ее пухлыми губами отчетливо виден идеальный вертикальный желобок — то ли ангел прикладывал палец к ее рту, когда она родилась, то ли дьявол.

— До свидания, — говорю я.

Я закрываю дверь, сажусь за письменный стол и беру телефон.

— Алло, у телефона доктор Патель.

— Алло, это я.

— А, Дэниел. Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Устал. Что нового?

— У меня новый пациент, — говорю я, — молодая женщина. Мой контрперенос[7] подсказывает мне, что было сделано очень много плохого.

— Тогда прислушайся к нему, — говорит он. — Велик шанс, что ты прав.

Перенос имеет дело с чувствами, которые пациент переносит на психиатра и которые основаны на его прежних отношениях, а контрперенос — это противоположное явление. Если проще, то это иррациональные чувства, которые психиатр испытывает к пациенту. Иногда контрперенос делает работу очень неприятной, а временами вообще невозможной. Представьте, к примеру, психиатра, который в детстве подвергся сексуальному насилию, а теперь вынужден лечить педофила, или стал жертвой домашнего насилия, а теперь лечит маньяка-насильника. Но в более мягкой форме контрперенос — это самый надежный инструмент психиатра и, без сомнения, самый эффективный.

— Возраст? — продолжает Мохсин.

— Двадцать четыре.

— Признаки травмы?

— Детская травма, если я правильно понимаю. Избегает зрительного контакта, склонность к диссоциации. Я еще точно не знаю, кто сегодня был у меня; было несколько переключений.

— Она привлекательная?

— Очень.

— Гм. Семья?

— Мать умерла. Отец бросил ее. Братьев и сестер нет. Очевидно, есть мачеха. Однако одно из ее пожеланий было о семье. Подозреваю, она имеет в виду утрату семьи.

— Очень похоже. Что насчет памяти?

— Говорит, что она у нее бесполезная.

— Расщепленная личность?

— Возможно.

— Вероятнее всего, с раздельным мышлением. Не исключено, что ложная личность понадобилась для защиты. Очень важно будет соблюдать границы. Чем лечили?

— Антипсихотиками. Четыре миллиграмма дважды в день.

— Мощное средство. Что еще?

— Она заполнила стандартные анкеты без раздела о медпрепаратах, но потом, во время сеанса, решила его заполнить. Когда она вернула мне анкету, я увидел, что раздел заполнен другим почерком. На приеме была личность помоложе. Но уходила личность постарше, она потенциально склонна к обольщению.

— Может, множественная личность? ДРЛ?

— У меня была такая мысль.

— С этой тебе понадобится помощь.

— А зачем еще, как ты думаешь, я тебе звоню?

— Ну, решил, что соскучился.

— Ха!

— В общем, не стесняйся. Звони, если понадобится еще одно мнение.

— Может случиться, что ты пожалеешь об этом.

— Не сомневаюсь. Удачи, и будь осторожен.

— Чего мне опасаться?

— Обмана, манипуляций.

— Что-то ты обеспокоен.

— Пациенты с диссоциативным расстройством личности не откровенны, при неправильных условиях они опасны.

— Я буду осторожен. Наша завтрашняя встреча на обед в силе?

— Конечно. В нашем обычном месте?

— Тогда до встречи.

Я отсоединился; мой взгляд упал на анкеты и зацепился за незаконченный ответ, который я не заметил раньше:

ИМЯ И ФАМИЛИЯ: Але-

Странно. Я достаю свою перьевую ручку и дописываю за нее:

— кса Ву.

* * *

За окном утро уже вступило в свои права. Сейчас небо нежно-голубое, на стене из розового кирпича расселась стая ворон. Глядя на величественный дуб и плотные ряды лаванды, я задаюсь вопросом, есть ли у соблазнительницы Алексы имя. Вернется ли она, и если да, то когда.

Глава 4. Алекса Ву

Чувствуя себя после сеанса одурманенной, я иду по коридору с липким линолеумом цвета овсянки.

«А ведь было не так уж плохо», — говорю я, обращаясь ко всем, кто есть внутри.

Отвечает только Долли, она улыбается.

«Хочу мороженого», — требует она, убегая куда-то вбок.

«Позже, — отвечаю я и треплю ее за подбородок. — Сейчас только девять».

Долли недовольно кривится. Запахи столовской еды вытесняют весь свежий воздух, что попадает сюда через открытые зарешеченные окна.

«Здесь воняет», — морщится она.

Я отмечаю, что все двери открываются наружу, чтобы нельзя было забаррикадироваться. Об этом я узнала, когда вместе с Анной смотрела документальный фильм о юных правонарушителях. У Анны странное пристрастие ко всему, где рассказывается о жизни в неволе животных или людей. Иногда она привлекает к этому и меня. Думаю, это как-то связано с ее стремлением обезопасить меня. Исправить то, что не получилось исправить до ухода отца, когда он жесткой рукой правил в нашем доме и когда она изо всех сил старалась левой рукой защитить меня, а правой отбивалась от отца. Однако у нее плохо получалось противостоять его злобному характеру. Ей не хватало сноровки, чтобы уворачиваться от его подлых кулаков.

Я вдруг замечаю, что какая-то женщина с тяжелой массой растрепанных светлых волосы смотрит на меня из-за кулера. Она буравит меня взглядом, а когда я подхожу ближе, быстро отворачивается, словно засмущавшись. Присев на корточки за кулером, она принимается постукивать по его корпусу. Дико испугавшись, я бросаюсь к двери. Ее жуткий взгляд действует мне на нервы, постукивание служит мощным и острым напоминанием о моих собственных навязчивых состояниях.

Снаружи я вижу прекрасный сад и красивого садовника, который сражается с огромным кустом белой кружевной гортензии. Я иду к кованым воротам «Глендауна», и цветы и птичьи трели волшебным образом отсекают меня от того, на что мир навесил ярлык сумасшествия.

* * *

Покачиваясь вместе со всеми пассажирами, я еду в метро. Я прижимаюсь затылком к стенке, и в моем сознании возникает образ Дэниела: рыжие волосы, широкие плечи, голубые глаза, мягкая и добрая улыбка.

«Он знает, — заявляет у меня в голове Раннер, — он заметил переключение, когда кто-то из других вышел на Свет. Он читает нас. Он знает».

«Ты так думаешь?» — Я обеспокоена: уж больно рано он узнал о моих других личностях.

«Я точно знаю», — отвечает Раннер.

* * *

Когда я приезжаю, Элла и Грейс уже на месте. Они заняли столик в кафе за торговым центром, в котором я готова только разглядывать одежду, но не покупать. Я издали машу им и вижу, что Элла набросила себе на плечи тот самый позаимствованный у меня свитер цвета мяты. Грейс сделала то же самое, только у нее свитер красный.

— Алекса! — кричит через весь зал мой Здравый смысл.

Ее волосы уложены в такой же аккуратный «боб», как у Дороти Паркер, а поверх надет бордовый берет. Такой фирменный стиль она выбрала два года назад, когда начала работать в «Джин&Ко» — магазине одежды для повернутых на джинсе, для тех, кто, вмылившись в самые обтягивающие джинсы, застегивает молнию с помощью вешалки для одежды.

Три лохматых парня — на вид им далеко за тридцать — поворачивают головы и провожают взглядами идущую ко мне Эллу. Смотрят, как она целует меня в губы. Она поворачивается к ним, затем изящным движением плеч сбрасывает свитер и улыбается.

Я замечаю «Бытие и ничто» Сартра, прикрытое женским модным журналом. Философия и мода не так-то легко уживаются, однако если добавить капельку искусства, то получается очень живенькая «шведская семья».

— Привет, Симона[8], — говорю я.

— Привет, Челка, — кокетничает Элла.

Я обнимаю Грейс. Она на мгновение отрывается от «Снэпчат», и я вижу у нее на носу желтоватый прыщик.

— Вы уже заказали? — спрашиваю я.

Элла легким движением поправляет берет.

— Гм. — Она пожимает плечами и водружает на нос огромные темные очки в роговой оправе. — Заказывай для себя. Мы уже позавтракали.

— Здесь сплошная обдираловка, — говорит Грейс и добавляет: — Пять баксов за смузи! — За что получает от Эллы недовольное хмыканье.

Появляется официантка.

— Я еще думаю, — говорю я.

Официантка еле заметно вздыхает, однако я сразу же замечаю ее раздражение. По недовольно искривленным пухлым губам.

— Злобная корова, — фыркает Грейс, когда официантка отходит.

— Ш-ш-ш! — обрывает ее Элла.

— Да, злобная! Ты видела, как она смотрела на нас?

Элла обрывает непрошеные катышки на красном свитере Грейс.

— Я тут подумала, — говорит она, когда Грейс отодвигается от ее руки, — мне нужна новая работа.

— Что это вдруг? — спрашиваю я.

— Я на мели, — без обиняков отвечает она. — Тебе хорошо. Ты сможешь покинуть «Глен», когда твоя фотокарьера пойдет вверх. Ты прекрасно двинешься дальше.

— Дальше?

— К чему-то лучшему.

— Элла, ты говоришь глупости.

— Пф. — Она подкрепляет свое несогласие изящным взмахом руки. — Кстати, ты отправила свое портфолио на ту вакансию, что ты хотела получить?

— Да, я включила в него твои портреты на пустоши. Помнишь?

Она закатывает глаза.

— Да, помню. И что теперь?

— Я, наверное, подожду и посмотрю, вызовут ли меня на собеседование. Было бы здорово работать на Джека Карраскейро. Знаешь, в колледже я часть своего диплома написала по его фотографии.

— Уверена, что вызовут, — обиженно говорит она. — И на работу возьмут. А вот мне что делать?

В настоящее время я работаю на полставки на Юстон-роуд, в китайском ресторане, отпускающем обеды на дом. Объявление о найме на эту работу я случайно увидела в окне с грязной занавеской и красными бумажными фонариками, когда шла в школу — я тогда училась в старшем классе.

«На работу требуется человек. Должен быть честным и уметь считать. Обращаться сюда».

Я соответствовала обоим требованиям и нуждалась хоть в каком-то доходе, поэтому решила попробовать. Думаю, мистер Чен взял меня, потому что я (1) умела считать, (2) выглядела относительно честной и (3) говорила на мандаринском диалекте.

Мистер Чен любит ругаться на родном языке. Он в восторге, когда, отдавая склочным клиентам заказ, их можно по-мандарински обозвать «жадными недоумками с куриными мозгами» или «тупыми и уродливыми бабуинами» и при этом улыбаться им и благодарить их на ломаном английском. Мне мистер Чен нравится. Он забавный. И добрый. Настаивает, чтобы я после каждой смены брала еду с собой.

«Ты слишком тощая, ты выглядишь больной. Прямо как палочник!» — говорит он, однако принимать во внимание его комментарий мешает ядреный чесночный запах у него изо рта — он всем советует жевать чеснок. Я не против работы у мистера Чена и прощаю ему его глупость и одержимость королевой, но у меня есть мечта сделать карьеру в фотографии и найти работу по сердцу. Причем такую, которая у меня хорошо получается. К тому же и Анна настаивала на том, чтобы я нашла «достойную» работу, так что, увидев вакансии ассистента фотографа у Джека, я тут же отправила резюме и стала ждать.

— Ну? — с вызовом произносит Элла. — Что насчет меня?

Грейс поднимает голову.

— Мы обе знаем, что моя мама не может работать на полный день, — не унимается Элла, — у нее просто нет сил. А я устала платить по счетам.

Я пожимаю плечами, сожалея о том, что Элла ведет себя как последняя стерва. Я отлично знаю, что в прошлом многие работодатели были вынуждены освобождать миссис Коллетт от занимаемой должности из-за ее депрессии.

Элла понижает голос:

— Знаешь, я слышала, есть одна работа…

— Где? — спрашиваю я.

— В «Электре».

— И что там за должность?

— Администратора и помощь в баре.

— Ты стала бы работать с Шоном?

— Он мне о ней и рассказал. Он говорит, что замолвит за меня словечко перед боссом.

— Не знаю. Мне кажется, это плохая идея. В клубах такого сорта, я слышала, плохо обращаются с девушками и…

— Послушай, — прерывает она меня, — мне достаточно работать всего два вечера, чтобы зарабатывать столько же, сколько в «Джин&Ко» за неделю.

— Но…

— Два вечера! — настаивает она. — В общем, я пока думаю. Мне очень хочется иметь свое жилье. Пусть маленькое, но мое, с моими вещами.

Грейс испуганно поднимает голову.

— Не переживай, ты всегда сможешь пожить у меня, — говорит ей Элла.

Грейс улыбается.

Я беру Эллу за руку — я под впечатлением от ее амбиций. Возвращается официантка.

— Принесите, пожалуйста, зеленый смузи, — прошу я.

С ручкой на весу она поворачивается к Элле и Грейс.

— Это все, — говорю я.

Один из троицы лохматых парней жестом показывает, чтобы им выписали счет. Видя, что они отвлеклись от нее, Элла опускает очки и неожиданно, без всяких причин, разражается скептическим хохотом и поводит плечиком в их сторону. Это эротичное шоу застает меня врасплох.

— Чтоб мне сдохнуть, — говорит Грейс и прячет лицо в руках с обкусанными ногтями.

Парни оборачиваются. Озадаченные и заинтригованные поступком Эллы, как мне кажется. Я не сомневаюсь: если бы Элла вдруг лишилась своей крутизны, своего самодовольства, она все равно была бы наделена чистой, безупречной красотой, какую всем обещает «Вог». Она полностью снимает очки и наклоняется вперед.

— Ну, как все прошло у психа? — шепотом спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я. — Мне он нравится.

— Для тебя это рекомендация, ну, то, что он тебе нравится?

— Так лучше, чем если бы он мне не нравился.

— Он милый? — дразнит меня она.

— Он мой мозгоправ!

Официантка ставит передо мной стакан, и я делаю несколько больших глотков.

Элла строит несчастное лицо.

— Надеюсь, ты не превратишься в жуткую зануду, которая питается только экологически чистыми продуктами и каждые полгода просвечивает себе задницу. Как это называется? Идди-, ирри-…

— Ирригация прямой кишки, — говорю я.

— Вот видишь! Ты даже знаешь название. Vrai?[9]

— Правда, — отвечаю я, беря в руки «Бытие и ничто». — Я не превращусь в жуткую зануду, только если ты оставишь дома своего приятеля Сартра и прекратишь строить из себя française[10].

— Договорились. Хотя ад — это другие люди. — Элла хватает свою сумку. — Допивай, — велит она, видя, что парни собираются уходить.

Я допиваю смузи, обращая особое внимание на привкус в нем лимона и шпината.

— Я готова.

— Пошли! — возбужденно восклицает Элла. — Сейчас увидишь, какую куртку я себе приглядела. Она божественная!

Встав, Элла и Грейс приглаживают свои одинаковые стрижки.

— Божественная, — эхом откликается Грейс.

Мы втроем идем на эскалатор. Снедаемая нетерпением, Элла поднимается по ступенькам, поглядывая на свое отражение в стеклянных панелях. Мы сходим с эскалатора на третьем этаже, где нас ждут товары люксовых марок. Элла точно знает, куда идти, и спешит с Грейс в кильватере к свисающему с потолка вешалу, оформленному в промышленном стиле.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает продавщица, радуясь, как я думаю, появлению платежеспособных покупателей.

— Мы просто посмотреть, — улыбается Элла.

Продавщица резко отворачивается. И принимается оглаживать полосатый мохеровый свитер и поправлять стеганый колпак с игрушечной вороной. С клюва вороны свисает несколько ожерелий. Думаю, правильнее было бы посадить сороку, но все равно, витрина привлекает внимание. Мы останавливаемся у раскачивающегося вешала, Элла восторженно вздыхает, и ее взгляд замирает на той самой, как я понимаю, «божественной» куртке. Однако едва Элла начинает снимать этот атрибут рая с вешалки, откуда-то появляется рука…

— Извините, — одновременно звучат два голоса.

Рада сообщить, что один из голосов принадлежит не мне — высокая миловидная девушка с волосами будто смазанными сливочным маслом и с золотыми кольцами в ушах делает шаг назад, улыбается и убирает руку.

— Классная, правда? — говорит она.

— Да. — Элла, как кошку, гладит по рукаву куртку из оленьей кожи.

— У вас есть десятый размер? — кричит девушка через зал.

Продавщица отвечает, что сейчас проверит, затем уходит куда-то искать идеальный десятый размер. Элла снимает с вешалки куртку и примеряет ее, гладит кремовую кожу уже обеими руками.

— Потрясающе, — с тоской говорю я.

— Да, здорово смотрится, — соглашается девушка, и мы обе киваем и восхищаемся тем, как идеально села куртка, Элла же тем временем воркует и щебечет. Я засовываю руку за воротник куртки — моя рука словно попадает в сумку для детенышей кенгуру — и достаю ценник.

— Ты серьезно? — вскрикиваю я, отчего Грейс вздрагивает.

— Что? — улыбается Элла.

— Это же безумие.

— Но она стоит этих денег. Ты так не считаешь?

— Нет! — говорю я.

Девушка озадаченно смотрит на нас; возвращается продавщица с десятым размером. Куртка переброшена у нее через руку, как огромная салфетка у официанта.

— Я беру ее! — заявляет девушка. Даже не удосужившись примерить. Вот так. Раз — и берет.

Я поворачиваюсь к Элле. Ее лицо искажено печалью. Она смотрит вслед идущей к кассе девушке, снимает с себя куртку и начинает пристраивать ее на вешалку. Глядя на это, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не достать свою банковскую карту и, крикнув: «Мы берем ее!», не потратить все свои сбережения. Я пытаюсь улыбнуться, но Элла лишь пожимает плечами. У нее явно болит душа.

— А давай посмотрим, что еще есть, — предлагаю я в надежде развеять ее разочарование, однако на больную душу Эллы ничего не действует. Она словно приросла к месту и таращится на куртку.

Грейс от скуки подходит к манекенам без голов и принимается крутить в руках кожаную сумку, свисающую с плеча одной из кукол. Я наугад вытаскиваю из стопки рядом с вороной джинсовую юбку и кошусь на Эллу. Теперь она смотрит на ту девушку и ее новую куртку. Тоскливое выражение на лице уступило место плотно сжатым губам.

— Ладно, пошли, — говорит она, напоследок оглаживая куртку. — Угощаю всех сладкими рогаликами. С дополнительной корицей и сливками.

Плохо соображая от тревоги, я заглядываю в колпак. Оттуда на меня своими глазками-бусинками смотрит ворона. Такое впечатление, будто она все это время наблюдала за нами. И все наши движения отражались в ледяной черноте ее глаз. Я вслед за Эллой и Грейс иду к эскалатору, и взгляд вороны преследует меня.

Неожиданно я замечаю, что они ускоряют шаг в поисках кого-то или чего-то. Подойдя поближе, я наклоняюсь и не верю своим глазам: Элла запихивает в сумку нечто очень похожее на ту самую куртку из кожи оленя. Она кивает Грейс, и обе устремляются вперед, беспечные, как ветер. И безжалостные. Как воры в ночи.

Глава 5. Дэниел Розенштайн

Каждую пятницу в десять утра я присутствую на собрании АА[11] в церкви Ангелов. Одиннадцать лет я посещаю одну и ту же церковь, вернее, прихожу в одну и ту же комнату отдыха в одной и той же церкви и сижу рядом с выздоравливающими алкоголиками. Временами, даже после стольких лет, я напрягаюсь, если кто-то как-то не так смотрит на меня или если жизнь кажется слишком хорошей. Или если люди, которые мне дороги, отвергают меня или дистанцируются от меня.

«Никогда не успокаивайся и не теряй бдительности, — как-то сказал мне один из первых наставников, — пока не доберешься до определенного уровня трезвости».

В течение полутора часов я сижу и в основном слушаю. Иногда я тоже что-то говорю. В конце собрания я в очередной раз удивляюсь тому, как у меня поднимается настроение. Негодование или озабоченность исчезают. Близость с другими выздоравливающими алкоголиками часто становится средством против моего мягкого одиночества. Изредка я спрашиваю себя, а встречаются ли они по вечерам, чтобы посидеть в китайском или индийском ресторанчике или чтобы сходить в кино, например? И почему они перестали звать меня с собой — не потому ли, что я слишком часто отказывался? Паранойя расцветает полным цветом; я понимаю, что слишком чувствителен, и прогоняю ее.

Я знаю всех, кто сегодня присутствует — если не считать двух новичков. Оба молодые мужчины за двадцать. Поставив бутылку с водой у ноги, я жду, когда стихнут разговоры. Напротив меня сидит ветеран, он уже двадцать лет не пьет. До прошлого года он был воинствующим противником любых медпрепаратов, в том числе и аспирина. Потом умерла его мать, и стало ясно, что он нуждается в помощи. Один раз в жизни — мужчина, дважды — ребенок. Рядом с ним — мать-одиночка с тремя детьми, не пьет семь лет. Она держится очень сурово и избегает зрительного контакта с мужчинами из нашей группы. Сегодня она постоянно ерзает на стуле, вид у нее осунувшийся, глаза покраснели. В голосе слышится дрожь.

— Сегодня утром, — начинает она, — мой старший сын сказал, что я отдаю предпочтение его сестре. Вероятно, он прав. Моя мать поступала наоборот. Она ненавидела меня, а брату отдавала предпочтение.

Выздоравливающие от какой-нибудь зависимости часто ищут причины, объясняющие их зависимость. Ненависть матерей, жестокость отцов. Сломанные семьи. В результате эта боль побуждает нас, зависимых, к действию, и мы находим кратковременное облегчение в различных привычках. Для некоторых из нас химическое состояние, характеризующееся непреодолимой тягой, трансформирует наш недуг из дефекта характера в болезнь, своего рода медико-нравственный гибрид. В моем случае проблема, как я считаю, больше нравственная — это мое желание. И я изо всех сил пытаюсь контролировать его. Я оглядываюсь по сторонам, гадая, у кого внутри какие желания и насколько хорошо нам удается обуздывать их, когда они, будто дикая лошадь, встают на дыбы или несутся вскачь, поднимая пыль.

* * *

Когда я захожу в «Кабуки», метрдотель просить назвать имя.

— Розенштайн, двое на час дня, — говорю я, обращая внимание на его тонкую талию, на роскошный, идеально сидящий жилет.

С нашего обычного столика открывается вид на миниатюрный сад камней. Каждый дюйм садика ухожен, каждое деревце или кустик подстрижены. Я люблю наши ежемесячные обеды по пятницам. К сожалению, в прошлый раз нам пришлось его пропустить, так как Мохсин читал лекцию в Королевском колледже психиатров — его часто туда приглашают, и он с удовольствием ведет занятия.

— Ваш гость уже здесь, сэр. — Метрдотель улыбается. — Прошу, следуйте за мной.

Следуя за метрдотелем, я прохожу мимо висящего у входа вишневого кимоно из тяжелого шелка и прикидываю, что буду заказывать: на закуску перцы шишито, потом лосось в соусе терияки. Иногда мы берем на двоих крабовые роллы или скальные креветки, однако сегодня я намерен ограничиться двумя блюдами, потому что с болью осознаю, как увеличивается моя талия. Мой рот наполняется слюной, и я начинаю представлять веснушчатую красавицу-официантку, которая обычно обслуживает нас. Возможно, она и сегодня здесь, думаю я, ведь на мне новая куртка и она отлично сидит.

На обоих концах барной стойки, словно подставки для книг, стоят два официанта и вежливо кивают. За стойкой безвкусно одетый бармен. Мне виден край его трусов от Келвина Кляйна.

«Идиот», — ругаюсь я и тут же одергиваю себя. Этот нелепый всплеск зависти вызван ощущением старости — я чувствую себя старше своих пятидесяти пяти лет. Я тут же улыбаюсь самому себе и прощаю идиота.

Оглядывая зал в поисках Веснушчатой красавицы-официантки, я слышу голос Мохсина.

— Дэниел! — машет он мне.

Я сожалею о том, что он кричит и таким вот образом привлекает к себе всеобщее внимание. Я машу в ответ, давая понять, что вижу его, но все равно ищу глазами Веснушчатую.

Мы обнимаемся.

— Рад видеть тебя. Классная куртка.

— Спасибо, новая, — говорю я.

— Очень красивая. Можно подумать, что ты хочешь произвести впечатление на одну симпатичную официантку.

— Ты видишь меня насквозь.

— Моника снимет с тебя шкуру.

— Моника не узнает.

Едва эти слова слетают с языка, как меня охватывают угрызения совести. Воспоминания об отце и его лжи до сих пор остаются источником боли.

Сев, я обнаруживаю, что в садике появился маленький фонтан: круглолицый Будда из серого камня, спокойный и довольный, над его объемистым животом — нефритовые бусы. Я смотрю на него и резко втягиваю в себя воздух, одним движением расстегивая ворот рубашки. Интересно, как он может быть так доволен собой, когда на его плечах такой груз? Я оглядываю ресторан и вижу, что большинство гостей очень сильно напоминают нашего веселого толстого приятеля.

— Как Моника? — спрашивает Мохсин. — Ведь у вас, ребята, скоро первая годовщина.

— Пятнадцатого сентября.

— Что-нибудь планируете?

— Моника составила список. Мне просто надо выбрать.

— Романтично. — Он смеется. — Вы все ходите на уроки свинга?

— Давно там не были, — отвечаю я и ощущаю приступ горечи.

Моя Клара любила танцевать.

Я познакомился с Кларой в восемьдесят шестом в одном бенефициарном фонде, где она помогала мне собирать средства для левых крайне левацкого толка. В тот период она находилась в годовом академическом отпуске, но, вместо того чтобы с рюкзаком мотаться по Европе или ловить кайф на каком-нибудь азиатском острове, предпочла трудиться на политические фонды. В двадцать три у нее уже был немалый опыт организационной работы. Будучи вторым поколением в семье коммунистов, впитав леворадикальные идеи с молоком матери, она была истинной дочерью своих родителей, которые симпатизировали Коммунистической партии США. В юном возрасте ее познакомили с Кастро, а с Марксом — когда она была еще меньше. Сбор средств стал второй натурой Клары; о том, чтобы не участвовать, речи не было. Она была борцом, который стремился творить добро для народа. По ночам я заставал ее за чтением, тайным и запойным, трудов Мао «Против либерализма», «О затяжной войне», «Выступления на Совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани». Ноги подтянуты под себя, в руке сигарета. Я мог часами наблюдать за ней, как ее внимание сосредоточивается на важных словах, как она, будто кость, то и дело бросала в мою сторону улыбку.

В тот день, когда мы познакомились, она напоминала облако красной тафты. Такими же красными были и ее губы.

То была любовь с первого взгляда.

«Слегка теплые» — вот так Клара описывала мои отношения с политиками, давая понять, что, если я надеюсь встречаться с ней, мне придется изменить свои взгляды. Что я и сделал, причем быстро и шумно, так, чтобы она узнала, что я ради свидания с ней вступил в Коммунистический союз молодежи. Полгода спустя мы стали жить вместе; на следующий год мы поженились.

Именно Мохсин все четыре года после смерти Клары подталкивал меня к тому, чтобы я снова стал с кем-нибудь встречаться. Предупреждал, что очень легко попасть в ловушку комфортного одиночества, что с ним часто и происходит. Сначала я отмахивался от его советов, мне было больно даже думать о сексе с другой женщиной. Я чувствовал, что это неправильно, что это предательство. Что это чужеродно.

«Боюсь, это просто вопрос времени», — сказали мне тем спокойным тоном, каким разговаривают с лежачими больными. Врач избегал взгляда моих покрасневших глаз. Две недели спустя ее унес рак.

Одинокий и сломленный, я закрыл ее мертвые глаза. Прикрыл ее исхудавшее, похожее на скелет тело. Тело, измученное болью.

Поверженный беспомощностью, я тогда был полон ненависти — к врачам; к медсестрам; к человеку, мывшему застланный бледным линолеумом пол в палате в тот день, когда ее не стало; к молодой женщине, которая, разговаривая по телефону, столкнулась со мной; к владельцам местных магазинов, знавшим, что я алкоголик, и отказывавшим мне в виски, в котором я стремился утопить свою тоску; к входной двери с ее дурацким замком; к звуку, который она издала, когда закрылась; к миру. Я ненавидел весь этот чертов мир и всех живущих в нем.

Мохсин смотрит поверх меню.

— Ну, как дела? Как новая пациентка — Алекса?

Я киваю.

— Хорошо. Я все еще перевариваю первый сеанс и те сведения, что она указала в анкетах. Есть большой прогресс.

— Вылезло что-нибудь необычное?

Я задумываюсь на мгновение.

— Она боится воздушных шариков.

— Глобофобия.

— У этого есть название?

— В наши дни название есть у большинства вещей и явлений. А чего конкретно: думать о них, видеть их или прикасаться к ним?

— Не знаю, — озадаченно говорю я. — Она так написала в анкете.

— У большинства фобий симптомы зависят от источника страха.

— Ну, источником мог бы быть ее отец.

— Ясно.

— Я тут думаю, какое лечение было бы самым эффективным, если брать в расчет то, что он бросил ее, — говорю я.

— Границы и последовательность.

— А если у нее нет ДРЛ? — спрашиваю я.

— Тогда твоя задача — не дать ей зря потерять время.

— Я предполагал, что ты это скажешь.

— В противном случае она начнет выключаться и окажется в большой опасности. Не исключено, что она уже сейчас теряет время из-за того, что не может вспомнить свои действия. Ты говорил, что у нее ограниченная память.

— Верно.

— В зависимости от того, насколько диссоциировано ее сознание, личности могут действовать до такой степени автономно, что пациент не знает, кто управляет его телом. Может быть так, что Алекса, хозяйка, тоже будет выключаться.

Я киваю, обдумывая его слова. Расщепленная личность. Как получается, что диссоциация настолько эффективна, что мешает человеку почувствовать — или даже вспомнить, — что в нем действует альтернативная личность, которую психиатры обозначают термином ВНЛ (внешне нормальная личность)? Но одна пациентка, Руби, кажется, ее звали, как-то сказала:

«В личности, которая не чувствует, ничего «нормального» нет. Это все равно что позволить неконтактному автопилоту управлять тобой в течение дня».

Руби постоянно увольняли с работы. Она не помнила о том, что ее уволили, что ее письменный стол пуст, а личные вещи собраны. По телефону или в письменной форме ей сообщали, что ее вспыльчивое или оскорбительное поведение неприемлемо и что ее контракт аннулирован. Позже мы обнаружили, что личность, доводившая ее до увольнения, была создана ею в подростковом возрасте. Это была озлобленная и деструктивная личность, которая не задумываясь бросала об стену стакан или стул или билась об стену сама.

Я отгоняю воспоминание.

— Я сообщу тебе, как идут дела. Ну а теперь расскажи, как ты поживаешь, — прошу я.

Мохсин вздыхает.

— Меня загоняли как собаку, — говорит он. — Мне нужен отпуск.

— Когда ты в последний раз был в отпуске?

— В январе. Помнишь, катался на лыжах?

— Я помню, что это был не отпуск. Ты вернулся страшно вымотанным.

— В тот отпуск Сесилия, или это была Корделия, оказалась очень энергичной. — Он отводит взгляд. И превращается в мечтательного школьника, одетого по-взрослому.

— Вверх и вниз по склонам, если я правильно помню, — говорю я. — Да, кстати, то была Сесилия.

— Невероятная память. Сесилия.

— Ты даешь.

— Ну и где же твоя официантка? Я бы выпил.

— Она здесь? — Мои глаза загораются.

— Да. И выглядит просто очаровательно.

— Здорово. Давай заказывать.

Глава 6. Алекса Ву

Утро. Раннее, судя по тому, как выглядит все вокруг.

Зевая, я потягиваюсь в виде буквы «Х», потом двигаю руками вниз и опять вверх, оставляя на шуршащей простыне «снежного ангела»[12]. После этого я откатываюсь, поднимаю один угол матраса и, натягивая, запихиваю под него простыню, снова превращая ее в свежевыпавший снег. Вот так. Уже лучше.

Жалюзи в моей комнате никогда не опускаются до низа окна, однако по какой-то причине я каждое утро смиряюсь с этим раздражающим фактором в своей спальне. Трогательно. Проще не обращать внимания, чем следить за этим. Я перекатываюсь на другой бок, хватаю свой фотоаппарат и навожу его на солнечный лучик, проскользнувший под плотной шторой. Пятно желтого света краешком задевает одежду — по идее, я в этом наряде должна убить его наповал, — приготовленную для сегодняшнего вечера.

«Кожаные брюки? — хмыкает Раннер. — Ты уверена?»

Я сразу начинаю думать, что выбор плохой.

Раннер строит презрительную гримасу.

«Задница вспотеет», — предупреждает она.

Я оглядываю свою комнату в форме буквы «L». На стенах цвета магнолии скотчем закреплены фотографии чужих людей. Словно неизвестные родственники, они утешают меня долгими ночами. Юная девушка в розовом платье в горошек. Пожилой мужчина в федоре. Я представляю, как он печется обо мне, глядя на меня мягкими любопытными глазами и ободряюще улыбаясь. Пойманный фотоаппаратом момент искренней радости — мы тогда были то ли на вечеринке в каком-то шикарном ресторане, то ли на шоу в Вест-Энде. Иногда я разговариваю с ними. Рассказываю, что у меня на уме. За все годы они стали свидетелями триумфа и упорной борьбы.

Я вздыхаю, глядя на беспорядок. Хаос — неизбежный побочный эффект множественной личности, несмотря на мое навязчивое стремление хранить вещи в порядке. Отсюда, из кровати, я вижу: Доллины сквиши «Soft’N Slo», цветные карандаши, плюшевого слона. Ловца снов Онир, ее сердечко из розового кварца и кружевной бюстгальтер. Зажигалка «Зиппо», кожаная сумка, капа и колода карт — все это вещи Раннер. Мой фотоаппарат «Кэннон» и последний выпуск «ФотоПлюс». Полосатый свитер, который раньше принадлежал Раннер, теперь отдан Долли — Раннер не может носить мохер, он кусается. Красный кожаный рюкзак тоже Долли. Принадлежащий Раннер кальян для курения марихуаны сейчас стоит и пылится; коллекция DVD-дисков — все фильмы, от «Гарри Поттера» до «Убить Билла», расставлены в алфавитном порядке, — принадлежит нам всем. Еще по комнате расставлено несколько часов, в качестве защиты от потери времени. С кучей неглаженой одежды — думаю, никто не признает ее своим имуществом и разбираться, по всей видимости, придется мне. Если бы я заглянула в гардеробную, уверена, я нашла бы там вещи Паскуд. Но пока мы будем держать ее дверь закрытой. Так безопаснее.

На дубовом комоде лежит пачка писем; я сваливаю ее в ящик. Сверху оказывается письмо от Дэниела, в котором он подтверждает, что сеансы будут проводиться дважды в неделю, и приводит свои расценки. Я признаю, что нуждаюсь в помощи, чтобы справиться с моим беспорядком, с моими личностями. Что я, Алекса, являюсь тем, что профессиональные врачи называют Хозяином, хотя я предпочла бы считать себя Строителем Гнезда для Стаи. За многие годы я сохранила этот убежище у себя в сознании, представляя его похожим на гнезда, которые можно увидеть на древних деревьях. Веточки, переплетенные между собой и переложенные мхом и землей, подстилка из перьев и льна, соединенных слюной для большего тепла и защиты. Мы должны охранять Гнездо от вторжения — например, от убийц из рода кошачьих, которые кружат под деревом и ждут плохой погоды, готовые в любой момент обнажить когти.

Раньше я имела полный контроль над Телом, но с годами я развила спонтанность у своих личностей, и теперь каждая из них умеет выходить на Свет и использовать Тело для изучения мира, как любой другой человек. Только изредка, особенно в тех случаях, когда я считаю выход опасным или неподобающим, я вынуждена вести переговоры с остальными внутри меня, чтобы решить, кто остается на Свету. Например, Долли всего девять лет, что означает, что ей нельзя курить, пить, смотреть неприличные фильмы или делать что-то, что не соответствует ее возрасту. Я все это говорю (очень спокойным и строгим голосом), однако не всегда все получается. Иногда, если у меня мегастресс (ДРИ и стресс несовместимы), или я в отрицании (ДРИ и отрицание приводят к конфликту), или пью слишком много (ДРИ плюс алкоголь равняется катастрофе), я отключаюсь — мозгоправы называют это расщеплением, — и в этот период могу натворить всяких бед, так как не контролирую то, что делаю, и не помню, что сделала. Когда такое случается, я вынуждена полагаться на Стаю, которая и берет контроль над Телом. Временами это срабатывает, временами нет; как-никак мы все знаем, что близкие не всегда делают хороший выбор от нашего имени, особенно те, которые родились в результате эмоциональной травмы.

Описать жизнь с множеством идентичностей будет проще, если представить семью, о которой приходится заботиться, очень-очень большую семью со мной в центре. И каждая идентичность, как и член семьи, имеет свои надежды, страхи, желания, интересы, стремления и воспоминания.

Есть только одно правило, которое мы все договорились соблюдать:

«Ни один чужак из реального мира не должен проникнуть в Гнездо. Никогда».

Под этим я подразумеваю то, что никто не должен хорошо узнать каждую из нас и получить о Стае информации больше, чем есть у меня. Все это может вылиться в утрату мною контроля над Сознанием и Телом. Ведь Гнездо — это наш дом, наше святилище. Место, где отдыхает от бешеной скачки наше сознание. А тот, кто проникнет сюда из реального мира, может уничтожить его и погубить всех, кто здесь живет.

* * *

Онир подсовывает мне под спину подушку.

«Мы поможем тебе убраться», — заверяет меня она.

«Спасибо», — говорю я.

Наши голоса в моей голове звучат тихо, лекарство превращает их в пульсацию. В глазах тоже ощущается пульсация, как будто кто-то надавил на них. Я, словно избалованная кинозвезда, надеваю солнцезащитные очки. Втайне я завидую актрисам — у них роскошный гардероб, возможность спать до полудня (уж у них жалюзи точно закрывали бы все окно), толпа почитателей. А еще дар перевоплощаться в новые личности, только в отличие от меня они сбрасывают их, как только останавливается камера. Я же вынуждена постоянно ходить в этих личностях, день за днем и по ночам. Необходимость заботиться обо всех внутри иногда страшно изматывает и становится невыносимой, особенно если между ними нет согласия, если они соперничают друг с другом за контроль.

Возьмем, к примеру, вчерашний день: Долли проснулась первой и спрыгнула с кровати, что разбудило меня. Мне хотелось спать, я настаивала, чтобы она повалялась в кровати подольше, но нет: «Не хочу! Я не устала».

Долли девять лет, и она существует с две тысячи третьего. Она появилась в ту ночь, когда отец впервые нанес свой визит — к тому моменту моя мать всего полгода в виде праха покоилась в своей пластмассовой урне. Долли самая младшая из моих личностей, и хотя она со мной дольше всех, она в нашей Стае считается неоперившимся птенцом.

Следующей проснулась Онир, она открыла один глаз и тут же закрыла его. Она была уставшей и чем-то раздражена. Ей тридцать два, и она отвечает за физические упражнения и режим сна, а также следит за тем, чтобы мы увлажняли кожу и чистили зубы нитью, готовясь к ее любимому виду деятельности — смотреть сны. Другие считают ее тщеславной и ветреной, но она добрая и благонамеренная. Не дает нам перевозбуждаться и раздражаться.

Долли играла в больницу для животных и в конечном итоге разбудила Раннер.

«Оставь это, Долли! Ради всего святого, вернись в кровать!» — заорала она в моей голове. От того количества сигарет «Лаки страйк», что она выкурила прошлым вечером, у нее саднило горло, а голос звучал хрипло.

«Не хочу, — заявила Долли. — Нелли нужно в больницу, она сломала хобот!»

К этому моменту проснулись уже все, в том числе и Паскуды.

Паскуды появились вскоре после того, как моя мать покончила с собой, с течением времени их голоса становились все более злобными и громкими. Они утверждают, что это я виновата в том, что она прыгнула под поезд, что если бы я не была такой эгоистичной стервой, она бы сейчас была жива. Четко просчитанная жестокость — одно из многочисленных качеств Паскуд. Эти качества сплетаются в бездушие, сдобренное хитростью и злобой. Из всех моих личностей Паскуды нравятся мне меньше всего, и у меня плохо получается или совсем не получается контролировать их. Я предоставляю делать это Раннер.

Иногда какая-нибудь личность может существовать без ведома Хозяина (меня, моей личности), однако со мной такое случилось только один раз, вскоре после того как отец ушел от нас навсегда. Мне тогда было шестнадцать.

Стояло холодное, выбеленное снегом утро, когда я внезапно вошла в Тело и обнаружила, что Фло — в то время я не знала, что эта личность живет во мне, — «случайно» убила чью-то морскую свинку. Уставившись на холодное тельце семейного любимца, я была вынуждена принять тот факт, что, по сути, это я уморила голодом бедняжку.

Я страшно разрыдалась, когда взяла зверька на руки. Его крохотные глазки напоминали отполированные бусинки из мрамора, сморщенный бледный носик — орех макадамию. Перед тем как я медленно убивала его, я считала, что Фло существует как отдельная от меня личность. Это то, что психиатры называют амнестическим барьером или механизмом отрицания/защиты/выживания. В своем отрицании я подсознательно не признавала Фло, словно изгнанием ее из Тела я могла избавить себя от тех качеств, которые были мне отвратительны в ней и, следовательно, во мне самой. Опасаясь ее способности все разрушать, я насильно отправила ее в ссылку. Она превратилась во Фло-изгоя.

Я даже воображала, будто Фло живет отдельно от меня: в какой-то квартире на шестом этаже где-то на западе нашего квартала. У нее также была собственная семья: мать, отец и двое старших братьев. Лицо у Фло было сморщенным, злобные глазки — голубоватыми, как ледышки. Она была безжалостной, подлой и жестокой — в общем, потенциальный убийца. Она совсем мне не нравилась — в той же степени, что и я сама не нравилась себе в тот период.

Позже я узнала, что Фло-изгой захватила Тело и теперь жаждет отомстить какому-то мальчику по имени Росс — задире с нашей улицы. А его морскую свинку она стащила, чтобы преподать ему урок. Потом она положила зверька в картонную коробку и спрятала среди цветочных горшков в сарае позади нашего дома. Какое-то время спустя Стая призналась, что закрывала глаза на преступления Фло. Долли пыталась тайком накормить несчастного заложника, но Стая запретила ей, опасаясь, что Фло накажет их или что я отругаю их за то, что они не вмешались раньше.

«Не забудь о лекарстве», — напоминает Раннер, взбивая подушку и тем самым вытаскивая меня из воспоминаний.

Я послушно выдавливаю из шуршащего блистера таблетку «Рисперидона» и запиваю ее глотком воды, простоявшей на тумбочке со вчерашнего вечера. Я решила, что Раннер будет защитником Стаи. Она во многих аспектах превосходит всех нас и единственная, кто не боится противостоять Паскудам. Раннер за двадцать, и она появилась, когда я пошла в среднюю школу. Я тогда подумала, что нам нужна личность, которая будет обеспечивать нашу безопасность, кто-то сильный. Правда, в тот период безопасность была лишь идеей. На самом деле я не знала, что это означает.

Иногда я «забываю» принять лекарство намеренно, просто чтобы посмотреть, что будет. Должна признать, что хорошее происходит редко. Как я говорила Дэниелу, мне хотелось бы постепенно сократить дозу, чтобы все, кто внутри, были в курсе событий и знали, что происходит. Так я смогу избежать хаоса, доставлявшего мне много неприятностей в прошлом.

Например, однажды я перестала принимать его и не предупредила об этом Стаю. Началась страшная анархия. Вспыхнули споры о том, кто будет одеваться, кто — застилать постель, кто — делать утренний туалет и готовить завтрак, — как говорится, слишком много нянек. И ведь это было только начало дня. Два часа спустя предстояло ехать на общественном транспорте и подавать кофе совершенно чужим людям. Потом был колледж, курсовая и другие студенты. После этого — спортзал, где множество полуголых тел и хрупких эго создавали питательную среду для тревоги. Затем был супермаркет; я ждала бунта, ведь все мы любим разные напитки, еду и средства для ванны. В конечном итоге я стала терять время и отключаться от этого стресса, и вот тогда началось нечто невообразимое. Долли вышла на Свет, взяла под контроль Тело и каким-то образом оказалась в ресторанчике Чена. Несколько вечеров ее работы на кассе вылились в падение доходов на пятьсот фунтов. На сцену пришлось выйти Раннер и лгать, будто всю неделю никаких продаж практически не было и будто конкурент раздал листовки с большой скидкой по всему району Юстона.

Вне дома я, Алекса, стараюсь решать, кто из Стаи будет владеть Телом, особенно если мы на работе или где-то тусуемся. Например, совершенно очевидно, что Долли не умеет считать, а Раннер, в отличие от Онир, не самый приятный для общения человек, так что можно представить, какая борьба начнется между этой парочкой, если мы окажемся в общественном месте. Иногда необходимость присматривать за таким количеством идентичностей приводит к короткому замыканию у меня в мозгу, очень неприятному ощущению, как будто у меня в голове искрит и плавится материнская плата. Когда случается такое, я теряю время и чувствую себя настолько беспомощной, что вылезает наружу мое ОКР. И именно в такие моменты начинается неустанный подсчет — ступенек, лестничных пролетов, открытых и закрытых дверей, включенных и выключенных светильников (предпочтение отдается нечетным числам). Иногда я целых три дня хожу в одном и том же, если за период, пока я ношу эту одежду, ничего плохого не случается. Еще есть накопительство, размышления, упорядоченность, симметрия и навязчивые мысли. Перечень бесконечный.

Я смотрю на часы на тумбочке — восемь ноль пять — и тянусь за «Доктором Живаго», которого спрятала под кровать как порножурнал. Я остановилась на том месте, где Анна Громеко узнала, что у нее воспаление легких, но как только я начинаю читать, на экране моего телефона появляются четыре буквы: э, л, л, а.

Взбешенная, я отвечаю после третьего звонка.

— Только не говори, что ты лежишь в кровати и читаешь этот депрессивный русский роман, — усмехается она.

— И то, и другое. Что тебе надо?

— Одолжение.

— Какое? — спрашиваю я.

— Я знаю, что у тебя сегодня свидание с Шоном. Ты можешь пойти сегодня со мной в «Электру»? Чтобы встретиться с Навидом, владельцем?

Пауза.

— Ну пожалуйста! — просит она. — Я подала заявление об уходе из «Джин&Ко».

— Но я-то работаю у Чена, а потом…

— Послушай, — не унимается она, — ты же можешь встретиться с Шоном после, верно? И убить двух зайцев.

Молчание, Стае совсем не нравится, как Элла использует эту метафору.

— Я тебе говорила, что это не навсегда, — говорит она, — я просто хочу заработать денег, чтобы съехать и зажить самостоятельно.

Я знаю, что следовало бы ответить «нет», но неожиданно для себя капитулирую. Мой Здравый смысл, моя удивительная подруга, вошла в мою жизнь, когда весь остальной мир демонстративно покинул меня. Она моя сестра, пусть и не по крови, и любит меня, как никто на свете.

Я оглядываю свою спальню. Взгляд останавливается на матрешке (подарок Эллы и ее представление о шутке), стоящей на моем дубовом комоде.

Вспышка.

Элла и я лежим на моей кровати. Наши горячие груди и мягкие волосы на лобках прикрыты жесткими белыми полотенцами. Я чувствую тепло между ног, после холодного душа наша загорелая кожа пахнет лимоном. Элла замечает мою гримасу, когда я щиплю свой живот, прикидывая, насколько страшно преступление.

— Не надо, — говорит она, кладя влажную руку поверх моей, — он очарователен. И вообще только мужчины считают, что животик должен быть плоским.

Я пытаюсь ощутить комфорт от ее близости, такой же, как в те времена, когда моя мать с любовью мыла и расчесывала мне волосы. Когда она, собрав волосы в хвост и проверив, не слишком ли туго сидит резинка, брала мое лицо в ладони.

«Ну вот, — говорила она, — идеально».

Элла поворачивается ко мне и улыбается. Позади нее в комнату льется дневной свет, несущий в себе надежду лучик солнца делает все вокруг красивым и справедливым.

— Это тебе, — говорит она, протягивая мне матрешку. — Прикольно, правда?

Мой Здравый смысл тоже принимается ощупью изучать свое пузико.

Вспышка.

Мы смеемся. Наша дружба — это полет птицы, свободный и бесконечный.

Вспышка.

— Алекса!

Меня на мгновение уносит обратный кадр.

Потерянное время. Достаточно большой промежуток, как я понимаю, поскольку Долли уже принесла раскраску и трудится над клоуном в кудрявом парике и с тремя воздушными шариками.

Я ежусь. Вид плавающих в воздухе надутых кусков резины заставляет меня поспешно перевернуть страницу.

— Я здесь, — говорю я, — извини. Задремала на секунду.

— Ну?

Я откашливаюсь. Если я сегодня не пойду с Эллой, то с кем ей идти? Кому еще есть до нее дело?

— Ну, вообще-то Шон сегодня вечером работает, так что…

— Здорово! — радуется Элла. — Я заеду за тобой после работы.

Она отключается.

Онир обнимает меня, чтобы успокоить. У меня пересохло во рту, ладони вспотели. Я думаю об украденной кожаной куртке. О том, с каким уверенным видом Элла шла через магазин мимо ничего не подозревающей охраны. О том, как она ликовала, когда мы втроем выскочили на улицу.

Считая шаги, я иду через погруженную в полумрак лестничную площадку к ванной и чувствую, как покидаю Тело. В груди вдруг ощущается тяжесть. Рядом со мной идет какой-то ребенок. Черные туфли с закругленными мысками. Ее присутствие регрессивно и знакомо. Обеспокоенная, она смотрит на меня расширенными глазами и заламывает руки.

«Не отпускай ее, — говорит ребенок, — это опасно».

Но прежде чем я успеваю ответить, ее уже нет — она исчезла в темных глубинах моего сознания. Пощечина заглушает плач Долли.

* * *

Прошло несколько часов.

Тик-так.

Я оглядываюсь и узнаю серые, с облупившейся краской стены туалета. В воздухе плавает запах жареного чили и чеснока, он щиплет мне ноздри. С облегчением глядя на десяток знакомых фотографий королевы, вырезанных из журналов, я слышу доносящийся снаружи визгливый голос мистера Чена.

Тик-так.

«Давай, — говорит Онир, возвращая Тело, — пора одеваться. Помнишь, у тебя вечером свидание?»

«Свидание? — усмехается Раннер. — Только не говори об этом вслух».

Озадаченная, я выхожу на Свет. При возвращении в Тело ощущения примерно такие же, как когда влезаешь в старый свитер, в свободные джинсы. Онир улыбается и подает мне белую шелковую блузку и кожаные брюки.

«Не переживай, — говорит она, — ты ненадолго выключилась, но Раннер отработала твою смену, и у мистера Чена отличное настроение. Давай побыстрей переодевайся, снимай рабочую одежду; Элла уже едет сюда».

Хотя никто на меня не смотрит (кроме королевы), я прикрываю свои небольшие груди, хотя они и спрятаны в бюстгальтере. Мне стыдно не только за их размер, но и за форму сосков, которые похожи на желудь. Они всегда торчат независимо от температуры.

Я опускаю сиденье на унитазе, сажусь, вдыхаю и быстро, пока плоть не узнала, что я затеваю, застегиваю молнию на обтягивающих кожаных брюках. Ха! Я тебя обманула, животик.

Валик над поясом напоминает мне верхушку маффина, и меня охватывает разочарование от того, что отказ пить газированные напитки или есть жирное за прошедшую неделю не дал никакого результата, НИКАКОГО. Чтоб вас, боги тела!

Я слышу, как снаружи мистер Чен смеется с кем-то из посетителей — думаю, с той самой парой, что каждую неделю заказывает одно и то же: «Комплексный обед, С1, на 2 персоны». Женщина обычно просит выдать ей два печенья с предсказаниями и вскрывает их прямо там же. Прочитав предсказания, она решает, которое из двух для нее, и отдает другое мужчине — вероятно, это ее муж. Он редко читает пространные предсказания и, уделяя больше внимания телевизору, под углом закрепленному на стене, просто кладет узенькую полоску тонкой бумаги на прилавок.

Я выглядываю из туалета. В домашней атмосфере ресторана пара чувствует себя очень уютно. Женщина привалилась к прилавку и изучает меню. Она одета в серовато-зеленый кардиган, под которым видна горчично-желтая блузка. На шее у нее постукивают огромные бусины из фальшивого жемчуга. Она чуть моложе Анны, зато не такая модная. Муж таращится в экран телевизора, там идет какое-то реалити-шоу с пауками и девушкой в стеклянном ящике. На волю выпускают сотни пауков; девушка вопит, ее тело топчет множество паучьих ног.

Я достаю фотоаппарат и нацеливаю объектив на пару, беру их в фокус: щелк-щелк — и фотография останавливает мгновение. Женщина поворачивается к телевизору, потом к своему мужу, откидывает голову и смеется. Девушка в панике мечется по стеклянному ящику. Женщина обнимает мужа за плечи и следит за его реакцией: щелк-щелк — и вот они оба, как вуайеристы, с удовольствием наблюдают за обезумевшей девушкой. Я вижу их такими, какими они себя не видят. Я знаю о них то, чего не знают они. Моя рука дергается, я ощущаю в животе спазм и быстро убираю фотоаппарат в рюкзак.

«И кто из нас вуайерист?» — спрашивает Раннер.

* * *

Надев замшевые ботильоны, я осматриваю свое лицо в прямоугольном зеркале над раковиной и замечаю скол в верхнем углу. Трещина тянется до центра и слегка искажает мое лицо. Я приподнимаюсь на цыпочки, и мое лицо снова становится полноценным. Я заставляю себя смириться с тем, что девушка с пухлой физиономией и темными кругами под глазами — это я. Я?

Куплю-ка я мистеру Чену новое зеркало, говорю я себе.

* * *

Элла ждет меня снаружи.

— Обезьянничаешь, да? — кричит она, распахивая дверцу и высовывая ногу.

Я не сразу понимаю, о чем она. Подойдя поближе, я понимаю, что мы в одинаковых кожаных брюках. Наши ноги напоминают четыре лакричных палочки.

— На тебе они сидят лучше, — смеюсь я.

— Нет. На тебе лучше, — льстит она мне.

Я сажусь на пассажирское сиденье и целую Эллу в щеку.

— Ты вкусно пахнешь, — говорю я.

— А от тебя пахнет жареным рисом с яйцами! В бардачке, — указывает она, — есть освежитель для полости рта.

Я заглядываю в крохотный ящичек.

— Этот? — спрашиваю я.

— Ага. Брызни.

— В рот?

— Куда хочешь!

Я отмахиваюсь от нее, бросаю ментоловый освежитель обратно и со щелчком захлопываю ящик.

— Я просто шучу! Скажи ей, Раннер, я просто шучу, ясно?

— Ш-ш, — шепчу я, — я не сказала ей, куда мы едем.

— Ну, тогда поторопись, — говорит она. — Мы будем на месте через десять минут.

«Ладно, ш-ш», — одними губами говорю я.

— Не дергайся, — говорит она. — Я перекинусь с ней словечком. Раннер втайне любит меня.

— Думаешь? — спрашиваю я.

— Знаю! — улыбается Элла.

— Эй, а у меня хорошая новость, — радостно сообщаю я. — Помнишь, я подавала заявление на ту вакансию? Так вот, меня пригласили на собеседование.

— Здорово. Когда?

— На следующей неделе.

Я смотрю на ее лицо: ей плохо удается скрывать свою неуверенность, в глазах мелькает зависть. Я хорошо ее знаю.

— Круто, — только и произносит она.

— Это классно, — говорю я и указываю на радио в надежде смягчить неловкость: — Кто это?

Она делает музыку погромче.

— «Хайм». Три сестры из Калифорнии. Сейчас это самая круть, понятно?

В заполненном музыкой маленьком «Фиате-Пунто» Эллы мы проезжаем по краю Шордитча. Я опускаю стекло; в салон влетает воздух, а из салона вытекает музыка. Мои развевающиеся пряди приклеиваются к губам, покрытым блеском. Я стираю блеск, а волосы убираю за левое ухо. Девушки уже вышли на улицы, по двое, по трое или группами побольше. Взяв друг друга под руку, они спешат в бары Олд-стрит, где кипит жизнь. У них голые ноги, а юбки едва прикрывают причинное место.

На светофоре Элла проверяет, как у нее лежит помада. Она языком снимает остатки с зубов и щелкает пальцем по лимонному освежителю, свисающему с зеркала заднего вида. Она отпускает сцепление. Медленный вокал и несбалансированная перкуссия убеждают меня расслабиться, расслабиться, расслабиться. Я закрываю глаза, разжимаю некоторые мышцы и мысленно подкидываю это слово, словно йо-йо.

«Вот и правильно, — шепчет Онир, — остынь».

Я чувствую, как Тело наполняется легкостью, и когда моя рука поднимается и распускает волосы, наружу выходит Раннер.

— Куда ты нас везешь? — резко спрашивает она.

Элла смотрит на меня — на нас, — она почувствовала переключение и давит на газ.

— В секс-клуб, — отвечает она, — так что либо присоединяйся, либо убирайся внутрь.

* * *

Мы паркуемся под уличным фонарем на Хокстон-сквер.

У входа толпятся те, кому за тридцать, сбиваются в группки. Свет от неоновой вывески «Электры» набрасывает пурпурную дымку на обнаженные плечи и целующиеся парочки. Две девицы поспешно подтаскивают к себе своих парней при виде Эллы с царственной осанкой и гордо вскинутой головой. Своей грацией она напоминает рысь, крадущуюся в ночи.

— Он сказал, чтобы шли через черный ход, — говорит Элла, заглядывая за толпу, и тащит меня к задней части клуба.

В переулке темно и воняет.

Снаружи курят девушки «Электры». Я внутренне готовлюсь к их реакции на нас: дружелюбной, пренебрежительной — кто знает? Одна, рыжеволосая и очень красивая, роется в клатче от «Прада», достает сигарету и, склонив голову набок, прикуривает от зажигалки, поданной подругой. Она отбрасывает волосы за плечи, чтобы случайно не опалить их, затягивается и выпрямляется. Брюнетка атлетического телосложения убирает зажигалку в карман джинсов, которые сидят на ней как вторая кожа, приваливается к стене и упирается в кирпичи ногой в туфле с прозрачной шпилькой. Между глубокими затяжками подруги нежно обнимаются.

К ним присоединяются две хрупкие блондинки, близняшки, у обеих волосы собраны в высокие прически, напоминающие мороженое «Мистер Софти». Обе моложе двух других, они то и дело бросают на них оценивающие взгляды и улыбаются, и их сильно подведенные глаза мечут молнии.

— Ты не обязана это делать, — говорю я, поворачиваясь к Элле, которая трижды сжимает мне руку.

— Все в порядке, пошли, — говорит она. — Мы здесь ненадолго. Слово даю.

Пауза.

— Как там те, что внутри? В порядке? — шепчет она, подтягивая меня к себе.

— А ты как думаешь, черт побери? — огрызается Раннер, перехватывая Тело.

Элла останавливается и осмысливает мои слова.

— Извини, — говорю я, заталкивая Раннер внутрь, — ты же знаешь Раннер. Временами ее трудно заткнуть.

Взяв меня за плечи, мой Здравый смысл смотрит мне прямо в глаза.

— Слушайте меня все, — говорит она, желая подбодрить нас. — Все будет отлично. Доверьтесь мне.

Мы идем по переулку. От звона бьющихся бутылок я подпрыгиваю и жмусь к Элле.

Я неожиданно вспоминаю — нервы-то натянуты, — что рыжеволосая — это та, что обвивалась вокруг хромированного шеста в среду вечером. Подойдя поближе, я понимаю, что она старше, чем мне казалось. На губе у нее родинка, возраст спрятан под толстым слоем грима и обтягивающей одеждой. Ее глаза широко распахнуты и шальные — верный признак того, что она обкурилась.

— Мне нужен Навид, — заявляет Элла.

Учуяв ее неуверенность, девицы улыбаются. Кажется, им нравится, что у них превосходство над ней.

— А ты кто такая? — спрашивает одна из сестричек «Софти».

— Элла.

— Он никогда не говорил ни о какой Элле, — говорит она.

— Мне сказал прийти Шон, бармен, — говорит Элла. — Сказал, что Навид ищет кого-то на должность администратора или в бар.

Девицы переглядываются и хмыкают. Атлетическая брюнетка поправляет бретельку бюстгальтера и изучает свои ногти.

— Классная курточка, — говорит рыжеволосая, ощупывая ворот нового кожаного прикида Эллы. — Где взяла?

— Подарок, — врет Элла.

Рыжеволосая гладит кожу и одобрительно кивает.

— Он в баре, — снисходит она. — Вверх по лестнице, потом налево.

— Спасибо, — улыбается Элла.

Пожимая плечами, остальные три дают ей пройти. У меня по спине бегут мурашки, потому что я знаю, что они смотрят нам вслед, пока мы поднимаемся по лестнице. Когда я быстро оглядываюсь, я замечаю, что неподвижный взгляд рыжеволосой все еще устремлен нам в спины. Затем она моргает, коварная, как кошка. Заволновавшись, я улыбаюсь ей.

* * *

Внутри пол выложен зигзагом из черно-белых плиток. Показная пышность представлена геометрическими формами, хромом и зеркалами, в которых отражается настроение людей. В среду вечером я не заметила — мой взгляд был прикован к одному бармену, — как роскошное полированное ореховое дерево и черные лакированные стулья сочетаются с атласом и мехами. Диваны низкие и обтекаемой формы, для удобства они расставлены поодиночке, а не группами. Над барной стойкой парит огромный серебристый аэроплан с крыльями шириной три фута и пропеллерами, напоминающими гигантские венчики для миксера.

Нам навстречу выходит девушка-азиатка. Ее плотно сжатый рот окружен морщинками и похож на кошачью задницу. На девушке короткая черная юбка, чулки и жемчуга. Она поглаживает длинные анисово-каштановые волосы, ниспадающие каскадом завитков. Плотная повязка, охватывающая ее голову, приподнимает челку.

— Это парик? — шепчет Онир, завладевая Телом.

«Ну-ка внутрь», — снова приказываю я, возвращая себе Тело.

Азиатка ловит свое отражение в травленом зеркале рядом с кремовым двухместным диваном, обитым бархатом, и ей явно не нравится то, что она видит. Она хмурит нарисованные брови, поправляет локон. Я улыбаюсь ей, однако она тут же осаживает меня воинственным взглядом и пренебрежительно изогнутыми губами. Ее лицо застывает в жестком выражении.

Она поворачивается ко мне спиной.

— Господи, — говорю я, — я просто хотела проявить дружелюбие.

— Здесь такое не практикуется, — хмыкает Элла.

— Ну и где он, этот Навид? — спрашиваю я, уже испытывая отвращение к этому заведению.

Элла пожимает плечами и оглядывает зал, который медленно заполняется мужчинами в дорогих костюмах. Мужчины собираются группками и курят толстые сигары. Типичные городские франты.

— Не знаю, — отвечает она. — Наверное, нам стоит подождать здесь.

Взобравшись на серовато-белый барный табурет, я, чтобы унять тревогу, считаю бутылки за стойкой — одиннадцать, двенадцать, тринадцать, — затем поворачиваюсь и наблюдаю, как официантка, еще одна азиатка с фальшивой грудью, несет бутылку шампанского, к которой прикреплены горящие разноцветные бенгальские огни. Группа мужчин радостно приветствует ее. Она смеется, ловким движением открывает тяжелую бутылку, кокетничая с мужчинами, откидывает голову и демонстрирует идеальные белые зубы. Она даже позволяет одному из мужчин похлопать ее по попке, а потом легонько пихает его. При каждом движении на ее короткой черной юбочке подпрыгивает шелковый бант.

Разлив по бокалам шампанское, она ставит бутылку в ведерко со льдом и берет кредитную карточку. Мужчины расслабляются. Один пыхает сигарой, выпуская толстое дымовое колечко. Он ладонью стучит по дивану рядом с собой — это приглашение присоединиться к их маленькой вечеринке. Но администраторша улыбается и указывает на бар. Мужчина изображает разочарование, уголки его рта мгновенно опускаются вниз, как у клоуна. Белая нейлоновая рубашка туго натянута на его пузе. Он запихивает сложенную банкноту за чулок девушки.

«Козел», — ругается Раннер у меня в голове.

Она права, думаю я. Он точно козел. В его сознании девушки «Электры» уже сделали свой выбор. Уполномочили свои тела делать что угодно с кем угодно. Но мы же все знаем, что это чушь, которая просто дает возможность этим ублюдкам чувствовать себя комфортнее. Тем самым ублюдкам, которые заводятся от молодых и доступных тел, а своим женам говорят, что будут дома поздно — работа, подлая, совсем замотала, — и просят не ждать их. Разве они задумываются о том, что каждая из этих девушек — чья-то дочь? Никто здесь не желает об этом знать. Это безвкусица. Вульгарщина. Реальность вызывает у меня гнев. И мне сразу становится немного грустно. Если бы этот клуб попробовал меня на вкус, он тут же выплюнул бы меня.

Неожиданно Элла подпрыгивает.

— Эй! — кричит она и машет рукой двум девушкам в обтягивающих джинсах. Обе кичатся своей обнаженной плотью — загорелой до коричневы кокосового ореха, — как будто готовятся к съемкам поп-клипа. Оглядывая девушек, я мгновенно ставлю себя на четвертое место в нашей будущей девичьей поп-группе, как всегда, уступая первенство в грудастости. Я быстро завожу руку за спину и стягиваю заднюю часть бюстгальтера вниз, а затем укорачиваю бретельки в надежде, что в подтянутом состоянии моя грудь будет выглядеть более дерзко.

— Они работают в «Джин&Ко», — шепчет Элла, пока девушки быстро идут к нам.

— Привет, Элла, — говорит та, что покрасивее, и чмокает Эллу в щеку. — Что ты здесь делаешь?

Другая поворачивается ко мне и тоже чмокает меня в щеку, хотя мы с ней не знакомы.

— У меня встреча с хозяином.

— С Навидом?

— Ты его знаешь?

— Да, мы знакомы, — хором отвечают обе и чванливо выпячивают груди, будто это нос фрегата. Подозреваю, они тем самым хотят произвести впечатление на Навида. — Мы работаем здесь с прошлой недели. Больше никаких джинсов. Слава богу.

Девицы смеются.

— Круто, — говорит Элла.

— А кто мне скажет, где тут туалет? — вмешиваюсь я.

— Там, — указывает та, что покрасивее. — За двойной дверью.

Я отклеиваюсь от Эллы с намерением набить в свой крохотный бюстгальтер носовых платков.

* * *

Когда я возвращаюсь, возле Эллы вместо девушек стоят мужчина, высокий и атлетического сложения, и пожилая женщина, невысокая и суровая.

Я занимаю свое место подле Эллы.

— Я Кесси, — представляется женщина, пожимая мне руку.

Таких мадам — деловых, в возрасте за пятьдесят, в строгом костюме и с безжалостной улыбкой — всегда можно найти там, где мужчины считают приемлемым покупать секс. Кесси протягивает мне напиток, загибая о стакан розовую соломинку. Она окидывает меня острым как бритва взглядом невыразительных глаз.

— Спасибо, — говорю я, по неловкой позе Эллы чувствуя, что она напряжена. На ее губах застыла фальшивая улыбка, руки скрещены на груди.

Наконец ко мне поворачивается мужчина. Между его губ болтается зубочистка.

— Я Навид, — улыбается он.

Моя первая реакция — паника. Опираясь на спинку барного стула, на котором сидит Элла, он осматривает меня с ног до головы. У него влажные глаза животного. Он одет в темно-синий кашемировый пуловер и белоснежную сорочку, на ногах мокасины «Тодз». Он смотрит на меня, перекидывая зубочистку туда-сюда. Мимо нас проскальзывают те две девицы. Он замечает их, но все же пытается сохранить сосредоточенность. В конечном итоге он опять поворачивается к Элле.

— Я рад, что ты хочешь присоединиться к нам, — медленно, мягким голосом говорит он. Его глаза — как ямы с чернилами. — Ты отлично впишешься в коллектив. Правда, Кесси?

Кесси кивает.

«Фу», — говорит Стая.

Элла опускает руки между ног и наклоняется к нему, словно наэлектризованная его вниманием. Раздуваясь от его похвалы. На мгновение я представляю знакомых мне девушек, которые живут в моем районе чуть западнее меня. В них постоянно тлела надежда, что кто-нибудь из парней постарше — или их отцы — обратят на них внимание. Что кто-нибудь освободит их от жизни, в которой они никогда не чувствовали себя хорошо. В которой их редко ласкали или обнимали.

Кесси смотрит на Эллу, как на призовую корову. Когда она тянется за орешками к миске на барной стойке, с ее правой руки коварно подмигивает бриллиант. Она забрасывает орешки глубоко в глотку, потом опять наклоняется вперед, и нефритовые бусины браслета с громким клацаньем ударяются о стойку. Отвисшая кожа на ее предплечье похожа на брюхо стерилизованной кошки.

— Мы платим два пятьдесят за ночь, — говорит Кесси, — еще есть чаевые.

— Сколько? — спрашивает Элла.

— По-разному.

— От чего это зависит?

— От того, как сильно ты им нравишься, — говорит Навид. — Много ли улыбаешься.

Элла улыбается.

— Здорово! — Она ликует, и все трое смеются.

Я, аутсайдер, краем глаза замечаю Шона: он сейчас стоит за барной стойкой.

— Сейчас вернусь, — говорю я.

— Конечно, — говорит Навид, — можешь не спешить.

«Естественно, могу, — мысленно говорю я. — Ведь тебя интересую совсем не я».

Шон видит, что я иду к нему.

— Привет, — говорит он, подмигивая.

— Привет. — Я улыбаюсь ему.

Короткие рукава майки открывают перекатывающиеся выпуклые мышцы его плеч, я ухитряюсь разглядеть несколько татушек. На правой руке — хвост русалки, на левой — пятку чудовища. Чудовища и русалки.

«Интересно, кого он предпочитает, — гадает Онир. — Русалок? У них нет страха глубины, зато есть страх прожить жизнь в мелководье. Или чудовищ? Тех, что в голове, а не под кроватью?»

«Ш-ш», — говорю я.

Я наблюдаю, как он смешивает коктейли, как двигаются его руки. Хвост русалки вытягивается, когда он насаживает крохотный гибискус на край стакана с ободком из соли. Он подвигает персикового цвета напиток девушке с отталкивающей физиономией. Девушка одаряет его улыбкой, открывая кривые зубы, и опускает красивые глаза.

Шон перегибается через стойку и целует меня в губы.

Отталкивающая физиономия забирает свой коктейль и спешит прочь.

— Все на сегодня в силе? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечаю я и поднимаю большой палец, характеризуя ознакомительную встречу Эллы с Навидом и Кесси позади меня. — Я просто…

— Все в порядке, иди. Найдешь меня в подсобке через полчаса.

Я знаю, что делать мне это не следует, но я все равно обхватываю его за шею и целую. И надеюсь, что на нас смотрят. На этот раз я целую его с языком. Поступок, продиктованный собственническими чувствами — чтобы дать всем понять: этот парень — мой, во всяком случае, на сегодняшний вечер.

Раннер зажмуривается.

«Фи», — говорит она, морщась.

* * *

— Еще выпьешь? — спрашивает Навид, когда я возвращаюсь к ним.

Кесси в конце барной стойки разговаривает с официанткой с фальшивой грудью.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, обращая внимание на то, что официантка нервно теребит подол своей короткой черной юбки.

Едва не плача, она поворачивается и указывает на группу мужчин в дальнем конце под большими зеркалами в стиле деко. Споты, установленные по обе стороны от группы, освещают липкие от пота щеки мужчин.

— Классное место. Вы давно тут? — спрашивает Элла, замечая, что Навид отвлекся.

— Прошу прощения. — Он улыбается. Голос Кесси становится громче. Он треплет Эллу по коленке.

Навид подходит к Кесси и официантке и хлопает ладонью по стойке. Обе замолкают, с их лиц мгновенно слетает раздраженное выражение. Навид берет каждую за плечо и отправляет официантку к той группе мужчин.

«Мило, очень мило», — говорит Раннер.

Я наблюдаю, как Кесси наматывает на палец жесткий черный локон. Она угодливо кивает. Навид дружески пожимает ей руку и уходит, идет к двум другим членам нашей поп-группы, с загорелыми телами которых он, кажется, хорошо знаком. Девицы радуются, как идиотки; от его внимания они растекаются, как масляная лужа под старой машиной. От обещания чего-то, что они, вероятно, не получают дома. Он по очереди смотрит на девиц, будто ждет поцелуя. Ни одна из них не двигается, и он сует им что-то, проводя руками по их бедрам.

Я поворачиваюсь к Элле.

— Мне надо идти, — говорю я.

— Ладно, позвоню тебе завтра. — Она улыбается. — Желаю повеселиться с Шоном.

— Так что, ты соглашаешься на работу здесь? — спрашиваю я.

— А почему бы нет? — беззаботно отвечает она, захмелев от прикосновений и лести Навида. — Он сказал, что я могу приступать с завтрашнего дня.

Я иду к Навиду и девицам. В отличие от Эллы я испытываю разочарование. Ее решение работать в «Электре» ложится тяжелым грузом на мое сердце. Она не понимает, что все это выглядит так, будто ее, как изголодавшегося котенка, накормил человек со склонностью причинять боль и манипулировать. Для меня от ее выбора плохо пахнет. Для меня — это начало чего-то нехорошего.

Раннер выходит на Свет и стучит мне по плечу.

«Тебе стоило бы понаблюдать за ним, — шепчет она. — Он в стельку пьян».

Сложенная из указательного и среднего пальцев буква «V» направляется сначала на мои глаза, потом на Навида. Она взглядом сверлит его спину. Когда она возвращается в Тело, я замечаю, что ее пальцы сложены в виде пистолета. Она дует на указательный палец, словно после меткого выстрела.

Глава 7. Дэниел Розенштайн

— Значит, вы видите мою дилемму? — спрашивает она.

— Вижу.

— Сначала куртка. Теперь этот клуб.

Пауза.

Она несколько раз ударяет пальцем по своей коленке. Действие, как я думаю, уменьшающее ее тревогу.

— Между вами существует связь, — говорю я, — что вполне объяснимо.

Она поднимает руки и снимает свитер. Запихивает его в кожаную сумку. Под свитером тоненький топ на бретельках, через который проглядывает бюстгальтер. Я вижу, как при дыхании очертания ее груди поднимаются и опускаются.

Сейчас она сидит с прямой спиной, коралловые губы приоткрыты, ноги скрещены. Руки лежат на подлокотниках.

— Да, я с ней связана, — говорит она. — Есть сотни мест, где она могла бы работать. И она хочет, чтобы я сегодня вечером снова пошла туда с ней.

— Ясно. А что с работой?

Она смотрит на меня, выражение на ее лице неожиданно становится мягче. Кажется, ей приятно, что я помню.

— Ну? — спрашиваю я.

Она словно чего-то ждет, улыбаясь. Она играет со мной.

— Меня взяли! — восклицает она. — Позвонил Джек и предложил мне работу. Сказал, что ему понравилось мое портфолио и то, как я говорила на собеседовании. Он считает, что из нас получится отличная команда.

— Мои поздравления, это здорово. — Я улыбаюсь.

— Спасибо. Приступаю на следующей неделе.

— Итак, новая работа и веселое свидание.

Она смотрит на меня из-под полуопущенных век. Застенчиво.

Пауза.

— Я — фотожурналист. Кто бы мог подумать? — Она улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

— Я так счастлива, — говорит она, наклоняясь вперед. — Я так долго наблюдала за работой Джека. Я, знаете ли, жду не дождусь, когда смогу ассистировать ему. Я многое хочу изменить, помочь сообществам наладить контакт друг с другом. С помощью своих фотографий рассказывать о важном.

Я киваю, поощряя ее.

— Есть нечто особенное в том, чтобы информировать людей. Знакомить их с фактами. Овладевать сценой. Вооружившись фотоаппаратом и расположившись на безопасном расстоянии, вникать в суть ситуации.

— Это самое расстояние, оно для тебя что-то значит? — спрашиваю я.

— Наверное. Когда располагаешь фотоаппарат между собой и тем, что ты снимаешь, появляется определенная автономия. Ты чувствуешь близость без страха, что кто-то или что-то поглотит тебя.

— Интересное слово — «поглотит», — говорю я.

Она откашливается и взмахивает руками. Спонтанное действие.

— Наверное, — говорит она.

Я жду. Впитываю ее оживленность и энтузиазм. От оптимизма у нее расширяются глаза; правда, которую она говорит, вдруг становится заразительной.

— А как свидание? — наконец спрашиваю я, помня о том, что надо двигаться дальше. Наша работа — марафон, а не спринт.

— Было очень весело.

Она опять улыбается, видимо, углубившись в воспоминания о событиях выходных: о медленной прогулке до «Курящего козла», где они с Шоном ели мидии с ямсом и плавающего краба и запивали все это вкуснейшим красным вином; о том, как он заметил ее робость и успокоил улыбкой; о долгих разговорах; о поездке в такси домой; о поцелуях; о том, как он поутру пек для нее блинчики, которые плавали в сливочном масле и сиропе — ее любимое блюдо.

Интересно то, что она пропустила тот этап, когда они занимались страстным сексом, но я заполнил пропуски. Позволил себе пофантазировать, как лихорадочно сплетаются два возбужденных молодых тела.

Алекса смотрит на литографию женщины с длинной шеей — она прислонена к окну — и сама вытягивает свою. В конечном итоге ее взгляд останавливается на картине у меня над головой.

— Одна из ваших пациенток? — Она указывает на картину.

— Да, — отвечаю я.

— Вам нравится? — спрашивает она. — Или вы повесили ее потому, что у вас не было выбора? Как-никак вам не приходится смотреть на нее.

Я продвигаюсь вперед в своем кресле, поворачиваюсь и смотрю на картину. Мое внимание приковано к утесам.

— Мне она нравится, — говорю я. — А тебе?

Ее мимика выражает сомнение.

— Гм, не знаю, — отвечает она.

— Почему?

— Уж больно она холодная. На нервы действует.

Я жестом предлагаю ей продолжать.

— Наводит меня на мысли о тех способах, какими я могла бы там уйти из жизни, — говорит она, скрещивая руки на груди.

Я откидываюсь на спинку кресла.

— Например?

— Например, спрыгнуть с утеса. При ударе о воду я бы свернула себе шею. И плавала бы там по кругу. Как мусор, который не выбросил ребенок, игравший в песочном замке. Я бы медленно дрейфовала. И билась бы головой об острые камни, пока…

Она делает паузу.

— …пока какой-нибудь бедняга, выгуливающий собаку, не нашел бы меня. Если бы это была женщина, она дико завопила бы, увидев, как я плаваю лицом вниз. Мои волосы были бы запачканы кровью. Она бы тут же позвонила в службу спасения. Меня бы унесли на носилках.

Она откашливается.

— Есть еще лодка, — продолжает она. — Я представляю, что села на мель. Не могу плыть. Через какое-то время я умираю от обезвоживания, кружащие в небе чайки пикируют вниз и выклевывают мне глаза. Медленная и мучительная смерть. Или оказаться старой и одинокой на маяке, как у Вирджинии Вульф. Там нет ничего, кроме моих мыслей, которые топят меня в отчаянии. Постепенно мои волосы седеют от безумия.

— Опять это слово, — говорю я, — «безумие».

Она опускает глаза долу.

Одну стопу поворачивает внутрь.

— В Арчуэе, — говорит она, — есть мост. Он недалеко от моего дома.

Я киваю. Я знаю этот Мост прыгунов. И знаю, что поздними вечерами там совершается множество самоубийств.

— Я иногда хожу туда, — говорит она, — когда мне грустно. Смотрю на движение внизу.

— И думаешь о том, чтобы спрыгнуть?

— Иногда…

Она замолкает, не договорив.

Я жду.

— Я пытаюсь представить, что думала моя мама, прежде чем бросилась под поезд.

Я киваю.

Она залезает в свою сумку, достает «Зиппо» и пачку «Лаки страйк». Озадаченно глядит на них.

— Вообще-то здесь не курят.

Она мрачно смотрит на меня и убирает пачку обратно в сумку.

— Что ты представляешь? — спрашиваю я.

— Как ей было страшно и одиноко, наверное. С каким удовольствием я перерезала бы глотку своему отцу.

Я снимаю ногу с ноги и ставлю обе ступни на пол.

— Это твоя ярость, — говорю я. — Судя по анкетам, в твоей семье были случаи насилия. Твой отец все контролировал и был непредсказуем. Тиран, одним словом.

Она кивает.

— Это так. По отношению к нам обеим, — говорит она, — ко мне и моей матери, а потом — к Анне.

Ее глаза увлажняются, она отводит взгляд.

— Ты можешь чуть больше рассказать о своей матери? — спрашиваю я.

— Я злюсь на нее за то, что она убила себя и оставила меня с ним. С его жестокостью. Часть меня думает, что в этом моя вина.

— Ты была ребенком, — мягко говорю я. — Такое было не в твоей власти.

— Власти? Фу! — Она закатывает глаза. — Ни у кого из нас не было власти. Только у него. Вся власть была у него.

— Иногда, когда мы чувствуем бессилие, мы направляем боль на себя, — говорю я. — Вера в то, что ты виновата, отбивает у тебя желание посмотреть в глаза правде о страданиях твоей матери. О том, в каком отчаянии она жила.

Она берет бумажную салфетку и осторожно вытирает под глазами.

Пауза.

— Иногда я причиняю себе боль, — говорит она.

Я подаюсь вперед.

Она откидывается на спинку.

— Я режу себя. Это помогает.

— Как часто? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами, тянется к стакану с водой. Делает глоток.

Я наблюдаю, как она ставит стакан на место, и мысленно помечаю себе, что доверие появляется. На нашем первом сеансе она не смогла пересилить себя и попросить воды. Была слишком смущена. А может, сегодня здесь кто-то другой?

Она откашливается.

— Как часто? — повторяю я.

— Когда слишком много… ну, вы понимаете… наваливается.

— В каком месте?

— Задняя часть ног. Бедра.

Она предпринимает попытку прикоснуться к левой ноге под коленкой. Изящно изгибается. Это момент, когда сознание и тело действуют синхронно. Тело ведет счет и помнит о причиненном ранее вреде.

— Нам надо найти альтернативные способы самоуспокоения, — говорю я, — чтобы изгонять гнев. А не впускать.

Ее ступни начинают подрагивать. Она смотрит вниз и говорит нерешительно:

— Конечно, как скажете. Только объясните, что надо делать.

Я мысленно задерживаюсь на ее словах. Она отдает мне власть. Мой контрперенос указывает на то, что она слишком легко отдает власть и контроль. Интересно, думаю я, это касается исключительно мужчин? Или и женщин тоже? Может, ее различные идентичности имеют разные взгляды на власть? Я ежусь от резкого осознания того, что Алекса способна трансформироваться, переключаться и менять облик, превращаясь в человека, совершенно отличного от того, кем я считаю ее. И я задаюсь вопросом, у какой из личностей сейчас находится контроль.

Она выпрямляется и проводит ладонями по обтянутым джинсами бедрам.

— Мне следовало бы остановить Эллу, когда она украла куртку, — говорит она.

Я обращаю внимание на резкую смену темы. На переключение на другие события. Алекса сейчас возвращается к первой части сеанса.

— Тирания «следовало бы» и «должна», — говорю я.

— В каком смысле?

— Пользы от деспотичных выволочек самой себе нет. Гораздо более эффективно — поразмышлять над решением, которое ты приняла в тот момент. Тогда у нас больше вероятности извлечь из него урок.

— Ясно. Ну, в следующий раз я вмешаюсь. Сейчас я поступила неправильно. Я была беспечной.

— Ты хочешь наказать саму себя? — говорю я.

— Вероятно.

Молчание.

— Вполне возможно, что часть тебя верит в то, что ты заслуживаешь наказания, — говорю я. — Ты слышишь голос, который велит причинить вред самой себе? Порезать ноги?

Она опять смотрит на картину маслом и кивает. В уголках ее глаз блестят слезы.

— Полагаю, есть и другой голос, который уговаривает тебя не делать этого, — говорю я, — он полная противоположность.

Глядя на картину, она прищуривается.

— У меня есть еще один голос, он хочет, чтобы я убила себя. Следует ли мне прислушиваться и к нему? — осведомляется она, переводя на меня холодный взгляд.

— Важно слушать все твои голоса, — отвечаю я. — Это не означает, что ты должна действовать так, как они говорят. Но если ты будешь отмахиваться от них, они станут громче.

Я вижу по ее шее, что она сглатывает.

— Когда будешь готова, — осторожно говорю я, — попробуй познакомить меня со всеми, кто внутри.

Она снова лезет в свою сумку.

— Я боюсь, — говорит она, смазывая губы гигиенической помадой.

Я еще чуть-чуть подаюсь вперед.

— Слушать всех, Алекса, — это значит принимать всю свою личность. А не только выделять лучшие стороны, признаваемые другими.

— Я всегда занималась членовредительством, — говорит она. — Если я прекращу, я не знаю, куда направится гнев. И кому я причиню вред. Я могу потерять контроль.

— Контроль — это действие. Причем такое, которое ты можешь изменять. Страх мешает тебе признать твои чувства. Но ни одно чувство не является окончательным. Они не должны разрушать тебя.

— Но они несут в себе опасность.

— Верно. Но без риска нет даже малейшего прогресса, — говорю я.

Она опускает взгляд.

— Я могу доверять вам? — спрашивает она.

Откидываясь на спинку кресла, я понимаю, что в ней идет внутренний конфликт, она не знает, передавать ли мне власть. Однако я хочу увидеть, насколько велико ее желание получить помощь и быть откровенной — то есть идти на риск, — поэтому не перекармливаю ее объяснениями и ответами.

Ее взгляд медленно возвращается ко мне.

Я сажусь прямо и улыбаюсь.

— Расскажи мне о Голосах.

Она замирает, на ее лице появляется потрясающее выражение — не изведанной ранее свободы. Страха и облегчения одновременно. Я наблюдаю, как при дыхании поднимается и опускается ее грудь. У меня внутри все свербит от предвкушения.

— Вчера, — медленно начинает она дрожащим голосом, — мы убирались в моей спальне. Энтузиазм проявила только Долли, самая младшая. Остальные ныли, томились, жаловались и сожалели, что не могут оказаться в другом месте. Онир мечтала о йоге, Раннер подумывала о занятиях кикбоксингом. А Паскуды — в общем, они просто оставались внутри. Они не хотят участвовать в том, чем мы занимаемся. Никто из них, кажется, не понимает, до какой степени я вымотана.

Она смотрит на меня, проверяя мою реакцию, и тихо смеется. Заправляет за правое ухо выбившуюся прядь — нервный тик, говорю я себе.

— Спасибо, — говорю я. — Я рад, что познакомился с тобой всей.

Глава 8. Алекса Ву

Внимательно глядя на свое отражение, рыжеволосая прикасается к уголкам сомкнутых губ. Затем она окидывает взглядом раздевалку, запахивает халат, который не скрывает бронзовые и блестящие от масла ноги, и небрежным бантом завязывает шелковый пояс цвета фуксии.

— Кто-нибудь видел мои щипчики для загибания ресниц? — кричит она, дотрагиваясь до золотого ожерелья.

Остальные девушки «Электры» пожимают плечами. Им нет до нее дела, потому что они заняты собственными волосами и макияжем. Их внимание сконцентрировано на собственных красивых отражениях в зеркалах, по-голливудски окруженных лампами, которые ярко освещают напудренные лица.

— Ты когда заканчиваешь? — спрашиваю я, косясь на самую обычную чуть полноватую девушку, которая с ногами сидит в уютном кресле и листает старый журнал.

Элла отдает рыжеволосой свои щипчики и поворачивается ко мне. Ее рот обведен ярко-красным.

— Часа в два, — отвечает она, крася нижнюю губу, — может, в три.

— Кто это? — шепчу я, кивая на девушку.

— Сильви, — шепчет она в ответ, бросая взгляд на рыжеволосую. — Они давние подруги. Они давно знают друг друга.

Я отваживаюсь взглянуть на Сильви. Она очень мила, выглядит домашней и опрятной. Вельветовые бледно-бежевые брюки, скромный макияж, который только подчеркивает красоту ее глаз.

— Как насчет того, чтобы завтра потусоваться? — спрашиваю я, поворачиваясь к Элле и ощущая спазм в животе. Ожидание потенциального отказа хорошо мне знакомо.

— Давай, — говорит Элла.

Спазм проходит. На его место приходит неуверенность в собственной безопасности при виде почти обнаженного тела рыжеволосой. Опираясь на мое плечо, Элла встает и влезает в туфли с трехдюймовыми шпильками.

— Что вы с Шоном делаете сегодня вечером? — спрашивает она.

— Сначала в кино, — говорю я, — потом ужин.

Рыжеволосая вставляет серьгу-кольцо в одно ухо и прыскает на тело сладкими духами, которым так и не удается перебить мускусно-влажный запах комнаты. Обреченное соперничество, думаю я. Оно пульсирует в сердце этого заведения, как кровь — в венах. Девушки «Электры» вынуждены участвовать в поединках, как гладиаторы от секса; их косые взгляды отслеживают движения друг друга. У них сформировалась своего рода иерархия. Разве они не понимают, что с ними играют? И что игрой управляют мужчины, которые устраивают шоу?

«Вероятно, понимают, — говорит Раннер, глядя на девушек, — но им всем причинен большой вред, и они боятся. И скорее всего, страдают».

Неожиданно я вспоминаю церемонию вручения дипломов, мысленно вижу лицо Мии Найт, когда мне вручили премию Гетти «Новые таланты».

Считалось, что премия обязательно достанется Мие, имевшей надежные связи в высших кругах и наделенной способностью правильно освещать события и болтовней запудривать мозги, а также убийственными амбициями. Так что мой успех, естественно, разозлил Мию, и она морщила свой идеальный носик, возмущенная тем, что я вообще подала заявку на участие в конкурсе, не говоря о том, что выиграла.

«Фи, — сердито произнесла она, — думаю, тут сыграли роль равные шансы».

«Да, или, может, она трахнула одного из членов жюри», — усмехнулась ее сестра Никки, за что была вознаграждена презрительным фырканьем Мии.

Я, естественно, приняла премию, я радостно улыбалась, и передо мной то и дело мелькала скривившаяся физиономия Мии, как будто она унюхала свежий навоз. Каждый член жюри жал мне руку, нас фотографировали поодиночке и всех вместе.

Я пристально посмотрела Мии прямо в глаза…

«Вот тебе, мисс Поросенок, — мысленно произнесла я. — Йо-хо!»

* * *

Неожиданно распахивается дверь.

Появляется Навид. Он на ладони держит стопку коробок с шоколадными конфетами, на его загорелом лице легкая ухмылка.

— Навид! — восклицает рыжеволосая, танцующей походкой идя к нему и подмигивая Сильви.

Халатик, словно вода, стекает с ее плеч. Она грудью прижимается к нему, с исступлением целует его в губы, в щеку и в шею. Девушки отворачиваются. На лице Сильви появляется отчетливое презрение.

— Это тебе, — говорит он, беря верхнюю коробку. — Хотя, конечно, ты в них не нуждаешься. Ты и так сладенькая.

«Ой, я тебя умоляю, — говорит Раннер, — меня сейчас вырвет».

Но когда рыжеволосая хочет взять коробку, то Навид отводит руку в сторону.

— Только не слишком много, — предупреждает он, шлепая рыжеволосую по попке.

Она закатывает глаза, упирает руки в боки. Навид размахивает перед ней коробкой, заманивая, и каждый раз отводит коробку все дальше. На заднем плане слышится смех девушек. Прямо-таки стайка гусынь.

Игра заканчивается, когда рыжеволосая вырывает коробку из его руки. Он берет следующую и протягивает ее Элле.

— Нашей новенькой. — Он улыбается, обращаясь ко всем. — Надеюсь, вы все проявите дружелюбие и поможете Элле освоиться.

Никто не отвечает.

— Эй! — кричит он.

Девушки поворачиваются, их лица принимают отстраненное выражение. С вызовом поглядывая на Эллу, они бормочут «конечно» и «ладно», хотя ничего такого в их намерения не входит. Элла робко берет коробку и нервно теребит целлофановые уголки.

— Темный шоколад, — говорит она. — Мой любимый.

В ее голосе слышится восторженный трепет.

— Добро пожаловать, — говорит Навид. — Нечасто бывает, чтобы такая красавица нуждалась в шоколаде.

В его голосе есть нечто — безграничное очарование, — что заставляет меня тревожиться по поводу того, что из всего этого получится. Его взгляд пронзает насквозь. Он рукой накрывает держащие коробку пальцы Эллы.

Он наверняка сделает ей больно, думаю я. Он сжует ее и выплюнет.

Мы с Сильви случайно встречаемся взглядами. Журнал так и лежит у нее на коленях. Я отваживаюсь улыбнуться, она улыбается мне в ответ и тут же бросает на Навида мрачный взгляд.

— Пошли, — говорит он, обнимая Эллу за талию, — я покажу тебе, что у нас тут есть.

Рыжеволосая швыряет свою коробку на пол.

Навид оборачивается и прокашливается.

— Быстро подбери, — приказывает он.

Она секунду медлит, глядя ему в глаза, затем наклоняется, подбирает коробку и небрежно бросает ее на свой туалетный столик. Остальные девушки вдруг проявляют живейший интерес к своим волосам и макияжу. Думаю, они чувствуют, что рыжеволосая завидует. В полной тишине сестрички «Софти» берут по коробке — они с удовольствием получают от него сладкую взятку. Я замечаю, что у обеих есть золотые ожерелья с ключиком.

— Можете тоже взять, — говорит другим девушкам одна из Сестричек, запихивая свою коробку в черную кожаную сумку, висящую на ее стуле.

Элла дергает меня за руку, требуя, чтобы я пошла с ней и Навидом. Тонкий слой белой краски на стенах не скрывает отталкивающе-коричневый цвет штукатурки. Черно-белые фотографии полуголых девиц, гоночных автомобилей в стиле постеров восьмидесятых, пушистых белых котят, Пэмми[13], бегущей по пляжу в своем знаменитом красном цельном купальнике. Движимая профессиональным снобизмом, я презрительно морщу нос и выношу суждение, пренебрежительное и категоричное.

«Что, завидно, маленькая мисс Фотожурналистка?» — усмехается Раннер.

На стене рядом с туалетом список телефонных номеров: парикмахер, салоны красоты, маникюрные салоны. Маникюрный салон «Блистающие» зачеркнут и заменен на «Совершенные ноготки». Ниже: стопка хорошо потрепанных словарей и экземпляр «Основ английской грамматики для «чайников»», а рядом — надломанная плетеная корзина со всякими предметами макияжа и гигиены. Элла запускает руку в корзину и вытаскивает яблочно-красный лак для ногтей, такой же, как помада у нее на губах. Она крепко сжимает его в кулаке и, глядя на меня, подмигивает. Это воровство, как и история с курткой, тут же вызывает у меня тревогу.

«Имей хоть каплю гордости, хоть каплю самоуважения», — хочется мне закричать.

Однако я понимаю: мое неодобрение, вероятнее всего, произрастает из болезненного напоминания о том, что мои собственные потребности родились из депривации.

— Девочки уже показали тебе, где мы храним новые платья и туфли? — спрашивает Навид.

Элла ускоряет шаг.

— Нет, не показали. — Есть надежда на то, что ее собственная депривация скоро будет смягчена алчностью.

Меня передергивает, ее желания четки и очевидны.

— Ну а должны были, — уверенно говорит Навид. — Пошли, выберем что-нибудь для тебя.

Белая краска заканчивается сразу за поворотом. Я маню Эллу к себе. Мне противна мысль, что придется смотреть, как Навид подманивает ее, обхаживает. Элла же вцепилась в его потную руку и, кажется, всем довольна. Я подношу воображаемый телефон к уху.

— Позвоню завтра, — одними губами говорю я.

— Ладно, — так же беззвучно отвечает она, радуясь тому, что ей удалось сбежать от этой гусиной стаи.

На мгновение мне становится противно от ее девчачьих повадок.

Навид машет рукой перед Эллой, вынуждая ее посмотреть на него. Она смеется — кажется, она засмущалась. Навид дергает ее так, что она едва не падает. Его улыбка почти достоверная. Я морщусь.

Они идут вперед.

«Теперь она у него в руках», — приходит к единому мнению Стая.

Долли прячется за Раннер, которая инстинктивно задвигает ее за себя. Обе смотрят, как мой Здравый смысл и Навид — грозная кошка и котенок-несмышленыш — идут вперед, к обряду посвящения. Приближаются к гардеробной, полной нарядов для подкупа, которым суждено покончить с девичьими мечтами.

* * *

Пока я росла, я много мечтала. И мне казалось, что однажды эти мечты станут явью. Я не была полностью зациклена на самой себе. У меня была Анна. Мои идентичности. И школа. Но у Эллы все было по-другому. Конечно, у нее была Грейс. Без отца, с нерадивой матерью и скудными собственными мечтами, ее способность оценивать и различать правильность куда-то подевалась. Когда на нее обращали внимание, она, естественно, принимала его, иногда даже с излишним энтузиазмом. Мне хочется верить, что я упрочила ее веру в себя. Однако грустная реальность состоит в том — и я это осознаю, — что ей нужна не я, а внимание мужчин. Я вижу это по ее глазам. Эту жажду. Ее раненое сердце ищет, как осиротевший детеныш. Это послание можно увидеть в ее взгляде. В спешащем угодить теле. В том, как приоткрываются ее губы, превращая ее из робкой девочки в соблазнительницу. Она как бы говорит:

«Пожалуйста, любите меня».

В то время как желание Эллы завладеть чьим-то вниманием и получить чье-то одобрение вынуждало ее придумывать всякие способы добиться любви, у меня была моя любовь к познанию, которая породила желание найти достойную работу. Как и у большинства девушек, у меня были мечты: купить квартиру, путешествовать, полюбить, поплавать в гондоле, вырастить яблоню, регулярно ходить на танцы, засадить сад тюльпанами, а самое горячее из всех — научиться фотографировать звезд. Я думала, что если смогу документировать жизнь других, я буду опосредованно существовать через интимные события тех, кто вокруг меня. Некоторые из уродливых аспектов моей собственной жизни будут умащены через фотографирование счастливых семей, расположившихся на только что подстриженном газоне; красивых девушек с нежной кожей в оранжевых купальниках на берегу; ребенка, тянущего ручки вверх, к матери; ужас отца, замечающего, что сосед поглядывает на его дочку. Моменты вуайеризма и интимности. Моменты истины.

Мой первый фотоаппарат был сделан из картонной коробки из-под готовых каш «Келлогз» — через него я, прищурившись, смотрела на мир. Все мои чувства, будь то ночью или днем, высвобождались и перемещались на живую природу и ландшафты, которыми я любовалась через свой картонный видоискатель. Все эти виды не могли ответить мне любовью, зато они не причиняли мне боль. И поэтому я была им благодарна. Они были тем, что уносило меня прочь от моей чудовищно страшной жизни. А потом, на мой шестнадцатый день рождения, отец совершил достойный поступок, такой же, как на мое тринадцатилетие, когда подарил мне одноразовый фотоаппарат. Он дал мне сумму, достаточную для того, чтобы купить подержанную японскую модель; и в моей жизни впервые появилась цель.

«Наконец-то я фотограф», — мысленно произнесла я, сжимая коробку с фотоаппаратом.

Я стала гордым обладателем дивного «Canon EOS Kiss III». Я до сих пор помню, что я чувствовала, когда, приблизив изображение, смотрела в видоискатель этого самого фотоаппарата на семейство дроздов, на различные неодушевленные предметы вокруг дома, на брошенный ботинок. Самые обычные вещи выглядели как сокровище. А потом я влюбилась в Хэмпстедскую пустошь: в ее бескрайние просторы, перемежающиеся лесом, и вырастающие друг из друга невысокие холмы. Здесь можно было гулять и думать. Я часами корпела над картами, перелезала через ограды, пробиралась в плотных зарослях кустарника, перепрыгивала ручьи и фотографировала то, что мне нравилось. Я открывала для себя сады, обнесенные стенами, пышные живые изгороди и обширные дикие луга. Пустошь, как я чувствовала, просто кипела жизнью и давала мне паузу, чтобы обдумать свою жизнь.

Я смотрю на часы, прикидывая, сколько времени осталось до окончания смены Шона. Я захожу в туалет, а потом иду по коридору в усталого вида импровизированную спальню. На стене висят пухлые мультяшные герои — такое впечатление, что они готовятся к забегу. В углу — односпальная кровать из сосны, на ней — стеганое одеяло с Дашей-следопытом. Мягкие игрушки в виде всяких животных сбились в кучу: тигр, медведь и жираф с одним ухом. Я дотрагиваюсь до своего уха, провожу пальцем по краю хряща. Я сажусь на кровать и перевожу взгляд с перемешанных элементов деревянной мозаики на книжки с картинками в твердом переплете, на плюшевые музыкальные игрушки, на чокнутого розового кролика с барабаном. Все эти вещи — для того, чтобы радовать маленьких девочек и мальчиков, пока их мамочки раздеваются наверху.

Рядом с кроватью стоит комод, на нем — овальное зеркало, наполовину съеденная пачка сырных шариков и ночник «Хелло, Китти». В ящиках я нахожу пузырек эликсира «Нитол» и снотворное. Я представляю, как наверху мужчины, распахнув рот, как гаражную дверь, и тяжело дыша, смотрят на мамочек. А дети спят. Девушки «Электры» откликаются на зов, зная, что позже им за чулок будет засунута известная сумма.

Появляется рыжеволосая, ищет Навида и Эллу, как я предполагаю. Ко мне она интереса практически не проявляет, моя внешность и бюст далеки от стандарта.

«Ты ей не конкурент», — говорит Раннер.

Я наблюдаю, как она садится на корточки. Простой, как у ребенка, халатик закрывает ее обнаженное тело. Ее движения по-юношески легки. Она медленно собирает игрушки, рассаживает плюшевых музыкальных кукол вместе с мягкими зверятами и открывает книжку с картинками.

Я делаю вид, будто не смотрю на нее, занятая своим телефоном.

Неожиданно выражение на ее лице смягчается, а взгляд останавливается на семействе плосколицых сов. Она улыбается, ведет рукой по тексту, как будто он напечатан шрифтом Брайля, и читает. Однако когда замечает, что я наблюдаю за ней, она быстро захлопывает книжку. Она резко встает и задевает чокнутого кролика, который начинает барабанить. Вздрогнув, она опять садится на корточки и принимается искать кнопку. Когда кролик перестает стучать палочками, она явно испытывает облегчение. Она смотрит на меня, бросает кролика на пол. Она вот-вот расплачется. Из кролика вылетают батарейки и катятся по полу.

«Уж больно ей нравится все швырять», — говорит Онир, чувствуя мое замешательство.

«Неудивительно», — говорю я, успокаиваясь в надежных объятиях Раннер.

Ощетинившись, рыжеволосая делает шаг вперед. Каблуком наступает на грудь кролику и крутит стопой до тех пор, пока игрушка не ломается. На лице рыжеволосой появляется удовлетворенная гримаса, и она выходит.

Борясь с охватившим меня страхом, я таращусь на противоположную стену и жду, когда выровняется дыхание.

И тут мне в голову приходит одна мысль. Кто меняет батарейки? Наверняка есть кто-то ответственный за то, чтобы детям выдавали подарки, игрушки — или даже успокоительное? — пока их мамочки раздеваются наверху. Кто присматривает за ними? Учит делать то, что делают их мамочки? Навид? Кесси?

Я перевожу взгляд на ту страницу, что вызвала улыбку на лице рыжеволосой. На меня из книжки смотрят три совенка. Они проснулись и обнаружили, что мамы нет. Исчезла.

«Где она? — гадают они. — Когда вернется?»

Я поднимаю голову. И неожиданно ловлю свое сиротское отражение в овальном зеркале на сосновом комоде. Я представляю, как я уютно устроилась в родительской кровати и моя мать — измученная непрекращающимися мигренями — читает мне книжки: Джуди Блум, Энид Блайтон, Беатрис Поттер[14]. Моя мать всегда была полна любви, и эта любовь была добровольной и естественной, как день. И свет этой любви, яркий, ослепительный, будет сиять всегда, нравится это кому-то или нет.

Вспышка.

Мне девять лет.

— Подними руки, — говорит отец.

Я закрываю глаза и замираю, а он надевает на меня через голову черное бархатное платье. Белый воротничок с фестонами застегивается на огромную, величиной с глаз, перламутровую пуговицу.

Вспышка.

Я смотрю на свои лакированные туфельки. Они тоже черные, с замысловатой пряжкой. Туфли мне маловаты и давят на пальцы. Чуть раньше отец разложил на моей кровати одежду, словно листы с кукольными нарядами, которые надо вырезать и приклеить к голой бумажной кукле. Я обеими руками глажу бархат, наслаждаясь его мягкостью под ладонями.

Вспышка.

— Крепись, куколка. Никаких слез. Папа должен гордиться тобой, — говорит он.

Появляется гроб с матерью. На нем лежат три мясистых стебля красного амариллиса.

Усталым взглядом мокрых глаз я наблюдаю, как гроб исчезает за черными занавесками — за крайним пределом. Я убеждаю себя в том, что это просто волшебный трюк. Что в следующую минуту мама подскочит со своего места на скамье, широко улыбнется и воскликнет:

«Сюрприз!»

Но этого не происходит. Она ушла навсегда.

Вспышка.

— Такая маленькая. Невинное дитя. Думаете, она что-то понимает? — слышу я приглушенные голоса сзади.

«Да, я маленькая, — мысленно говорю я, — но я не глухая. И да, я понимаю, что моя мама умерла. Убила себя».

Я больно щиплю себя за икры, чтобы не выкатилось ни одной слезинки. Чтобы не плакать, я запихиваю в рот половинку лунного пирожка и наслаждаюсь тем, как густая белая начинка прилипает к небу. Желток застревает между моими еще не сформировавшимися зубами. Вкусно. Так вкусно, что я съедаю и другую половинку.

Вспышка.

Подходит отец, оскорбленный моей жадностью, и на глазах у всех двенадцати плакальщиков шлепает меня по коленям. И я начинаю плакать.

Я плачу, уверенная, что никогда не перестану. Мою маму ссыпали в коричневую пластмассовую урну.

Вспышка.

…А сейчас мы с Шоном в кино. Тик-так. У меня между колен стоит огромное ведро попкорна.

— Сегодня ты тихая. Все в порядке? — спрашивает он.

Я прижимаю палец к губам, а потом указываю на экран, радуясь веской причине не разговаривать. И возможности подумать об игрушках, о нарядах для подкупа, о сломанном розовом кролике… о тех батарейках.

«Дрессировщики, — шепчет Раннер, набирая горсть попкорна. — А ты чего ожидала?»

У меня сжимается сердце.

«Не этого», — отвечаю я.

Глава 9. Дэниел Розенштайн

— Расскажи мне о Паскудах, — говорю я.

— А что вы хотите знать?

— Когда они появились. Какой цели они служат.

Она откидывается на спинку кресла. С вялым любопытством смотрит на картину. Она наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, как будто ищет другой угол зрения на утесы. Другую перспективу.

— Они заставляют меня делать всякие вещи, — наконец говорит она, переводя взгляд на меня. — Заставляют делать себе больно, потом появляются, чтобы отругать или поиздеваться. Они ненавидят меня. Нас.

— Вас?

— Стаю. — Она смущенно улыбается.

— Они не часть Стаи, да?

Она смотрит в сторону.

— Я просила их присоединиться, но они отказываются.

— Почему? — спрашиваю я.

— Вот вы мне и скажите. Вы же эксперт.

— Во-первых, я не эксперт, — говорю я, — а во-вторых, мы с тобой решаем проблему вместе. У нас не вечер вопросов и ответов.

Она опять уходит в себя, ее улыбка тает. На меня устремляется озадаченный взгляд.

— Эксперт не нуждается в дальнейшем обучении, — продолжаю я. — Я бы хотел, чтобы мы вместе поняли смысл Голосов. Таким образом ты найдешь способ управлять ими, а я — способ направлять тебя.

Она колеблется.

— Они говорят, что я само зло, — говорит она, — что я прогнила насквозь.

— Это квазирелигиозное зло… скажи, пожалуйста, твой отец… он был верующим человеком?

— Нет. Он просто постоянно читал мне проповеди. Рассказывал, какая я дрянь.

— А возможно ли, что ты интернализировала его голос, создала Паскуд, чтобы отразить своего отца?

— В смысле, как самонаказание? Наверное. — Она пожимает плечами, отвечая на собственный вопрос.

— Ты когда-нибудь обсуждала это с Джозефом?

— Иногда. Но я боялась, что он увидит меня такой, какая я есть.

— Ты боялась, что он откажется от тебя?

— Всегда.

— Поэтому ты представляла ему ложное «я»? — спрашиваю я.

— Постоянно, — говорит она.

— Понятно.

Она вздергивает подбородок.

— У Джозефа в кабинете тоже были всякие картины, — говорит она, останавливая взгляд на утесах. — У него была одна с семьей. Кажется, копия Пикассо. Мать, отец и их четверо детей. И собака. На коленях у матери малыш. Один из детей — я так и не поняла, мальчик или девочка, — стоит, и вид у него дерзкий. Их взгляды были ужасно пронизывающими. Я возненавидела картину с самого начала. Идея семьи — она была для меня чужой. Эта картина словно мучила меня. Ждала, когда комната наполнится моей испорченностью, как какой-нибудь страшной заразой. Почему-то мне казалось, что этот идиллический портрет приведет в действие все мои злые и завистливые мысли. Паскуды постоянно уговаривали меня уничтожить картину. «Пусть он увидит, какая ты плохая на самом деле», — повторяли они.

— А какая ты плохая? — спрашиваю я.

Она замолкает.

Я жду.

— Насколько ты плохая? — повторяю я.

Ее ступни поворачиваются внутрь. Она мотает головой.

— Я хорошая девочка, — тихо шепчет она, — не такая, как Алекса.

Я понимаю, что произошло переключение.

— А что натворила Алекса? — спрашиваю я.

— Вчера вечером, — она делает паузу, оглядывается, настороженная и бдительная, — она пошла в то мерзкое заведение, в «Электру», со своей подружкой Эллой. Я наблюдала за ними из Гнезда.

Глядя на меня печальными, как у Бэмби, глазами, она подсовывает правую ступню под бедро левой ноги и закусывает губу.

— Ты, наверное, Долли? — решаюсь весело спросить я, отмечая, что мой голос звучит выше.

Она кивает.

— Рад познакомиться с тобой. — Я улыбаюсь.

— Я тоже, — излишне поспешно говорит она.

Я смотрю на золотые часы на письменном столе. Проклятье.

— Долли, — говорю я, — нам пора заканчивать, но я надеюсь, что ты скоро вернешься. Я был бы рад, если бы мы с тобой поболтали чуть подольше. Может, ты расскажешь мне о том мерзком заведении?

Она встает и быстрым движением заправляет непокорную прядь волос за ухо. Ее ступни все еще повернуты внутрь. Она указывает на дверь, как будто ждет разрешения уйти. Я кивком даю ей такое разрешение. Когда я поворачиваю дверную ручку, она возвращается в себя прежнюю. Ее плечи расправляются, и она быстро пятится, как мустанг, рвущийся на волю. Алекса улыбается так, будто ей дали разрешение занять в мире побольше места.

— До свидания, — говорит она.

* * *

Я открываю свой ноутбук — мною овладело любопытство. Желание побольше узнать о том мерзком заведении, куда вчера вечером отправились Алекса и Элла, заставляет меня напрячься.

На меня смотрит девушка с длинными рыжими волосами, с сильно подведенными глазами и с родинкой над верхней губой. Тонкая талия подчеркивает ее большую грудь, которую обтягивает белый топ с малиновым словом «Электра». Мой взгляд перемещается на крохотный, размером с чипсину «Дорито», шелковый треугольник ее стрингов.

Я быстро закрываю ноут.

Чтобы успокоиться перед приходом следующего пациента, я встаю и смотрю в окно. Неожиданно в моем сознании возникает образ Алексы. Она появляется в моем кабинете и превращается в самоуверенную версию самой себя с красной помадой на губах и на высоких каблуках. Я предлагаю ей сесть, и она, как дикий зверь, крадется в дальний угол кабинета. Ее глаза широко открыты, взгляд мечется. Внезапно она опять становится ребенком.

Глава 10. Алекса Ву

— Передай мне бленду! — приказывает Джек. Его голос едва слышен в гуле толпы.

Политический митинг.

Тысячи людей идут по Даунинг-стрит, требуя больше денег на национальное здравоохранение.

— Смотри по сторонам, вдруг увидишь что-нибудь интересное! — кричит он. — И держись рядом!

Я так и делаю. Мы сохраняем бдительность и защищаем друг друга, продвигаясь в толпе бочком, как крабы в своей броне. Я трижды сама пожимаю себе руку, однако эффект от этого не такой же действенный, как от тройного пожатия Эллы.

«Все в порядке, — шепчет Онир, — мы рядом. Не паникуй».

С рюкзаками на спинах мы с Джеком продвигаемся вперед, свободными руками оберегая фотоаппараты. Наши взгляды устремлены на идущих мужчин и женщин.

Я вдруг понимаю, насколько студенческая жизнь далека от трудовых будней, которые лишены того ощущения безопасности и комфорта, что дарят лаборатории, читальные залы и лекционные аудитории. Я работаю всего три дня, а уже чувствую, как во мне разгорается огонь, как ширится желание стремительно нестись вперед. Я испытываю восторг от того, что я — настоящий фотограф. Неожиданно к горлу подкатывает тошнота — то ли от восторга, то ли от страха.

«От восторга», — подсказывает Онир.

«От страха», — издеваются Паскуды.

«Зачем вы постоянно все портите?»

Они хмыкают.

Я выбираю восторг и примеряю на себя это чувство, прежде чем заговорить о нем вслух.

— Как же здорово! — восклицаю я.

Джек ловит мой взгляд и улыбается.

— Ты подцепила микроб! — кричит он.

— Микроб?

— Заразилась, — поясняет он. — В хорошем смысле.

Я знаю, что для качественной честной съемки нам придется стать частью действия. Наши фотоаппараты нацелены на оживленных медработников, активистов и группу давления. На поднятых плакатах требование «спасти здравоохранение». Я фокусируюсь на мужчине с коричневым мегафоном — он из Народного собрания — щелк — обращается к участникам митинга, утверждая, что давление усилится. Щелк. Щелк. Щелк. Еще один коричневый мегафон следует примеру первого и накаляет атмосферу. Оба голоса звучат все громче, повторяя протестные заявления друг друга.

В мою грудь упирается локоть, случайно, однако Тело все равно быстро оказывается в подчинении.

— Ты в порядке? — кричит Джек.

Я киваю, двигаю плечом, чтобы освободить для себя пространство, откуда мне удобно смотреть на женщину с самодельным плакатом. «Моя 15-летняя дочь покончила с собой, — написано на нем. — Спасите здравоохранение».

Мы с Джеком пробираемся к ней.

— Узнай, что у нее за история, — шепчет он мне в ухо, — покажи ей свое удостоверение.

Я улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку. Женщина замечает мой фотоаппарат и кивает.

— «За» или «против»? — спрашивает она.

— «За», — отвечаю я, показывая ей мое журналистское удостоверение.

Ее глаза наполняются слезами.

— Здравоохранению нужна наша помощь, — говорит она. — Моя дочь покончила с собой после того, как ее выкинули из психиатрического отделения, несмотря на наши мольбы оставить ее в больнице. Нам сказали, что им нужно освободить койко-место. Мы говорили, что для нее небезопасно уходить из больницы.

— Сожалею, — говорю я, однако в моем голосе не слышится особой убежденности.

Она сжимает палку, на которой закреплен плакат, у нее дрожит нижняя губа.

— Она действительно была больна. Галлюцинации и все такое. Слышала голоса за стеной, телевизор. Мы не знали что делать. Куда обратиться за помощью. У нас не было денег на частную клинику, мы могли позволить себе только государственную.

«Делай что-нибудь, — требует Раннер. — Помоги ей».

— Можно? — спрашиваю я, взмахивая фотоаппаратом. — Это пойдет на пользу вашему делу.

Она соглашается. Гнев и скорбь отражаются в каждой черточке ее лица. Ее худые плечи поникли под тяжестью утраты. Подняв фотоаппарат, я на мгновение замираю, слегка колеблюсь перед щелчком, размышляя о том, что мое вмешательство может усугубить ее переживания. Неожиданно она поднимает свой плакат. В ней чувствуется прилив сил. В печальных глазах появляется решимость. Я едва не лопаюсь от гордости и восхищения. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

«Отличный снимок», — говорю я себе.

— Спасибо, — благодарю я и двигаюсь дальше.

Несчастная мать поднимает голову, гордость и стойкость вынуждают ее сдерживать слезы.

— Навести порядок! Навести порядок! Навести порядок! — скандирует толпа.

«Навести порядок! Навести порядок! Навести порядок!» — повторяют Паскуды, выступая с собственным протестом внутри Тела.

«Здорово! — кричит Раннер, потрясая кулаком. — За дело!»

— Все получилось? — спрашивает Джек. Его собственный фотоаппарат нацелен на группу митингующих медсестер.

— Да.

Адреналин заливает все мое тело, я испытываю нечто похожее на то, когда я спасалась от гнева отца или избегала его коварных кулаков. Грудь распирает всесилие, смешанное с облегчением. Теперь мой фотоаппарат — мощное оружие.

Я наполняю легкие воздухом и устремляюсь вперед, напоследок оглядываясь на скорбящую мать. Рев толпы оглушающий.

«Сейчас не время для сантиментов, — говорит Раннер. — Хочешь ненадолго передать все мне?»

«Нет, — отвечаю я. — Со мной все хорошо. Я отлично себя чувствую».

— Туда! — кричит Джек, указывая куда-то, и я мчусь туда.

Группа медсестер держит транспарант, сделанный из больничных простыней. Мы спешим к ним, щелк, Джек неожиданно припадает на колено, чтобы сделать панорамный снимок соединенных рук. Я присоединяюсь к нему. Скандирование становится все громче.

— Как же здорово, — говорю я.

Джек улыбается и указывает на мою грудь.

— Это чувство вон там никогда не уходит, — говорит он. — Начни ратовать за что-то стоящее, и ты уже никогда не поведешься на дерьмо, которое ничего не значит.

Глава 11. Дэниел Розенштайн

— Вы назначали дополнительный сеанс Алексе Ву? — спрашивает у меня сестра из регистратуры.

— Нет, — отвечаю я. — Я зашел, чтобы забрать кое-какие бумаги — они понадобятся мне сегодня на встрече с членами правления.

— Ну а она здесь.

— Сейчас проверю, — говорю я, открывая ежедневник. Память тут же бросает мне вызов. — Нет, — повторяю я, — в ежедневнике ничего нет. После обеда Шарлотта, потом Эмма. В четыре у нас собрание группы, а в шесть встреча с членами правления.

— Что мне делать? Она в комнате ожидания.

Я смотрю на часы — восемь утра.

— Пойду поговорю с ней, — отвечаю я.

Щелк.

Я продолжаю сомневаться, хотя и сверился со своим ежедневником и знаю, что по пятницам мы не проводим сеансы из-за моих собраний анонимных алкоголиков. Я неожиданно с удивлением для себя обнаруживаю, что не доверяю самому себе — а правильно ли я составил расписание? Озадаченный таким поворотом, я понимаю, что мой контрперенос оказался шатким и неопределенным.

Я снова сверяюсь с ежедневником, провожу пальцем по списку сегодняшних пациентов и встреч. Все правильно, уверяю я себя. Сегодня пятница. Алекса приходит по вторникам и четвергам. В восемь утра. Я не ошибся.

* * *

Она сидит и ждет. При виде меня она встает.

— Здравствуй, Алекса.

Она делает шаг назад.

— Я сделала что-то не так? — Ее голос звучит сдавленно и тихо.

— Не так? Конечно нет.

— Ваша регистраторша сказала, что я перепутала время.

Я замечаю, что ее ступни повернуты внутрь. Она оттягивает вниз рукава свитера, чтобы скрыть кулаки. Поверх свитера надета потертая джинсовая куртка. Алекса вдруг переводит взгляд на стойку регистратуры.

— Все в порядке, — говорю я. — Посиди минутку.

— Я предпочитаю постоять, — быстро говорит она.

— Боюсь, мне скоро придется уйти, — поясняю я.

— Уйти?

— Да.

— Значит, я и вправду перепутала время?

— Сегодня пятница, — мягко говорю я. — Мы встречаемся по вторникам и четвергам. Ты забыла?

Она кивает, но я не уверен, что она поверила мне.

— Я могу подождать вас здесь? — спрашивает она.

— Боюсь, нет.

— Почему?

— Сейчас у меня встреча, а потом до конца дня прием пациентов. — Я пытаюсь успокоить ее улыбкой.

— Значит, для меня совсем не найдется времени?

Она принимается нервно обгрызать заусеницы.

— К сожалению, нет.

Она подается вперед, прижимая кулачки к груди.

Я смотрю на часы на стене, помня о том, что мне нужно закончить свои записи и уходить. Я очень надеюсь, что эта ситуация не перерастет в проблему. Я поворачиваюсь к регистратуре. Медсестра за стойкой многозначительно постукивает по своим часикам и улыбается.

— Извини, Алекса, — говорю я. — Увидимся на следующей неделе, во вторник. Ладно?

Она не двигается. Застыла как вкопанная. Я вижу, что ее кулаки разжимаются и сжимаются. Она пытается сделать вдох, поднимает на меня глаза. Внезапно все ее тело дергается. Она быстрым шагом идет ко мне.

— Что ж, спасибочки, черт побери! — кричит она и тычет мне пальцем в лицо.

Я ошарашенно пячусь.

— Бесполезный кусок дерьма.

Я потрясен до глубины души.

Она гадко ухмыляется. Поворачивается и идет прочь.

Глава 12. Алекса Ву

«Идиотка», — презрительно кричат Паскуды.

«Я не идиотка, — кричит в ответ Долли, — и хватит обзываться».

Алекса, эта чертова спящая красавица, все еще в отключке, поэтому я вмешиваюсь и силой прогоняю Паскуд.

«Долли, почему ты меня не разбудила? Ты не должна выходить одна, это опасно. Ты знаешь это».

«Я просто подумала, что вам всем надо отдохнуть. Не сердись, Раннер».

«Я не сержусь, я разочарована. Ты должна была разбудить меня. Не очень-то приятно проснуться и обнаружить себя в той дыре лицом к лицу с каким-то мужиком».

«Он не какой-то мужик, он помогает нам. Он хороший», — говорит Долли.

«Этот бесполезный кусок дерьма? Не обманывай себя. В следующий раз разбуди меня, ладно. Ты поняла?»

Она начинает плакать. Срань господня!

«Прекрати плакать. Все в порядке». — Я пытаюсь обнять ее за плечи, но она отшатывается.

«Прости, Раннер, я просто хотела помочь! Мы всегда приходим в «Глендаун» в восемь».

«Ты не слышала, что сказал док? Сегодня пятница. П-Я-Т-Н-И-Ц-А. Ты забыла, что мы приходим по вторникам и четвергам? Заруби себе это на носу».

Она прижимается ко мне, когда я иду по белому коридору.

«Будем будить Алексу?» — спрашивает она между всхлипами.

«Пока нет, она устала и переволновалась. У нее нервная работа, новый мозгоправ, а теперь еще Элла начинает работать в «Электре». Дай ей прийти в себя».

Долли берет меня за руку, обрадованная тем, что я больше не ругаю ее.

«Раннер, — говорит она с улыбкой, — а давай позавтракаем. Я такаааааая голодная».

«Давай, — соглашаюсь я и тянусь за «Лаки страйк». — Что будешь есть?»

«Яйца».

«Яйца? — смеюсь я. — Просто яйца?»

«Яйца и жареную картошку! С кетчупом».

Неожиданно просыпается Онир.

«Где мы?» — зевает она, потягиваясь.

«В «Глендауне», — отвечаю я.

«В «Глендауне»?»

«Долли решила, что она самая умная, и привела нас сюда».

«Долли!»

«Я уже попросила прощения», — обиженно говорит она.

«А куда мы идем?» — спрашивает Онир, потирая глаза.

«Завтракать. Долли хочет яйца. А Алексу мы разбудим поближе к работе».

«Не люблю яйца».

«Мне плевать, что ты любишь».

Я поворачиваю за угол. Долли счастлива, потому что получила желаемое, Онир недовольна. Нас обгоняют две девушки. Одна толстая. Другая тощая. Они оглядываются и таращатся на нас.

— На что таращитесь, черт побери? — кричу я.

«Раннер! — восклицает Долли, зажимая уши. — Что ты такая злая?»

— Прошу прощения, — говорю я девушкам. — У меня плохой день. Извините меня. Присоединяйтесь! Будем есть яйца!

Но девицы уже во всю прыть, быстрее товарняка, бегут к кафе.

«Молодчина, — говорит Онир, вылезая из Гнезда, — ты умеешь заводить друзей».

Глава 13. Дэниел Розенштайн

Алекса Ву. 21 сентября.

Сегодня пятница. Пришла Алекса, была в замешательстве. Решила, что что-то сделала «не так» — думаю, это поднимает свою уродливую голову история ее психологической травмы. Когда я сказал ей, что по пятницам мы не встречаемся, она вдруг засмущалась и стушевалась. Она явно была дезориентирована. Я заметил момент переключения по языку ее тела — она вела себя по-детски. Когда я объяснил, что мы встречаемся по вторникам и четвергам, она стала покладистой, кивала и делала вид, будто все поняла.

Подозреваю, Алекса была в диссоциативной фуге, и одна из ее личностей, «Долли», каким-то образом добралась до «Глендауна». Следует ли поднять вопрос о безопасности?..

Когда я попросил ее присесть и подождать, она настояла на том, чтобы остаться стоять. Мой контрперенос свидетельствовал о том, что ей ужасно стыдно и что «неправильное понимание» сделало ее недостойной сидячего положения или даже доброго отношения. Я почувствовал, что в тот момент она была невероятно уязвима.

Когда я сказал, что сегодня у меня на нее времени нет, она вдруг стала невероятно враждебной. Она пыталась угрожать мне, тыкала в лицо пальцем и назвала «бесполезным куском дерьма». Подозреваю, что это была ее личность «Раннер».

Надо бы обсудить этот инцидент на следующем сеансе. Но вдруг обсуждение ее странного и агрессивного поведения вызовет у нее еще больший стыд? И еще большую тревогу? Конечно, важно попытаться провести интеграцию путем обсуждения, чем занимаются мятежные личности, пока хозяин в фуге, однако может оказаться очень полезным дать личностям возможность участвовать в обсуждении или самим осмыслить свои действия.

Важно: к следующему сеансу разработать наилучший образ действия.

Я был небрежен? Ничего не заметил? Ничего меня не насторожило? Я просто оказался рядом с ее дезорганизованным миром? Может, зря я не поддержал ее, не настоял, чтобы она осталась?.. Не потребовал, чтобы ее личности разъяснили мне происходящее в ее больном сознании?

Ее состояние становится опасным. Оно все меньше поддается контролю.

Глава 14. Алекса Ву

— Раздевайся, — тихо говорит он.

Я на цыпочках выхожу из ванной, голые ступни гладят холодную плитку пола. Я сбрасываю остатки одежды. За окном ранние сумерки окрасились в розовый, как зефирные конфетки. Все окутано мягкой и теплой дымкой.

— Детка, — шепчет он.

Он просовывает руку мне между бедер, и я раздвигаю перед ним ноги. Жар поднимается по моему телу, как дым от вспыхнувшей искры того, что будет дальше. Он по очереди целует мои груди, поворачивает меня так, чтобы я видела себя в зеркале. Я, как вуайерист, наблюдаю, как он целует меня в шею.

Он кладет руку на темный треугольник между ног, и я изгибаюсь от удовольствия, не зная точно, кто контролирует Тело.

— Давай, делай, — говорит он. В его глазах желание.

Моя рука находит свое место, и мы утопаем друг в друге. Наши прикосновения легки и своевременны, как дыхание, наше соответствие друг другу сравни волшебному.

— Ш-ш, — говорю я и свободной рукой заглушаю его слова, помня о том, что Анна внизу.

Риск того, что нас поймают и накажут, только усиливает возбуждение. Часть меня жаждет быть выпоротой, моя утренняя ошибка все еще вызывает у меня чувство стыда. Ну и выражение было на лице Раннер, когда она после моего пробуждения рассказала, что Долли привела Тело в «Глендаун» и что она сама, проснувшись, обнаружила, как та стоит в коридоре, маленькая и одинокая, и умоляет Дэниела о встрече. Я морщусь, затем еще сильнее прижимаюсь к нему и надеюсь, что он сделает то же самое. Внутри меня разливается приятная и заслуженная боль.

Раннер подает мне носовой платок и отворачивается. Она испытывает облегчение, когда мерзкий акт заканчивается.

«Зачем ты этим занимаешься? — шепчет Раннер. — Все слишком грубо, Алекса».

«Я заслужила это», — говорю я.

— Что за спешка? — спрашивает он, притягивая меня к себе. При этом движении вытатуированные русалки и чудовища вытягиваются.

Я целую его в губы, выныривая из глубин нашего секса.

«Хватит, — настаивает Раннер, — все это неправильно».

«Может, для тебя и неправильно, — говорит Онир, — но не для остальных».

«О, значит, теперь и тебе нравится, когда так грубо?»

«Иногда да», — отвечает Онир.

Раннер включает душ и запихивает Тело под горячие струи. Вокруг клубится пар. Довольная Онир похотливо смотрит на голое тело Шона и рисует на запотевшей стене пухлое сердечко.

«После душа я немного посплю, — говорит она, потягиваясь. — Разбуди меня, если Шон захочет повторить».

Повернув вентиль слева направо, Раннер пихает Тело к стенке кабинки.

«Остынь!» — резко заявляет она.

* * *

Когда я возвращаюсь, Шон уже одет. Он сидит на кровати и роется в своем телефоне.

— Навид хочет, чтобы я поработал сегодня вечером, — говорит он. — Ты не против?

— Нет, конечно, — говорю я, помня о том, что мы с Анной договорились вместе поужинать.

Я понимаю, что кажусь Шону холодной и невзыскательной — я и сама себя такой считаю.

«Благодарствую», — говорю я Стае, не особо представляя, кто именно ответственен за мою холодность.

«Всегда пожалуйста, — улыбается Онир. — На здоровье».

Шон обнимает меня за талию. Его тело расслаблено, сексуальное удовлетворение так и плещется в его глазах.

— Курить хочется до смерти, — говорит он.

— И давно ты? — спрашиваю я.

— Больше месяца. После секса тянет особенно сильно.

— После секса, — недовольно цежу я.

— С тобой. Тянет курить после секса с тобой.

— Тогда ладно, — бурчу я.

Он целует меня в губы.

— Кстати, думаю, нам надо отпраздновать твою первую рабочую неделю. — Он сияет.

— Мы уже отпраздновали, — кокетничаю я.

— Моя девушка — фотограф! Первый ассистент у мистера Джека Карраскейро. — Он улыбается.

— Значит, теперь я твоя девушка, да? А мне нравится.

Он подмигивает.

— Ты моя единственная. Я так горжусь тобой, детка. — Потом он добавляет, уже серьезнее: — Только этому Джеку пойдет на пользу, если он не будет привлекательным.

— М-м, ну… — поддразниваю его я. Попытка держать Шона в напряжении.

Он крепко прижимает меня к себе.

— Я не допущу, чтобы моя девушка влюбилась в своего нового босса.

Он тычет меня в ребра. Часть меня знает, что его шутка отнюдь не невинна. Его тычки слишком болезненны для моей кожи. Он буравит меня взглядом.

Я улыбаюсь. Мой нервный центр надеется, что он чувствует себя собственником. Надеется, что нет.

— Значит, ты спокойна насчет вечера? — спрашивает он, выпуская меня.

Я киваю. Я скрываю, что у меня уже есть планы на этот вечер, мне просто хочется заслужить похвалу.

— Возможно, я буду работать допоздна, — добавляет он. — Должны прибыть новые девочки.

— Новые девочки? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь успокоить разгулявшиеся нервы.

Но я знаю, что он все чувствует, понимает, насколько незащищенной я себя ощущаю, прижимая подушку к груди. Я пытаюсь представить, как выглядят эти девочки.

— Если ты освободишься не очень поздно, может, придешь ко мне? — говорю я.

Он пожимает плечами:

— Может быть.

Меня охватывает разочарование. Мою холодность он кроет своей.

— Я все равно не буду спать, — говорю я.

Пауза.

Шон отбрасывает подушку.

— Навид считает, что клубу нужно больше девочек — чтобы выбор был больше.

— А ты что думаешь? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд.

— «Электра» сильно изменилась с тех пор, как я начал там работать.

— В каком смысле?

Он не отвечает.

— Как? — не унимаюсь я.

Молчание.

— У Кесси есть брат, — говорит он, — Тао. Живет в Китае. Говорит, что у него там куча девиц, жаждущих работать. А Навид хочет расширяться, понимаешь ли, подключить девиц к большему.

— К большему? — спрашиваю я.

Он опять смотрит в свой телефон.

— К порно, — отвечает он.

— Кто бы сомневался, — резко говорю я, зная, что утренний секс развязал ему язык. — Ты тоже так думаешь?

Он вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Я думаю, что с моей стороны было бы глупо сердить его. Вот что я думаю.

— Ты боишься его? — с вызовом спрашиваю я.

Он откидывает голову, смотрит в потолок.

— Одевайся, — говорит он. У него испортилось настроение. — Мне нужен кофе.

Он встает. Отворачивается. Нажимает кнопку на пульте от телевизора. На одном из музыкальных каналов звучит бит R&B. На экране две скудно одетые девицы танцуют вокруг бассейна с надутыми розовыми фламинго и неоновыми фруктами, а потом ныряют в воду. Своими измененными хирургическим путем телами они похожи на персонажей манги, гигантские груди и тонюсенькие талии. Их загорелая кожа лоснится, как намазанная маслом. Я отвожу взгляд. Мое трепетное сердечко сжимается от того, что он вот так смотрит в телевизор. Не отрываясь.

Глава 15. Дэниел Розенштайн

Ветеран, внезапно охваченный отчаянием, смотрит в пол. В комнате тишина. Он замер в почтении к словам, произнесенным несколько мгновений назад. Скорбит по своей умершей матери. Сидя на стуле, он подается вперед. Ему очень хочется найти прощение для своего отца, который, как он считает, мог бы проявлять больше терпения и любви — целовать ее, обнимать, дать ей больше утешения в последние недели перед тем, как рак полностью сожрал ее поджелудочную железу.

— В конце я не узнавал эту женщину, — говорит он.

Он знает, что прощение залечивает раны, но сегодня оно ему не дается. Гнев и разочарование саботируют выздоровление.

Мать-одиночка смотрит на него, убирает ногу с колена и ставит на пол. Слеза преодолевает ее сопротивление и скатывается по щеке. Ее тело отражает ее скорбь.

— Прошлой ночью мне захотелось выпить, — говорит ветеран. — Это застало меня врасплох. Я думал, что через двадцать лет мне ничего не грозит, но оказалось не так. Очевидно, пристрастие стремится всплыть на поверхность, как дерьмо в канализации. До чего же она упорна, эта чертова болезнь.

Один из новеньких с испуганным видом оглядывает комнату. В нем поднимается паника. Чувствуя его тревогу, я пытаюсь поймать его взгляд — я понимаю, это созависимое действие, — и когда наши взгляды все же встречаются, я пристально смотрю на него. Нет ничего необычного в том, что значительная потеря вызывает непреодолимое чувство отчаяния, так часто случается даже у ветеранов.

Неожиданно в моем сознании всплывает Клара, и во мне разгорается ощущение утраты. Я вспоминаю, как боролся с зависимостью пять лет назад, когда ее смерть стала моей постоянной спутницей, и это воспоминание загоняет меня, маленького мальчика, в глубокий колодец печали. Я чувствую, как скорбь устраивается в самом центре моей груди, тревога вызывает прилив адреналина. Мрачный и одинокий, я испытываю облегчение от того, что собрание заканчивается. Я смотрю на Мать-одиночку, которая идет к двери. Ее слезы дают волю моим слезам.

* * *

— Привет, незнакомец.

— Привет.

— Сегодня без друга?

— К сожалению, да. У него свидание.

Я не знаю, зачем все это говорю; у Мохсина нет никакого свидания. И вряд ли будет, пока он не закончит свое исследование в Королевском колледже психиатров, над которым он работает дни и ночи. Это исследование — еще одна причина, почему я опять в одиночестве сижу за нашим столиком и не говорю правду. Но я ничего не могу с собой поделать. Я лжец по натуре.

— Познакомился в книжном клубе, — говорю я.

Еще одна ложь.

— Ну, думаю, это лучше, чем знакомство по интернету. — Она смеется.

— Фи, — фыркаю я. — Я понимаю, на что вы намекаете.

Я не имею ни малейшего представления о том, на что она намекает. В тот первый и единственный раз, когда я зарегистрировался на сайте знакомств, я познакомился с Моникой. Предположение Мохсина о том, что я ищу себе «компаньона», я категорически отверг. То был отнюдь не плохой опыт. Профиль Моники в «TopFlightSingles» сразу очаровал меня:

«Маленькая и жизнерадостная 35-летняя стройняшка, рожденная под знаком Весы, жаждет веселья, путешествий и приятных бесед. Я артистична, придерживаюсь левых политических взглядов, имею ХЧЮ[15]. Люблю горы, леса и испытания — я на велосипеде проехала от Гаваны до Тринидада, поднималась на ледники в Андах, следующая моя цель — Антарктика. Мне нравится, когда вокруг меня белизна и тишина (я выгляжу чудачкой?). Эй, здесь есть умный, красивый до умопомрачения Оскар Уайльд или Рэй Мирс[16]?

Я из тех, кто хочет изменить мир к лучшему (я врач) — господи, звучит, будто я королева красоты! Надеюсь, кое-что прояснится… а может, нет?.. А если вот так?..

Я обычная девчонка, мечтающая быть необыкновенной, и меня забавляют восхитительные нелепости жизни. Умение смеяться важно, а чувство юмора — обязательное качество. Люблю закаты и костры, Индию и Анды, чувственность и утреннюю росу… на паутине… ой, и, наверное, прогулку по Саут-Бэнк[17], бокал вина и долгие-долгие разговоры. Наконец, ты должен быть ЛЖ (любить животных!), хотя домашнего питомца у меня нет».

У меня в голове звучал тихий внутренний голос, подталкивая мою руку.

«Ты просто попробуй, — говорил он, — судя по профилю, она забавна, умна и беззаботна. Какой тебе от этого вред?»

Я был немного наивен, как ребенок, отправляющий письмо Санта-Клаусу. Клик. И вот мы договорились о встрече — на Саут-Бэнк, чтобы выпить по стаканчику чего-нибудь, явно не вина, и наговориться всласть. Я купил новый костюм, новые трусы. Я тихо радовался, что больше не являюсь заложником семи ступеней скорби. У меня появились чувства. Множество. Мое мужское достоинство жило бурной жизнью и стало по-подростковому неуправляемым. Во мне вновь зажегся огонь. Я перестал быть целомудренным. Я был печален. Но уже не одинок.

* * *

Очаровательная веснушчатая официантка переступает с ноги на ногу, у нее в руке длинный тонкий блокнот.

— Что вам принести? — улыбается она.

— Для начала перец шишито, — я указываю пальцем в меню, — а потом лосось в терияки.

Мне стыдно за свой предсказуемый выбор, и я наблюдаю, как Очаровательная веснушчатая официантка записывает мой заказ. Уверен, она делает это только для того, чтобы успокоить меня, так как знает, что я каждый раз заказываю одно и то же.

— Что будете пить?

— Бутылку…

— Минеральной воды с газом, — перебивает она меня, — с лаймовым кордиалом. — Все это она тоже записывает. Мерзость.

— Это все, — говорю я, проводя пальцем по коричневой керамической вазочке. Это попытка скрыть свою неловкость.

Она ручкой проводит четкую линию под моим заказом, затем стелет мне на колени салфетку. Я замечаю, что у нее на блузке расстегнуты три пуговки, и смущенно отвожу взгляд.

— Скоро вернусь, — бодро говорит она.

— Лицемерка!

Господь всемогущий. Лицемерка? Мое стремление казаться беззаботным и саркастичным еще глубже затягивает меня в пропасть стыда. К счастью, никто из посетителей ничего не слышал. Я смотрю на сад камней, морщусь. Мой пухлый друг Будда не мучается такими конфликтами, сегодня он, по всей видимости, смеется над моей глупостью. Я жалею, что сегодня со мной нет Мохсина, который помог бы мне выбраться из неловкости. Каменнолицый Будда тоже жизнерадостен, только он не лучший собеседник.

Женщины за одним из столиков чокаются и за что-то пьют, уже в пятый раз. У кого-то день рождения, говорю я себе. Одна из женщин, вероятно виновница торжества, вдруг начинает плакать. Две других, сидящих по обе стороны от нее, тут же бросаются успокаивать ее и наманикюренными пальчиками подают платки. Как же им это нравится, говорю я себе, видя в них пару раболепных тупиц, квохчущих над своей приятельницей.

Когда мне подают лосось в соусе терияки, за соседний столик садятся высокий мужчина и девушка — его дочь, предполагаю я. Она откидывает голову и смеется, обнажая красивые белые зубы. Официант подает им меню. Неожиданно я замечаю, как женщина снимает туфлю и ногой гладит ногу мужчине. Я понимаю, что они любовники. Каждый из них очарован своей противоположностью. Обоих привлекает возраст. Комплекс Электры, говорю я себе, расправляя плечи и испытывая нечто вроде зависти к мужчине, который примерно моих лет. Я бросаю холодный взгляд на этого Гумберта Гумберта, в полной мере осознавая свое лицемерие.

Мои мысли мгновенно перескакивают на Сюзанну и ее сильно пожилого кавалера. Интересно, хоть один из них знает, что такое комплекс Электры? Мы с Кларой надеялись, что Сюзанна встретит кого-нибудь, кто оценит ее творческую натуру. Своего сверстника. Человека чуткого, доброго, умного и способного на самопожертвование. Отважного. Нам даже нравились некоторые из тех молодых людей, с которыми она знакомилась, работая в галерее. Но пять лет назад, когда у Клары обострился рак, оставив нам всего три месяца, чтобы подготовиться к ее смерти, Сюзанна познакомилась с Тоби.

Она была печальной. Ранимой. Нуждалась в утешении, доброте и чьем-то теле, которое обнимало бы ее по ночам и помогало бы ей заснуть. И он был только рад все это дать ей. Хотя и был женат.

«Папа, может, не надо торопиться с суждениями?» — как-то сказала она мне.

«Господи, да он же женат!» — заорал я.

«Ох, Сюзи, — прошептала Клара, беря ее за руку, — а дети у него есть?»

К счастью, детей не было. Тоби еще не поступил в школу отцовства. И его семилетнее раздражение на женщину, которую я знал как «она», было излечено моей глупой дочерью, имеющей романтичное представление о мужчине старше ее. Ему было пятьдесят два, на три года меньше, чем мне.

Я пытаюсь понять, а не ищет ли Сюзанна замену фигуры отца. И стал ли Тоби ею. Что я сделал неправильно, если мой единственный ребенок потянулся к такому человеку, как он? Я представляю ее на месте девушки за соседним столиком, как она смеется, под столом просовывая свою ногу между бедер Гумберта Гумберта. Я трясу головой и поспешно прогоняю от себя этот образ.

У меня пропадает аппетит. Зато та женская компания с удовольствием макает в соевый соус полоски мяса и радужные роллы, а за соседним столиком высокий мужчина палочками закладывает еду в раскрытый, как у птички, ротик девушки.

* * *

Не доев свой обед, я решаю не оставлять чаевые.

* * *

— Проходите, Шарлотта, — говорю я.

Усталость уже подбирается ко мне раньше времени, в глазах ощущается напряжение. Я замечаю, что на кушетке рассыпана мелочь — видимо, вывалилась из кармана, — но не хочу, чтобы Шарлотта видела, как я собираю ее, поэтому жду, когда она сядет.

Шарлотта предпочитает приставной стол. Сегодня она одета довольно эксцентрично, она словно завернута в «варенку» из ярких цветов, которые выглядят вполне оптимистично по сравнению с ее обычными черными и серыми тонами. У нее на одном пальце кольцо, очень похожее на те, что вываливаются из рождественских хлопушек или попадаются в пластмассовых яйцах из автоматов с игрушками в торговых центрах. Пока я таращусь на кольцо, Шарлотта наблюдает за мной, затем быстро прячет руку под бедро.

— Думаю, санитар Кеннеди втюрился в меня, — начинает она. — Он сидел со мной. Помогал собирать мозаику.

— Втюрился? — говорю я.

Она смотрит в пол.

Молчание.

«Никогда не трудись за пациента, пусть он сам идет к тебе».

Питер, санитар Кеннеди, пришел к нам полгода назад. До этого он работал в психиатрическом отделении где-то на севере Англии. Он мне сразу понравился, своими терпением и заботой о пациентах он разительно отличался от других санитаров и санитарок. Природа наделила его эффектной линией волос с мысиком и пронзительными темными глазами — как у сипухи. По какой-то причине это способствовало моей привязанности к нему. Не могу сказать, что я особенно расположен к сипухам или к другим видам сов, просто его внешность не представляла большой угрозы или конкуренции.

Шарлотта все еще углублена в себя, ее заинтересовал вид за окном.

Я вспоминаю официантку, подававшую мне лосося в соусе терияки. Изящные очертания ее груди под мягкой блузкой. Отблеск полуденного света на ее малиновых волосах, густых и кудрявых. Веснушки, похожие на коричную пыль. От таких фантазий меня должны бы мучить угрызения совести, но моя преданность Монике не поколебалась ни на йоту. Дрянь я человек.

Шарлотта щелкает пальцами, вырывая меня из задумчивости.

— Алло! — раздраженно рявкает она.

Я привожу в порядок лицо.

— Все вы, мужики, одинаковые.

— Довольно категоричное заявление, вам не кажется?

— Вы сидите здесь и томитесь от скуки. Вам совсем не интересно, — цедит она.

— Это ваше предположение, — говорю я и щиплю себя за правую ногу.

Она смотрит на меня, вглядывается в мое лицо в поисках ответов, но я ничего ей не выдаю. Щипок вернул меня в нужное русло. Заставил сосредоточиться.

Я опускаю взгляд в свои записи, откашливаюсь и переворачиваю пару страниц, чтобы потянуть время.

— На прошлой неделе мы говорили о том, что вы чувствовали себя отвергнутой отцом. Что он игнорировал вас. Мне вот интересно, не проигрываем ли мы сейчас те события, — говорю я.

Шарлотта смотрит на свои ноги, борется с подступающими слезами. Я представляю, как она пытается затолкать эти слезы в клетку достоинства, не желая, чтобы я видел, как она уязвима.

— Ублюдочные предположения, — говорит она, — всегда все портят.

Я чувствую, что моя усталость куда-то исчезает. Теперь я весь внимание, сострадающий и чувствующий.

— Это точно, — улыбаюсь я.

Шарлотта появилась в «Глендауне» три года назад с клинической депрессией и склонностью к суициду. Ограниченная в контактах с оставшимися родственниками, она имела несуществующее желание заботиться о себе и работать, а ее интересы ограничивались собиранием мозаик. Возникающие миры из картонных кусочков упорядочивали ее сознание.

В детстве Шарлотта жила в Айлингтоне, на тихой зеленой улочке. По соседству обитал мужчина по имени Том, он жил один с тремя кошками. Кошки бродили по садам, делая различные подарки в виде мышей и птиц. Шарлотта очень привязалась к кошкам.

Том медленно, но упорно входил в жизнь Шарлотты и ее семьи, предлагая то помочь по саду, то починить что-нибудь в доме, то, естественно, посидеть с ребенком. Том был таким милым. Таким дружелюбным. Просто идеальный сосед. До тех пор, пока Шарлотта не отказалась играть с ним в «музыкальные стулья», только в его варианте он попытался засунуть руку ей в трусики. Шарлотта сказала «нет». И тогда ситуация приняла ужасный оборот. Если она не согласится играть, кошки будут наказаны, заявил Том. И она позволила ему сунуть в нее свои толстые пальцы.

Родители назвали Шарлотту лгуньей. Обвинили в том, что она любыми способами хочет привлечь к себе внимание. Ведь Том такой душка, Тому можно доверять. Что она такое удумала? Отец стал игнорировать ее. Ты все выдумываешь, безапелляционно заявляла мать. А Том? Ну, Том в конечном итоге съехал, вероятно, перебрался на такую же тихую улочку в дом по соседству с какой-нибудь маленькой девочкой. Милашка Том.

После этого была серия преступлений, в которых Шарлотта пала жертвой насилия со стороны власть имущих: викария, приходившего в дом, чтобы «избавить ее от лжи», учителя, требовавшего, чтобы Шарлотта оставалась после уроков и помогала убираться в кладовке, и нескольких отвратительных работодателей. Каждый раз ее история не воспринималась всерьез. На нее навесили ярлык выпендрежницы, жадной до внимания. Лгуньи. Тогда она стала искать убежище в словах поэтов, писателей и общественных деятелей — тех, кто обрел голос и речь, чтобы изложить на бумаге могущественные слова. Шарлотта рассказывала мне, что однажды она написала имена этих людей на подошвах своих туфель: Элис Уокер, Одри Лорд, Белл Хукс, Андреа Дворкин и Роза Паркс, и это была только малая часть. После этого она надела туфли и встала, пытаясь понять, что чувствуешь, когда идешь в туфлях сильных женщин. Когда они идут вместе с тобой, бросая вызов мукам патриархата. Женщины, которые дают сдачи.

«Их имена перенесли меня в мир прав и возможностей», — сказала она после года нашей совместной работы.

«У вас и так есть права и возможности», — сказал я.

Она отмахнулась от меня и опустила взгляд на ноги.

Я придвинулся к ней.

«Подошвы ваших туфель заслуживают другое имя», — тихо проговорил я.

Она подняла голову.

«Шарлотта Лейквуд», — улыбнулся я.

Наш сеанс закончился тем, что я вручил ей толстый черный маркер. Она замерла с туфлей в руке и неосознанно скребя большим пальцем по тонкой подошве.

«Вперед», — подбодрил ее я.

По ее щеке скатилась одинокая слеза.

После этого она с гордостью большими буквами вывела свое имя и фамилию. Ее лицо озарилось радостью, когда она нарисовала вертикальную палочку восклицательного знака и энергично поставила точку.

«Вот, — уверенно сказала она. — Это я».

Она держала туфлю обеими руками как подарок.

* * *

Она, сидя в кресле, наклоняется вперед и оттягивает вниз рукава «варенки», чтобы скрыть кулаки.

— Что касается предположения, — говорит она. — Как мне с этим покончить? Как мне не превращать вас в своего папу?

— Хороший вопрос, — тихо говорю я. — Сначала мы определим наши отношения. Наши привязанности. Я не ваш отец. И я совсем на него не похож. Мы разделим его и меня. И мужчин вообще. Не все мужчины, Шарлотта, принесут вам разочарование и отвергнут вас. Мы не одинаковые.

Глава 16. Алекса Ву

Вечер. Анна включает радио и раскачивается в такт музыке. Ей нравится эта песня.

— За твое здоровье!

Мы чокаемся.

— Ну, как дела на работе?

— Отлично, — отвечаю я. — На следующей неделе получу первую зарплату.

— Здорово.

— Отведу нас куда-нибудь — куда захочешь, ладно? — говорю я, присоединяясь к ее танцу.

— Ладно, — разрешает она. — И что Элла думает о твоей новой работе? Она рада за тебя?

— Вроде того. Мне кажется, она боится, что я забуду про нее.

Анна делает глубокий вдох. И вдруг прерывает свой танец.

— Какая чушь. Ты не должна допускать, чтобы она вызывала у тебя чувство вины, ясно?

«Она права», — добавляет Онир.

Я пожимаю плечами, защищая Эллу и одновременно принимаю исходящую от нее опасность. С тоской надеюсь, что рано или поздно она порадуется за меня.

Анна приваливается к кухонной мойке.

— Так какой у тебя рабочий график?

— С десяти до шести. Но Джек сказал, что график может быть гибким в зависимости от съемок.

Она поднимает свой бокал и шепчет:

— Я горжусь тобой.

Я, удивленная и довольная, мгновение впитываю в себя ее слова и сожалею о том, что они произнесены не мамой. О том, что мама не видит, как я занимаюсь настоящим делом. Отставив бокал, я беру фотоаппарат. Мне приятно ощущать в руке его знакомую тяжесть.

— Кстати, ты сегодня великолепно выглядишь, — говорю я. Щелк. Щелк.

— Прекрати, — говорит Анна, отворачиваясь и улыбаясь.

Она выставляет ладонь, защищаясь от фотоаппарата, хотя его внимание ей льстит. Ее мелирование более смелое, чем обычно, завитки по-девичьи упруго пружинят. Еще я замечаю, что у нее другая помада, более яркая, глаза подведены тонкой черной линией.

— Сегодня к нам зайдет мой друг Рей, — говорит она, понимая, что я обратила внимание на ее усилия. — Мы познакомились на работе. Он занимается бытовой техникой.

Щелк.

Анна работает в парфюмерном отделе одного универмага с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. До этого она была официанткой и разносила коктейли в каком-то заведении в Вест-Энде.

— А он может раздобыть мне скидку на новый фотоаппарат? — спрашиваю я, кладя старый на кухонный стол.

— Наверное, может, — говорит она, поддерживая свое хорошее настроение еще одним бокалом совиньона.

«Попроси ее налить и нам», — говорит Раннер, и я озвучиваю просьбу:

— А мне можно еще? — говорю я, протягивая бокал.

— Конечно. — Анна наливает.

— Мне уйти куда-нибудь на ночь? — спрашиваю я. — Чтобы вы с Реем…

— В этом нет надобности, — уверенно отвечает Анна. — Мы просто друзья.

— Друзья? — поддразниваю ее я.

Она улыбается, обнажая ровные, как клавиши пианино, белые зубы. И неожиданно я понимаю, что уже давно не видела Анну такой оживленной. Уход моего отца отбил у нее желание иметь отношения с другим мужчиной. Когда-то она была уверена в себе, но ее самооценка рухнула как карточный домик.

Я вспоминаю, как горько она рыдала, когда все открылось. Ее сшибло с ног то, что отец предпочел молодую. Она рассыпалась на мелкие осколки, это точно. Ее недоверие передалось мне, как порванная, деформированная одежда, которую я была вынуждена носить и которая душила меня, пока я ждала. Долго ждала. Когда же кто-нибудь вернет ее к жизни.

Вспышка.

Жарко. Середина лета.

Жужжат газонокосилки, где-то стригут живые изгороди. Включены разбрызгиватели воды. Я лежу на лужайке в саду Эллы. Мне шестнадцать, и солнце греет мои бедра.

Вспышка.

Мимо меня проходит Грейс в полосатом свободном костюмчике из шортов и лифа. Она прижимает к себе розового бини-беби, кислотно-зеленые защитные очки плотно облегают ее голову.

Она протягивает мне солонку.

— Пошли, Алекса, — говорит она и тянет меня за свободную от фруктового льда руку, — я хочу устроить море в «лягушатнике».

Соль из солонки способна воплотить мечту маленькой девочки, когда не хватает денег на летний отпуск. Элла ножным насосом надувает бассейн. Она наклоняется, сдвигает на лоб красные солнцезащитные очки в виде сердечек и подтягивает зеленый пластмассовый шланг. Я смотрю, как он кольцами растягивается по лужайке.

Звонит мой телефон.

— Привет, Анна, — говорю я. На экране — Злая ведьма Запада.

Анна всхлипывает.

— Срочно иди домой.

Я встаю.

— Что случилось?

— Немедленно, — требует она, ее голос пропитан бешенством. — Дело касается твоего отца.

На мгновение я прикидываю, а не умер ли мой отец — от сердечного удара, в автомобильной аварии, — однако я все знаю. В глубине души я знаю, что случилось. Анна обезумела.

Вспышка.

Шторы задернуты на окнах, как на незрячих глазах. Анна сидит за туалетным столиком в форме почки, таращится на свое отражение и плачет. Кажется, она не узнает женщину в зеркале и странно машет рукой — вероятно, чтобы убедиться, что там она. Женщина в зеркале, естественно, машет в ответ. Жутковато.

Она поворачивается ко мне. В одной руке у нее упаковка «Ксанакса», в другой — стакан водки.

— Он ушел, — говорит она.

Пауза.

— Кто она? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается ярость. — Я достану эту стерву.

— Кто-то из казино. Крупье.

— Что?

Анна не утруждает себя объяснениями, она закидывает в рот две таблетки «Ксанакса» и запивает водкой.

— Она еще учится в колледже! — кричит она. — Господи, студентка!

Во мне просыпается старый страх. Анна кривит рот, как маленький ребенок. Она подтягивает ноги к груди. Брошенная. Нежеланная. Она начинает медленно раскачиваться взад-вперед. Меня на мгновение захлестывает сочувствие. Искренняя симпатия к ней. Самая настоящая, без доли фальши. Она вдруг становится мне очень близкой — тоненькая, хрупкая, ранимая. Однако я знаю, что все это продлится недолго. Я бы хотела, чтобы все было иначе, но я — ребенок, которого навязал ей уход отца к чертовой студентке-крупье.

Она в шоке, думаю я.

Вспышка.

Тик-так.

А вот я совсем не была шокирована. Мне все было предельно ясно. Отца потянуло на свежатинку. На студентку, черт побери. Анна теперь не нужна, а я отработанный материал.

Тик-так.

— Хочешь еще? — спрашивает Анна, поднимая бутылку.

«Ответь «да», — подсказывает Раннер.

На Свет выходит Онир, прикрывает бокал нашей рукой и от имени всех отвечает:

— Нет, спасибо. Сегодня у меня последняя смена у Чена.

— О.

— А после работы за мной заедет Элла.

— Вы, девочки, собираетесь развлечься? — спрашивает Анна.

— Шон сегодня устраивает дома вечеринку.

— Шон? А кто такой Шон?

— Один мой знакомый парень. Он мне нравится.

— Я с ним познакомлюсь?

— Я бы не хотела заходить с ним так далеко.

Анна улыбается и пожимает плечами в ответ на шутку Онир.

— Ты будешь есть перед уходом? Я приготовила…

— Нет, спасибо, я уже ела. Тебе нужна какая-то помощь перед приходом Рея?

— Нет.

— Уверена?

— Уверена. Просто береги себя, ладно?

— Не беспокойся, — говорю я, возвращаясь на Свет, — если кто-то попытается сделать что-то нехорошее, я одолею его числом.

Эту старую шутку я услышала по телевизору на одном ток-шоу. Обычно Анна над ней смеялась, но сегодня она сжимает мое плечо и говорит:

— Что ж, идите, вам не надо опаздывать.

* * *

Мистер Чен вырезает из глянцевого приложения к какому-то журналу фотографию корги королевы. Когда дело доходит до хвоста, он от усердия высовывает язык и очень тщательно режет крохотными ножничками.

— Привет, — говорю я.

Мистер Чен поднимает голову и улыбается.

— Это куда? — спрашиваю я, видя на прилавке еще трех корги.

— Туда, — он указывает ножницами, — на кухонный люк.

— Почему вы так любите королеву? — спрашиваю я, сообразив, что никогда его об этом не спрашивала.

— Она истинная благородная дама, — отвечает он, — и она делает много хорошего для страны. Вот! — Он поднимает вверх четвертого корги и смотрит на него против света, как на рентгене.

Довольный своей работой — целой стаей отличных собак, — он бросает журнал в мусорную корзину за прилавком.

— Итак, сегодня твой последний вечер, — говорит он, пряча ножницы в задний карман.

Я киваю.

— Спасибо за все, — говорю я. — Если у вас будет запарка, если вам понадобится кто-то…

— Нет. Хватит с тебя обедов и мытья посуды, — заявляет он, взмахивая рукой. — Теперь ты фотограф.

Он протягивает мне конверт.

— Это тебе, — говорит он, — на покупку нового фотоаппарата.

— Я не могу…

— Бери, — настаивает он.

Потрясенная, я бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. Мистер Чен остается сдержан, тверд, как доска, однако я знаю, что ему приятна моя благодарность: его улыбка ширится, глаза увлажняются. Звучит невысказанное: «Я буду по тебе скучать».

— Вот, смотрите, — говорю я, разворачивая газетный лист. — Это я фотографировала.

— Ты?

— Я, — отвечаю я.

— Здорово.

— Спасибо. Фокус был на вот этого участника демонстрации. Он из «Черных революционеров Лондона», — я тычу пальцем, — а вот закусочная, которая обманом завлекала нелегалов и нанимала их на работу. А потом заявляла на них властям, и их депортировали.

— Домой?

Я киваю, замечая, что мистер Чен мрачнеет. Тоскует, наверное, по дому, по Синину. Его история иммиграции такая же, как у моего отца, который тоже приехал в Англию с надеждой на лучшую жизнь.

Путешествие моего отца включало два морских перехода, ночной поезд и дорогу автостопом в обществе человека, которому он совсем не доверял. Когда отец наконец-то добрался до острова Тэтчер, «Дюран Дюран» и рыбы с жареной картошкой, дальнейший путь он проделал пешком. Обувью ему служили мешки для мусора, обмотанные изолентой. С деньгами было туго, а водонепроницаемые ботинки стоили дорого. Как мне рассказывала мама, от него она узнала, что изолента предназначалась не только для того, чтобы защитить ноги, но и чтобы сконструировать из мешков что-то похожее на обувь ковбоев. Так что, когда мой отец прибыл в Англию, его ноги были не только сухими, но и обуты в нечто стильное.

Обычно отец держал свою обувь в безукоризненно чистых коричневых коробках, которые составлял стопкой рядом с кроватью, и в детстве одной из моих обязанностей было мыть и чистить ее. Этому он научил меня сам. Каждую пятницу по вечерам ботинки выставлялись за кухонную дверь. Они напоминали огромных черных жуков.

«Три сильнее, куколка, — говорил отец, проверяя, есть ли изъяны. — Вот так. А теперь будь хорошей девочкой и займись моими рубашками».

В то время я была рада получить его одобрение, даже если ради этого приходилось батрачить на человека, который считал себя безупречным и наделенным правом использовать рабский труд. Его слова: «Могу и буду» были вырезаны на столбике кровати. Они были для него каким-то коварным и трагическим заклинанием, когда он стоял и с улыбкой наблюдал, как я глажу и чищу.

* * *

Элла стоит, привалившись к своему «Фиату Пунто» на противоположной стороне улицы.

— Готова? — спрашиваю я.

— Я уже родилась готовой. — Она улыбается и протягивает мне свой «косяк».

Наш ночной мир наполнен музыкой и ветром, он полон жизни. Словив приятный кайф, я смотрю на Эллу — волосы уложены с помощью фена, брови подведены темным, ее окутывает мускусный запах незнакомых мне духов. Я едва узнаю эту новую резкую версию ее самой. И одежда у нее другая, дизайнерская, плотно облегающая тело, как у модели. Трехдюймовые шпильки сочетаются с клатчем.

— Новые туфли? — спрашиваю я.

— Взяла их в «Электре», — отвечает она. — Они стояли у девчонок в гардеробной. Там так много всего! Если хочешь, я и тебе что-нибудь принесу. К примеру, новую куртку.

— Нет, спасибо, — говорю я с непоколебимой прямотой. — Мне будет в этом некомфортно.

Я замечаю, как нас тут же рассекает холодок. Различие между нами очевидно, но о нем речи нет. Мысленно я пытаюсь не обращать внимания на то, как сильно (слишком сильно) мы отдалились друг от друга, и тихо уговариваю себя не судить (слишком строго).

«Ей нравятся те привилегии, что дает работа, — успокаиваю я себя, — вот и все».

«Ты не признаешь очевидного», — с пренебрежением говорит Раннер.

«Я знаю, что ты права, — признаюсь я. — Если честно, мне противно, какая она непостоянная и легкомысленная».

«Так скажи ей. Не превращайся в стороннего наблюдателя, черт побери, как Анна. И убедись в том, что она поняла: все это неправильно».

«Не беспокойся, — говорю я, высовывая руку в окно и ловя воздух. — Скажу. И очень скоро».

Мы с Эллой раскачиваемся в такт музыке, однако думаем мы о совершенно разных вещах. Я останавливаюсь на этой мысли, вспоминая о том, как больно мне было, когда наши с ней вкусы и идеи вступали в конфликт. Однако сейчас я пытаюсь принять наше несходство и надеюсь, что наша любовь друг к другу преодолеет ее слепое раболепие перед работодателем.

— Черт, я под завязку! — восклицает Элла и жмет на газ. На ее лице злобная полуулыбка. Она щурится. И пока я продолжаю не признавать очевидного, часть меня тайком приходит к выводу: все это может превратиться в нечто несладкое, наша дружба в опасности.

* * *

Я слышу шум вечеринки, когда мы въезжаем на Джекман-стрит, свернув с Бродвей-Маркет. Аудиосистема установлена на подоконнике в квартире Шона, из динамиков несется омерзительное техно, с десяток людей топчется на дорожке. По обе стороны от входной двери сложены ящики с пивом. На одном из них стоит миска с ломтиками лайма. Я беру один, и кислый сок омывает мой запекшийся рот.

На заднем дворе вокруг эффектной самодельной барной стойки расставлены стулья из ротанга грифельного цвета и хромированные нагреватели. За стойкой Шон в обтягивающей белой рубашке с закатанными до локтя рукавами разливает напитки. Я противостою искушению подбежать к нему и поцеловать.

«Успокойся, — говорит Онир, — у тебя впереди вся ночь».

На ветках деревьев закреплены гирлянды, и кажется, будто в них застряли звезды с упавшего неба.

«Ах, какая красота», — восхищается Долли.

Все это напоминает мне историю о цыпленке Цыпе — сказку, которую мама читала мне по вечерам, подсвечивая себе фонариком и на разные голоса изображая квохчущую компанию, которая твердо верила в то, что миру наступает конец. Моим любимым героем всегда были гусенок Лузи и индюшонок Люрки.

— Привет! — кричит Элла, разрушая воспоминание.

— Привет! — отвечают ей две девицы.

Я тут же их узнаю — они члены моей воображаемой девичьей поп-группы, загорелые, в облегающих джинсах. Наверное, говорю я себе, они сегодня работают. Я вижу, что у одной из них груди стали значительно больше, чем в нашу прошлую встречу.

«Где она их раздобыла?» — спрашивает Онир.

«Вероятнее всего, у Навида», — со смешком отвечает Раннер.

«Ханжа, — говорит Долли, у нее глаза величиной с блюдца. — Они огромные!»

«Умолкни, Долли! — строго говорит Онир. — Быстро назад, пора спать».

«Нет! — кричит Долли. — Хватит командовать мной!»

Онир дергает Долли за руку, утягивая ее обратно в Гнездо.

«Пошли, — говорит она, — я почитаю тебе сказку, а завтра позволю все утро провести в Теле. Ведь правда, Алекса?»

Я поднимаю голову.

«Конечно», — соглашаюсь я. Все ради спокойствия. Кажется, это срабатывает: Долли, подгоняемая Онир, идет внутрь и забирается в Гнездо.

— Ты в порядке? — спрашивает Элла.

— Да, только немного шумно, — говорю я, похлопывая себя по голове.

— Ты приняла лекарства?

— Половину, — отвечаю я. — С выпивкой они не полезны.

— Ясно. И с «косяком».

Члены нашей поп-группы присоединяются к нам. У каждой на ладони по серебряному подносу.

— Эй, как дела? — спрашивает симпатичная и, не дожидаясь ответа, добавляет: — Коктейль?

— Естественно, — отвечает Элла, берет два стакана и больший передает мне.

— А ты, кстати, классно выглядишь, — говорит девица, выправляя поднос на руке. — Мне нравятся твои волосы.

— Спасибо. — Элла, сияя, разглаживает острые концы своего «боба», волосы у нее гладкие, как свежая нефть. — Пауло.

Девицы переглядываются, и я вдруг чувствую себя незваным гостем, аутсайдером. Их мир подвергает остракизму таких простых и плоскогрудых девиц, как я. Я отворачиваюсь и глажу свои ухоженные волосы, предполагаю, что Пауло — парикмахер, к которому они все ходят. Его фен способен превратить самую обычную стрижку в роскошные локоны.

— Он такой классный, правда? Жаль, что он гей, да? — говорит большегрудая.

— Ага, — соглашается Элла, не обратив внимания на тот факт, что я выключена из этого разговора, что к моим волосам не прикасались как минимум полгода.

Я опускаю взгляд на свои груди и распрямляю спину, чтобы они не производили столь уж жалкое и мрачное впечатление. Раннер пихает меня в ребра:

«Хватит выпячивать сиськи, как извращенка. У тебя там всего достаточно для всех нас!»

Мы с Эллой пробираемся к бару, возле которого ждет еще одна пара девиц с подносами. У этих девиц тело оголено значительно меньше, а каблуки пониже. Одна из них кокетливо подмигивает Шону, но тут видит меня и поворачивается к своей подруге. Я стараюсь не показывать свои ревность и неуверенность, хотя беру на заметку, что нужно внести ее в мою маленькую книжечку, где собраны девицы, которым нельзя доверять.

— Привет, детка, — говорит Шон, целуя меня в губы, — классно выглядишь. Выпьешь?

— Сделай свой потрясающий розовый джин-слинг, — просит Элла и, подпрыгнув, перегибается через стойку и целует Шона в щеку, — тот, что мы на днях пили в клубе.

Он улыбается. Выливает из шейкера готовый напиток.

— Я скучал по тебе, — говорит он.

У меня перехватывает дыхание, я раздуваюсь от гордости. У меня начинают гореть щеки.

— Я тоже скучала, — говорю я и вижу Навида, Кесси, рыжеволосую и Сильви по другую сторону от бара.

Я наклоняюсь к нему:

— Что они здесь делают?

— Приглашены все. — Он пожимает плечами. — Двери открыты всем.

Он разливает напитки, а Элла пристально смотрит на меня. Навид снимает пиджак и остается в приталенной рубашке с закатанными рукавами. По стройности его тело соперничает с телом Шона.

Он вешает темный льняной пиджак на ротанговый стул и садится, раздвинув ноги. Кесси присоединяется к нему, за ней следуют сестрички «Софти», в облегающих платьях «песочные часы» — они будто бы облиты ртутью. Навид буравит взглядом Эллу и подзывает ее к себе.

— Пошли, — говорит она и берет меня за руку, — только постарайся держаться любезно.

Я смотрю на Шона и одними губами произношу:

— Увидимся.

Но он уже стоит ко мне спиной и тянет руку за высокой бутылкой.

Одна из сестричек «Софти» только что плакала. У нее припухли глаза и нездоровый румянец на щеках.

— Что с ней? — спрашивает Элла.

Навид поворачивается, и сестричка «Софти» смотрит ему прямо в глаза. Ее скудно прикрытая грудь вздрагивает от редких всхлипов. Навид вздергивает подбородок — не знаю, он чего-то ждет, — но когда она опускает глаза, я понимаю, что это противостояние, что Навид претендует на власть, подавляя ее взглядом. Другая сестричка тоже опустила глаза долу и цокает каблуками ради развлечения. Из солидарности, как я понимаю.

— Ты можешь допустить такое, — обращается он к Элле, — чтобы какая-то девушка нашла лучший…

— Я не говорила «лучший», — перебивает его сестричка «Софти», в ее голосе слышится дрожь.

Навид поднимает руку.

— Чтобы какая-то девушка, желающая танцевать, чувствовать себя красивой, защищенной, нашла лучший клуб, чем «Электра»?

Элла смотрит на меня.

— Наверное, нет, — говорит она.

Я вижу, как Сильви пихает локтем рыжеволосую.

— Вот видишь, — говорит Навид, — даже наша новенькая сестра согласна. Верно, Элла?

Элла морщится.

— Верно, — говорит она, поворачиваясь к Навиду. — А где?..

На этот раз Навид поднимает обе руки.

— Где и кто — сейчас не важно, Элла. А важно то, — он снова поворачивается к плачущей сестричке «Софти», — что ты знаешь, что я могу в любую секунду спалить твою жизнь.

Молчание.

Навид улыбается слишком широко и слишком поспешно.

— Поняла? — жестко говорит он.

Сестричка «Софти» отводит взгляд.

— Поняла? — гаркает он.

«Вот изверг! Кусок дерьма!» — кричит Раннер у меня в голове.

— Да, — тихо отвечает сестричка «Софти».

— Хорошо. Мне надо выпить.

Сестрички «Софти» подзывают членов поп-группы с холодными коктейлями на серебряных подносах. Первой коктейль подают Кесси. Я замечаю, что на получившей выговор сестричке нет изящной золотой цепочки с ключиком, и мне становится интересно, не лишили ли ее привилегий, полагающихся девушкам из «Электры».

— Присоединяйся к нам, — говорит Навид. Он пристально смотрит на Эллу и похлопывает по сиденью рядом с собой.

У Эллы не хватает воли отказаться. Она уже принадлежит ему. Я вижу, что Сильви и рыжеволосая переглядываются.

* * *

Я вдруг оказываюсь на танцполе. В моей голове перемешались три розовых джин-слинга и несколько порций пива, Тело следует указанию покачивать бедрами и отбросить все, что касается Навида. И тот факт, что он способен в любую секунду спалить жизнь какой-нибудь девушке. Я смотрю в сторону бара, где Шон и рыжеволосая смеются, обмениваясь шутками. Она кладет руку ему на грудь, разгоряченная интригой. Сильви, чувствуя себя неловко в блестящем платье, все видит и качает головой.

Ко мне присоединяется одна из сестричек «Софти». Она танцует, но все еще печальна. Нездоровый румянец на щеках заметен, но, к счастью, бледнеет.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она кивает, однако я не верю ей, чувствую, что она вот-вот расплачется.

— Какой же он козел, — цедит она, — так унизил меня. Перед всеми.

Пауза.

— Ты давно работаешь на него? — спрашиваю я.

— Пару лет. Но ему больше нравится Эми.

— Эми?

— Моя сестра. — Она показывает пальцем. — Я Аннабела.

Мы улыбаемся.

— Как у тебя с Шоном? — спрашивает Аннабела.

— Отлично, — отвечаю я. — Ты хорошо его знаешь?

— Естественно, он работает у Навида с открытия клуба. — Она лезет в сумочку и глотает какую-то таблетку. — Я бы и тебя угостила, но…

У нее нет обоснований для этого «но», поэтому я просто говорю: «Все нормально», чтобы облегчить ей жизнь.

Таблетка, кажется, успокаивает ее. Движения становятся плавными, плечи расправляются. Ее отпускает. Я позволяю алкоголю и выкуренному «косяку» управлять моим настроением и чувствую себя свободной. Плывущей по течению. Музыка то накатывает на меня, то откатывается волной.

Аннабела берет меня за руку, и я понимаю, что она возбуждена. Прилив любви вынуждает ее поднять наши руки. Ярко накрашенные губы растянуты в широкой улыбке. Она закатывает глаза, и в ее облике появляется налет безумия. К нам незаметно подходят двое мужчин, оба распалены. Тот, что повыше, двигает шеей так, будто пробуждается после десятилетнего сна. Его глаза закрыты, он явно блаженствует.

Аннабела притягивает меня к себе.

— Только никому не говори, — шепчет она, хихикая, — но я все равно буду работать в другом клубе. В Сохо. Вот тогда он у меня попляшет.

— Но…

— Он думает, будто может управлять мной, как какой-то безвольной куклой. Эми знает, она говорила мне не делать этого. Но мне трижды плевать. — Она покачивается. — Дальше он заставит нас заниматься проституцией и сниматься в порнухе.

— Серьезно?

— Серьезно.

Она придвигается еще ближе.

— А он и в самом деле милый, мой новый босс. Русский. — Она соображает, что от таблетки у нее развязался язык, и поднимает палец с красным маникюром. — Я в туалет, — говорит она, — вернусь через минуту.

Я танцую и оглядываюсь по сторонам. У бара я вижу Сильви. Она наблюдает за мной. Она улыбается, одергивает блестящее платье и идет ко мне.

— Привет, — говорит она. — Я Сильви.

— Привет.

Она резко выдыхает и сникает.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

— Вроде того. А ты?

— Мне была неприятна та сцена с Навидом и близнецами, — говорю я.

— Мне тоже.

— Хочешь выпить?

— Нет, мне хватит, — отвечает она, прикрывая стакан ладонью.

Мы продолжаем танцевать в неловком молчании.

— Как я понимаю, мы девушки со стороны, — улыбаюсь я, ловя ее взгляд. — Которые смотрят на все издали.

Сильви корчит рожицу.

— Наверное, — говорит она, поводя плечом. — Вы с Шоном встречаетесь? — спрашивает она.

Я киваю:

— Я его девушка.

Снова молчание.

«Господи, разговаривать с ней — все равно что драть зубы», — ворчит Раннер.

— Мне нравится твое платье, — говорю я.

— Взяла поносить, — говорит она, кивая на рыжеволосую. — Джейн нравится, что я при параде, когда мы выходим в свет.

Джейн? Просто Джейн? Имя диссонирует, не совпадает с образом, сложившимся в моем распаленном мозгу. Обычность имени, данного при рождении этому созданию с огненными волосами, выглядит неправильной, примерно так же, как толстая балерина или безвредный сутенер.

— А как вы познакомились? — спрашиваю я.

— Мы давно знаем друг друга. Со школы.

— Здорово.

— Я для нее не конкурент. В отличие от некоторых девчонок в «Электре», — говорит она, многозначительно округляя глаза и оглядывая комнату.

— О.

— Не сочувствуй мне. Мне так нравится, — говорит она. — Так было всегда. Зато между нами нет фальши. Мы знаем место каждой.

— Звучит как-то уж больно по-деловому.

— Уж лучше так, чем страдать. Многие из моих подруг притворялись теми, кем они не были. И она мне дорога. Я забочусь о том, чтобы ей не причинили боль. Под напускной бравадой очень добрый и немного наивный человек. Я иногда сомневаюсь, что она сумеет сделать правильный выбор. — Сильви смотрит мне прямо в глаза: — Потому что не все девчонки держатся друг за друга.

Я откашливаюсь, Стая распушает перья.

«Так я и поверила», — зло бросает Раннер.

Я вспоминаю, с какой болезненной настороженностью воспринимала присутствие полураздетых одноклассниц в раздевалке после школьного урока физкультуры, как велико было мое желание быть одной из них, с той же легкостью болтать о чем угодно. Но я не доверяла им и боялась сближения, и это заставляло меня, угрюмую и зараженную сомнением, бежать прочь, как убегает таракан. Как же я мечтала о подруге. О человеке, с которым можно было бы тусоваться, ходить в кино, обмениваться нарядами и делиться секретами. О подруге, которая одарила бы меня подростковой любовью и весельем. В те времена я просто изнывала без подруги.

Одна девочка — имени я ее не помню, потому что, вероятно, она причинила мне слишком много боли, — была моей подругой целых три недели. Она была новенькой, мистер Стэк представил ее классу и велел нам принять ее в коллектив и помочь войти в курс дела. Я с радостью ухватилась за этот шанс. Потенциальная подруга, подумала я. Новенькая, не отравленная жестокими сплетнями и всеобщей тягой к травле. Человек, не знающий о моем неумении строить отношения, о моем недоверии, о разъедающих меня, как язва — желудок, неуверенности и сомнениях. Я показала новенькой, где расположен школьный буфет, где стоянка для велосипедов, где раздевалки; рассказала, каких учителей стоит опасаться, каких мальчишек избегать, в какое время идти в буфет, чтобы успеть получить свежий заварной крем. Мы вместе ходили домой, вместе обедали, один раз даже вместе пошли в кино на «Лев, ведьма и шкаф». А потом она исчезла. Пуф! Вот так, не сказав ни слова. Ходили слухи, что вернулся ее отец и увез новенькую с матерью туда, откуда они приехали. Я все силы прилагала к тому, чтобы мое сознание не воспринимало это событие как нечто важное. Но мой желудок с моей воображаемой язвой ощущал все это иначе.

Сильви сжимает мою руку.

— Как бы то ни было, я рада познакомиться с тобой, — говорит она, замечая, что Джейн медленно идет к нам. — Увидимся.

«Надеюсь на это, но кто знает», — говорю я себе.

В душе снова поднимаются знакомые сомнения. Несмотря на мое горячее желание дружить с кем-то, перспектива этого видится мне тоскливой.

«А как же Элла?» — спрашивает Онир.

«Поживем — увидим, — отвечаю я. — Теперь у нас с ней разные желания».

Я поворачиваюсь и взглядом ищу Эллу. Она разговаривает с Эми. Обе смеются и обнимаются, обе держатся очень непринужденно. После этого Элла приходит ко мне на танцпол.

Она приближается вплотную, улыбается и шепчет:

— Вот, возьми.

Я опускаю взгляд на ее руку.

— Это Э, — говорит она. — Не беспокойся, я одну уже приняла. Класс. Каменный век, но здорово.

Чувственные взгляды, разгоряченные тела, раскачивающиеся в такт музыке, и Шон, вдруг оказавшийся в одиночестве, убеждают меня в том, что это хорошая идея, и я кладу таблетку на язык и проглатываю ее. Мое тело тут же наполняет восторг. Я жду кайфа.

Аннабелы нигде не видно. Я оглядываю комнату, предполагая, что я сейчас в том же состоянии, что была она. У меня возникает настоятельное желание поделиться своим кайфом, как это сделала она. Люди вокруг меня в трансе и расслаблены.

— Кто тебе это дал? — спрашиваю я.

— Навид, — улыбается Элла.

Шон пробирается ко мне через раскачивающиеся тела. Аромат духов усиливает мою напитанную Э любовь ко всем и ко всему. Ничего не имеет значения, только этот момент в настоящем.

Я не спускаю с Шона глаз. Я жду, когда химический кайф овладеет мною, и мечтаю, чтобы это произошло быстро. Я жду, когда я воспарю и освобожусь. Ничто не освобождает меня лучше, чем музыка, думаю я. Бит проникает в самую душу. Шелковистые голоса возбуждают.

Сильнее.

Сильнее.

Сильнее.

Шон берет меня за руку, позади него Элла. Он как в сэндвиче, только это клише. Шон поворачивается и кивает, вероятно, как я решаю, чтобы Элла не чувствовала себя брошенной. Потом он смотрит на меня и придвигается поближе. Я чувствую запах его лосьона после бритья, обнимаю его за шею и повисаю на нем как ожерелье. Сознание, что он может попользоваться всем моим телом, вызывает во мне сладостный трепет.

Дышать.

Какое же это наслаждение — быть мной, танцевать!

Любимой. Свободной.

Выше.

Еще выше.

Еще.

* * *

Спальня Шона именно такая, какая и должна быть у двадцативосьмилетнего парня. Винил. Акустическая система. Динамики «Маршалл». Коллекция курительниц и целебных камней — я им сразу не доверяю, хотя, хорошо зная его, воспринимаю их как попытку прикоснуться к потустороннему. У стены огромного размера кровать с хлопчатобумажным бельем и изголовьем из поддельной кожи. В изножье кровати стоит сундук, а на нем лежит сложенное одеяло.

Мы заходим втроем. Все под кайфом. У Шона за ухом свежий «косяк». Мы с хохотом валимся на кровать. Шон вынимает из-за уха «косяк», прикуривает, делает глубокую затяжку и передает его по кругу. После третьего раза я понимаю, что я под завязку. Элла тоже. Мы все начинаем смеяться. Мы знаем, к чему это ведет.

«Расслабься», — неожиданно говорит Онир, присоединяясь к нам.

Я чувствую руку Шона на своем бедре, поворачиваюсь и вижу, что он гладит бедро Эллы, — и меня тянет к ней, это желание инстинктивно. Я ищу ее губы. Мы целуемся. Наши губы — как бутоны, открытые и нежные. С привкусом выпитого джина. Вскоре я признаю, что ревности нет. То, что мы делим с ней Шона, кажется самым естественным на свете.

Шон наблюдает за нами. Раннер забирается в Гнездо.

«Хватит с меня, — говорит она. — Увидимся утром».

Шон ласково заправляет прядь моих волос за ухо, пальцами касается моей шеи. Гладит.

Я через голову стягиваю топ, расстегиваю блузку Эллы и снимаю с нее бюстгальтер. Теперь мы обе голые.

Я смеюсь, наверное, как мне кажется, от смущения. Шон шлепает меня по попе, а Элла прижимает свою ладонь к моей. Моя застенчивость угасает, как песня вдали. Сначала язык Шона принимается путешествовать от моих губ к губам Эллы и обратно, но потом он спускается вниз, к моим соскам. Шон мгновенно возбуждается, задирает свою майку и расстегивает брюки.

Я медленно склоняюсь над пьяной Эллой.

— Трахай меня, — шепчет мой Здравый смысл, глядя на меня затуманенным взглядом.

* * *

После всего я принимаю душ. Мой кайф истощился.

Слегка подрагивающими руками я открываю шкафчик, забитый кремами для и после бритья. Я прислушиваюсь, не раздастся ли из-за двери какое-нибудь упоминание моего имени, но там тишина, и я успокаиваюсь.

За корзину с грязным бельем засунут номер «Азиатских красоток», и я ощущаю постсексуальную боль между ног. Стараясь не замечать спазм в животе, я открываю журнал.

Вспышка.

«Эй ты, Сливная труба! А это правда, что ты можешь влагалищем стрелять пинг-понговыми мячиками? — кричит Росс, местный хулиган, балансируя на своем скейте. — Ну правда, а?»

Я игнорирую его и иду дальше. Он едет рядом со мной, к нему присоединяется приятель. На велосипеде.

Вспышка.

«А это правда, что тебя трясет, как вулкан Фуджи, когда ты кончаешь?»

Мальчишки смеются. Один отталкивается от земли, другой жмет на педали.

Вспышка.

У меня не хватает смелости сказать этому маленькому ублюдку, что вулкан Фуджи в Японии, а что я китаянка. Что Фуджи не извергался с тысяча семьсот седьмого года.

«Мы же, на твой взгляд, все одинаковые, да? Китайцы, японцы, тайцы, филиппинцы, корейцы. Всех нас изображают послушными маленькими куколками, которым нравится складывать трусы в идеальных лебедей. Идея Запада в том, что азиатки хороши только для готовки, уборки и перепиха, и вы с фанатизмом пытаетесь навязать нам раболепие — цементное ожерелье, — сталкивая нас еще ниже».

Я останавливаюсь.

Вспышка.

«Спорим, твоя писька гладенькая, как яйцо, — говорит Росс. — Дай нам взглянуть. А мы дадим тебе пятерку».

«Да пошел ты, ублюдок», — говорю я тихим и дрожащим голоском.

«Ой, оно еще и разговаривает».

Вспышка.

Элла дико хохочет.

Тик-так.

Я возвращаюсь. Паранойя наконец-то настигает меня. Наш секс втроем кажется сомнительным и остывшим. Тик-так. Я неотрывно смотрю на «Азиатских красоток», вспоминая прыщавых мальчишек и их жестокость. Как же я боялась, что они повалят меня на землю и увидят мою плоскую грудь, мой лобок, заросший волосами. Этот страх заставил меня побежать прочь и взобраться по пожарной лестнице на соседнее здание. В конечном итоге они сдались, укатили куда-то. Спускаясь, я споткнулась, зацепилась свитером за железяку на третьем этаже. Из-за шока от падения я не почувствовала боли. Я не знала, что у меня оторвано правое ухо и кровь заливает лицо. После двадцати трех наложенных швов я напоминала дикого кролика, у которого лиса погрызла ухо.

«Прикольно выглядит», — сказала тогда Элла.

«Жуть», — сказала я.

Три недели спустя в мой почтовый ящик бросили конверт с собачьим дерьмом. Я знала: это сувенир от тех двух прыщавых уродов. К уголку конверта степлером была приколота пятерка.

Я швыряю журнал Шона на пол, и во мне поднимается подозрение, что я удовлетворяю его своего рода помешательство на всем азиатском. На меня из зеркала смотрит мое отражение, в его зеленых влажных глазах тревога. Я расставляю флаконы в алфавитном порядке, чтобы успокоить нервы, и поднимаю руку, которой всего несколько минут назад ласкала грудь Эллы. Другой рукой в это же время я помогала кончить Шону. Я, наверное, целую вечность смотрю на свою руку. Как теперь быть? Все стало по-другому? Или мне вести себя как будто мы просто хорошие друзья?

Нет. Все так же, как всегда. Та же рука. Я та же.

Мы с Эллой: лучшие подруги.

Шон: новый парень.

Паранойя исчезает, и я, открыв дверь ванной, выхожу к ним.

Глава 17. Дэниел Розенштайн

— Эй, а ты что тут делаешь? — говорю я, войдя в кабинет и занервничав.

— Мне захотелось сделать тебе сюрприз. — Она улыбается, протягивая мне бумажный пакет.

Ее взгляд скользит по моему кабинету.

Я заглядываю в пакет — от теплого запаха бейгла с солониной рот наполняется слюной — смотрю на часы: без четверти восемь.

У меня расширяются глаза.

— От «Фелисе»?

Она кивает:

— Твой любимый. С маринованными огурчиками.

— Какая ты молодец, — говорю я.

Я нежно целую ее в щеку.

«Какая она добрая», — думаю я. Вдруг в голове звучит голос моей матери:

«Если женщина удивляет тебя, значит, она надеется поймать тебя на крючок!»

Я закручиваю верх пакета, закрывая его.

— У меня пациент, — говорю я.

— Знаю. Алекса. В восемь.

— Моника! Это…

— Конфиденциальная информация, — заканчивает она, прикладывая палец к губам. — Не беспокойся.

Она передает мне мой ежедневник и целует меня в губы, но я отстраняюсь. Резко и недовольно.

— Ты забыл его дома. Я подумала, что он может тебе понадобиться. Как бы то ни было, он дал мне предлог, чтобы неожиданно нагрянуть к тебе. — Она сияет.

— Когда в следующий раз решишь сделать мне сюрприз, пожалуйста, не делай, — требую я.

Я наблюдаю, как она мрачнеет. Я сделал ей больно и унизил ее. Меня охватывают угрызения совести, мои слова жалят так же жестоко, как слова отца.

Именно в тот момент, когда Моника делает шаг назад, появляется Алекса. Ее взгляд прикован к телефону. Подняв голову, она тут же направляется к своему обычному месту ожидания в вестибюле.

— Мне надо работать, — строго говорю я.

Моника замечает мой взгляд и оборачивается.

— Алекса? — шепотом спрашивает она. Я продолжаю смотреть на Алексу. — Она красивая.

— Моника, — жестко говорю я, жестом указывая ей на дверь.

Моника идет мимо Алексы, и обе внимательно разглядывают друг друга. Моника встряхивает головой, откидывая волосы. Я замечаю, что ее осанка становится более величественной, чем всегда, а походка — уверенней.

Я закрываю дверь и остаюсь с самим собой на ближайшие десять минут. Мысли возвращаются к отцу. Я представляю его, человека немногословного, но одновременно грозного. Руки огромные, с лопату, а глаза с изящными длинными ресницами. Сотканный из противоречий, он шел по жизни, будто был един в двух лицах. Дома он выпускал из себя тирана, его настроение менялось с такой скоростью, что мы с матерью ходили на цыпочках по стенке, как испуганные щенки. На людях тирана сменял гордый отец семейства, благочестивый и от природы наделенный качествами лидера. Однажды в Рождество — мне тогда было девять, — я был вынужден вместе с ним пойти в наш местный зал для собраний. В руках с обкусанными ногтями я нес картонную коробку с игрушками. Старыми игрушками. Игрушками, которые я любил, о которых я заботился, с которыми я играл. Отец настоял, чтобы я отдал их нашим менее успешным братьям и сестрам. Среди игрушек был Ивел Книвел[18], которого я обожал в то время, — его тоже пришлось бросить в коробку вместе с моей коллекцией персонажей из «Звездных войн» и крикетной битой.

Когда мы подошли к залу, я горько рыдал, прижимая коробку к груди.

«Прекрати, — приказал отец. От гнева у него пылали щеки. — Слабак чертов».

Во времена моего детства отец большей частью отсутствовал дома, и его совсем не заботил тот факт, что его щедрость дорого обходится его семье, которая включала меня и мою мать Кэтрин — Китти для близких. Теперь-то я понимаю: то, что мы считали бескорыстием, на самом деле было хрупким эго отца — как-никак университет меня кое-чему научил. Его потребность быть любимым иногда перехлестывала через край и становилась трогательной; думаю, его желание все исправить было сродни моему. Он был романтиком, идеалистом, который прятал свой нарциссизм под маской заинтересованности, однако на самом деле он верещал от восторга, как свинья, купающаяся в грязи, когда чувствовал, что нужен кому-то и полезен. Полагаю, именно поэтому и появилась моя мать. Она была обворожительна и беспомощна. Не умела самостоятельно принимать решения. Не имела цели, была уязвима, патологически зависима от партнера и, следовательно, крайне нуждалась в нем. Все это долгие годы бесило меня.

«Дэниел, мне просто нужно обсудить это с отцом», — говорила она.

«Хорошо, ладно, но ответ мне понадобится завтра. Я был бы счастлив, если бы вы оба пришли».

Отец так и не пришел на выпускной. Он был занят. Его вниманием завладело одно крупное слияние компаний, и он, сомневаясь в том, что кто-нибудь, кроме него, сможет довести до конца переговоры, настоял на том, чтобы присутствовать при заключении сделки. Моя мать тоже не смогла прийти, что я объяснил простудой и с чем она милостиво согласилась, тихонько кашлянув. Поздравив меня, она опять повисла на телефоне.

Отец очень надеялся на то, что я займусь семейным бизнесом. Дам ему основания гордиться тем, что сын стал его естественным преемником во главе империи по торговле товарами для дома, которую он строил кровью, потом и многими мучениями. Вместо этого я выбрал другой путь: решил учиться дальше. В глубине души мне хотелось дать ему бой, отвергнуть его самого и его бизнес, применяя свои знания в далекой от всего этого области. Естественно, он пришел в ярость, когда я рассказал ему; он в сердцах хлопнул дверцей машины, оставив мать сидеть на заднем сиденье с застегнутым ремнем безопасности, наискось пересекавшим ее грудь.

«Образование надо получать в действии, — орал он, — работая! А не сидя в чертовом кампусе для мудачьих выскочек, которые спят до полудня и дрочат на свои оценки. Ради все святого, Дэниел, хватит быть бесхребетным, стань наконец мужиком».

Я молчал, в моем желудке стягивался в тугой комок страх.

«Ты обуржуазился и стал абсолютно бесполезным», — буркнул он, краснея.

Идея о том, что я бесхребетный, предполагала, что я сродни медузе, улитке, солитеру. Что я не способен стоять и тем более дрочить до полудня.

Я откашлялся. Комок в желудке развалился.

«Как я понимаю, ты меня одобряешь?» — рискнул задать свой вопрос бесхребетник.

«Ни под каким видом», — отрезал отец.

Я выбрал клиническую психологию. Это не только звучало красиво, но и гарантировало мне возможность не ограничивать себя в занятиях сексом. Контингент был преимущественно женский, в среднем шесть девочек на одного мальчика. Я запасся идеями Одри Лорд, Эдриен Рич, Глории Стейнем, Жермен Грир и других обозленных феминисток в надежде подманить к себе противоположный пол. Многие часто видели, как я иду по территории Кембриджского университета с экземпляром «Второго пола» под мышкой, показывая всем, что труд Бовуар дорог мне так же, как какой-нибудь знак почета. К моему удивлению, это сработало. Девушки сменяли одна другую, высвечивая мой страх перед интимной близостью и реальную причину, почему я выбрал психологию — моя психика была полностью испоганена.

* * *

Алекса колеблется. Взгляд ее зеленых глаз мечется по кабинету, словно по морю в поисках спасательного плота. Наконец он останавливается на мне. Она моргает.

Как говорит Дэниел Штерн, зрительный контакт в течение одиннадцати секунд свидетельствует о том, что в конечном итоге двое займутся любовью, полюбят друг друга или будут воевать друг с другом. Я предполагаю, что наш контакт ограничится десятью секундами, и мы, следовательно, не зайдем на опасную территорию.

Девять, десять — и она отводит взгляда.

Я обращаю внимание на то, что длина ее шелкового платья тщательно продумана и выверена по критериям скромности — до колена. Идеальная пропорция для стройных ног и изящных икр. На шее у нее сердечко из розового кварца на узенькой ленточке — насколько я помню, оно было на ней и в наш первый сеанс. Волосы собраны в аккуратный овальный французский пучок. Ее поза непринужденна, локоть лежит на подлокотнике кресла. Я спрашиваю себя, кто она сегодня, эта элегантная молодая женщина?

Я подумываю о том, чтобы мягко перевести разговор на прошлый сеанс, когда мне нанесла короткий визит Долли, и откидываюсь на спинку, понимая, что нельзя действовать под влиянием своего любопытства.

Молчание.

— Мне приснился сон, — наконец говорит она. — Я знаю, что вы, психиатры, любите сны.

Я откашливаюсь.

— Хочешь рассказать о нем? — спрашиваю я.

Ее взгляд затуманивается, словно она опять попадает в свой сон. Я знаю, что нужно соблюдать полнейшую тишину. Даже тиканье часов кажется оглушающим. Предвкушение вынуждает меня наклониться вперед.

— В одной тихой деревушке, в теньке, стоит маленькая девочка, — начинает она, пряча руки между бедер. — Она потерялась, не может найти маму. Девочка не знает, где она, и боится, что ее унесла река к какому-то поросшему зеленой травой берегу.

«Мама, где ты?» — зовет девочка. А вдруг ее уволокли Тигры, думает она. Девочка кричит «ку-ку», как в игре в прятки, но ни мамы, ни Тигров нигде нет. Одинокая и голодная, девочка идет к реке, зная, что холодная вода утянет ее в свои глубины за секунды. Она представляет, как держит в руках по камню, и опускается вниз, а вокруг нее снуют оранжевые рыбки. Она медленно погружается, а по реке идет рябь. Когда девочка всплывает, чтобы глотнуть воздуха, кто-то хлопает ее по плечу оранжевой лапой. Она оборачивается и понимает, что это тот, кто хочет видеть в ней только шлюху и рабыню.

«Моя мама пропала, — говорит девочка, — и у меня в миске нет еды». Тигр подходит ближе.

«Тогда работай. Зарабатывай на жизнь, — говорит он. — Вставай на четвереньки». Девочка опускается на землю, а вокруг нее собираются другие Тигры. Их глаза горят огнем.

Пауза.

— Ублюдки, любители поглазеть, — добавляет Алекса и, как мне кажется, в изнеможении откидывается на спинку.

— Да, ну и сон, — говорю я.

— Мне часто снятся сны, — говорит она. — Это ворота.

— Куда?

— В старые истории. В новые надежды. Когда как.

— Есть идеи, что это значит?

Она кивает.

— В пятницу мы были на вечеринке, — говорит она, кладя ногу на ногу, — дома у Шона. Навид тоже там был. Алексе захотелось расслабиться.

Я вопросительно смотрю на нее, отчаянно нуждаясь в разъяснениях.

Она улыбается.

— Ой, простите, — говорит она. — Я Онир. Надо было предупредить, как только я пришла.

Молчание.

— Рад познакомиться, Онир, — говорю я, лихорадочно соображая.

Видя мое замешательство, она ждет, когда я сделаю вывод: «Сейчас передо мной другая личность, Онир, а не Алекса». Я спрашиваю себя, как часто кто-то из Стаи вынужден это делать — ждать, когда до таких экземпляров, как я, дойдет, что произошло переключение. Должно быть, это их страшно раздражает, да и времени много отнимает.

— Я тоже. — Она улыбается.

— Так кто такой Навид? — спрашиваю я.

— Он управляет «Электрой». Отвратительный тип, если хотите знать мое мнение, — вынуждает девочек работать на износ, соперничать друг с другом, бороться за его внимание. На вечеринке он сказал одной из девушек, Аннабеле, что может в любой момент разрушить ее жизнь. И все из-за того, что она посмела думать о работе в другом клубе. Он полный псих.

— Все это настораживает. Элла знает, что там небезопасно?

— Вроде того, она сказала, что ей нужно заработать достаточно денег, чтобы хватило на отдельное жилье.

— Ты веришь ей?

— Не знаю. Боюсь, она втянется. Тяжело бросить работу, когда привыкаешь к определенному образу жизни. Но меня беспокоит другое, что «Электра» оказывает на нас большее влияние, чем мы думаем.

— И эта тревога находит выход в твоих снах?

— Прямой путь к сознанию.

— Ты читаешь Фрейда?

— Иногда. — Она пожимает плечами. — Джозеф дал мне некоторые рекомендации.

— Ты читала «Толкование сновидений»? — Она кивает. — Тогда, — спрашиваю я, — что ты скажешь о Тиграх?

— Преступники, агрессоры.

Я жду от нее уточнения, жестом предлагаю ей быть безжалостной к себе.

— Мой отец и Навид.

— А любители поглазеть?

— Анна, наверное.

Пауза.

— Ты думаешь, Элле причинят такой же вред, как тебе? Что Навид будет поступать так же, как твой отец?

— Да, — говорит она, — и ему это тоже нравится. Псих.

— Садист?

— Наверное.

— Онир, — говорю я, глядя ей в глаза, — мне в голову пришла одна мысль.

— Да?

— Навид знает, что у Эллы есть младшая сестра?

Ее лицо вдруг становится пепельным.

— Не уверена, — отвечает она. — Вряд ли.

Я против воли представляю худший сценарий, и мое дыхание учащается, а ладони потеют.

— Думаю, ты отрицаешь очевидное. Твоя подруга, даже если бы захотела, не смогла бы найти работу хуже, — говорю я. — А ты не могла бы более опрометчиво выбрать себе парня. Он работает на человека, который считает нормальным угрожать кому-то. Ты хоть понимаешь? «Электра» — небезопасное место. Для тебя. Я говорю это не потому, что хочу напугать тебя. Я забочусь о тебе. Я не хочу быть сторонним наблюдателем.

Она одергивает шелковое платье и выпрямляется. Переключение, говорю я себе. Она снимает ногу с колена и смотрит на литографию, качая головой из стороны в сторону. Сердечко ожерелья лежит в ямочке под ее шеей.

— Алекса? — спрашиваю я.

Она кивает.

Я молчу, снова пытаясь собраться с мыслями.

— Сегодня что-то много переключений, — говорю я.

— Знаю. Извините.

— Нет надобности извиняться. Это просто мое наблюдение.

Молчание.

— Тебе хочется чувствовать себя в безопасности? — спрашиваю я.

— Не знаю.

— Почему?

— Может получиться, что я возненавижу себя.

Я жду.

— Так всегда было. Ну, часть меня так всегда делала. С детства.

— Но ведь родилась ты без этого чувства. Вероятно, кто-то тебе об этом сказал или вынудил тебя так чувствовать. А ты, в свою очередь, поверила ему. Кто это был?

— Отец.

— Расскажи мне о нем.

— Я превратила его в бога.

Я изгибаю бровь.

— Он единственный, кто обращал на меня хоть какое-то внимание.

— Не все внимание идет на пользу, — говорю я. — Он манипулировал твоей привязанностью. Травматическая связь.

Алекса смотрит на меня, осмысливая то, что я сейчас сказал.

— Он обзывал меня тупой. Бесполезным куском дерьма. А потом сделал из меня свою шлюху.

Она отворачивается.

— Значит, этот человек, твой отец, который, как ты считаешь, имеет монополию на твою самооценку, — продолжаю я, — говорил тебе все эти вещи, и ты верила ему. Он приходил к тебе по ночам, искал утешения у своей девятилетней дочери. Он был преступником. Твоим Тигром. Педофилом. Человеком, который думал, что у него есть на это право.

— Он говорил, что любит меня.

— До того, как изнасиловал тебя, или после?

Молчание.

— Мне нужно, чтобы ты осознала все то, что ты не видишь.

Она свешивает голову, глаза наполняются слезами.

— Он был твоим отцом, но он тобой не владел, — мягко говорю я. — Ты была маленькой девочкой, которая только что потеряла маму. А он манипулировал тобой. Своими словами вынуждал тебя молчать. Ты была ребенком без возможности выбора. Тебе приходилось верить ему — а какие другие варианты у тебя были? Однако ты уже давно не та маленькая девочка. Ты знаешь разницу между плохим и хорошим. В глубине души ты знаешь, что ты совсем не плохая и не тупая. И что ты не бесполезный кусок дерьма.

Закончив проповедь, я откидываюсь на спинку.

У нее дрожат плечи, потом дрожь переходит на грудь. Из глаз текут горькие и непрошеные слезы.

— Именно тогда все началось, — плачет она, от муки у нее прерывается голос, — я стала покидать Тело, терять время, собирать Стаю. Они помогали мне. Они стали моей семьей, моими подругами.

— Когда мы с тобой в первый раз встретились, ты говорила, что члены твоей семьи постоянно борются друг с другом. Ты имела в виду личности?

— Да.

Во рту пересохло, и я судорожно сглатываю.

— Ты продолжаешь принимать свои препараты?

— Иногда, — говорит она, — но Паскуды прячут их от нас. Думаю, они хотят, чтобы я сошла с ума.

— Часть тебя хочет сойти с ума, — говорю я.

— Часть меня хочет сойти с ума, — повторяет она, — темная часть.

— Этот диверсант, — говорю я, — та часть, что вредит самой себе, поддерживает отношения с потенциально опасными людьми. Мы договорились о том, что ты будешь уменьшать дозу постепенно.

— Я пытаюсь!

Она обхватывает себя обеими руками и раскачивается взад-вперед.

— Я больше не хочу разговаривать, — заявляет она, поднимая голову. Ее руки безвольно повисают, французский узел разваливается, и волосы рассыпаются по плечам.

— Ты не сумасшедшая и не плохая, — говорю я. — Ты полноценный человек, которого твой отец подверг ужасающему насилию. Ты не сделала ничего неправильного. Ты была ребенком. И очень важно, чтобы ты осмыслила эти слова. Впитала в себя. Сегодня ты будешь пытаться быть тем самым человеком, которым тебе нужно было стать, когда ты была подростком. Повторяй вместе со мной.

Я взмахиваю рукой.

— Сегодня я сильная.

— Сегодня я сильная, — повторяет она.

— Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.

Она откашливается.

— Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.

— Хорошо. Теперь повтори все это пять раз. Повторяй осознанно, а не механически.

Она выпрямляет спину и разводит плечи.

— Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.

— Хорошо.

— Что дальше?

— А теперь усвой все это.

— Что, если не сработает?

— Разве так трудно поверить мне?

Она пожимает плечами.

— Твой отец, ты все еще ищешь его. Везде.

Она кивает.

— Ты предпочитаешь верить своему жестокому отцу, который манипулировал людьми?

Алекса сидит неподвижно. Обе ее ноги стоят на полу, подол ее платья провалился между бедер. Атмосфера в кабинете изменилась — стремление просто выжить уступило место жажде действия. Я ощущаю, как мое дыхание учащается, чувства обостряются. Между нами потихоньку устанавливается близость, и эта близость эротизируется. Я беру себя в руки; вдавливаю ступни в пол. Мой внутренний надзиратель обеспечивает нашу безопасность.

— Время, — говорю я.

Глава 18. Алекса Ву

— Жестко и реально, — говорит Джек, указывая на сносимые здания. — Наведи на бульдозер и на тех местных жителей, с которыми мы познакомились раньше.

Я нацеливаю фотоаппарат: проблеск возможности, искра надежды. Гладкие черные края, корпус из сплава, объектив так же чист, как и предметы, на которые он направлен. Я подкручиваю прорезиненное кольцо фокуса, мой правый глаз смотрит на рынок Боро, где сносятся старые здания, чтобы на их месте возвести новые, коммерческие, и продавать в них площади по заоблачным ценам, лишая местное население возможности спокойно жить там, где они жили всегда. Щелк. Увековечен момент разрушения.

Неожиданно в памяти всплывают слова Дэниела на вчерашнем сеансе: «Твой отец. Ты все еще ищешь его. Везде». Я понимаю, что любая форма разрушения действует как спусковой крючок для воспоминаний о жестокостях моего отца.

Щелк, щелк.

Джек проверяет свой телефон.

— Не торопись, — говорит он, прокручивая экран. — Фоторедактор из «Обсервера» прислал сообщение, что статья идет в номер, так что позаботься о добротных снимках. Для первой полосы.

Щелк.

Я смотрю на свои «конверсы» — поблекшие и изношенные. Это самая подходящая обувь для Восточного Лондона, который мы с Джеком решили быстро осмотреть. Мой фотоаппарат фокусируется на рекламных щитах фирм, спонсирующих снос. Инвесторы уже рекламируют новые коммерческие площади и роскошные апартаменты, которые вот-вот вырастут как грибы на этой территории. Я понимаю, как важно собрать вместе напуганных жителей и задокументировать все.

— Постарайся сделать их с душой, — говорит Джек, и я киваю, отлично зная, что он имеет в виду.

Он хочет, чтобы у нас был снимок, который растрогал бы мэра Лондона и членов местного совета, который послужил бы нашей цели и отвечал бы пожеланиям редактора.

— Я подумываю о хозяине местного магазина, соцработнике, грустном ребенке на качелях, — добавляет он, указывая на местный парк. — Пошли.

Мы открываем калитку, ведущую в парк, где гуляет местная детвора. Кто-то висит на перекладинах игрового комплекса, кто-то качается на качелях. Малышня оккупировала пружинные качалки. Их мамочки пьют кофе из бумажных стаканчиков и присматривают за чадами.

Щелк. Щелк.

Все годы фотографирование позволяло мне делать то, чем я занималась в детстве, — фиксировать другой мир, и тот первый фотоаппарат, что подарил мне отец, стал для меня не воспоминанием, а музой. Когда столько времени проводишь в размышлениях над прошлым, фотография — это подарок. Она отсекает человека от его эго. Освобождает от депрессии. Она нежно берет в ладони его разгневанное сердце и говорит: «Угомонись, угомонись». На меня фотографирование действует настолько успокаивающе, что я верю: моя жизнь разделена на две части — до того, как я начала фотографировать, и после. И та, что после, — это спасение от излишней озабоченности некоторыми уродливыми аспектами моей жизни.

— Отлично, — говорит Джек. — Получилось?

— Думаю, да, — говорю я. — Я, наверное, поброжу здесь немного. Хочу поснимать местных владельцев магазинов и семьи, которые вынудили уехать.

— Почему бы нет, — говорит Джек, направляясь к детской площадке.

Я, как стрелу, направляю фотоаппарат на бледное голубое небо. Мои движения плавны: руки подняты, плечи зафиксированы, пальцы готовы. Видоискатель ограничивает участок прямо надо мной, в нем облака, дикие лесные голуби и качающаяся листва древних деревьев. Щелк.

«Как же красиво», — восторгается Долли. На ее любимых фотографиях всегда есть какие-нибудь животные.

Я ощущаю прохладное дуновение ветерка, подходя к женщине и мальчику — матери и сыну, как я предполагаю, уж больно похожие у них улыбки — на качелях.

— Здравствуйте, — говорю я. — Я освещаю для федеральной газеты историю о сносе муниципального жилья у рынка Боро. Вы местная?

— Живу здесь почти пятнадцать лет. Вон там, на углу, рядом с «Зайцем и гончими».

«Какая ирония», — хмыкает Онир.

— И куда вы переедете? — спрашиваю я.

— Кто знает? Мой сын пошел здесь в начальную школу, а его две сестры — в ясли. Я собираюсь обратиться в местный совет, но тогда придется долго ждать подходящего жилья. Наверное, нам придется согласиться на то, что предложат, а предложить могут далеко отсюда. Только у нас особого выбора нет: если мы отказываемся, нас передвигают в конец списка. Есть еще балльная система. Кстати, меня зовут Сандрой.

Я пожимаю ее прохладную ладонь.

— Алекса.

— Давайте снимайте, мы не возражаем. Правда, Билли?

Билли мотает головой, избегая моего взгляда. И радостно вопит, когда Сандра начинает щекотать его. Щелк. Щелк. Щелк.

— Спасибо, Сандра и Билли, — говорю я. — Удачи.

«Поснимай-ка еще немного смеющегося Билли», — настаивает Долли, подпрыгивая на месте, но тут Телом завладевает Раннер и обращает наше внимание на стройную женщину в лосинах, которая бежит в компании своего спаниеля.

«Вот хороший снимок», — улыбается Раннер. Щелк. Щелк.

Долли быстро захватывает Тело и направляет объектив на спаниеля.

«Моя очередь, — упирается она. — Дай мне».

Но Раннер отталкивает ее руку и фокусируется на убегающей женщине. Они дерутся, и я представляю, как я выгляжу — как будто у меня приступ. Долли начинает плакать.

«Ш-ш-ш, — успокаиваю ее я. — Раннер, пусть она сделает следующий снимок».

Раннер отдает Долли фотоаппарат и складывает на груди руки.

«Прекрасно!» — цедит она, закатывая глаза.

Мир восстановлен, и я просматриваю отснятое, радуясь, что получились хорошие снимки.

«Они точно жесткие и реальные, — говорит Онир. — Твоя мама гордилась бы тобой, Алекса».

Ободренная ее словами, я глажу фотоаппарат.

Проходя мимо парковой скамейки, я представляю свою грустную красавицу-маму. Я, наверное, целыми днями смотрела в кухонное окно, когда узнала о ее смерти. Разные птицы вили гнезда на крыше сарая. Того самого сарая, где я, вернее, Фло-изгой, заморила голодом несчастную морскую свинку. В девять лет я все еще верила в волшебство: в длинноногих аистов, что приносят пухлых младенцев, в сахарных зубных фей, в пушистых пасхальных кроликов и в Санта-Клауса. Еще я верила, что птицы, устроившиеся снаружи, несут с собой душу моей мамы, хотя это казалось мне не волшебным, а более реальным. В моем сознании она была пассажиром на борту их рейса, вместе с расправившими крылья птицами парила над гигантскими деревьями и грелась под лучами солнца. Несмотря ни на что, ее душа была жива. Там, среди птиц.

Шли дни. Сменялись времена года. Визиты моего отца участились. Но неизменной осталось общество птиц. Их постоянное возвращение было для меня чем-то вроде приятной тайны. Каждый раз, когда они рассаживались по веткам, мое истерзанное сердце наполнялось благодарностью. Для меня все это было простым чудом.

Я считала, что птицы заботятся о моей маме. Что она тронута их заботой, что большую часть своей жизни она прожила с подрезанными и поломанными крыльями.

Джек присоединяется ко мне на скамейке, в руке у него сигарета.

— Радуешься? — спрашивает он.

Я отвечаю не сразу.

— Я не совсем понимаю, что значит радоваться, — тихо говорю я.

Он криво улыбается.

— Я тоже. Даже не знаю, зачем спросил тебя.

Звонит его телефон. Слушая его вполуха, я поглядываю на мать с сыном.

— Восточный Лондон, — слышу я и вижу, что он смотрит на часы. — Да, должны закончить около шести.

Мальчик указывает на песочницу, и мама помогает ему слезть с качелей.

Джек кашляет.

— Куда?

Мама встает на коленки, ищет что-нибудь, чем можно копать песок. Замечает пластмассовую чашку.

— Что-то меня не тянет в клуб сегодня вечером, — говорит он и щелчком бросает окурок на землю.

Малыш трясет пухлыми ручонками, а его мама зачерпывает чашкой песок и утрамбовывает его. Затем переворачивает чашку вверх дном.

— «Электра»? — спрашивает Джек в телефон.

У меня что-то сжимается в груди.

Мама стучит по дну чашки.

— Не в моем вкусе, — говорит Джек, ногой отшвыривая окурок.

— Та-дам! — восклицает мама.

Малыш хлопает в ладоши.

Джек заканчивает разговор.

— Мой друг предлагает куда-нибудь сходить, — говорит он, прикуривая новую сигарету.

— А, — тихо говорю я.

— В какой-то клуб под названием «Электра». Мрачное место, судя по названию. Никогда не слышал о нем. А ты что-нибудь знаешь о нем?

У меня учащается сердцебиение. Я мотаю головой.

«Врушка», — презрительно бросают Паскуды.

Я сосредотачиваю свое внимание на детях и пытаюсь упорядочить их по возрасту. Мальчишка, что висит на перекладине вниз головой, как обезьянка, старший, решаю я: двенадцать, одиннадцать, девять, восемь с половиной, семь, семь, шесть, шесть, шесть, шесть, пять, четыре, четыре. Теперь их матери: тридцать семь, тридцать пять, около тридцати двух, тридцать, тридцать, двадцать девять, двадцать восемь, двадцать пять, восемнадцать, может, девятнадцать.

Немного успокоив нервы, я достаю свой телефон и выключаю тихий режим. Короткий перезвон оповещает меня о том, что я пропустила два звонка. Два голосовых сообщения.

Я нажимаю нужную кнопку.

Это Элла.

«Ты где? — спрашивала она. — Срочно сюда. Быстрее».

Глава 19. Дэниел Розенштайн

Мужчина, явно раздраженный, выхватывает у кассирши свой пакет с покупками.

— Остальное я соберу сам! — рявкает он.

Потрясенная, кассирша сканирует огромную коробку колечек «Чириоуз», а мужчина вынимает все то, что она уже упаковала, и складывает в аккуратные башенки, как бы играя в «Тетрис».

«Вот урод, любитель покомандовать», — говорю я себе.

Кассирша опускает глаза, и вскоре я чувствую, как во мне поднимается гнев. Как же можно так бесчестить и публично унижать человека!

— Пакет! — Мистер Урод тычет пальцем.

Кассирша пытается снять с крючка еще один «Пакет для жизни». Ее пальцы дрожат, ручки пакета запутываются.

— Боже, — говорит он, закатывая глаза.

Я больше не могу выносить этого.

— Эй, старина, угомонись, — вмешиваюсь я.

Он поворачивается ко мне.

— Какие-то проблемы? — насмешливо спрашивает он.

— Ты сам проблема, — отвечаю я.

Молчание.

Кассирша сканирует его последнюю покупку, детские салфетки, и на мгновение мне становится жалко этого ребенка. В груди разрастается знакомый страх, порожденный мужским натиском, в частности отцовским.

Он с усилием вставляет банковскую карту в щель, набирает пин-код и таращится на меня, а кассирша, откашлявшись, протягивает ему чек.

— Придурок, — бормочет он и уходит.

Я подхожу к кассе и протягиваю бутылку шампанского, подарок для Сюзанны, хотя я знаю, что она отругает отца-алкоголика за эту покупку.

— Вам нужен пакет? — спрашивает кассирша.

— Нет, спасибо.

Заправив выбившуюся прядь за ухо, она улыбается и одними губами произносит:

— Спасибо.

* * *

У выхода я вижу, как мистер Урод склоняется над своими пакетами. Мне ужасно хочется пнуть его в задницу, но вместо этого я подхожу и сую бутылку шампанского в «Пакет для жизни», уже уложенный в тележку.

Затем я без колебаний подхожу к охраннику.

— Думаю, вам надо знать: вот тот тип с бородой украл бутылку шампанского.

Охранник кивает и молча идет к мистеру Уроду. У него уверенная походка, руки он держит на своей толстой талии. Я стою и наблюдаю, как из пакета достается бутылка шампанского. Мистер Урод озадачен и вытаскивает свой чек. Охранник ведет его внутрь магазина.

* * *

Я еду к Сюзанне. Загорается красный свет, и я останавливаюсь на светофоре. Я включаю музыку погромче и, улыбаясь, отбиваю ритм на руле. Поделом ему, думаю я, представляя, как мистер Урод оправдывается, обливаясь потом. Наверняка ему хорошо надерут задницу за воровство. Если бы только мои родители знали, какие мрачные мысли приходят мне в голову, на что я способен. На злой умысел. На месть. Доверяли бы они мне? Едва ли.

Отец и дочь, девочка не старше десяти, ждут, когда на табло появится зеленый человечек, а из светофора раздастся панический писк. Отец берет дочь за руку, но она выдергивает руку, не осознавая, какой болью это отзовется в его сердце. Она вставляет в уши наушники и смотрит в другую сторону. За светофором следит отец. Несколько мгновений спустя девочка берет свой телефон, изучает его, стучит пальцем по экрану.

Наконец загорается зеленый человечек, и начинается отсчет. Я вижу, что отец нервничает, прикидывая, как я предполагаю, вести дочь через дорогу или нет. Наступает неловкий момент: дочь отказывается от заботы отца, отцу необходимо позаботиться о дочери. Не зная, как поступить, он смотрит на нее и улыбается. Девочка улыбается ему в ответ, берет отца за руку, и они вместе ступают на проезжую часть. Все хорошо.

Я задаюсь вопросом, как можно отпустить дочь и при этом остаться рядом? Как направлять ее без няньканья, как предлагать свою помощь без покровительства? Как быть хорошим отцом, когда мать умерла? Моя собственная дочь заявляет, что в ее самостоятельности нет ничего предосудительного, что с ее мозгами надобности в моей заботе нет, в связи с чем эта забота становится своекорыстной. Мое желание, как она считает, неуместно. Она твердо уверена, что моя тоска по живому телу Клары спроецировалось на нее в виде родительского удушения. Я улыбаюсь: вот что бывает, когда твоей дочери рекомендуют обратиться к хорошему психиатру.

«Постарайся сегодня поменьше повелевать, — говорю я себе. — Расслабься. Дай ей дышать».

Однако как только я вижу, как она выходит на крыльцо и по-детски машет тонкими руками — стоя в коротеньком красном платьице, — все мои благие намерения вылетают в трубу.

Я вылезаю из машины, Сюзанна подходит, обнимает меня за шею, небрежно, как малыш, и чмокает меня в щеку.

— С днем рождения, дорогая, — говорю я.

— Спасибо, папа, — говорит она, бросая взгляд на пассажирское сиденье. — Кажется, ты забыл привезти десерт.

Я хлопаю себя по лбу.

— Проклятье, — говорю я, — совсем забыл. Прости.

— Все в порядке, — улыбается Сюзанна. — Я прощаю тебя.

Глава 20. Алекса Ву

— Ты наказана и сидишь дома! — кричит Элла, тыча наманикюренным пальцем в грудь Грейс.

— Фи. Ты мне не мама! — кричит та. — Нечего устанавливать свои правила!

Я встаю между ними — рефери, — Грейс расправляет плечи и облизывает губы.

Я замечаю, что у нее округлились бедра. Припухли губы, словно укушенные пчелой. Затянута талия. На веки аккуратно нанесен черный лайнер.

— В настоящий момент я твой ближайший родственник после мамы! — заявляет Элла. Хотя она всего на пару дюймов выше сестры, она хватает ту за шиворот джинсового бомбера. Она с такой яростью сжимает кулаки, что у нее покраснела кожа.

Грейс смотрит на нее с вызовом.

— Иди в свою комнату, тупица, дрянная девчонка!

— Пошла ты!

— Хватит! — ору я.

Элла разжимает пальцы и делает шаг назад. У нее дрожат руки, и она прячет их в карманы джинсов.

— Если ты хоть раз еще что-нибудь украдешь, я, клянусь…

— Что? — налетает на нее Грейс.

— Я…

Взгляд Эллы останавливается. Ее дыхание становится поверхностным и рваным.

— Они были нужны мне для школы, — говорит Грейс дрожащим голосом и краснеет. — Мои мне малы. Все будут смеяться надо мной. Я не могу ходить на физру в шортах, которые сползают с моей задницы!

На мгновение я принимаю сторону Грейс. В своем третейском суждении я основываюсь на воспоминаниях о жестоких детях из благополучных, надежных семей. Где есть обеспеченные родители. Домашняя еда. Умная техника. На воспоминании о том, как я, тринадцатилетняя — такого же возраста, как Грейс, — сделала трафарет и нарисовала эмблему «Найк» на своих дешевых кроссовках. Черный перманентный маркер выдержал испытание дождливой погодой и унижением.

— «Нужно» и «хочу» — это две разные вещи, — резко говорит Элла.

— А тебе нужны те новые сапоги, что Навид купил тебе на прошлой неделе?

— Это подарок.

— За то, что показала ему свои сиськи, да?

— Заткнись! Ты ничего не знаешь, тупица.

Ничья.

— Иди в свою комнату! — Элла указывает на дверь.

Грейс устремляется вперед, задевая ее плечом.

— Чертова стерва! — кричит она.

Элла устало падает на диван и роняет голову на руки. Ее обычно аккуратный «боб» растрепан.

— Спасибо, что пришла. Нет, ну ты видишь?

— Будь помягче с ней, — говорю я. — Она еще ребенок.

Элла вскидывает голову и хочет что-то сказать.

Молчание.

«Грейс не виновата, — шепчет Онир. — Элла сама научила ее воровать».

«Ага, — соглашается Долли, — ты ведь о той кожаной куртке?»

«Именно», — отвечает Онир.

Я прислушиваюсь к ним, надеюсь, что они подскажут, о чем мне говорить дальше. Выразят свое мнение в отношении Эллы, наказывать ее или осуждать.

«Какая же она лицемерка», — возмущается Раннер.

— Значит, он купил тебе новые сапоги? — не без сарказма говорю я.

— И что из этого? — спрашивает Элла, обращаясь к полу.

— А то, что, может, ты подаешь Грейс неправильный пример, — говорю я. — С одной стороны, ты хочешь, чтобы она была честной и хорошей, но с другой стороны, она видит, как ты принимаешь подарки и сама воруешь из магазина. Ее это сбивает с толку. Послушай, я не хотела ничего говорить, но думаю, что тебе не следует принимать подарки и деньги от Навида. Это подталкивает его к неверным выводам, а ты выглядишь слабой. Грейс должна равняться на свою старшую сестру, а мне нужно уважать свою подругу. Сейчас же ей не на кого равняться, а мне некого уважать.

Она устремляет на меня мрачный взгляд.

— Заткнись, Алекса. По идее, ты должна быть на моей стороне.

Я слышу, как Грейс что-то бросает. Стук. Но не звон осколков.

Элла орет в дверь, за которой находится Грейс:

— Немедленно прекрати!

Она откидывается на спинку и смотрит в потолок. В ее глазах слезы.

Я жду.

— Где ваша мама? — наконец спрашиваю я.

— Не знаю. — Элла пожимает плечами. — Оставила сообщение. Будто ей надо ненадолго уехать из города. Вероятно, тут замешан какой-то мужик.

«Какова мать, такова и дочь», — говорит Раннер.

«Ш-ш-ш», — предупреждает Онир.

Я сажусь рядом с ней. Старый диван продавлен, набивка стала тощей и комковатой.

— Хочешь, я поговорю с ней? — предлагаю я. — Я могу переночевать у тебя, дать тебе передышку.

— А разве тебе утром не надо на сеанс? — спрашивает она.

— Я могу его отменить, — отвечаю я. — Попрошу Анну позвонить.

— Было бы здорово. — Мой Здравый смысл улыбается.

Слезы уже высохли, руки вынуты из карманов и сейчас спокойно лежат на коленях. Она кладет голову мне на плечо.

— Они были с большой скидкой, — говорит она, — эти самые сапоги.

Глава 21. Дэниел Розенштайн

Я сверяюсь со своим ежедневником и вижу, что у меня есть двухчасовое «окно». Сообщение Анны Ву, оставленное в регистратуре, добавляет еще одну отмену на этот день.

«Я мог бы отправиться на пробежку, — раздраженно думаю я, — или сварить яйцо. Или, может, почитать газеты, поваляться в постели».

Возмущенный, я иду на кухню и скармливаю френч-прессу четыре совочка крепкого колумбийского, прикидывая, что мне делать с самим собой. Почитать? Поработать с медкартами? Позвонить Мохсину?

«Успокойся, — говорю я себе, — наслаждайся жизнью, тишиной и покоем».

Неожиданно в голове возникает образ Алексы — как она больная лежит в кровати. Я представляю ее спящей. Ногти на ногах покрашены красным лаком. Интересно, пижама у нее белая? Из хлопка? Или из тонкого шелка? Я быстро прогоняю этот образ.

Открыв кран, я выдавливаю немного жидкого мыла в кружки, чтобы они отмокли, и решаю позвонить Монике.

— У меня отмена, — говорю я.

— О. Это хорошо? — сонно спрашивает она.

— Не плохо и не хорошо, — отвечаю я. — Я решил тебе позвонить.

Я представляю, как она потягивается, зевает. Пуховое одеяло укрывает ее до груди.

Она откашливается.

— Это восьмичасовой прием? — спрашивает она.

— Да.

— А, та красавица, — говорит она.

— Она позвонила и сказала, что заболела, вернее, позвонила ее мачеха. Странный звонок. Мне казалось, она робкая. Алекса постоянно изображала из себя пассивного, тихого человека. Анна поблагодарила меня за Алексу, сказала, что дома многое изменилось к лучшему после того, как начались наши встречи. В общем, сплошной позитив. Как бы то ни было, Алекса больна и не может прийти на сеанс, — говорю я, понимая, что нарушаю конфиденциальность. Я ощетиниваюсь, и от этого мой голос звучит резко.

— Значит, она тоже в кровати, — говорит Моника.

Пауза.

— Поужинаем сегодня? — меняю я тему. Мне неуютно от предположения Моники. От той картины, что оно вызывает.

— Почему бы нет?

— Я хочу стейк, — говорю я.

— С пюре, — добавляет она. Ее энтузиазм вянет.

— Я буду дома около семи.

— В семь — это хорошо.

— Вот и замечательно.

Молчание.

— Кстати, — шепчет она, — ты безнадежен в умении скрывать свои мысли. Это так, к сведению.

Озадаченный, я ставлю трубку на место. Мысль о том, что Моника может посчитать меня непрофессионалом, вызывает у меня тревогу. Я замечаю, что у меня вспотели ладони, в груди появился несильный тремор. Получается, я недостаточно гладко увел разговор в сторону, чтобы избежать такого рода разоблачения? В личной заинтересованности? В нарушении этических норм? Подозрения и в том, и в другом возникают всегда, когда идет обсуждение чьих-то пациенток, особенно когда они красивы. Я подхожу к закипевшему чайнику и заливаю воду в кофейник. Затем продавливаю пресс через густую коричневую жижу. Нужно задавить это, думаю я. Не дать ему просочиться. И не взбаламутить. Если оставить надолго, в конечном итоге станет невкусно.

Глава 22. Алекса Ву

— Киви и… — Он поворачивается.

— …розовое молоко, — заканчиваю я. — И двойная порция «жемчужин».

Он улыбается, обнимает меня за талию. Он излишне самодоволен, потому что я только что целовала его в губы. Он гладит меня по шее, и мне в голову вдруг приходит мысль: наше тройственное соитие, между Шоном, Эллой и мной, шло полным ходом, когда внизу бурлила вечеринка. В прошлом я часто размышляла об ищущих любви девчонках, которые занимались сексом, когда за ними наблюдал их парень. Смотрел в окно удовольствия, на переплетенные гибкие тела. Шон обманул нас; он точно обманул нас, оттрахав так, будто хотел что-то доказать. Наше «девочка с девочкой» было для него всего лишь игрой. Он считал, что держит секс под контролем, но постичь наше предпочтение друг другу он просто не мог.

Девушка по ту сторону прилавка записывает наш заказ в неонового цвета блокнотике и перекидывает на спину светлый «хвост».

«Обожаю пузырьковый чай[19], — говорит Долли, сжимая маленькие кулачки, — это мой любимый!»

Она сводит глаза к переносице и хихикает. Она так прелестна, что ее хочется съесть.

«Ты его выпьешь, — говорю я, — но потом сразу вернешься обратно, договорились? Тебя ждет Онир».

Шон протягивает мне пузырьковый чай, и Долли, выйдя на Свет, через толстую зеленую соломинку тянет шарики из тапиоки. Я не большой любитель пузырькового чая, а вот Долли его всегда мало. Она без ума от него. Когда ты един во множественном числе, разные личности могут обладать разными вкусами. Взять, к примеру, «Мармайт»: мы с Долли любим эту пасту, а Онир ненавидит. А если предложить Раннер тост с этой пастой, она начнет давиться и предпочтет джем. Ну а Паскуды, они вообще не едят, им больше нравится наблюдать за нами, а потом ругать нас за жадность.

— Эй, полегче! — говорит Шон, вырывая соломинку изо рта Долли.

Долли крепко обхватывает пластмассовый стакан.

«Все в порядке, — успокаиваю ее я, — не торопись. Никто у тебя ничего не заберет».

Долли мрачно косится на Шона.

— Что? — спрашивает он.

Позади нас хлопает дверь. Раздается вежливое позвякивание. Мы оборачиваемся.

К нам идет Кесси, за ней — Эми с девочкой лет десяти. Она маленькая и тоненькая, с длинными блестящими черными волосами, которые кто-то неумело собрал в неаккуратный пучок. На ней черный бомбер, такой же, как носит Грейс, с отделанными кружевом синими шортами. От октябрьского холода ее ноги покрыты гусиной кожей.

«Кто это?» — возбужденно спрашивает Долли.

«Не знаю», — отвечаю я. Сначала я предполагаю, что это дочка Кесси, потом понимаю, что это маловероятно из-за их разницы в возрасте.

«Может, она дочка одной из девушек «Электры», — говорит Раннер.

Долли пожимает плечами.

Я вижу, что девочка прижимает к себе одну из тех музыкальных плюшевых игрушек, что я видела в импровизированной детской в клубе.

«Можно мне с ней поиграть?» — спрашивает Долли, потягивая чай через соломинку.

«В другой раз, Долли, — отвечаю я. — Сейчас поздно».

Долли недовольно кривится и выбрасывает пластмассовый стакан в мусор.

«Ты всегда так говоришь! Почему мне нельзя остаться? Я хочу играть, я хочу подружиться с ней. А ты не разрешаешь мне играть даже с Грейс».

Раннер берет Долли за руку.

«Пошли внутрь, — говорит она. — Твои подруги — это мы».

Мы с Долли переключаемся, и мне неприятен привкус пузырькового чая во рту.

— Поторопись, — резко бросает Кесси девочке, недовольно глядя на нее, — иначе никаких напитков!

Ясно, что девочке на это плевать. Она смотрит в никуда, пока Эми не оборачивается и не дергает ее, довольно резко, за руку.

— Бритни, yúchǔn de nǚhái! — ругается Кесси.

Девочка наконец переводит на нее взгляд — такой, который тронул бы любое сердце.

— Я не глупая, — шепчет она, — и не называй меня Бритни. Меня зовут Пой-Пой.

Мне интересно, почему Пой-Пой в такой холод одета в шорты. И почему Кесси так жестока, чем она раздражена.

«И почему девочка не в кровати? — думаю я. — И кто ее мать?»

Я поворачиваюсь к Шону и ловлю его взгляд. А он свой отводит.

— Что это? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Не лезь, тебя это не касается.

Мы выходим на улицу, над которой нависла угроза неминуемого дождя. Уличный фонарь разливает мягкий свет. Я хочу взять Шона под локоть, но он раздраженно убирает руку, и я пытаюсь понять, что на него так подействовало: мрачный взгляд Долли или мое любопытство. Холодный и высокомерный, он идет вперед.

— Я ненадолго зайду в клуб, — говорю я, понимая, что мне хочется увидеться с Эллой, — а потом пойду домой.

Он оборачивается.

— Ладно, — говорит он, — как знаешь.

* * *

Джейн и Элла болтают у стойки администратора.

В восторге от того, что видит меня, Элла выходит из-за черной лакированной стойки и бросается мне на шею, а Джейн тем временем вешает в гардероб пиджаки двоих мужчин.

— Опять новая юбка, — весело говорю я.

— Одна из девочек дала мне, — шепчет Элла, разглаживая обеими руками мягкую черную кожу. — Ей была мала.

На мгновение мне становится завидно. Я смотрю на свои выцветшие джинсы, их фасон уже не так моден, как мне хотелось бы. Я уже давно не стригла и не укладывала волосы. И хотя зависть мимолетна, это ядовитое зеленое чувство тревожит меня, потому что раньше в нашей дружбе соперничество практически отсутствовало. И сейчас это чувство для меня ново и едко.

У меня так и не получается сказать:

«Ты классно выглядишь, и мне завидно. Прости меня».

— Как у тебя дела с Грейс? — спрашиваю я в надежде, что наши связи за пределами «Электры» помогут мне восстановить близость с ней.

— Замечательно, — отвечает она. — Значительно лучше. Спасибо, что поговорила с ней.

— Всегда пожалуйста.

Я смотрю, как Джейн идет к двойным стеклянным дверям. Мелькание красных подошв ее туфель напоминает проблесковый маячок. Она толкает двери обеими ладонями, встряхивает рыжими волосами. Я заглядываю в зал — Кесси и Эми о чем-то беседуют под низко висящим светильником в стиле «ар-деко». Эми покраснела и возбужденно жестикулирует, Кесси просто кивает.

— Пошли завтра вечером в кино? — предлагает Элла.

— Не знаю. Может, сыграем на бильярде? — говорю я.

Раннер улыбается, мое предложение ей по душе.

— Давай.

Стеклянные двери снова распахиваются. Из зала вылетает Эми. Взгляд у нее дикий. Она отдает Элле стакан с напитком и что-то шепчет ей на ухо.

«Как жестоко!» — говорит Онир, указывая на Кесси.

— В чем дело? — спрашиваю я, когда Эми уходит.

— Аннабела.

— А с ней что?

— С ней все. Ушла работать к конкуренту. К русскому.

— Я знаю, — говорю я.

— Ты знаешь?

— Она сама мне рассказала на вечеринке у Шона.

Элла делает шаг вперед и больно хватает меня за руку.

— Ой!

— Никому об этом не заикайся, — говорит она. В ее глазах масса эмоций — страх, гнев, не знаю. — Иначе Навид взбесится.

— Отпусти меня, — прошу я.

Она не отпускает. Вернее, отпускает не сразу. Ее пальцы продолжают впиваться мне в руку. Под ее взглядом мне становится неуютно.

— Алекса, ты не знаешь, на что он способен, — говорит она, — ты не понимаешь.

В клуб входят двое мужчин, их куртки намокли под моросящим дождем. Элла наконец-то выпускает мою руку. На ее губах появляется остервенелая улыбка.

— Здравствуйте, — со всем возможным радушием говорит она, — как вы провели отпуск?

— Замечательно, — отвечает один из мужчин, с седыми волосами. — А вы, Элла, как поживаете?

— Хорошо, — мурлычет она. — Я очень рада видеть вас обоих.

Довольные, как петухи в курятнике, они протягивают Элле по купюре.

«Неужели они настолько тупы?» — спрашивает Раннер.

«Это же очевидно, — говорит Онир, — они же услышали то, что хотели услышать».

В ответ Элла передает каждому по кружочку. На лицевой стороне кружочков элегантно выгравировано «Электра», на обратной стороне буквы: «С» у седовласого, «D» у его приятеля. Ночь будет долгой.

Входит еще четверо мужчин. Элла принимает их верхнюю одежду. Передает им кружочки с буквами до «H».

Один из мужчин, с окладистой бородой и грустными глазами, кладет кружочек в нагрудный карман рубашки, а потом потирает руки, как радостный жадный школьник. Мне кажется, что ладони у него липкие.

На Свет выходит Раннер, тянется к стакану Эллы и залпом выпивает его. Мужчина смотрит на меня и морщится.

«Что? Недостаточно благородна для тебя? — кричит Раннер у меня в голове. — Хочешь, чтобы она до конца выпила свой стакан? Таких, как мы, ждет канава, верно? А канавы эти существуют только из-за таких, как ты!»

* * *

Я наблюдаю за работой Эллы, и у меня портится настроение. Я то и дело кошусь на дверь, опасаясь, что войдет Джек. Мне трудно представить его в таком заведении, как это, он сам говорил, что не ходит по таким местам, но что я знаю о нем? Практически ничего — о нем как о мужчине. И у кого в наши дни нет заскоков?

Я потираю руку в том месте, где меня схватила Элла, и думаю о мужчинах, которые сходят с ума от тел девушек «Электры» и засовывают купюры за резинки их чулок. Которые отбивают поклоны, чтобы заглянуть под их коротенькие черные юбочки. Приходится смириться с тем, что мужчины делают такое только потому, что могут это делать.

Я поворачиваюсь к Элле.

— Я скучаю по тебе, — говорю я, опуская глаза.

— Не переживай. Скоро все будет так же, как было раньше, — говорит она, — даю слово. Мне просто нужно накопить несколько тысяч на страховой депозит и пару месяцев арендной платы. На прошлой неделе я видела объявление о сдаче одной очаровательной квартирки недалеко от Бродвей-Маркет, но хозяин хочет сразу получить плату за полгода.

Заметив, что стакан пуст, Элла залезает в сумочку. Достает таблетку.

— Ладно, — говорит она, — мне пора. Я выступаю через пять минут.

Пауза.

— В каком смысле, через пять минут? — спрашиваю я.

— Я же тебе только что сказала. Аннабелы больше нет. Но ты и сама об этом знала, ведь так?

Она снимает часть одежды, выставляя на обозрение натуральный загар, который даст фору загару других двух членов нашей девичьей поп-группы. Наше вынужденное молчание нарушает шорох ее блузки.

Я беру ее за плечи.

— Ведь ты собираешься раздеваться, да?

— Приходится, — отвечает она, косо глядя на меня. — Я хочу быть здесь своей. Другие девочки не примут меня, если я откажусь.

— Черт побери, Элла! — кричу я.

Она отворачивается.

— Я думала, что мы все обсудили, — продолжаю я. — Ты должна остановиться. Лицемерие, взятки. А теперь еще и стриптиз? Какой пример ты подаешь Грейс, какой…

Она зажимает мне рот ладонью.

— Говори потише, — шепчет она. По тому, как играют ее желваки, я понимаю, что она злится. — Ты хоть понимаешь, что превращаешься в полнейшую зануду? Если ты не сможешь успокоиться, больше не приходи сюда.

Я изумленно таращусь на нее.

— Хватит всех судить, — ощетинивается она. — Я вынуждена это делать. Грейс не надо оплачивать счета. А мне надо. И как еще мне выбраться из маминой квартиры?

— Но…

— Нет. Хватит, Алекса.

Я чмокаю ее в лоб. Я знаю, что она хочет, чтобы я услышала ее. И приняла ее доводы. Для нее «Электра» — это возможность претендовать на место в мире, пусть это место и дарует ей ложные «я» и желания.

— Не делай этого, — тихо говорю я. — Пожалуйста.

* * *

Свет гаснет, и звучит непрерывный бас. Несколько девушек, все в различной степени раздетости, обслуживают маленькие зеркальные столики и ставят стаканы на бумажные салфетки. Кесси наблюдает за ними, сидя у бара. Шон наливает ей какой-то напиток и замечает меня. Я сижу в одиночестве и нервно ковыряю прыщ на подбородке. Я подзываю официантку.

— Виски, — приказываю я, — чистый.

Количество мужчин в зале увеличилось. Они собираются, как крадущиеся тигры. Смотрят на узкую продолговатую сцену. Огоньки по обе стороны от сцены напоминают «кошачьи глаза» на ночном шоссе. На краю сцены установлен блестящий шест, и два ярких прожектора ждут, когда в их свете появится нечто божественное, нечто порочное.

Я неотрывно таращусь на сцену.

Бас звучит громче и отдается в моей груди.

На ней только блестящий бюстгальтер и такой же ремень. Я едва узнаю ее: яркий макияж, шиньон из накладных курчавых волос до талии и такая необузданная уверенность, что я отвожу глаза. Элла расставляет ноги и облизывает верхнюю губу, красную и блестящую. Дразнит накладным «хвостом». В руке у нее кнут из кожи со сверкающим кристаллом. Он достаточно изящен, чтобы намекать на игру, и достаточно жесток, чтобы предупреждать о доминировании. Она бьет кнутом, прежде чем двинуться вперед, к мужчинам.

Дойдя до края, она резко садится на корточки с раздвинутыми ногами и зажимает рукоятку кнута в зубах. Мое сердце падает в пропасть отчаяния.

Я вижу, что ее взгляд шальной и затуманенный. Из-за слегка опущенных век создается впечатление, будто она вот-вот заснет или вырубится. Ее кожа блестит, как мед. Она вращается и извивается, ловко двигаясь на трехдюймовых каблуках.

«На таких не побегаешь», — говорит Раннер. На каблуках ее ноги кажутся длиннее, а сама она — выше и тоньше. Что только будоражит фантазию мужчин.

Мне интересно, действует ли все еще принятая ею таблетка. Именно благодаря ей она, как и другие девушки, набралась смелости выйти на сцену.

Она изгибает спину, поворачивается и падает на колени, широко разводя ноги. Словно открываясь.

Любви.

Одобрению.

Признанию.

Соитию.

Какой-то мужчина, сидя в кресле, подается вперед и вытирает руки о брюки. Я позволяю одинокой слезинке скатиться по щеке.

«Ты не обязана этим заниматься», — мысленно обращаюсь я к Элле.

«Может, она хочет, — говорит Онир, — может, ей нравится».

«Заткнись, черт побери! — орет Раннер. — Ни одной девушке не понравится, чтобы мужики вожделели ее, как псы, — это не то внимание, что ей нужно. Это другое…»

Я перевожу взгляд на Шона и Кесси, к которым уже присоединилась Эми — все трое не отрываясь смотрят стриптиз Эллы, — и меня снова охватывает зависть. Я буквально вижу, как Шон в одиночестве мастурбирует, представляя Эллу, и эта мысль бросает меня в пропасть самонаказания. И эта взбучка, скорее всего, заслуженная.

Группа мужчин подбирается к сцене. Они размахивают купюрами, как белыми флагами.

«Сдаюсь, — морщится Раннер и презрительно кривит губы. — Можете считать меня дурой».

Элла опускается на четвереньки и крадется вдоль сцены, предоставляя мужчинам засовывать купюры за бюстгальтер и ремень. Двое делают это довольно агрессивно, остальные — более сдержанно. Словно в дурмане.

«Зачем ты это делаешь?» — кричу я.

Я оглядываюсь и вдруг замечаю Навида. Он стоит, привалившись к одной из зеркальных колонн рядом со сценой. Я наблюдаю за тем, как он наблюдает за ней. Его глаза блестят. Ему нравится та страстность, что Элла проявляет к шесту. Ее выступление набирает обороты. Она опускает плечи, бретельки бюстгальтера соскальзывают, и через секунду она сбрасывает его. Затем, развернувшись на остром каблуке, она наподдает его ногой и отшвыривает куда-то. Она грозит пальчиком, качает головой и неслышно шепчет: «Проказник».

Его взгляд прикован к ее голой груди, он кричит и свистит, оглядываясь и убеждаясь, что его поддерживают и другие мужчины. На его верхней губе блестят капельки пота.

Элла неожиданно изображает смущение, становится по-детски робкой. На ее губах появляется дразнящая полуулыбка, ее движения замедляются.

Я вижу у нее на шее золотое ожерелье. На цепочке висит такой же ключик, как и тот, что у других девушек. Подарок Навида?

Навид ловит ее взгляд и, подняв лапу, салютует ей низким стаканом с темной жидкостью. Она подкрадывается к нему, сначала бьет пальчиком по ключику, потом обхватывает ладонями груди, а затем просовывает обе руки между бедер. И я мгновенно понимаю, что подарок — от него.

«Ключ от его сердца?» — издевается Раннер.

Я закрываю глаза, чтобы больше этого не видеть.

«Алекса, я хочу домой, — говорит Долли, проснувшись и потирая глаза. — Мне здесь не нравится. Ни капельки».

Я смотрю в сторону и начинаю пробираться к выходу. В душе прочно обосновался холодный комок, горло сдавлено.

«Моя лучшая подруга — стриптизерша».

«Ты знала, что это случится, — говорит Раннер, выходя в ночь. — Я тебя предупреждала».

Не обращая внимания на упрек и это «я же тебе говорила», я хватаю свою куртку и жду Эллу за пределами клуба, зная, что она будет искать меня. Ночь так же темна, как мое настроение. Элла появляется, когда Раннер закуривает вторую сигарету.

— Эй, — говорит она, — а мне дашь?

Я только киваю, опасаясь, что голос выдаст меня. Раннер же протягивает к ней зажигалку.

Она внимательно оглядывает меня.

«Трусиха», — хочется крикнуть мне, но я не кричу.

«Лицемерка», — ухмыляются Паскуды.

— Я устала, — говорит она, — и сейчас не хочу ни во что ввязываться. Позвоню тебе завтра.

— Конечно, — говорю я, чувствуя, что мои нервы на пределе.

Мой Здравый смысл отворачивается и, подняв воротник куртки, принимается ловить такси.

— Не знаю, насколько это справедливо, но девочки считают, что сегодня я была великолепна, — говорит она.

Она уходит в ночь, которая сулит принять то, что она совершила, и в каждом ее шаге ощущается гордость.

* * *

Я иду по тротуару, и от моей шерстяной куртки пахнет мокрой псиной. Я дую на свои пальцы. Ледяной ночной воздух тяжел от влаги. На противоположной стороне я замечаю две фигуры, они что-то оживленно обсуждают, склонившись друг к другу. Я понимаю, что это Эми и Аннабела, и, сбитая с толку, направляюсь к ним.

«Я думала, что Аннабела здесь больше не работает», — говорит Раннер.

«Она и не работает, — говорю я, — теперь она в другом клубе, в Сохо».

Подойдя к сестрам, я обнаруживаю, что обе плачут. Они держатся за руки с отчаянием гибнущего человека. При виде меня они вздрагивают. У Аннабелы смазан макияж. Она в крохотном платьице, на плечи наброшен большой двубортный пиджак, наверняка мужской.

— Нашего брата отвезли в больницу, — сквозь рыдания говорит она. — Его сбила машина, а виновник скрылся с места ДТП. Это все я виновата.

Мое сердце сжимается от страха.

— Ну а здесь что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Приехала за Эми. Мы ждем такси.

Я кладу руку ей на плечо и пытаюсь поймать ее взгляд. Ее мокрые волосы обвисли.

— Ты думаешь?.. — Я не решаюсь договорить свой вопрос.

Мы втроем таращимся друг на друга, ошеломленные догадкой. Эми берет меня за руку, ее голос дрожит.

— Да, — говорит она, — это дело рук Навида.

Аннабела издает громкий вопль. Уличный фонарь освещает ее искаженное мукой лицо и вздувшиеся вены. Наступает безумие.

Глава 23. Дэниел Розенштайн

Алекса теребит завязки на своей шелковой блузке. События вчерашнего вечера лежат камнем на ее сердце.

— И надолго вы планируете уехать? — спрашивает она, косясь на стопку туристических брошюр на моем столе. Если бы такое было возможно, этот взгляд поджег бы их. Нельзя было их здесь оставлять, думаю я, это оплошность.

— На две недели, — говорю я, записывая даты на листочке и протягивая его ей, — но уеду я в следующем месяце. Пациенты обычно предпочитают знать об этом заранее.

Она кивает.

Молчание.

— Что ты об этом думаешь? — спрашиваю я. — В сложившихся обстоятельствах?

— О чем? О вашем отъезде?

— Да.

— Мы привыкли к этому, — говорит она, убирая листок в сумку. — К тому, что люди уезжают.

— И все же важно сказать об этом, выразить свои чувства.

— Наверное.

— Кто-нибудь внутри желает высказаться? — спрашиваю я.

Я вижу, что она хочет заговорить и сама же останавливает себя. Прикидывая, как я предполагаю, стоят ли слова Паскуд того, чтобы их произносили вслух, или лучше отмахнуться от них — чтобы не позорить себя.

Она снимает ногу с ноги. Мыском пинает ковер.

— Мы сами позаботимся о себе, — резко заявляет она.

Я понимаю: произошло переключение. Думаю, это Раннер.

— Ты в этом уверена? — спрашиваю я.

— Да, умник.

Она наклоняется вперед и упирается локтями в колени.

— Скажи мне одну вещь, док, — с презрением глядя на меня, говорит она. — Ты всегда допрашиваешь своих пациентов, прежде чем бросить их?

Точно Раннер — она сердится, и ей это нравится. А еще она уходит от всех моих попыток наладить контакт.

— Я не бросаю тебя.

— Да пошел ты. Не делай вид, будто тебе не насрать.

— Но мне действительно не насрать, — говорю я. — Я также должен заставить тебя осознать то, чего ты не видишь.

— Серьезно? Господи, какой же ты придурок.

— Придурок? Серьезно?

Она отводит взгляд.

— Ты сердишься, ты расстроена, что я уезжаю.

Она смотрит на меня с нескрываемой ненавистью и с вызовом складывает руки на груди. Она внушает мне отвращение.

— Я тебя не бросаю, — продолжаю я, — но понимаю, почему ты сердишься.

Она закатывает глаза.

— Нравится тебе это или нет, но мне на тебя не наплевать.

— Врешь.

— Похоже, тебе очень больно признать, что ты кому-то небезразлична.

— Ха, небезразлична? Да я была безразлична всем, кроме Эллы. А теперь у нее тоже другие приоритеты, как и у тебя.

Молчание.

Я даю ей возможность ощутить всю остроту своих слов. Всю боль.

— Это тяжело, — наконец говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я не знаю, каково это для тебя, — говорю я, — но знаю, каково это — тосковать по другому человеку.

Она поднимает голову, внимательно смотрит на меня, словно ищет в моем лице ответы, затем откидывает голову, словно для того, чтобы не дать вытечь слезам.

— Похоже, ты на самом деле тоскуешь по Элле, — говорю я, поглядывая на часы, — беспокоишься за нее. Переживаешь из-за того выбора, что она сделала.

Я знаю: с этого момента Стая прекратит борьбу. Мы уже не раз танцевали этот веселый танец. Я знаю правила.

И слезы, естественно, льются. Потеки туши говорят о глубокой муке. Время замедляется, и я всем сердцем сочувствую ей. Во мне пробуждается собственная тоска по Кларе. По нашей с ней жизни. Я беру себя в руки и делаю глубокий вдох. Истина в том, что мы ведем своих пациентов не дальше той точки, до которой сами смогли пройти. Утрата Алексы резонирует с моей собственной скорбью.

Она щурится, трясет головой.

— Извините, так на сколько вы уезжаете? — снова спрашивает она, уже смущенно.

Я понимаю: произошел провал в памяти.

— На две недели, — повторяю я. — У тебя в сумке листок с датами.

Она хлопает себя по голове.

— Паскуды уверяют меня, что вам плевать.

— Алекса, это неправда.

— Они угрожают спрятать мои лекарства, пока вы будете в отъезде.

— Они хотят сорвать нашу работу.

— Они говорят, что вы считаете меня убогой и жалкой.

— Алекса, послушай меня. Они пытаются разрушить все то, что нам удалось сделать. Алло! Если вы слышите, я говорю вам напрямик: Алексе нужны ее лекарства. Хватит наказывать ее. Выходите, и давайте поговорим.

Пауза.

— Они отказываются, — отвечает она от их имени.

— Было бы полезно обсудить, почему часть тебя уверена, что я считаю тебя убогой и жалкой и почему она хочет навредить тебе, — говорю я. — Алекса, нужно, чтобы ты продолжала принимать препарат. Обязательно, пока я буду в отъезде.

Пауза.

— Пожалуйста, не уезжайте, — говорит она, глядя в окно. — Пожалуйста, останьтесь.

Я смотрю на золотые часы на письменном столе.

— Боюсь, время истекло, — говорю я.

Она продолжает сидеть. Ноги расставлены, руки свешены между коленями. В огромных зеленых глазах, таких ясных, проявляется ранимость. Неожиданно я обращаю внимание на изящную линию ее скул, на кожу, которая словно сияет изнутри. Свет между нами меркнет. Мое дыхание учащается, грудь сдавливает. Она встает, разглаживает завязки на вороте блузки и идет ко мне.

— Обними меня, — шепчет она.

Я замираю.

— Мы должны держаться в определенных границах.

Она придвигается ближе.

Я перевожу дух и таращусь на расстегнутую пуговку на ее блузке. Ее талия — на уровне моих глаз. От ее тела веет свежестью цитрусовых. Я знаю, что мне хочется прикоснуться к ней, обнять и погладить по голове, позволить губам найти ее губы. Я представляю, как сливаются наши тела, как в нас нарастает жар. Густой воздух между нами скручивается в воронки, заполненные желанием. Все наши утраты неожиданно вознаграждаются. Я быстро беру себя в руки. Мой внутренний надзиратель помогает мне встать с кресла. Я подхожу к двери. Голова кружится, в ней странная легкость. Во мне одерживает верх здравый смысл.

— Время вышло, — снова говорю я. — Тебе придется уйти.

Глава 24. Алекса Ву

Я лежу на чужой кровати, вся липкая от пота. Рядом похрапывает во сне женщина со смуглой кожей. От ее длинных, до талии, шелковистых волос пахнет розой.

Я шла по Шордичу — одна — с твердым намерением вернуться домой, но вдруг забрела в бар. С живой музыкой. И танцами. Я была уставшей и мрачной после работы; нехарактерная для Джека раздражительность и его настойчивое желание организовать целую студию измотали меня. И без того плохое настроение усугубляли Паскуды, которые чесали языком.

«Только один стаканчик».

«Смирись, курица», — издевались Паскуды, их сарказм кусал меня, как бешеная собака.

К ночи бар заполнился, и во мне постепенно росла обида на Дэниела после утреннего сеанса. Паскуды услужливо напоминали мне, как я пыталась соблазнить его. Я решила противостоять чувству стыда еще одной порцией выпивки, на этот раз крепкой.

«Шлюха», — прошипели Паскуды.

Еще одна порция. Потом еще одна.

Настроение все ухудшалось, и я задумалась об Эми и Аннабеле, об их брате. У меня в голове бродили ужасные мысли.

«Сильно ли он поломался? Сможет ли он ходить?»

Я позвонила Элле, но она не ответила. Знакомый голос, звучавший словно с другой планеты, предложил мне оставить сообщение. Элла была недостижима. Огромное небо между нами наливалось синевой, как страшный синяк.

«Смотри правде в глаза, — не унимались Паскуды. — Она пошла дальше».

И вот я здесь. Тик-так. Я уже не пью, и я уже не в баре. Моя одежда разбросана по паркетному полу. Между ног неприятные ощущения.

Я медленно отдираю Тело от женщины, лежащей рядом со мной, и сразу остываю. Однако от моего движения женщина шевелится. Я вижу, что у нее на запястье дорогие часы, на талии, над ягодицей, вытатуирована крохотная колибри. Я не знаю, какой сегодня день и вообще день сейчас или ночь. Жалюзи опущены и скрывают все признаки жизни. Голова тяжелая от похмелья.

«Где мы?» — спрашиваю я.

Никто не отвечает. Я предпринимаю еще одну попытку.

«Кто это рядом, голая?»

Долли хихикает в ладошку и удирает.

«Раннер? Онир?» — зову я.

«Ее зовут Робин, — наконец шепчет Раннер. — Мы познакомились с ней в «О Баре». Она мне очень понравилась».

«Мы были пьяны», — добавляет Онир.

Я сую руку под простыню из египетского хлопка — трусиков нет.

«Раннер!» — кричу я.

Она улыбается, как кот, наевшийся сметаны.

«Что? — спрашивает она. — Мне же приходится мириться с тобой и этим козлом Шоном».

Я беру телефон. Шесть сорок восемь, среда. Отлично. Я потеряла всего несколько часов. Не дней. Уф! Я не впадаю в панику. Вместо этого я собираю свои мысли и вещи. Маскирую диссоциацию — за долгие годы мы овладели этим мастерством. Сейчас мне просто нужно понять, как уйти и не выглядеть невежливой.

Рядом с кроватью я вижу графин с водой. На нем надет перевернутый вверх дном стакан. Точно такие же графин и стакан и со стороны Робин. Должно быть, связи на одну ночь вошли у нее в привычку, думаю я.

«Наверное, — говорит Онир, — но они с Раннер оторвались по полной. Они отлично провели время».

Долли хихикает в ладошку.

«Они целовались!» — смущенно говорит она.

Я оглядываюсь. На тумбочках одинаковые настольные лампы, и они все еще горят. Раннее утро окрашивается в фиолетовые цвета. В мозгу всплывает смутное воспоминание о наших поцелуях с привкусом мартини, о наших глазах, блестящих и широко распахнутых. О наших телах на кожаном диване перед тем, как мы с ней рухнули в кровать.

Я прохожу по коридору в ванную. Найти ее несложно, все двери из черного ореха открыты, и за ними видны просторные комнаты с низкой мебелью и хромированными светильниками.

«Классно», — улыбается Раннер.

«Забирайся внутрь, — требую я. — Ты и так устроила нам кучу проблем».

«Проблем? — повторяет она. — Советую тебе когда-нибудь попробовать. Это лучше, чем спать с теми подонками, что спишь ты».

Я молчу.

«Может, она и права», — думаю я, снова вспоминая, как мы танцевали, обнявшись.

Я поворачиваю кран и решаю, стоит ли брать фиолетовую зубную щетку, что торчит из прозрачного стакана, а потом открываю шкафчик за зеркалом над раковиной. Там есть новая. Отлично. Я ногтем поддеваю тоненькую картонку, глядя на аккуратно, в линию упорядоченного невроза, расставленные предметы. Я улыбаюсь самой себе.

«Должно быть, она старше», — говорю я, указывая на антивозрастной крем и различные средства с проколлагеном.

«Если точно, то ей пятьдесят три», — радостно объявляет Раннер.

«Немного старовата, тебе не кажется? — хмыкает Онир. — Она старше Анны».

Я чищу зубы, игнорируя их треп и читая список ежедневных аффирмаций, прилепленный к зеркалу.

«У тебя очень красивое тело».

«Мы можем сбежать из тех мест, где мы родились и выросли».

«Мы абсолютно нормальны, если учесть то безумие, что мы чувствовали и совершили».

«Мы могли бы исчезнуть — ненадолго».

«Мы можем чувствовать себя бесстрашными в обычной жизни».

«Возможно, у нас есть один хороший друг».

«Хотя бы сегодня мы будем радушны».

«Всегда есть тот, кто страдает так же, как ты».

«Мы можем обновить самих себя — чуть-чуть».

«Естественно, мы не знали».

Я возвращаюсь в спальню. Робин там уже нет. Я не знаю, то ли лечь в постель, то ли отправиться искать ее в лабиринте прославленного белого шика. Я смотрю по сторонам и вижу на туалетном столике с зеркалом стопку тоненьких книг со стихотворениями, хорошо зачитанных, явно любимых; копию Баскии[20] с десятком пылающих пионов в античной вазе. В изящном шкафу висит длинное винтажное кимоно с ручной росписью в виде глицинии и журавлей по вороту. Звук шагов вмешивается в мое любопытство.

В дверях появляется Робин, на ней кремовый кашемировый халат, и она принимается теребить концы пояса, когда наши взгляды встречаются.

— Кофе? — спрашивает она, идя ко мне.

«Будь с ней любезна, — медленно говорит Раннер ледяным тоном. — Не уходи от нее слишком быстро, познакомься с ней поближе».

— Спасибо, — говорю я. — Я пью черный.

— Сахар?

— Да, пожалуйста.

Робин подходит ко мне и целует в губы.

— Но сначала… — Она улыбается, обхватывая меня за талию.

Мы движемся к кровати, и где-то внутри я чувствую, как нарастает либидо Раннер, как у нее в животе порхают бабочки.

«Ладно, получай, — говорю я, — ведь она тебе нравится».

Раннер улыбается из Гнезда, с бешено бьющимся о ребра сердцем она высовывает согнутую ногу, будто это драгоценный дар. Я понимаю намек: я могу сделать точно так же, чтобы Робин дотронулась до ноги.

«Разбуди меня, когда все закончится, — зевает Онир. — Меня все это не привлекает — уж больно она стара».

Я молчу, вспоминая:

«Мы можем обновить самих себя — чуть-чуть».

* * *

Робин подает мне чашку кофе. Запах знакомый, сладкий и интенсивный. Она кладет руку мне на живот и постепенно сдвигает ее к бедру. Я придвигаюсь поближе. Ее прикосновения гармоничные и волнующие, она наблюдает, как я медленно пью кофе.

— У тебя есть подруга? — спрашивает Робин.

— Нет. — Я улыбаюсь, замечая, что Раннер, сидя в Гнезде, курит уже вторую «Лаки страйк».

— А хочешь иметь? — сияет Робин.

— Может быть, — кокетничаю я.

Она смеется, откинув голову. В ее поведении чувствуется вальяжность, пятьдесят три года научили ее раскованности в беседе и сексе. Я вижу, что она абсолютно расслаблена, что она великолепно владеет собой и отдает себе отчет в том, на что направлены ее старания. Моя душа поет, и поет она арию надежды.

«Я же говорила тебе, что она великолепна», — шепчет Раннер.

«Ты права», — соглашаюсь я.

Я на мгновение пытаюсь представить себя через три десятилетия. А получится ли у меня с таким же шармом и уверенностью в себе спрашивать у женщины в два раза моложе меня, согласна ли она на свидание?

— Мне нравится быть с тобой, — улыбается Робин. — Мне так приятно.

— Мне тоже, — говорю я и соображаю, что мой ответ получился слишком поспешным. Как будто я не дала словам возможности осесть или не отнеслась к ним с должным уважением.

Я ставлю свой кофе на тумбочку и прижимаюсь щекой к ключице Робин. От ее кожи приятно пахнет сном и сексом. Я подыскиваю фразы, слова, чтобы сказать ей, как мне хорошо с ней. Слова, которые отразили бы ее слова.

«Вылезай из своей головы, — шепчет Раннер. — Просто расскажи ей, что ты чувствуешь».

Пауза.

— Я поврежденный товар, — решаюсь я, — но мне тоже нравится быть с тобой. Возможно, даже слишком нравится.

— Это пугает тебя? — спрашивает она.

— Немножко, — отвечаю я.

Она улыбается.

— А знаешь, мы все не в себе, — говорит она.

Я чувствую, как Тело расслабляется. Руки и ноги тяжелеют и наливаются силой, как будто их сначала помассировали, а потом потянули. На меня накатывает благодарная боль, резко открывая мне истину о том, какие чувства на самом деле порождают близость и доброта. И я спрашиваю себя: почему я все время этого избегала? Почему я сторонилась прикосновений женщины? Часть меня — «Это я», — говорит Раннер с улыбкой, — всегда знала, что женщины нежны, однако почему-то боялась их власти.

«Не каждая женщина бросает тебя», — говорит Раннер, и ее глаза становятся влажными.

Дым от ее сигареты поднимается к небу, как птица. На мгновение я представляю свою маму — еще нет никаких признаков того, что она собирается покончить со своей жизнью. Мы с ней сидели за кухонным столом и раскладывали между страницами толстых книг полевые цветы, что мы нарвали по дороге из школы. Она раскладывала в телефонный справочник, я — в Гидеоновскую библию[21].

Вспышка.

— Вот этот очень красивый, — говорит мама, поднимая свежий лютик и поднося его к моему лицу.

— Вижу, цветочек тебе нравится. — Она улыбается.

— Дай мне, — говорю я.

Она отдает мне желтый цветок и вскидывает голову.

— Тебе тоже нравится, — говорю я, радуясь тому, что я такая же, как она.

Вспышка.

Она берет меня за руки.

— Всегда помни, какая ты и кто ты есть, — говорит она.

— Не понимаю, — отвечаю я.

Она целует мои руки. Ее взгляд мечется по какой-то невидимой линии, протянувшейся к открытой двери в столовую.

— Твой папа хочет, чтобы мы вели себя определенным образом, любили то, что любит он, — шепчет она.

— Как ведут себя хорошие девочки? — спрашиваю я, надавливая на книгу, в которой спрятан лютик. Расплющенный.

Я вижу, как по ее щеке стекает одинокая слеза.

— Мама? — говорю я.

Вспышка.

— Ты и в самом деле хорошая, — наконец говорит она, ее взгляд возвращается ко мне. — И ты должна всегда помнить и об этом.

Вспышка.

* * *

Робин наклоняется и целует меня в шею.

— Если ты не позвонишь мне, я пойму, — говорит она. — Но если позвонишь, готовься… к чему-то ошеломляющему. К чему-то настоящему.

Я смотрю в сторону. Ее слова распаляют. Во мне расправляет крылья птица, и я боюсь, что если она подлетит к солнцу слишком близко, то опалит крылья и погибнет.

Глава 25. Дэниел Розенштайн

— Сколько времени ты потеряла?

— Пару часов, — отвечает она, расправляя ковер между нами. — Может, четыре, максимум пять.

— Ты собираешься снова встречаться с ней?

— Не знаю, может быть. — Она пожимает плечами, глядя на двух ссорящихся пациентов в саду. — Но Раннер, думаю, будет.

— А ты? — спрашиваю я.

— Она очень мила. — Она снова пожимает плечами. — Но…

— Но? — Я внимательно слежу за ней.

— Не знаю, — говорит она, — что-то боязно.

— Почему?

Молчание. Она отводит взгляд. Отказывается удовлетворить мое любопытство.

Сегодня она пришла на пятнадцать минут раньше. Застала меня как раз в тот момент, когда я, грезя наяву с куском вяленой говядины, вышел из-за угла. Застигнутый врасплох, я спрятал мясо за спину, словно воришка. Зачем кому-то, особенно моим пациентам, знать, что я завтракаю нездоровой едой.

— Я рано! — Ее голос звучал радостно. — Жду здесь назначенного часа. Границы! — Она подмигнула.

Я улыбнулся.

— Скоро увидимся, — сказал я, закрывая дверь кабинета.

* * *

Сегодня ее волосы распущены. Поверх бледной блузки на плечи наброшен пуловер, поверх трикотажных лосин надета коротенькая джинсовая юбочка. На руках позвякивают браслеты всевозможных форм и расцветок. Эксцентричный у нее вид, думаю я. Странный. Я задаюсь вопросом, кто сегодня утром выбирал этот наряд, потом решаю, что выбор был сделан несколькими идентичностями, причем каждая из них не могла определиться или боролась с другими за право голоса. Я представляю, как они, Стая, дерутся за власть, будто враждующие сестры.

Мы сидим в молчании, и я языком выковыриваю кусок говядины, застрявший между передними верхними зубами, и гадаю, осознает ли Алекса, что ее страх перед интимной близостью связан с самоубийством матери. Понимает ли она, что ночь с Робин сбила ее с курса и что ее тоска станет невыносимой.

Она ерзает в кресле, одергивает юбочку.

— Извините меня за прошлый сеанс, — начинает она.

Пауза.

— За что конкретно?

— За то, что так близко подошла к вам. Я растерялась. Простите.

— Границы важны, они…

— Знаю, — перебивает она твердым голосом. — Вы говорили это раньше.

— Они обеспечивают нашу безопасность, — заканчиваю я.

Она смотрит на ковер, судя по всему, ей стыдно.

— Каждый раз, когда кто-то показывает мне, что я ему небезразлична, — говорит она, — я начинаю думать, что должна переспать с ним, хотя и понимаю, что это ошибка.

— Ты чувствуешь себя обязанной этому человеку?

— Наверное.

— Объедки, — говорю я.

Она озадаченно смотрит на меня.

— Твой отец предлагал тебе объедки, и ты была ему благодарна. Часть тебя считала, что ты обязана ему — сексуально.

— Да.

— Так вот, ты ничем не была ему обязана.

— Знаю. — Она робко улыбается.

Между нами повисает молчание.

— Прости, — говорю я, — я все еще вынужден указывать тебе на то, что ты не видишь.

— Я просто хочу чувствовать себя любимой, — шепчет она. — Мы с вами так близки… и мне это приятно. Мне это понравилось. Простите.

Я представляю, как она выворачивает себя наизнанку — и сердце оказывается на рукаве.

— Очень часто, когда двое сближаются, — говорю я, — их чувства приобретают эротическую окраску.

Она поднимает голову — в ее взгляде страсть.

— Иногда я упускаю момент сближения, — говорит она, — и сразу перескакиваю на похоть.

— Как это получилось с Шоном? — спрашиваю я.

Она кивает:

— А Раннер проходит через всю стадию близости. Ей это нравится. Помогает чувствовать себя цельной, ну, вы понимаете.

— Как прошлой ночью?

Она улыбается. Другой улыбкой, кокетливой.

— Чувства были другие… нежность.

Я наклоняюсь вперед.

— Доверие? — предполагаю я.

— И доверие, — соглашается она.

Она облизывает губы, опускает глаза.

— Мы просто… разговаривали. Робин приготовила мартини с личи. — Она хихикнула. — Мы много выпили.

— Алкоголя? Он раскрепостил тебя.

Она смотрит на меня и вдруг поджимает губы — она явно недовольна. Я понимаю: моя интерпретация оказалась преждевременной. Теперь нас разделяет жирный и длинный отрезок расстояния. Проклятье.

— Нет, — говорит она, — он нас не раскрепостил. Нам было хорошо. Весело. Надежно.

Я опасаюсь, что охладил ее пыл. Пристыдил и каким-то образом разоблачил ее.

— Прости, — говорю я, пытаясь вернуть момент, — я не хотел делать предположения.

— Ладно, — снисходит она. Хотя полна подозрений.

— Похоже, вы с Робин отлично провели время, — игриво добавляю я, понимая, что пока еще мне не удалось вернуть ее.

— Гм.

— Прости, — повторяю я.

— Ладно, Дэниел. Все нормально.

— А как насчет мартини с личи? Это вкусно? — спрашиваю я.

— Ага. — Она сияет, ее настроение поднимается и, как камешек, брошенный в озеро, гасит все волны. — Убойная штука!

Мы смеемся.

* * *

Некоторое время назад я работал с одной молодой женщиной по имени Кэтрин. Она рассказывала, что после наших сеансов по дороге домой покупает себе сладкую выпечку. Я считал, что поступаю ужасно умно, предлагая интерпретации вроде «Вы чувствуете потребность подсластить наши сеансы» или «Печенье дает вам утешение и ослабляет боль». В какой-то момент наша работа застопорилась. Нам просто некуда было двигаться дальше. Я лишал ее любой возможности самораскрытия. Так было до тех пор, пока я не обсудил нашу работу с Мохсином и он не предложил мне ослабить нажим.

«Спроси у нее, какое именно печенье, — сказал он. — Побольше любопытства, поменьше интерпретаций».

Я последовал его совету и получил подробную лекцию о сладкой выпечке — что она собой представляет, почему Кэтрин делает тот или иной выбор в какой-то конкретный день. Почему, когда она чувствует себя отвергнутой, она выбирает клубничные пирожные — такие же, что по воскресеньям пекла ее мать после того, как отец однажды утром ушел и больше не вернулся. Что когда она злится, она выбирает трюфели.

«Их можно есть целиком, — объяснила она, — и много».

В те дни, когда Кэтрин была в меланхолии, она ела круассаны с миндалем. Она медленно снимала один тонкий слой за другим, пока меланхолия не покидала ее; к этому моменту она уже добиралась до миндальной начинки — это была награда за избавление от меланхолии.

Вспоминая об этом, я признаю, что моя неуклюжая интерпретация истории Алексы принесла так же мало пользы, как и моя работа с Кэтрин в самом начале нашего пути.

«Ослабь нажим, — говорю я себе, — не рассказывай ей, что она думает или чувствует. Это задушит ее и помешает анализу».

* * *

— Я люблю личи, — продолжает Алекса. — А вы?

— С мороженым, — говорю я.

— О, а как насчет измельченных фисташек или сиропа?

— Звучит заманчиво.

— Когда я была маленькой, мой папа делал один фокус. Он очищал верхушку личи и одним движением вынимал мякоть, — со смехом рассказывает она, — притворялся, будто это его глаз. — Она качает головой.

— Приятное воспоминание? — спрашиваю я.

— На него иногда находило.

— Только редко, насколько я помню.

Молчание.

— Я не допущу, чтобы он сегодня испортил мне настроение, — весело говорит она. — Ведь это правильно, да?

— Правильно.

— Наверное, у меня улучшение.

Молчание.

— Верно? — настаивает она.

Не желая потакать ей, я отвечаю ей взглядом.

Она откашливается.

— Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком.

— Молодец, — хвалю я.

Она смотрит на меня, кажется, благодарная за похвалу.

— Боюсь, я становлюсь все более зависимой от вас, — говорит она дрожащим голосом.

— Всего три месяца, и ты уже зависима?

— Мне так кажется.

— Это имеет какое-то отношение к моему отъезду в следующем месяце?

Она кивает.

— Тогда нам придется потратить на это время, — говорю я, — и ты расскажешь мне, что ты чувствуешь. Как мой отъезд может инициировать твои предыдущие разлуки или утраты. Например, утрату твоей матери.

— Я пыталась на прошлом сеансе.

Я отлавливаю воспоминания о том, что она говорила, подумываю о том, чтобы заглянуть в записи, но вдруг в памяти всплывают ее слова: «Пожалуйста, не уезжайте, пожалуйста, останьтесь».

— Ты просила меня не уезжать, — мягко говорю я, — остаться.

— Знаю. Я выгляжу смешной.

— Я не согласен. Я думаю, ты была откровенна.

— И смешна.

— Может, немного пунитивна[22].

Она улыбается.

— А что, если провести отпуск здесь, в «Глендауне»? — шутит она.

— Сомневаюсь, что погода будет подходящей, — говорю я.

— Я слышала, здесь, в вашем буфете, готовят неплохую «Маргариту».

— Лайм меня никогда не прельщал.

— А «Манхэттен»?

— Или виски.

— А коктейль с личи? — Она подмигивает.

— Вот это я понимаю, — смеюсь я.

Она встает, и на этот раз между нами возникает игривая нежность. Дерзкий коротенький танец с коктейлями одновременно и приятный, и спонтанный, он отличает этот сеанс от предыдущего. Я отмечаю ее раскованность и собственное одобрение. Ее игра способна вдохновить любого психоаналитика, она подпитывает радость, когда мы начинаем падать духом, иногда чувствуя себя недооцененными. Когда в нас медленно, но упорно нарастает разочарование, накопленное за годы отдачи.

Глава 26. Алекса Ву

Клуб закрывается. Уродливый свет. Стулья со скрежетом выдвигают, переворачивают и ставят на зеркальные столики, освобождая место для команды, которая будет убирать весь этот грех. Элла чувствует мое беспокойство. Следы нашей ссоры из-за ее выступления не исчезли, ее предложение не приходить в «Электру», брошенное с раздражением и злостью в прошлом месяце, все еще сохраняет свой отзвук.

Джейн, сидящая на барном стуле, поворачивается к нам. Ее глаза покраснели и опухли, в них слезы. Сильви сидит рядом с ней и с озабоченным видом гладит ее по руке. Я вижу ссадины на красивых скулах рыжеволосой. Сизые синяки на ее коленке. Она вздрагивает, как напуганный заяц, когда мы подходим. Шон расставляет чистые стаканы на верхней полке барной стойки.

— Эй! — говорит Элла, кладя руку Джейн на плечо. Мы обе ощущаем резкий запах перегара в ее дыхании. — Что случилось?

Джейн смотрит в пол.

— Все в порядке, — говорит она, кивая. Ее волосы потускнели и обвисли.

— Ничего ты не в порядке, — шепчет Сильви. — Расскажи, что случилось.

Джейн бросает на нее сердитый взгляд.

— Сильви, прошу тебя.

— Ты продолжаешь защищать его? Зачем?

— Ты неважно выглядишь, — говорит Элла.

— Я же сказала, что все в порядке.

Элла придвигает барный стул и садится так, чтобы касаться Джейн коленями.

— Похоже, тебе не мешает выпить.

Джейн отодвигается от нее, изгибаясь и кладя руки на стойку.

— Тогда уж виски, — соглашается она.

— Два, — добавляет Сильви.

Я иду к Шону — в последнее время мы отдалились друг от друга — и обращаю внимание на то, что он избегает моего взгляда.

— Ей нужна порция виски, — говорю я и жду.

— Вот, бери бутылку, — говорит он, перегибаясь через стойку, намереваясь поцеловать меня.

«Чертов ублюдок, любитель поглазеть со стороны», — говорит Раннер.

Я подставляю щеку. Я не могу принять его ласки. У меня есть ужасное и взвешенное осознание того, что на самом деле я ему не нужна, что я ему безразлична. Совсем.

Когда я возвращаюсь, Джейн уже тычется коленями в колени Эллы и держит в дрожащих руках маленькую миску с водой. Сильви берет ватный шарик, окунает его в воду и промакивает макушку подруги — вата сразу же становится розовой от крови.

— У нас вышла ссора, — говорит Джейн. — Навид узнал, что это я познакомила Аннабелу с Виктором.

— С Виктором? — хором спрашиваем мы с Эллой.

— С русским, — раздраженно отвечает она. — Мы с ним встречались.

Сильви высушивает рану сухим тампоном, надолго прижимая его к макушке.

— Это единственное место, где синяки не видны, — говорит она, качая головой. — Очевидно, что клиенты не захотят платить за то, чтобы взглянуть на избитую стриптизершу. Это испортит их фантазии.

От ее слов у меня по спине бегут мурашки.

— Все в порядке, Сильви! — рявкает Джейн, отталкивая руку подруги.

— Может, сходишь в больницу? — предлагаю я.

— Нет, — говорит она и тянется за сигаретой. — Я должна ждать здесь. Навид хочет, чтобы другие девочки увидели меня такой. Я буду для них назиданием.

— Полный трындец, — говорит Элла.

— Ты только сейчас поняла?

Раннер неожиданно выбирается на Свет и в приоткрытую дверь соседнего с баром помещения видит Навида.

— Паршивый ублюдок! — кричит она. — Что он о себе возомнил?

У Джейн расширяются глаза, у нее в горле клокочет истерика и вырывается в виде смешка, который она заглушает ладонью.

— Ш-ш-ш, — шепчет она, хватая меня за руку, — он услышит тебя.

Я заталкиваю Раннер внутрь Тела и требую, чтобы она сидела тихо.

«Что? — хмыкает она, показывая мне средний палец. — Он точно паршивый ублюдок!»

Элла смотрит в приоткрытую дверь.

— Джейн, тебе надо уйти. Бежать отсюда. От него. — Она говорит тихо, пытаясь справиться с внезапным приступом паники.

— Я твержу ей это уже несколько лет, — говорит Сильви.

— Уйти? Вы в своем уме? Взгляните, что случилось с братом Аннабелы после ее ухода. — Джейн презрительно фыркает. — А вы знаете, что она вернулась на следующий день после того, как его сбили? Она дико боится, что что-то такое может случиться с ней и Эми, поэтому пришла к Навиду и стала умолять его взять ее обратно.

— Ты серьезно?

— Сама у нее спроси.

— Джейн, нам надо уйти. Всем нам. У нас нет выбора, — говорит Элла.

Джейн вздыхает, залпом выпивает виски. Она явно озлоблена.

— А что, если мы пойдем в полицию? — шепчет Элла.

— И что? Думаешь, они помогут? Мы не можем доверять полиции. Многие у него на зарплате. Какой им интерес помогать таким шлюхам, как мы?

— Говори за себя, — возмущается Элла, сдерживая нарастающий страх.

Джейн слезает с высокого стула, закрывает глаза и наклоняется вперед.

— Думаешь, ты другая? Особенная? — Она утыкает указательный палец Элле в грудь, двигает его наверх и хватает золотой ключик. — Видишь это?

— И что? — спрашивает Элла.

— Его могут отобрать в любой момент. Не будь такой самоуверенной и самоуспокоенной. Ты видела, что он сделал с Аннабелой.

Теперь я понимаю, что через этот ключик Навид контролирует девушек «Электры», это своего рода клеймо. Шаг в сторону — и тебя выкинут. Или, что еще хуже, машиной собьют твоего брата. Я наблюдаю за Эллой: она судорожно сглатывает. У нее такой же ключик, как у Джейн, статус главной суки в стае пугает ее и вгоняет в тоску.

— Я просто хотела сказать, что могу уйти в любой момент, — тихо говорит она.

Джейн выпускает ключик и опять тычет пальцем Эллу в грудь.

— Ты в этом уверена? А как насчет твоей младшей сестренки?

Элла мрачно смотрит на нее.

— А знаешь, как я про нее узнала? — спрашивает Джейн. — Навид рассказал. Он видел ее фото в твоем телефоне. Она такая очаровашка в розовом платьице в горошек.

— В моем телефоне? Какого черта он рылся в моем телефоне?

— Он имеет доступ ко всему, к чему захочет, — заявляет Джейн и с наглой улыбкой обращается ко мне: — Спроси у Шона.

— Ей же всего тринадцать! — восклицает Элла.

Я неожиданно вспоминаю слова Дэниела: «Навид знает, что у Эллы есть младшая сестра?»

Я холодею.

— Джейн! — кричит Шон. — Тебя зовет Навид.

— Я пойду с тобой, — говорит Сильви.

Джейн перебрасывает ремешок сумки через плечо, отставляет миску с окровавленной водой в качестве напоминания, насмешки над нашей наивностью. Тыльной стороной ладони она вытирает глаза.

— Будьте осторожны, — говорит она, — и не доверяйте никому. В том числе и мне.

Вспышка.

— Никому не доверяй, — говорит бледная девочка. В руке у нее наполовину выпитая банка коки.

Мне четырнадцать. Она на три года старше. Она раскачивается взад-вперед, и я обращаю внимание на ее припухлый животик под черной мини-юбкой из лайкры. Обтягивающая футболка давно нуждается в стирке. Ходят слухи, что она и ее подружка занимаются проституцией, дают любому за двадцатку. Если кому-то хочется их обеих, они соглашаются за тридцатку.

Вспышка.

— Я никому не доверяю. И никогда не доверяла, — говорит она, глядя куда-то за мое плечо. — Куришь?

— Нет, — отвечаю я.

— Что, мамаша не разрешает?

— Моя мама умерла, — говорю я. Это затыкает ее.

Вспышка.

К нам подходит еще одна девочка из соседних домов. Она идет маленькими шажочками. Быстрыми. Нервными. Ее глаза горят, руки суетятся.

— Тебя ищет Джез, — говорит она, — он в винном с каким-то клиентом.

Бледная девочка отбрасывает красную банку, поправляет ремешок сумки через плечо, а саму сумку передвигает на грудь, как патронташ. Такое впечатление, будто она собирается на битву. А ее фальшивый «Луи Виттон» — это доспехи.

— Ну, ты со мной или как? — спрашивает она.

Я отрицательно мотаю головой.

— Мне нужно помочь папе убрать в доме.

Бледная девочка спрыгивает с качелей.

— Как хочешь. — Она пожимает плечами и идет прочь, на ходу поправляя залезшие в попу трусики.

— В другой раз! — кричит она мне и подмигивает.

Вспышка.

Я гадала, на что они тратят свою тридцатку. На косметику? На сигареты? Мне кажется, я помню Джеза с его одиноким золотым зубом. Он ждал девочек в черном «бумере». Предлагал водку, покатать, а иногда — вот была для них удача — и поцеловать. Если он был в настроении, то водил их куда-нибудь потусоваться и называл себя их парнем. Он умел за милю чуять самых уязвимых. Одичавших девочек, ищущих капельку внимания, которого им так не хватало дома. Я не понимала, зачем девочки этим занимаются. Почему они позволяют Джезу использовать их таким вот образом? А потом я вспоминала свою собственную тоску, распухшую, жирную. Как подбирала объедки. Как птицы, гнездившиеся на сарае, были для меня единственным реальным утешением.

«Всегда есть тот, кто страдает так же, как ты».

Мои мысли мгновенно перескакивают на ту ночь с Робин. Как же мне было хорошо. Это воспоминание резко контрастирует с воспоминаниями о моем одиноком детстве.

«А почему бы нам ей не позвонить? — предлагает Раннер. — Просто сказать «Привет»?»

«Прямо сейчас не могу, — говорю я. — Может, потом. У меня слишком много забот».

«Но…»

«Не сейчас, Раннер», — говорю я.

Раннер разочарованно смотрит на меня.

«Возможно, когда я не буду так взвинчена, — смягчаюсь я. — И вообще, Робин сказала, чтобы я звонила, когда приму решение… когда буду готова».

«Справедливо», — соглашается она.

* * *

…Мы на улице. Тик-так.

Шон, Элла и я. Холодно. Шон, как обычно, уходит вперед. Я представляю, как кулаки Навида обрушиваются на голову Джейн. Как из его глотки раздается низкий, противный рык. Джейн корчится на полу. Еще один удар, его оранжевые лапы не могут остановиться и душат ее. Она не пытается сбежать, ее потребность в нем слишком велика, и от этого его ненависть еще сильнее. Она нежно прижимает к груди зловещее ожерелье с ключиком.

Элла дыханием греет руки, потом обхватывает себя, чтобы согреться. Морозец третьей декады ноября щиплет нас за уши и за щеки.

Внезапно она останавливается и ждет, когда Шон отойдет подальше. На ее шее бьется жилка, дыхание учащенное и рваное. Она притягивает меня к себе.

— Что? — спрашиваю я. Неоновая вывеска «Электры» отбрасывает на нас ярко-красные отблески.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Мы должны уничтожить этого ублюдка, — шепчет она, удерживая меня за воротник. — У нас нет иного выбора. Сблизься опять с Шоном: он знает о Навиде все. Сблизься, чего бы тебе это ни стоило. Используй его.

Я обдумываю ее слова. И вдруг понимаю: мой Здравый смысл наконец-то все осознал и пришел к логичному, но дико напугавшему его выводу.

Глава 27. Дэниел Розенштайн

— Ты можешь порвать с ним в любой момент, когда захочешь, — говорю я. — Как я понимаю, вы с Шоном не встречаетесь уже пару недель.

— Элла думает по-другому, она считает, что мы должны использовать его. Она хочет, чтобы я снова с ним сблизилась и выяснила как можно больше о Навиде, чтобы мы могли заявить на него в полицию. Если у нас будет достаточно доказательств, мы сможем уничтожить его. Такой у нее план.

— Элла ошибается.

Она поднимает глаза и молчит. Раздосадованная тем, что я подвергаю сомнению их дружбу. В очередной раз. Я делаю пометку о том, что возникает необходимость расщепления между мной и Эллой. Между лучшей подругой, между мозгоправом. Кто победит, спрашиваю себя я.

— Пора? — говорит она.

Я смотрю на часы.

— Еще пара минут, — отвечаю я.

— Мне нужно отвести Грейс к зубному.

— Как же так?

— Элла занята. А их мама так и не вернулась, ее нет в городе.

Она тянет шею сначала в одну сторону, потом в другую. Я замечаю, что она уставшая. Она даже не удосужилась смыть свой тревожный сон. Ее безразличный взгляд останавливается на картине маслом над моей головой.

Меня беспокоит ее нежелание принимать все всерьез. Отказ видеть потенциальную опасность их плана.

«Это не какая-то глупая игра! — хочется закричать мне. — Это не сериал, в котором все плохие парни получают по заднице!»

Она смотрит на картину, скучающая и красивая. Скрещивает руки на груди.

Кого или что она скрывает от меня? И зачем?

— Иногда, — говорит она, ковыряя прыщик на подбородке, — эта чертова терапия превращается в отстой.

Глава 28. Алекса Ву

— Ты не можешь порвать с ним, — настаивает она, заплетая Грейс косу. — Дэниел ошибается. Шону многое известно. Из того, что поможет нам.

— Не знаю, Элла, только подумаю, что придется спать с ним, и…

— А ты представь на его месте кого-то другого. Закрой глаза.

Грейс зажимает уши.

— Не могу, — шепчу я, — я все равно буду знать, что это он.

Раннер лезет в сумку за сигаретой.

«Представь, что это Робин», — вмешивается она.

Время выявляет многое. Плохое. Например, сгнивший фрукт, свернувшееся молоко… твоего парня, который жадно пялится на порно и считает, что стриптиз и проституция — это выбор, сделанный самими женщинами.

«Ну а если у тебя такое тело, почему бы нет? — как-то сказал он, делая вид, будто вытирает стойку бара, и с вожделением поглядывая на Эми и Аннабелу, которая вернулась на следующий день после несчастья с братом. — Я в том смысле, что взгляни на девчонок — да они своими заработками заткнут за пояс любого мужика!»

«Это эксплуатация! — закричала я. — Современное рабство».

«Секс продается, детка». — Он пожимает плечами.

Время позволяет узнать человека. Оно варвар.

Элла смотрит на меня, продолжая плести косу.

— Ты должна помочь мне, иначе, — она взглядом указывает на Грейс, — нам конец.

Грейс поворачивается к Элле, поворачивается обратно и смотрит на меня.

— Готово! — восклицает Элла, отбрасывая щетку на кровать. — А теперь иди и займись делом. Хоть каким-нибудь! Оставь меня в покое.

Грейс хватает свой телефон, пролистывает экран и что-то печатает.

— Пока, Алекса. — Она улыбается и уходит.

— Пока, Грейс. — Я улыбаюсь в ответ.

Элла плюхается на кровать.

— В чем дело?

Она откашливается, и я чувствую, что она готовится к чему-то. Как беговая лошадь на призовом забеге, готовится рвануть с места при выстреле стартового пистолета.

— В Лондон-Филдс, — начинает она, — есть один дом.

Я жду.

— Там живут некоторые девочки из «Электры». Навид возит девочек из-за океана. Снимает их в фильмах. Шона тоже.

— Порно?

Элла кивает.

— Тао, брат Кесси, привозит их сюда нелегально. Девочки из Китая, Лаоса и Вьетнама. Они из бедных семей, родственники продают их на работу.

Я охаю:

— Боже ты мой.

Я слышала о таком: рабство наших дней, когда миллионы человеческих существ, обычно женщины и девочки, ежегодно продаются и покупаются. Я читала об этом, видела репортажи в новостях. Торговля людьми для секс-услуг — это наиболее быстро развивающийся криминальный бизнес.

— Шон что-нибудь говорил? — спрашивает Элла.

— Он как-то сказал, что Навид хочет более широко использовать девочек.

— Надо это остановить. А для этого найти какую-нибудь улику, которая поможет арестовать Навида. Мы соберем доказательства, которые покажут, что девочек эксплуатируют, завлекают ложными обещаниями и продают. Некоторые из этих девочек несовершеннолетние. Мы обязаны это сделать, Алекса, иначе…

— Иначе? Проклятье, Элла, я не верю своим ушам! Я же говорила тебе не лезть в это, я же говорила тебе, что не надо там работать! А теперь ты подвергаешь опасности всех нас, в том числе и Грейс. И только потому, что тебе захотелось побольше заработать. Черт побери, ты живешь так, будто не существует ни вчера, ни завтра! — кричу я.

Она оглядывается, словно проверяя, не остались ли следы Грейс.

— Знаю, — говорит она многозначительно, — ты права. Но мы можем что-то изменить, помочь этим девочкам. Защитить Грейс. Пожалуйста, Алекса, ты мне нужна.

Молчание.

— Ты до черта эгоистична, — говорю я, давая слабину.

Выражение на лице Эллы подавленное, и это рвет мне сердце.

«Господи, ну ты и вляпалась. Что нам делать?» — спрашивает Стая, почуяв мое настроение.

Меня на мгновение охватывает радость от того, что у меня в жизни есть любимое дело, фотография. Я знаю, что она помогает мне оставаться честной. Сосредоточенной. Здравомыслящей. Как и Элла, я могла бы рисковать, компрометировать себя, чтобы унять свою боль. Я могла бы лгать, обманывать, насильно заставлять людей делать то, что я хочу. Но в отличие от Эллы я сделала все возможное, чтобы не стучаться в опасные двери, считая, будто сексуальность послужит на пользу моей алчности.

«Дыши, — говорит Онир, — ты слишком сильно себя накрутила».

Вся дрожа, я пытаюсь не судить Эллу, но у меня это плохо получается. Я отворачиваюсь. Я злюсь по одной простой причине: я чувствую себя беспомощной, Элла игнорирует меня, ее отказ слушать меня и думать не только о себе вызывает у меня обиду. Мне же хочется вернуть ее к прежней жизни. Во мне теплится надежда на то, что она станет использовать свое тело по-другому — не ожидая чьего-то разрешения — и найдет себе надежное место в мире.

Элла хватает с кровати щетку, вырывает один из пластмассовых зубьев.

— Ты должна знать и еще кое-что, — говорит она. Ее нога дергается, как пойманный заяц. — Некоторые девочки из того дома младше Грейс. Им, наверное, девять или десять.

Я вдруг представляю Пой-Пой. В голубых шортиках с кружевной отделкой. С голыми ногами, покрытыми гусиной кожей от холода.

«Я не глупая, и не называй меня Бритни».

У меня кружится голова. Во рту появляется металлический привкус. Надо было предвидеть, что это случится, думаю я. Это я глупая, а не она.

* * *

Вечер. Я в ошеломленном спокойствии брожу по окрестностям. Мои подмышки промокли от пота, сознание настойчиво требует реорганизации, чтобы смириться с нашей ужасной ситуацией и сосредоточиться на ней. Я пинаю колесо какой-то машины, отчасти надеясь, что заорет сигнализация. Ничего не происходит. В голове звучат слова Эллы: «Но мы можем что-то изменить… Пожалуйста, Алекса, ты мне нужна».

Все это происходит на самом деле, говорю я себе, переходя улицу к воротам, к плотной живой изгороди, где отдыхает одинокий дрозд. Я останавливаюсь на достаточном расстоянии, чтобы не спугнуть птицу.

— Ты сегодня принес с собой душу моей мамы? — спрашиваю я.

Дрозд смотрит на меня. Его бархатистый клюв и круглый глаз неподвижны.

— Если принес, — говорю я, — то передай ей, что со мной все в порядке. Мы со Стаей будем осторожны. Обещаю.

Тишину улицы вдруг разрушает нежная песнь. Мелодия черного дрозда безупречна, она ласкает мне слух и наполняет меня спокойствием. Он, как эксгибиционист, поднимает крыло, балансируя на тонюсенькой веточке.

«Я ценю свой сад скорее потому, что он полон черных дроздов, а не потому, что там растут вишни, и я со всей прямотой отдаю птицам плоды за их песни…»[23]

В детстве я чувствовала себя очень неуютно, когда меня видели. Под «видели» я подразумевала то, что мне приходилось общаться с другими и иногда делать то, что я делать не хотела. Люди чего-то ждали от меня, а я не могла или не хотела соответствовать их ожиданиям. Когда совершалась ошибка или когда произносились неправильные слова, во мне спиралью раскручивалось отвратительное чувство неловкости. Иногда это означало, что меня считают забавной или желанной, и мне приходилось терпеть неуместные прикосновения. Такие моменты были худшими последствиями того, что меня видят. Я пыталась стать невидимой, прокрадывалась в уголок, говорила тихим голосом. Истина о том, кто я есть и что я чувствую, благополучно маскировалась и оберегалась всеми личностями, что прятались внутри.

Вспышка.

— Давай поиграем в прятки, — говорит моя мама, излишне жестко сжимая мою руку.

— Я прячусь первой, — настаивает она, в ее глазах отражается легкое безумие.

Я слышу, как наверху отец хлопает дверью. Мы обе вздрагиваем.

Мама улыбается.

— Считай до двадцати, потом иди меня искать, — шепчет она.

Вспышка.

Я закрываю ладонями глаза.

— …восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я иду искать! — кричу я.

Я ищу за шторами в столовой, под вешалкой для пальто, под кухонным столом, на террасе, за диваном…

— Нашла! — кричу я.

Мама целует меня в щеку.

— Умница, — говорит она, не сводя взгляда с двери. — Теперь твоя очередь, только спрячься, чтобы подольше. Послушай, у меня для тебя есть «Цыпленок Цыпа». Почитай. А теперь прячься. Только не выходи, пока я не найду тебя. Договорились?

— Договорились, — соглашаюсь я. Где-то внутри у меня возникает чувство неловкости.

Тик-так.

Тик-так.

Когда мама вернулась, я спала на дне своего шкафа. Я видела ее попытки спрятать фиолетовый синяк на щеке. Ее разбитая щека кровоточила.

— Вот ты где, — сказала она, силясь улыбнуться. — Умница.

Вспышка.

* * *

Думаю, требуется много времени, чтобы стать по-настоящему видимой в присутствии других. Полагаю, это одна из причин, почему я направила фокус наружу — когда я стала наблюдателем, мой фотоаппарат превратился в отвлекающий элемент, который позволял людям видеть что угодно, только не меня. Я оставалась невидимой, однако ухитрялась видеть все. Раньше я обретала безопасность в том, что была невидимой, сейчас я же понимаю, что это дорого обошлось мне — ведь если ты без голоса или невидим, ты становишься легкой добычей.

Глава 29. Дэниел Розенштайн

Я жду своей очереди к гребаному тренажеру. На моей груди, как мишень, выделяется пятно холодного пота. Мое сердце стучит в ритме барабана ашико. Вокруг меня разгоряченные тела усиленно наращивают мышцы, растягиваются, укрепляются и напрягаются — на их лицах написана решимость. Сегодня моя энергетика чувствует себя хорошо. По моим ногам и рукам разливается благодатная боль после поднятия тяжестей и долгой пробежки. Я стою в ожидании, и мои мышцы медленно остывают.

Взяв бумажный стаканчик, я наливаю в него охлажденную воду и выпиваю. Движения гребца на тренажере распыляют мою концентрацию. Мое дыхание постепенно успокаивается.

— Дэниел! — неожиданно слышу я и поворачиваюсь.

Я не сразу понимаю, что это Ветеран.

— Привет, старина, — говорю я, и во мне сразу растет тревога. Здесь, за пределами реабилитации, наши отдельные миры сталкиваются и привносят неловкость. — Ты тоже член клуба?

— Вступил месяц назад, — отвечает он.

Я беру еще один стаканчик — наклоняюсь, наливаю воду и пью.

— Жажда? — говорит он.

— Жарко, — отвечаю я.

Я замечаю, как поблескивают капельки пота у него на лбу. Белое полотенце, наброшенное на его шею, напоминает шарф. Потрудившиеся бицепсы обтянуты эбонитовой кожей, ноги крепко стоят на земле после приседаний. Из него так и сочится уверенность, порожденная многими годами бравады и тщательного ухода за собой. Я втягиваю живот и упираю руки в разжиревшие бока.

— Я хочу попариться, ты как? — спрашиваю я.

— Я домой, — говорит он. — Может, в другой раз?

Я киваю, меня охватывает смесь облегчения и обиды. Он вытирает ладони о синие шорты. Однако в тот момент, когда он поворачивается и идет прочь, я чувствую себя брошенным — такое знакомое ощущение — и жалею, что он не сказал «да».

В парной трое мужчин обсуждают планы на вечер. Их бедра обмотаны полотенцами. «Гориллы в тумане». Один из них, заросший волосами, подвигает толстые ноги, чтобы пропустить меня, кивает и не без усилия втягивает носом горячий воздух, насыщенный парами мяты, хвои и эвкалипта.

Я сажусь на полок и откидываюсь назад. Натрудившиеся мышцы расслабляются, мята в воздухе раскрывает мне грудь. В голове постепенно появляется легкость, меня отпускает напряжение прожитого дня. Мысли устремляются к Кларе. Я вспоминаю, как она танцевала в тот вечер, когда мы познакомились, как вздымалось ее платье из красной тафты, как мелькали ее туфельки, как мужчины и женщины, собравшиеся в зале, с благоговением наблюдали за ней. А потом был тот поцелуй, первый из многих… «Я скучаю по тебе, любимая. Сюзанна считает меня глупцом. Убогим старым глупцом. Она считает, что влюблена…»

Дверь открывается, и после того, как клубы пара рассеиваются, я понимаю, что рядом со мной стоит Ветеран. Он стоит настолько близко, что я бедром чувствую прикосновение его ноги. Он наклоняется, подает мне бумажный стаканчик с холодной водой.

— Хорошего вечера. — Он улыбается, легко поглаживая меня по плечу. — Увидимся на следующей неделе.

— До встречи. — Я улыбаюсь, зная, что мужчины наблюдают за нами, настороженные столь интимным и довольно неожиданным проявлением заботы.

Когда дверь закрывается, я выпиваю воду и сминаю стаканчик. Я опускаю глаза, и новые клубы пара служат дымовой завесой против косых взглядов и перешептываний. В моем сознании снова оживает образ Клары в красном платье.

Глава 30. Алекса Ву

— Фантастика, — говорит Джек.

Его правый глаз смотрит в лупу, которую он держит над контактным листом увеличенных черно-белых изображений, а левый закрыт, для четкости. Он достает из-за уха красный восковый карандаш — такие раньше использовались в школе — и обводит те, что ему больше всего понравились. При каждом движении карандаша мое сердце подпрыгивает. На пятом я вынуждена отвести взгляд, меня буквально распирает от гордости.

— Серьезно? — излишне робко спрашиваю я.

— Вот. — Он тычет пальцем, передавая мне лупу. — Вот этот.

Снимок, который ему больше всего понравился: Билли с огромными серо-голубыми глазами и в красных резиновых сапогах на качелях, Сандра, его мать, раскачивающая его сзади. Эту мирную картину уродует зона сноса на заднем фоне: ярко-желтые механизмы, обвалившиеся кирпичные стены и работающие люди. Плывущие по небу черные облака напоминают одеяла.

Эта фотография, я надеюсь, расскажет о тех, кто живет на обочине. Об отдельных людях и общинах, борющихся против новшеств, порожденных алчностью. Жирные коты жиреют. Беззащитные птицы вынуждены улетать. Гибель общины, в которой живет мальчик, которая уже не может воспитывать его так же, как воспитывала бы, если бы община хоть что-то значила в жизни общества.

Джек опять улыбается.

— Великолепная работа, Алекса, — говорит он, сжимая мое плечо. — Отправь это по электронной почте в отдел новостей, копию мне.

«Да, молодец», — добавляет Онир, нежно целуя меня в щеку.

Я устраиваюсь за своим компьютером и захожу в свой аккаунт. Похвала Джека взбудоражила мои эмоции, во мне не утихают гордость и ликование, как после выигрыша. После того как мама покончила с собой, мною овладела безграничная жажда признания — она напоминала приливную волну или гигантское дерево без корней, — поэтому мое желание получить высокую оценку было всепоглощающим и необъятным.

Я кликаю на выбранный Джеком снимок.

— А знаешь, ты быстро адаптировалась, — говорит он, оборачиваясь. — Некоторые из моих ассистентов не смогли справиться со стрессом, с теми трудностями, что сопровождают такого рода работу: удлиненный рабочий день, толпы, физическая опасность. А тебе все нипочем. Здорово.

«Если бы ты только знал», — думаю я, и Стая, сидя в Гнезде, соглашается со мной.

Я поворачиваюсь к Джеку, который все еще держит контактный лист формата А4 с изображениями, рассказывающими об искривленном мире. Его внимание сосредоточено на печальных и реальных купюрах рынка Боро. На его лице довольное выражение. Я вдруг понимаю, что Стая тоже бурлит от радости: Долли хочется обнять его за талию, Онир желает поцеловать его, Раннер — обменяться с ним рукопожатием, а Паскуды лишь бросают мрачные взгляды.

Я расплываюсь в широченной улыбке, крепко удерживая свое место на Свету. Тело тоже радуется тому, что удалось совершить нечто достойное, нечто такое, что, возможно, изменит судьбу маленького мальчика и его матери.

Глава 31. Дэниел Розенштайн

— Вам посылка, — сообщает секретарша.

— Вы могли бы принести ее?

Снаружи Сестра Вил идет по лужайке, руки в синих варежках сжаты в кулаки и спрятаны за спину. Травинки покрыты изморозью, как сахаром. Она подходит к Шарлотте, укутанной в буклированное шерстяное пальто. На коленях у Шарлотты поднос — я предполагаю, что на нем незаконченная мозаика. Первой всегда выкладывается рамка. Они некоторое время о чем-то разговаривают, Шарлотта дует на пальцы. От ее дыхания вверх поднимается плотный пар.

Стук в дверь.

— Входите, — приказываю я.

Входит секретарша и подает мне посылку. Сегодня в отличие от других дней ее волосы распущены, а не собраны в узел.

— Спасибо, — говорю я.

Она улыбается.

— Как дела? Ваша дочь прижилась в научных кругах? — спрашиваю я, зная, что ее дочь недавно уехала из дома. Получив степень бакалавра по истории, она перебралась на север, в Эдинбургский университет.

— Да, все хорошо, спасибо, — говорит она, однако я не убежден. — У нее-то дела идут отлично. Чего про меня не скажешь, — шутит она, и ее голос слегка дрожит.

— Вы скучаете по ней? — спрашиваю я.

Она кивает и, чтобы не расплакаться, принимается крутить настольные часы на моем столе.

Молчание.

— Дочерей отпускать очень трудно, — наконец говорит она.

— Это верно, но мы должны их отпускать, — лгу я.

Я представляю Сюзанну на вечеринке по случаю ее дня рождения: вылетает пробка из бутылки шампанского, вокруг толпятся красивые молодые люди. Их любовь к ней — для меня как выстрел в руку. Ее улыбка меня не убеждала: чуть-чуть напряжена челюсть, ее внимание рассеяно, она чем-то озабочена.

«Речь! — крикнул кто-то из ее друзей. Она стала пунцовой, почти в цвет платья. — Речь!»

Ее замешательство встревожило меня, поэтому я тут же встал, намереваясь произнести речь в ее честь и сгладить неловкость. Но потом встал и он. Пьяный и уверенный, что наделен особым правом, он обхватил красную талию Сюзанны.

* * *

Секретарша поднимает с пола скомканный платок — вероятно, его бросила Шарлотта, — как будто это ее обязанность. Она не чурается этих мятых свидетельств боли и не досадует на них. Когда она уходит, я оглядываю посылку, кручу во все стороны в поисках обратного адреса. Анонимность отправителя вызывает подозрения. Что до моего адреса, то он выведен крупным, наклонным почерком, похожим на детский. Ножом для конвертов от Лукаса я осторожно разрезаю бумагу и пузырчатую пленку. Внутри бокал для мартини и белый бумажный пакет со свежими личи. На ножке бокала на тесемке раскачивается маленькая бирка. На ней уже другим почерком написано:

«За здоровье!

С любовью, Стая».

Подарок.

Я зубами снимаю кожицу с одного рубинового личи и целиком вытаскиваю мякоть, представляя, как Алекса, маленькая девочка, смеется над своим глупым папой. Над человеком, который продолжает без арендной платы жить у нее в голове. Беспокоить ее своими визитами, как какой-то психологический сквоттер[24]. Я жую личи и выплевываю гладкую черную косточку в металлическую мусорную корзину у себя под столом. Дзынь.

Я представляю Алексу. Ее руки, которые гладят завязки блузки. Ее талию — недостижимую для меня линию горизонта. Зеленые глаза, замечающие все проблески эмоций, что она пробудила во мне.

Я беру свой блокнот для записей.

«Алекса Ву. 29 ноября.

Я получил посылку от Стаи: пакет свежих личи и бокал для мартини. Все это произошло после довольно оживленного и веселого сеанса, на котором Алекса пыталась уговорить меня не ездить в отпуск (см. стр. 123 в записях). Надписи на конверте и на бирке были сделаны разными почерками. Это меня заинтересовало, а еще меня заинтриговал сам подарок, насколько эротизирован сам акт дарения…

Возникает вопрос: относится ли этот подарок к тем, что может прислать подруга?..

Обратить внимание на контрперенос: пылкий, возбужденный. Конфликт».

Глава 32. Алекса Ву

В мои ноздри вторгается стерильный запах горной сосны, смешанный с распаренным корнем лотоса. Не такой уж неприятный запах, думаю я.

«Шутишь? — говорит Раннер, морща нос. — Это же вонь!»

К ней присоединяется Долли:

«Ага, запах противный».

Я оглядываю незнакомую кухню, маленькую и вычищенную до блеска. Стопка бумажных полотенец пристроилась рядом с мойкой, над которой висит пара розовых резиновых перчаток — они напоминают коровье вымя в стиле Дали. На подоконнике — белый пластмассовый «Кот удачи», он залит солнцем и машет лапами вверх-вниз, вверх-вниз. В его улыбке кроется угроза.

«Дом, это то место, откуда мы начинаем…»

Так написано на декоративной табличке, висящей над мисками для риса, составленными в некое подобие Пизанской башни. Гул от вытяжки над плитой громкий и дребезжащий — как от турбин самолета, — и кажется, что стены кухни вот-вот рухнут.

Кесси перемещается от вока к духовке и от духовки к воку. Медленно и вдумчиво. Короткий подход к дубовой разделочной доске, где лежит уже помытая китайская капуста, — и ее руки принимаются ловко орудовать стальным ножом, с которым было бы не страшно оказаться в дремучем лесу.

— Мы побудем немного, — шепчет Элла. — Я пообещала Грейс, что потом поведу ее в кино.

— Ладно, — киваю я.

Она знает, что я испытываю двойственное чувство от пребывания здесь. Я посоветовалась со Стаей, прежде чем ехать сюда. Раннер тогда вышла вперед и от имени всех заявила:

«С нами все будет в порядке».

Элла наблюдает, как Кесси вращает вок, вместо соли добавляет соевый соус и ждет момента, когда нужно уменьшить огонь. От восхитительного запаха чеснока и чили у меня урчит в животе.

— Навид сказал, что тебе, возможно, понадобится помощь, чтобы обустроить одну из комнат, — перекрикивает гул вытяжки Элла, — или позаниматься с девочками. Он говорил, что у них не все хорошо с английским.

Кесси улыбается.

— Одну минуту, — говорит она, отжимая листья китайской капусты. Вода течет с них, как с обвисшего зонтика.

С довольным видом она кладет их на свиные ножки, добавляет хорошую порцию меда, горсть кунжута. Это одно из моих любимых блюд. Неожиданно во вспышке воспоминания я вижу своего отца, такого живого, как будто он здесь, рядом. Сунув нос в кастрюлю с молочным поросенком, он с удовольствием ест блестящее сладкое мясо. Его волосы зачесаны назад, рукава ослепительно-белой рубашки закатаны до локтей.

Элла поворачивается ко мне и взглядом указывает на трех девочек-подростков в разной степени раздетости. Они по-турецки сидят за низким деревянным столом, где все подготовлено к ритуалу чаепития. Из четырех крохотных чашечек самая изящная, с извивающимся и тянущимся к своему хвосту оранжевым драконом, — для Кесси. Одна из девочек берет палочки для еды, стоящие в кружке с дезинфицирующим средством. Оглядывая меня с ног до головы, девочка одной палочкой протыкает булку.

— Tā mā de xiāngjiāo! — хихикает она.

Все трое кудахчут, как ведьмы в «Макбете»:

Правый подл,

А подлый прав;

Сквозь туман летим стремглав.

Я не отвечаю, не желая пока что обнаруживать свое двуязычие. Их интернационализированный расизм и ненависть к самим себе — невидимый кинжал, направленный на них же и против меня. По их искаженным лицам я понимаю, что это заученное поведение настолько укоренилось в них, что они могут только ненавидеть.

Кесси наклоняется к свиным ножкам и втягивает в себя запах, она едва не касается носом глазированной сочной мякоти. Взяв ложку, она зачерпывает немного ароматного соуса. Пробует.

— Ммм, как вкусно. Попробуй, — говорит она, протягивая мне ложку.

Я подхожу. Наклоняюсь и пробую.

— Великолепно, — говорю я. Запах напоминает мне о мире моего отца.

Она отщипывает кусочек мяса и подает мне.

— Это мясо придает сил. Hǎo?

— Хорошо, — киваю я.

— Ты говоришь на мандаринском?

Я поворачиваюсь и смотрю на трех девочек.

— Shì, — резко говорю я. — Wǒ bùshì tā mā de xiāngjiāo!

Кесси дает мне еще мяса.

— А ты откуда?

— Отсюда, — говорю я. — А отец из подрайона Синьхуа.

— Нет!

Я киваю.

— Да, он приехал очень давно.

— Ты видишься с ним?

— Нет.

Она кладет руку мне на плечо.

— А я из Синьцзяна. Твой отец понял бы, о чем я — Синьхуа, Синьцзян и Дайджалин были частью одного поселка до того, как их преобразовали в район. — Смеясь, она шлепает меня по спине, причем шлепает довольно сильно. — Мы практически соседи! Как семья!

Я выдавливаю из себя улыбку и присоединяюсь к ее веселью. Хахахахахахахаха. Так я завоюю доверие, говорю я себе. Хахахахахахахаха. Шон. Кесси. Я обдурю их обоих и получу то, что поможет нам разделаться с негодяем Навидом.

«Да, — соглашается Раннер, — здесь и в клубе мы соберем против него все возможные доказательства — нелегальные девочки, видео, отмывание денег, — а потом отнесем их в полицию».

Как солому иссушу.

Сон к нему я не пущу,

Век не сможет он сомкнуть.

Взаперти закончит путь[25].

* * *

— Из-за чего был сыр-бор? — спрашивает Элла, поднимаясь по шлифованной деревянной лестнице на второй этаж. Я, все с той же фальшивой улыбкой на лице, следую за ней.

— Они назвали меня бананом, xiāngjiāo. Желтой снаружи, белой внутри.

— Ужас какой! — говорит она, гримасничая, как ребенок, которого заставляют есть овощи.

— Знаю, — говорю я. — Это задевает. Чертовы сучки.

— Думаешь, эти девочки говорят по-английски?

— Немного, наверное, — шепчу я. — Навид и Кесси считают, что они должны знать язык только для того, чтобы ориентироваться в городе и выполнять мелкие поручения. Но не настолько, чтобы стать слишком независимыми. Вероятно, поэтому он и попросил тебя помочь им. Что он сказал?

— Именно это. Научи их основам. Больше ничему.

— Разумно. Если они станут самостоятельными, они смогут посеять смуту.

«Ты права, — добавляет Раннер, — лучший способ контролировать человека — заставить его почувствовать себя как можно дальше от дома. Это включает и незнание языка той страны, где живешь».

* * *

Я насчитываю в Дрессировочном доме пять спален: три на втором этаже, две на первом. Стены в основном голые, если не считать случайно оказавшихся там открыток и высохших следов от потеков воды. Кесси идет за нами и указывает на маленькую комнатку с белеными стенами, как в гардеробной «Электры». С соснового шеста свисает красный шелковый саронг.

Я бросаю быстрый взгляд в соседнюю комнату: две сдвинутые односпальные кровати, одно большое одеяло. В углу гигантский плюшевый панда с огромными стеклянными глазами.

«Выглядит как обкуренный», — хмыкает Раннер.

Панда напоминает мне об игрушках, которые всегда можно увидеть на ярмарке, но редко получается выиграть. Своим размером и забавностью они привлекают сильнее, чем полудохлая золотая рыбка, которая чаще и становится призом.

Кесси голой ступней сдвигает узкий матрас и случайно сбивает будильник «Хелло, Китти» и серебристую рамочку с фотографией Пой-Пой — на ней она, кажется, с бабушкой и дедушкой, все трое на залитом солнцем пляже. Я поднимаю фотографию и ставлю на сосновый комод. На меня со снимка смотрит улыбающаяся Пой-Пой, ее волосы собраны в «хвост», она бьет ладошкой по синему пластмассовому ведру, строя песчаный замок. Рядом в песок воткнута желтая лопатка.

— Эти девчонки, — пренебрежительно говорит Кесси, отмахиваясь от фотографии, — слишком глупы, слишком сильно тоскуют по дому.

— А где их дом? — спрашиваю я.

— Везде, — отвечает она, придвигая старый матрас к стене. — Кто откуда приехал, там и их дом.

Мы втроем вытаскиваем матрас из комнаты и, следуя указаниям Кесси, приваливаем его к перилам лестницы. Под матрасом обнаруживаются остатки целлофановых пакетов, обертки от конфет и книжка «Анджелина-Балерина»[26].

Открыв маленькое окошко, Элла впускает в комнату ночной воздух. На подоконнике валяются дохлые мухи с пыльными крыльями. Элла щелчками выбрасывает их за окно. Я представляю, как они падают рядом с красным бамбуком внизу и их крохотные тельца сковываются морозом. Я вдруг вспоминаю, каким был конец жизненного пути мамы — совсем не таким, как у мух. Огонь горелки быстро обрабатывал ее поломанное тело, стирая ее из моего мира.

— Эту комнату будут использовать для съемок. Это киносъемочная, — говорит Кесси, упирая в бока руки с маникюром. На ее верхней губе блестит пот.

— К какому сроку она должна быть готова? — спрашивает Элла.

— К следующей неделе. Сначала мне нужно купить новую кровать. И сделать так, чтобы она выглядела красиво, — говорит она, взмахивая рукой. — Крупным клиентам с деньгами хочется смотреть на наших красивых девочек.

У меня холодеет в животе. Я чувствую кислый рвотный позыв, во рту появляется мерзкий комок слизи.

— Этим девочкам так повезло, — продолжает она. — У них хорошая жизнь. О них хорошо заботятся. У них много денег. После той нищеты, что была у них дома, они теперь живут как принцессы.

«Вранье!» — кричит Раннер. От неожиданности я и Тело подпрыгиваем.

Кесси направляется к составленным в дальнем углу двум большим картонным коробкам, обмотанным блестящей клейкой лентой.

Перочинным ножичком она разрезает скотч.

— Вот, — говорит она, протягивая Элле видеокамеру, а мне — штатив. — Берите.

Затем она достает две веб-камеры, пару жестких дисков, микрофоны, зеркальный фотоаппарат и контроллер для стриминга. Все инструкции отпечатаны на китайском. На полу высится гора упаковочной пузырчатой пленки.

— Hǎo xiōngdì, Tao! — ликует она.

— Он живет в Китае? Твой брат? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она, — уже много лет.

Она отворачивается.

Элла смотрит на меня.

— Ты, наверное, скучаешь по нему, — говорю я.

— Трудно одной, — добавляет Элла.

Кесси одной рукой вытирает лоб, а другой пытается расплющить коробку.

— Иногда. — Она улыбается, обнажая коричневые, как будто их окунули в чай, клыки — расплата за все то дерьмо, что она говорит.

Я улыбаюсь.

— Я займусь этой, — говорю я, открывая вторую коробку и доставая еще два жестких диска, плюшевых зверей, коробочки с гримом и пастельного цвета секс-игрушки.

— Спасибо, — говорит она, пожимая руки мне и Элле так, будто мы ее близкие подруги, — а потом мы поедим.

— Здорово, — говорю я, поглаживая живот.

Как только она отворачивается, я быстро сдираю лист с надписью «Счет отправителя» и прячу ее в задний карман. На обратной стороне напечатан адрес Тао. Я достаю свой телефон.

«Улика № 1.

Добрый братец, Тао Ванг, порнограф/торговец людьми.

Живет в континентальном Китае».

«Молодчина», — говорит Раннер.

Я на мгновение задумываюсь о тех девочках внизу, которых купили и привезли сюда обманным путем. Я думаю о семьях, из которых их вырвали, или о семьях, которых у них никогда не было. Я думаю о том, что мужчины, которые платят, заставят их заниматься порнографией. Я думаю о веб-камерах, об оборудовании. О жестких дисках. И об их телах — таких юных, таких хрупких, но все же цветущих.

И я думаю о лжи. Ложь — вот что терзает меня сильнее всего.

Глава 33. Дэниел Розенштайн

— Несколько дней назад я пыталась поговорить с черным дроздом, — говорит она. — Как вы думаете, я сумасшедшая?

— Птица ответила?

Она смеется.

— Отличный уход от ответа, — говорит она. — Нет, он не ответил.

— Так это был он?

— Наверняка.

— Откуда ты знаешь?

— Женские особи коричневые. Птенцы красновато-коричневые. А он был черным и блестящим.

— Так ты орнитолог.

Она пожимает плечами.

— Нет конца твоим талантам.

— Спасибо, — говорит она.

Пауза.

— У меня есть безумная идея, что птицы приносят с собой душу моей мамы. Для меня это было способом удержать ее рядом. Ведь птицы будут всегда.

— Как и Стая?

— Думаю, они ее продолжение, — говорит она, неожиданно оживившись, — как семья. Их личности, видите ли, направляют меня, как направляла бы семья.

— Не все семьи живут в ладу, — говорю я.

— Верно, — соглашается она, кладя ногу на ногу.

Ее тело медленно выпрямляется. Переключение? Возможно.

Я делаю глоток воды, кошусь на часы и мысленно отмечаю, что мое любопытство по поводу матерей и отцов не угасло. Я на мгновение представляю собственных родителей. Оба живы и потихоньку идут по пути, уготованному судьбой. Я испытываю облегчение от того, что они есть друг у друга, но знаю, что когда-нибудь это изменится, и не без угрызений совести надеюсь, что первым умрет отец.

Оглядываясь назад, я могу с уверенностью утверждать, что в детстве во мне свирепствовал эдипов комплекс. У меня не было ни малейшего желания делить мать хоть с кем-то и особенно с отцом. В ней был весь мой мир. Я вращался вокруг нее по орбите, как Сатурн, — на кухне, когда она готовила, в ванной, когда она наносила на шею холодный крем, в саду, когда она рвала капусту. Меня никогда не покидал страх, что ее могут у меня отнять, как в тот раз, когда мне было шесть и ее увезли в больницу с сердечным приступом.

«Ты умираешь?» — спросил я у нее, глядя на ее лежащее тело.

«Надеюсь, что нет, Дэниел. Ведь через две недели Рождество».

Отец заявил, что это я виноват в том, что у ее сердца случился приступ.

«Все твое чертово нытье. Оно и стало причиной». Он говорил с ярым возмущением. В тот день он был трезв, и никакое виски не могло смягчить остроту его колючих и необоснованных комментариев.

Когда ребенку дают такую большую власть, это имеет свои последствия. И естественно, я стал капризным и не по годам развитым, всесильным и всемогущим. Я верил в то, что если идет дождь, значит, его вызвал я. Что если прибыл долгожданный автобус и в нем нашлось два свободных места, значит, отец должен благодарить за это меня. Теперь-то я понимаю, что такой образ мышления был попыткой обрести свободу действий, пока моя мать лежала в больнице, глубоко запрятанным во мне желанием вернуть контроль над своей жизнью и избавиться от чувства полной беспомощности.

Годы спустя умерла Клара, и мои худшие страхи стали явью. Меня бросили. Меня бросил единственный, если не считать моей матери, на свете человек, которого я любил. Моя жена исчезла и больше не вернется, как бы ни упрашивало мое сердце, как бы я ни обманывался своим волшебным образом мышления.

* * *

Я делаю еще один глоток и прогоняю воспоминания.

Алекса или, в чем я абсолютно уверен, Онир поглаживает свою шею.

— Кстати, спасибо за личи. Это был приятный сюрприз, — говорю я и чувствую угрызения совести, вспоминая, как я придал эротическую окраску этому подарку, представлял, как она поглаживает завязки своей блузки.

— На здоровье, — говорит она, проводя пальцем по ключице. — Хотя это не моя заслуга. Это была идея Алексы, а упаковали их Долли и Раннер.

— Спасибо. Всем, — говорю я.

Она смотрит в пол, ерзает в кресле, одергивает юбку.

— Итак, проецируя свою маму на живых существ — на птиц, — ты таким образом сохраняешь ее?

— Ее душу. Я сохраняю ее душу.

— Ясно.

— Так что, я сумасшедшая? — спрашивает она.

— Я бы сказал, что ты вдумчивый и чуткий наблюдатель. — Я улыбаюсь. — И что ты очень сильно тоскуешь по маме.

«Какой вы милый», — говорит Онир.

Глава 34. Алекса Ву

Я влетаю в «Совершенные ноготки» — я опоздала на целых полчаса. Обычно нежное «дзинь-динь» дверного колокольчика превращается в гневное «бум».

— Извините, — шепчу я, скрежеща зубами и стараясь как можно тише закрыть входную дверь.

Три девушки синхронно поднимают головы, а потом возобновляют свою болтовню. Я замечаю Эллу — уперев руки в бока, она стоит в дальней части салона и выбирает цвет. Выставленные в линию разноцветные флакончики с лаком для ногтей напоминают конфетки.

Я подкрадываюсь к ней.

— С днем рождения! — восклицаю я, хватая ее за талию. В одной руке у меня подарок.

Вздрогнув, она поворачивается.

— Черт, — говорит она, прижимая руку к сердцу, словно пытаясь удержать его в груди. — Ты меня испугала.

Три девушки смотрят на нас и обмениваются шутками. Их руки лежат под ультрафиолетовой лампой, которая закрепляет лак на их ногтях.

Элла повисает у меня на шее — прямо-таки перевозбужденный ребенок, — а ее глаза сияют. Виноват в этом новый клатч от «Фенди», на который я потратила целую месячную зарплату.

— Нравится? — улыбаюсь я.

— Нравится? Да я влюблена в него! Даже не знаю, что сказать. — Мой Здравый смысл так и лучится от восторга.

Я дую на согнутые пальцы, тру ими ключицу и подмигиваю.

— Ты лучшая, — говорит Элла, поглаживая клатч. — Он великолепен!

Осознание того, что что-то сделано правильно, вызывает ликование, от радости я парю, как перышко, как облачко.

— Давай, — говорю я, беря ее за ту руку, в которой нет «Фенди», — выберем цвет, а потом я хочу поехать в Вест-Энд. Мне на сегодня нужно новое платье.

Пока мы перебираем разноцветные флакончики — я расставляю их в последовательности цветов, — три девушки одновременно встают, каждая одергивает юбку, и все идут к двери.

— Я возьму этот, — говорит Элла. — А ты?

— Мадемуазель Долли приглянулся вот этот, — говорю я, беря блестящий розовый.

— А Раннер? — спрашивает Элла.

— Стандартный готический черный.

— А что насчет Паскуд?

Я смотрю на нее.

— Пожалуйста…

— А Онир?

— Естественный или для французского маникюра.

— Скууучно, — говорит Элла, закатывая глаза.

«Возмутительно!» — кричит у меня в голове Онир.

— Никак не могу решить, — вздыхаю я.

Иногда я крашу ногти разными лаками, чтобы избежать головной боли — ведь и Паскуды настаивают на том, чтобы для каждой был свой цвет. Бывает, что мои руки похожи на шевелящуюся радугу.

— Давай обе возьмем вот этот! — предлагает Элла, впихивая мне в руку флакон с темно-красным, и мы идем к креслам.

За длинным маникюрным столом пустота. Словно по нему прошлись пилочкой.

Мы садимся в педикюрные кресла, закатываем штанины джинсов. Элле сделать это сложнее, потому что джинсы на ней сидят плотнее.

— Гель или обычный лак? — спрашивает мастер.

— Обычный, — отвечаю я.

Как только это слово слетает с моих губ, я ощущаю, как у меня внутри вздымается мощная волна «как бы». Само понятие «обычный» вызывает у меня напряжение.

— Ты давно общалась с Шоном? — шепчет Элла.

— Да, вчера он прислал эсэмэску. Написал, что сегодня мы увидимся около девяти.

— Ясно.

— Если честно, мне очень хочется покончить с этим. Знаю, ты говорила, что он нам нужен, но…

— Я все поняла, — говорит она.

Молчание.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Элла!

— Просто… Кое-кто из девочек… Они сказали, что он встречается с Эми. Я подумала, что тебе следует знать.

Мастер поднимает голову и смотрит на меня, лицо у нее вытягивается и выглядит смущенным и обеспокоенным одновременно.

— Ясно, — говорю я.

«Видишь, я тебе говорила, что он еще тот мерзавец!» — кричит Раннер, зажав Долли уши.

Тут подключается Онир:

«Ты не знаешь наверняка; спроси у него».

«Спросить у него?! — возмущается Раннер, выбрасывая окурок из Гнезда. — Да он враль последний!»

— Не беспокойся, я у него спрошу, — говорю я вслух, и мастер тихо кивает.

— Ты в порядке? — спрашивает Элла.

— Да, — отвечаю я, перебирая пальцами ног, — я в порядке.

Я на мгновение представляю Эми и Шона вместе, голых, как они хохочут, дурачатся. Целуются. Во мне поднимается хоть и слабая, но ревность: да, Шон мне совсем не нужен, однако решать, быть нам вместе или нет, должна я, а не он. Одна мысль о том, что он променял меня на другую, невыносима, в душе поднимаются жажда соперничества и злость.

Когда я выныриваю из размышлений, мои ногти на ногах и руках уже накрашены — тик-так, — а между пальцами ног торчит поролоновый разделитель. Педикюрша уже занимается ногтями другой девушки. Элла листает «Пипл».

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Что-то ты затихла. Сникла.

— Я в порядке. Честное слово, — говорю я. — Итак, какой план на сегодняшний вечер?

— Я думала, мы собираемся в «О Бар»…

Раннер вдруг садится прямо.

— …в общем, Навид организует маленькую вечеринку в клубе. Я хотела отказаться, — шепчет Элла с вытянутыми руками, — я знаю, что это не лучшая идея, но мы можем и пойти. Джейн идет и, я уверена, Сильви тоже. Что ты о ней скажешь?

— О ком, о Сильви?

— Да.

— Она хорошая, — говорю я. — Мне кажется, она очень милая. И значительно лучше Эми.

— Серьезно? А мне кажется, она со странностями, — говорит Элла, пропуская мимо ушей мой комментарий. — Бродит по клубу, как девочка-паинька.

— Может, она ищет Джейн, — тут же ощетиниваюсь я.

— Может быть. — Элла пожимает плечами. — А еще сегодня из Нидерландов прилетает группа ребят. Я уверена, они как-то связаны с тем, что мы распаковывали тем вечером.

Она оглядывается, замолчав. Убеждается, что нас никто не слышит. Глубоко вздыхает и любуется своими ногтями.

— Я слышала, как Навид по телефону разговаривал с Тао, — говорит она, понизив голос. — Там было что-то насчет отправки через Утрехт.

Я закрываю глаза, представляя грядущий вечер. Шон. Эми. Навид и парни из Нидерландов — мысль о новом платье уже кажется мне ошибочной. Я встаю. Разделитель разводит пальцы ног еще шире. У меня сжимается сердце. Надежда увядает.

«Сеть, — говорит Раннер, и ее глаза гневно блестят, — он организует сеть торговли людьми».

Глава 35. Дэниел Розенштайн

Алекса опаздывает. Алекса никогда не опаздывает.

Я перекладываю степлер и нож для конвертов, кладу их в одну линию с настольными часами, затем лезу в верхний ящик письменного стола в надежде, что там завалялась шоколадка. Ничего.

Я решаю перечитать свои записи, оценить, есть прогресс или нет. Алекса все еще диковатая, неприрученная, ускользает, как туман. Ее внутреннее «я» не вполне осязаемо, а ее идентичности сложны и удивительны. Где она? Она опаздывает уже на двадцать минут.

Алекса Ву. 6 декабря.

Сегодня неявка. Мы с Алексой работаем почти четыре месяца. Хотя доверие постепенно формируется, интегрировать личности Алексы оказалось трудно. Я даже не знаю, стоит ли это делать. Может, ей надо, или им надо, чтобы они существовали как отдельные части ее? Вопрос в том, возможна ли вообще интеграция.

Алекса не рвет связи с «Электрой», пытается собрать улики на Навида (владельца клуба), использует Эллу, свою ближайшую подругу, в качестве предлога, чтобы вмешиваться. Интересно, может, она пристрастилась к острым ощущениям? К постоянной угрозе? Может, она чувствует себя живой только среди конфликтов и риска?

Я должен быть жестче, заставить ее понять, что карьера фотографа важнее, чем соваться в дела так называемой подруги. Я брошу ей вызов. Заставлю ее понять, что прошлое определяет ее нынешнее поведение.

Хотя я не обязан участвовать в ее драме, я задаюсь вопросом, являюсь ли я сторонним наблюдателем. Может, я реинкарнирую что-то из ее прошлого? Игнорирую ее уродливое окружение. Под этим я подразумеваю Долли. Может, Долли пытается меня о чем-то предупредить? И часть меня отказывается слушать?

Я смотрю на часы.

Я думаю: подожду еще пять минут и позвоню.

В окно я вижу двух медсестер, обе тощие, в белых халатах. Они бегут через лужайку, как две быстрые сигареты. Шарлотта наверняка получает удовольствие от этого преследования. В конечном итоге они догоняют ее, каждая берет ее за руку. Шарлотта смотрит в небо. Ее лицо напряжено, глаза — как грязные лужи на дорожках «Глендауна».

Двадцать пять минут девятого.

Я беру телефон и набираю номер Алексы.

Ответа нет.

Я предпринимаю еще одну попытку.

Опять нет ответа.

Что-то не так.

Глава 36. Алекса Ву

Я распахиваю глаза — тик-так — телефон звонит как сумасшедший, но мне до него не дотянуться.

Рядом со мной валяется платье с золотыми блестками. На подоле — засохшая грязь, кое-где блестки оторвались и рассыпались по полу, как блестящие конфетти.

Я медленно вытягиваю руку и вижу ссадину на запястье, часы куда-то делись.

«Какая беспечность — так испачкать новое платье, — мысленно говорю я. — Беспечность и глупость».

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.

«Что случилось? Почему я голая лежу на полу в своей спальне?»

Неожиданно в обоняние врывается запах тухлого мяса. В голове стучит, в горле пересохло от жажды.

«Вставай», — приказывают Паскуды.

Как ни удивительно, Тело подчиняется.

Наверняка вчера вечером я слишком много выпила. Заняв сидячее положение, я таращусь на свои ноги — голые и в красных пупырышках.

«Разве на мне не было чулок?»

Я оглядываю комнату, но чулок нигде не вижу. Зато замечаю ссадины на другом запястье. Я с испугом понимаю, что потеряла время. Много времени.

Наверное, я отключилась, решаю я, зная, что теряю время я только тогда, когда переживаю стресс, когда устала, испугана или протестую. Я похлопываю себя по голове, надеясь вытрясти что-нибудь полезное или разбудить кого-нибудь.

«Раннер! — кричу я. — Онир!»

Ничего.

Я бреду в ванную и плюхаюсь на унитаз. И специально бьюсь затылком о стену. Начав писать, я соображаю, что не подняла крышку. Но на то, чтобы встать, у меня нет сил, поэтому я продолжаю сидеть, и по моим ногам течет теплая моча.

Когда я встаю, я понимаю, что все еще пьяна — меня качает, когда я наклоняюсь, чтобы вытереть сиденье.

«Взгляни на себя, — презрительно хмыкают Паскуды, — стыд и срам».

«Пошли вы», — отбиваюсь я.

Я подхожу к раковине, включаю горячую воду. Пар быстро затуманивает зеркало на стене. Я за три движения, как автомобильные «дворники», ладонью стираю его. Вжик-бум. Вжик-бум. Вжик-бум. Мое тело неожиданно дергается. Из зеркала на меня смотрит избитая девушка. На левой щеке у нее порез.

«Это я? Эти все синяки мои?»

Я быстро осматриваю тело на предмет других повреждений — на плече я вижу ссадину.

«Что случилось?» — в отчаянии снова спрашиваю я.

Молчание.

Паскуды посмеиваются.

«Рассказывайте», — молю я.

«А ты попробуй, заставь нас», — хмыкают они и отворачивают самодовольные и жестокие физиономии.

Я ищу остальных, но их нет. Пропали. В Гнезде пусто.

«Простите меня! — кричу я. — Где все?»

Наверное, я совершила нечто ужасное, если вся Стая исчезла, а может, они просто испугались, может, тирания Паскуд заставила их куда-то забиться.

«Все в порядке, — наконец шепчет Раннер, — все целы. Не беспокойся».

Я с облегчением чувствую, как сердцебиение замедляется.

…и вот я в ванне. Тик-так. Кожа болит, как от тысячи мелких порезов бумагой. Пальцы сжимают эмалированный край ванны. Жмурясь от боли, я жду приговора Паскуд, их милостивого и садистского разрешения погрузить голову под воду.

«Кто у нас тут грязный? — издеваются они. — Давай-ка, очисть себя».

Я опускаю голову под воду, и масло чайного дерева обжигает раны у меня на лице.

«Я, я грязная, — говорю я. — Я, я, я, я, я».

Тик-так.

Тик-так.

Стук в дверь неожиданно будит меня.

— Ты как там? — кричит Анна.

Я оглядываюсь. Ванная. Зеркало. Персиковые полотенца. Шипучие бомбочки.

— В порядке, — с трудом выговариваю я. — Сейчас выйду.

— Я собираюсь к Рею. Суп в духовке. Куриный, твой любимый.

— Спасибо, — говорю я.

Я дрожу, вода уже остыла.

«Подъем, подъем», — хохочут Паскуды.

Мне удается одеться, я добредаю до кухни — телефон показывает семнадцать минут первого, — насыпаю себе миску шоколадных шариков, заливаю их «Золотым молоком» и пальцем снимаю сливки из-под крышки. Шарики плавают, как затерянные в океане. Я ложкой отодвигаю их и пью молоко прямо из миски. Мой рот горит.

Все мои движения — как на замедленной съемке. Мои сознание и тело фильтруют запахи, вкусы и звуки, как будто не могут впустить их в жизнь. Мне хочется заблокировать весь день и все, что связано с прошлой ночью.

«Ну, пожалуйста», — думаю я и произношу слова вслух, зная, что их никто не услышит:

— Пожалуйста, пусть все это исчезнет.

Гул открытого холодильника выдирает меня из паники. Мигающая красная лампочка и частый писк сообщают мне, что дверца нараспашку. Я закрываю ее, и мое влагалище пронзает острая боль. Я сгибаюсь пополам, ухватившись за кухонный прилавок. Тело мгновенно просыпается.

Я сую руку в чистые трусики, прикасаюсь к тому месту, где болит, затем вытаскиваю руку и нюхаю пальцы. Это не то, что я думала, — мое тело не разлагается, как дохлое животное, как тухлое мясо, оставленное на лугу. Никакого дурного запаха нет, думаю я. Я все та же Алекса, я все еще…

Алекса.

Алекса Ву. Родилась в мае девяносто четвертого года. Фотограф. Лучшая подруга Эллы. Строитель Гнезда для Стаи.

Звонит телефон.

— Алло?

— Это я, Элла. Ты как?

— Ты сегодня уже звонила? — спрашиваю я.

— Нет, а что?

— Кто-то звонил, — отвечаю я, слыша на том конце уже въевшийся брейк-бит.

— Не я, — говорит она. — Черт побери, Грейс, да выключи ты эту музыку! Извини. Ты в порядке?

— Нет, — отвечаю я, глядя на запястья. — Что-то произошло. Что-то ужасное.

Музыка смолкает.

— Знаю. Я очень беспокоилась за тебя, но ты настояла на том, чтобы пойти домой одной после того, как я заставила тебя помыться.

— Мое лицо, — говорю я, игнорируя слова Эллы, — все в синяках.

— Ты просто исчезла. Мы с Шоном везде тебя искали. А потом я нашла тебя в гардеробной у девочек, ты была без сознания. Не помнишь?

— Нет.

— Господи, Алекса, просто не верится, что ты ничего не помнишь. У вас с Шоном что-то произошло, и ты плеснула ему в лицо свою выпивку. Потом ты стала глушить текилу…

— Что?

— …с тем типом. Вас познакомил Навид. Я подумала, что ты пытаешься что-то выяснить о том доме. Но ночь продолжалась, и мне показалось, что ты втюрилась в него.

— В него?

Я закрываю глаза, и в моем сознании появляется смутный образ мужчины в сером костюме.

— Думаю…

Вспышка.

— Кажется, я помню его.

— Он мерзкий, — говорит Элла, откашлявшись. — Аннабела сказала, что он был жесток с некоторыми из девочек.

Я опускаюсь на кухонный пол, зажимая трубку плечом.

Вспышка.

Я лежу на холодном полу в гардеробной и не могу пошевелиться. Мои руки скованы наручниками и заведены за голову.

Он сильно давит коленом мне на грудь.

Я пытаюсь закричать.

Он зажимает мне рот.

Расстегивает брюки.

Вспышка.

— Кажется, меня чем-то накачали и изнасиловали, — говорю я. — Рогипнолом. Он подмешал его в выпивку.

— Что? Кто?

— Тот Тип в сером костюме.

— О боже, Алекса.

— Я не могла пошевелиться, когда он…

— Я сейчас приеду, — говорит мой Здравый смысл, — сиди на месте. Уже еду.

Я откладываю телефон, и меня рвет на пол.

«Гадкий кусок дерьма», — издеваются Паскуды и заставляют мою руку ударить меня по лицу. Со всей силы.

Глава 37. Дэниел Розенштайн

— Отец Шарлотты на третьей линии.

— Скажите ему, что я на встрече, — говорю я. — Запишите его номер. Передайте, что я перезвоню.

— Он аж из штанов выпрыгивает.

Я улыбаюсь шутке своей секретарши. Кажется, боль от разлуки с дочерью постепенно утихает. Я представляю Сюзанну, и в голове, как карточки в картотеке, мелькают ее выпускные снимки. Я вспоминаю, как пыжился от гордости, когда она уехала из дому, чтобы в Нью-Йорке изучать историю.

— Даже матери лгут, — говорю я. — Это есть в их должностной инструкции.

Медсестра смеется и отсоединяется.

Я смотрю на дуб под вечерним небом, его листья опали, корявая кора покрыта мхом. Хрустящая и скрученная, как вафли, листва согнана в кучу красивым садовником, вооруженным жадным садовым пылесосом. Я еще какое-то время любуюсь видом, прежде чем заглянуть в ежедневник: «7 декабря, 5 вечера — Алекса Ву».

Она была чем-то расстроена. Озабоченный тем, что она пропустила сеанс, я предложил перенести нашу встречу. Она согласилась и призналась в том, что потеряла время и что у нее случаются вспышки воспоминаний. Я не хотел обсуждать все это по телефону, однако почувствовал, что у нее есть желание поговорить.

«Тогда в пять вечера», — сказал я, надеясь, что она не забудет.

* * *

— Ты пришла чуть раньше назначенного, — говорю я, проверяя время по часам на письменном столе.

Она озадаченно смотрит на меня. Глаза расширены, руки дергаются.

— Извините, я…

Она поворачивается к выходу.

— Заходи, — говорю я, понимая, что нарушаю границы. Но ее потеря ориентации очень сильно беспокоит меня, и я боюсь, что моя просьба уйти или подождать полчаса усугубит ее тревогу.

Я закрываю дверь, мысленно делая себе пометку о ее приходе вне назначенного времени.

Она нервно улыбается. Я обращаю внимание на то, что она выглядит очень юной. Сегодня ее волосы собраны в тугой «хвост», который болтается из стороны в сторону, как у скачущей лошади, и обнажает оливковую кожу ее затылка. Черные кроссовки с круглыми мысками и крошечные джинсовые шортики с обрезанными краями, надетые поверх плотных лосин. Шортики слишком короткие, слишком провоцирующие. Особенно для зимы. Она прячет кулаки, стягивая вниз рукава полосатого мохерового свитера, и подкладывает их под себя, когда садится.

— Я беспокоился, — говорю я, наклоняясь вперед. — На тебя не похоже — пропускать сеанс.

Она не отвечает. Вместо этого она вынимает руки из-под себя и принимается теребить пряди своего «хвоста». Я замечаю, что ее ступня повернута внутрь и что у нее слегка дрожит коленка.

Долли, думаю я.

Она развязывает шнурки и сбрасывает кроссовки, затем подтягивает ноги и сворачивается в кресле, как тихий котенок. Ее огромные глаза похожи на пуговицы, в них любопытство, они оглядывают мой письменный стол, ковер, картину и наконец останавливаются на мне. Со странным выражением на лице она поддергивает рукава свитера почти до локтей.

И я вижу широкие, в три дюйма шириной, полосы содранной кожи на ее запястьях.

Глава 38. Алекса Ву

Дэниел — мистер Говорун — таращится на мои запястья. Я пытаюсь спрятать их, но поздно, он уже увидел ссадины. Когда я пришла, он выглядел очень удивленным, как будто забыл о моем приходе. Но потом я поняла, что виновата я, так как пришла слишком рано. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.

— Что с твоими запястьями, Долли?

— Не знаю.

— Ты не помнишь?

— Не-а.

— Похоже, раны серьезные.

— Больно.

— У тебя есть какой-нибудь крем для ран?

— У меня есть что-то под названием «арника». Алекса купила для меня.

Тик-так.

Минуту назад я сидела, свернувшись в кресле, как котенок, и вот я уже сижу на полу по-турецки. Я не помню, как оказалась на полу.

Иногда мне не нравится кресло Дэниела, потому что я к нему прилипаю, особенно когда на мне нет брюк или лосин. И еще оно издает противный звук, когда я двигаюсь, звук, похожий на тот, когда я пью пузырьковый чай. Поэтому я сползаю на пол.

Я пальцем вожу по рисунку ковра. Туда. Сюда. Туда. Пурпурные и синие полоски напоминают мне о море.

Сова и котенок в море пошли…

Я чешу ухо и поднимаю голову. За окном темно. Дэниел выглядит усталым и немного встревоженным. Интересно, он ел что-нибудь? А пил? Я вот съела сэндвич из тостов с сыром и помидорами и выпила стакан молока. Все это приготовила мне Онир. Мне не очень понравилось, но я ей не сказала, потому что она решит, что я неблагодарная, особенно когда так много детей живут хуже меня и умирают — она часто так говорит. Из-за помидоров хлеб становится мокрым, поэтому я объела мякиш вокруг помидора, а остальное спрятала под салфетку.

— Тебе удобно на полу? — спрашивает он.

— Да, спасибо. Запястья немного болят.

— Ты ничего не помнишь? Как ты это сделала… или как кто-то еще это сделал?

— Нет, сегодня я как мистер Забывчивый, — отвечаю я.

— Похоже на то. А почему, как ты думаешь?

— Потому что у меня мозги не работают.

— О, а почему они не работают? — Он улыбается.

— Потому что мистер Забывчивый все забывает! — Я смеюсь.

— Ты думаешь, что мистер Забывчивый все забывает, потому что ему запрещается помнить? Что он попадет в беду, если будет все помнить?

— Не знаю. — Туда. Сюда. Туда.

У меня затекли ноги, и я встаю и опять забираюсь в липкое кресло.

— Долли, ты в порядке?

— Спать хочется, — говорю я, не понимая, почему я чувствую себя такой уставшей. Ведь сегодня мы даже не ходили на работу.

Тик-так.

Я просыпаюсь. Я накрыта большим шерстяным одеялом. Наверное, это мистер Говорун накрыл меня. Я бы с удовольствием выпила стакан воды — мне очень жарко, меня мучит жажда, у меня болит голова. Онир говорит, что мы должны пить воду, если болит голова. Я выбираюсь из-под одеяла и сажусь, потом осматриваю запястья. Ужасные ссадины на месте.

— Почему они не исчезают? Вы можете заставить их исчезнуть?

— К сожалению, не могу, — говорит он.

У меня в животе все крутится и вертится, как в стиральной машине. Как в те времена, когда папа наряжал меня, будто маленькую куклу.

«Улыбнись, куколка», — говорил он. И я улыбалась.

У меня во рту привкус сыра и помидоров.

— Я неважно себя чувствую.

Я чувствовала себя точно так же, когда впервые пришла сюда — Раннер мне велела не говорить.

«Держи рот на замке, Долли!» — сказала она. А потом здорово рассердилась.

Она считает, что нельзя доверять Дэниелу или любому другому мужчине, и очень расстраивается, когда я рассказываю ему наши секреты.

«Ты создашь нам много-много серьезных проблем, Долли, — сказала она. — Помни наше правило: никому из реального мира нельзя заходить в Гнездо, никогда. Если ты откроешь Дэниелу наши секреты, он разрушит и наш дом, и нас».

Еще она сказала, что нас запрут в тюрьме, выбросят ключи и оставят без еды. Или, что еще хуже, в больнице, полной сумасшедших, где будут тыкать в руки толстыми иголками, а телевизор дадут смотреть только за очень-очень хорошее поведение. Раннер не нравится, когда я с кем-то разговариваю, особенно о наших секретах, хотя иногда я слышу, как Алекса рассказывает наши секреты Элле. Они не знают, что я могу их слышать, но я их слышу, я слышу все. Я знаю, что они затевают. Вот поэтому я и пришла к мистеру Говоруну.

Глава 39. Дэниел Розенштайн

Я смотрю, как она — множественная личность — уходит быстрыми мелкими шажками. Рукава полосатого мохерового свитера опять натянуты на кулаки. Женщина, с которой я виделся во вторник, превратилась в маленькую девочку — перевертыш, человек-хамелеон.

Опустив голову, она проходит мимо сестры Кеннеди, оборачивается и машет мне полосатой кистью. Огромные круглые глаза и улыбка, обнажающая десны, делают из нее персонажа студии «Гибли»[27].

Я закрываю дверь и иду к письменному столу. Сажусь, беру телефон.

«Это голосовая почта доктора Мохсина Пателя. К сожалению, я не могу…»

Я отсоединяюсь и беру свой блокнот:

Алекса Ву. 7 декабря.

Сегодня вечером у меня была Долли. Пришла раньше времени, была дезорганизована и диссоциирована. У нее на запястьях ссадины. Она утверждает, будто не знает, что случилось. По мере исчезания защиты переключение между личностями происходит чаще, свидетельствуя о том, что в ее жизни есть большой риск — в частности, потому, что она плохо помнит о том, что было, когда она отключалась. Надо бы подумать о когнитивной реструктуризации, чтобы помочь памяти — безопасность Алексы не обеспечена, если она не может вспомнить свои действия.

Подозреваю, кто-то из Стаи знает, почему она пропустила последний сеанс и что случилось с ее запястьями. Однако доверие, как мне кажется, остается большой проблемой. Много секретов. Обсудить с Мохсином расширение регрессии и возможность вмешательства. Нужно ли мне побывать в «Электре» и понять, во что ее втянули?

Интересно, говорит ли она мне правду? Или она повредила запястья сама?

На память приходят слова Мохсина:

«Пациенты с диссоциативным расстройством личности не откровенны, при неправильных условиях они опасны».

Я откладываю блокнот и включаю чайник. Он закипает целую вечность. Мне кажется, что время замедлилось. И замедлился я сам.

Я жду.

Кто она? Что она скрывает? Чего боится?

Я вожу пальцами по позвоночнику в районе талии до тех пор, пока чайник не закипает. Я наливаю воду и опять жду. Терпение, говорю я себе. Она не готова. Страх мешает ей впустить меня в ее сознание и вмешаться в работу Гнезда. Но все получится.

Ведь всегда получалось?

Глава 40. Алекса Ву

Гостиная вся искрится.

— Та-дам! — восклицает Анна.

Елка украшена винно-красными и золотыми игрушками, огоньки гирлянды мигают, словно прячут тайну.

«Красотаааа», — восхищается Долли, когда я тянусь вверх, чтобы надеть шпиль. Она держит палочку с пятиконечной звездой, на спине — крылья из мишуры.

— Я хочу, чтобы ты сегодня вечером сделала над собой усилие, — говорит Анна, вытирая ладони о фартук. — А если ты будешь в настроении присоединиться к нам — скажи им, чтобы и они сделали над собой усилие.

— Ничего не могу обещать, — говорю я, расправляя юбку под елкой, — но мы постараемся.

Анна теребит подол фартука с вышитым на нем крестиком остролистом.

— Постарайтесь, — говорит она, — потому что он мне и в самом деле нравится.

Рей, как я выяснила, работает по телевизорам. В том смысле, что он их продает: высокотехнологичные и сложные системы с объемным звуком. Вероятно, они с Анной познакомились на обеде. Случайная встреча в лифте для персонала, которая побудила Рея на следующий день прийти за флаконом приторных духов якобы для своей «тетушки».

«Я знаю один классный итальянский ресторанчик, — сказал он, топчась на месте, — и хотел бы узнать, а не согласились бы вы…»

«Да, — с излишним энтузиазмом ответила Анна. — Я бы с удовольствием поужинала с вами».

После этого, рассказывала она мне, в отделе парфюмерии стало чуть-чуть теплее.

О Рее мне известно следующее.

Фамилия: Гомер (как у легендарного автора и как имя у лысого желтого парня. Черт!).

Возраст: 56 лет.

Работает на четвертом этаже, в отделе бытовой техники.

Любит спагетти карбонара.

Недавно расстался с женой (подслушала в телефоне).

Оставляет слюнявые послания, вместо точек ставит сердечки (жуть!).

Детей нет (тоже подслушала в телефоне).

Добрый (сделал мне мегаскидку на новый фотоаппарат).

Анне он нравится.

— Помоги мне на кухне, — говорит Анна.

Я иду за ее покачивающимися бедрами и вхожу в ароматное облако говядины по-веллингтонски и свежего хрена. Печеная картошка и разноцветные овощи, обмазанные медом, покоятся в фольге, а персиковый коблер остывает у открытого окна. Анна вытирает лоб над выщипанными бровями: она весь день измельчала и нарезала, в то время как я валялась в кровати, ради чего Онир сказалась больной, сославшись на простуду. Предпочитая не признавать правду о моих запястьях, я солгала, будто у меня температура.

«Возьми отгул, — сказал Джек между довольными причмокиваниями, я слышала на заднем фоне шуршание пакета. — Приходи в понедельник».

«Ладно, спасибо, — сказала я, кашляя, — до понедельника».

— Помешай хрен, — инструктирует меня Анна, указывая пальцем со свежим французским маникюром на сковороду.

Натянув рукава так, чтобы они закрывали запястья, я мешаю. У меня нет желания признаваться себе или Анне в жутких событиях выходных.

— Помееедленнее, — говорит она, забирая ложку, — вот так.

Я делаю, как сказано, и мешаю. Мееедленно.

Она обнимает меня, стоя за спиной. Она прижимается ртом к основанию моей шеи, как мама-кошка, собирающаяся взять котенка за шкирку.

— Спасибо, — шепчет она.

Я даю Анне понять, что ценю ее усилия. Все это являет собой разительный контраст с тем временем, когда мой отец ушел и надобность в семейных ужинах отпала. Экзотический тажин уступил место салатам, сделанным на скорую руку. Я понимала почему. Она злилась. И страдала от боли. Поэтому я старалась быть как можно более незаметной, после школы ела вне дома, обычно у Эллы или в клубах. Везде, куда пускали несовершеннолетних попрошаек.

Стук в дверь.

— Иди открой, — приказывает Анна, снимая с себя фартук. — И не забудь поблагодарить его.

— За что?

— За фотоаппарат!

Я иду к входной двери и отпираю замок.

— Здравствуйте, проходите. — Я раздвигаю губы в сияющей съемной улыбке.

Рей взволнован. Подозреваю, знакомство с падчерицей своей пассии его нервирует.

Я вижу, что его черные волосы стали жесткими от холода, на его руках — толстые серые варежки. На мой взгляд, странно, что взрослый мужчина носит варежки.

«Мужчина-ребенок», — говорит Раннер.

На секунду я задаюсь вопросом, а не протянута ли у него через рукава тесемка, чтобы не потерять варежки, и не пришита ли к воротнику бирка с именем.

С все с той же съемной улыбкой я принимаю у него пальто и вешаю на крючок в передней, тайком проверяя, нет ли там тесемки и бирки.

«И все равно он мужчина-ребенок, — хмыкает Раннер, когда я не нахожу ни того, ни другого. — Взгляни на кроссовки!»

— На улице холодно, — говорит Рей, пихая мне букет розовых роз так резко, что цветы ударяются о мою плоскую грудь. — Надеюсь, они ваши любимые.

Тронутая, Долли выпрыгивает на Свет и обнимает Рея.

— Спасибо, — говорит она, сжимая его. — Они прекрасны. Ой, и еще спасибо за фотоаппарат.

Анна бросается на помощь Рею и отдирает от него Долли.

— Проходи-проходи, — скороговоркой говорит она, закрывая дверь, о которой я совсем забыла.

Рей вытирает ноги.

— Ты потрясающе выглядишь, — говорит он, разглядывая Анну.

На ней черное облегающее платье, ее талию обхватывает тоненький ремешок из змеиной кожи. Пряди светлых вьющихся волос красиво обрамляют лицо. Губы и щеки подкрашены розовым. Каблуки подчеркивают изящество обтянутых чулками щиколоток.

— Спасибо, — говорит она, целуя его в губы, — ты тоже отлично выглядишь.

Я отвожу взгляд.

Долли хихикает.

Онир опускает глаза и поводит соблазнительным плечиком.

Раннер зорко наблюдает, ее губы раздраженно искривлены, а Паскуды выпучили красные глаза. Под их черными капюшонами царит настороженная тишина, она заставляет меня зябко ежиться, несмотря на то что в помещении тепло.

— Поставлю цветы в вазу, — говорю я, отправляя Долли обратно в Тело.

— Она под мойкой, — напоминает Анна.

Раннер отдает честь и щелкает каблуками.

«Рей похож на огромный идеальный персик!» — говорит Долли, сидя на краю Гнезда, свесив ноги.

Анна занимается ужином, а мы с Реем устраиваемся за столом в столовой. Белая хлопчатобумажная скатерть, мятая из-за того, что ее пересушили, закрывает накопившиеся за долгие годы царапины и следы от воды на столешнице.

Мы по очереди проявляем вежливость, задавая однообразные вопросы о рождественских праздниках, о работе и о том, чем занимались весь день.

«Валялась в кровати, притворялась больной», — с презрительным фырканьем говорит Раннер.

Долли выпрыгивает из Гнезда и, расталкивая локтями Раннер и Онир, устремляется вперед.

«Алексе плохо! — говорит она. — Взгляните на ее запястья. И у нее болит между ног».

«Она это заслужила», — шипят Паскуды.

Я смотрю на свои запястья — они никуда не делись, эти страшные ссадины. Они служат мне напоминанием и болят. Я натягиваю вниз рукава.

Рей откашливается.

— У меня хорошая новость, — говорит он, выпячивая грудь, как откормленный фрегат. — Меня повысили. До регионального менеджера.

— Мои поздравления! — восклицает Анна, тянется к нему и целует в макушку. — Я горжусь тобой.

«Видишь, мужчина-ребенок…»

«Все ясно! — кричу я. — Раннер, я все поняла, поэтому заткнись, черт побери!»

Я чувствую, как меня задевают слова Анны. Это не кровоточащий укус бешеной собаки, а просто укол клыком. В сердце. Анна редко хвалит меня, тем более за успехи в работе.

Меня охватывает ревность, и я тут же отгоняю ее, пиная себя в икру — от старых привычек трудно избавиться.

«Рим строился не за один день», — говорит Онир, легко поглаживая меня.

Раннер закатывает глаза.

«Фи, — отмахивается она, — ты точно королева всех клише».

Я наблюдаю за Анной, которая снует по кухне, как фигуристка. Когда она ставит блюдо с говядиной на стол, Рей ликует. Он выпячивает живот так, что на нем натягивается пурпурная рубашка, и похлопывает по нему, как бы предупреждая его, что скоро он получит нечто вкусненькое.

— Ого, красота какая, — говорит Рей, принимаясь за еду еще до того, как мы с Анной берем в руки вилки.

— Милости прошу, угощайся, — говорит Анна, изящным жестом убирая волосы с лица.

— Божественно, — говорит Рей с набитым ртом — мне удается между его передними зубами разглядеть пережеванные говядину и тесто. По его подбородку течет тоненькая струйка сока. Анна наклоняется вперед и стирает ее. Раннер многозначительно смотрит на меня.

Наконец мы подходим к десерту. Персики напоминают детские щечки, розовые и пухлые. А кусочки мускатного ореха — россыпь веснушек. Рей в несколько секунд расправляется со своей порцией. Он выскребает свою плошку, как будто его желудок не наелся. Дурацкая синтетическая рубашка натягивается все сильнее, в расстегнутом вороте торчат клочья седых волос.

— Это вам, — говорит он, протягивая нам подарки, которые до этого держал под столом.

— Спасибо, — говорит Анна.

Я быстро разворачиваю свой и вижу потрясающий кожаный футляр для фотоаппарата. Я подношу его к носу и вдыхаю теплый запах. Гладкая кожа являет собой разительный контраст с тканью, из которой сделан мой нынешний чехол.

«Ого», — восхищается Стая.

— Рей, он просто прекрасен, — улыбаюсь я.

Анна тоже восхищена подарком, брошью, которую она тут же прикалывает к своему черному платью.

— Очень красиво, — говорит она, поглаживая кошечку из белой эмали. — Как ты узнал, что я люблю кошек?

— Я не знал, — говорит Рей. — Я просто увидел ее и сразу подумал о тебе. Наверное, из-за ее глаз.

Анна улыбается.

— Давайте сфотографируемся, — неожиданно предлагает Анна, — поставим затвор на автоматический спуск.

Я беру фотоаппарат, устанавливаю его на камин, и мы все трое с улыбками ждем вспышки.

Внутри у меня разливается приятное тепло, когда я устраиваю фотоаппарат в его новом кожаном доме. Я испытываю благодарность и удовлетворение — чувства, такие отличные от тех, что я испытывала в рождественские праздники, проведенные с отцом. Рождество всегда было поводом, чтобы напиться, а с выпивкой начинался ад. Я изо всех сил стараюсь размыть эти воспоминания, как сон.

Вспышка.

Отец тычет в меня блестящей хлопушкой.

— Тяни! — говорит он.

Внутри оранжевая бумажная корона, еще какая-то мелочь и крохотное ручное зеркальце.

— Не смотри, — говорит отец, — оно может треснуть. — Хахахахахахахаха.

Он пьяно подтягивает меня к себе. Одной рукой он ковыряется в своих зубах, другой держит меня за талию и пытается усадить к себе на колени. Целует в обе щеки.

— Не делай этого, — говорит Анна, слова срываются с языка против ее воли.

Он злобно прищуривается.

— Принеси-ка мне еще льда, девчонка! — кричит он, сталкивая меня с колен и размахивая пустым стаканом перед моим лицом.

Вспышка.

Я смотрю на мешок со льдом — по краю мешка танцуют пухлые пингвины — и принимаюсь бить им о край «острова», сожалея о том, что это не башка моего отца. Бух. Бух. Бух.

«Ненавижу тебя». — Мои губы беззвучно произносят слова.

Вернувшись, я смотрю на холодную свиную грудинку и раскуроченных лобстеров — индейки на столе нет, — затем бросаю кусок льда в графин с виски.

— Еще, — требует он. — Какая же ты бестолковая. Тупица. Лучше иметь в доме гусей, чем девчонку.

Он тычет меня пальцем в живот.

— Растолстеешь, и никто тебя не захочет. Особенно я. — Он хохочет.

Я запихиваю в рот грудинку и проглатываю ее. С вызовом. У меня в горле встает комок.

Вспышка.

Они уже пьяны. Отец напяливает оранжевую бумажную корону. Анна танцует под старые рождественские песни.

— Ты маленькая шлюшка? — орет отец за стеной моей спальни. — Ну, скажи.

Я зажимаю Долли уши. Зажмуриваюсь. Изголовье бьется о стену.

— Ну, скажи! — опять орет отец.

Анна не отвечает.

Я представляю, как она молчит, то ли в шоке, то ли с кляпом во рту. Он насилует ее, и для обоих это дело и страшное, и знакомое.

Вспышка.

Тик-так.

Я моргаю, и образы исчезают. Но я помню, как ее молчание, его слова и стук изголовья отдавались эхом и хрустом у меня в груди. Как я блокировала боль, ножом полосуя свои ноги.

Я уношу тарелки, а Рей и Анна перебираются на наш старый, продавленный диван. Тела накормлены. Елочная гирлянда отбрасывает круглые блики на их лбы.

— Я сложу все в посудомойку, — говорю я, выглядывая из кухни.

От этого движения между ног разливается боль, напоминая о Типе в сером костюме.

— Спасибо, — говорит Анна, волшебным образом оказываясь позади меня. — Ты уже уходишь? — шепчет она. — Просто…

— Не переживай, — говорю я. — Элла заедет за мной через час.

— Чем вы собираетесь заняться?

— Не знаю. Может, пойдем в кино, — лгу я.

Она берет два пухлых стакана для бренди.

— Не забудь под елкой рождественские подарки. Повязка на голову для Грейс и духи для Эллы.

— Все взяла, — говорю я, — спасибо.

— Их мама вернулась?

— Пару дней назад.

— Вовремя. — Она размышляет. — Это же надо, взять да исчезнуть и оставить Грейс на попечение Эллы. Полная безответственность.

Раннер бросает на Анну мрачный взгляд.

«Ну у нее и выдержка», — говорит она у меня в голове.

Анна откашливается и придвигается еще ближе ко мне.

— Примерно через час Рею нужно уходить, — шепчет она.

— Ясно, поняла, — говорю я, ставя в машину последнюю тарелку и закрывая дверцу. — Я буду наверху, в своей комнате.

* * *

Мы едем в машине. Без музыки. Опускается ночь. На улицах полно собачников со своими подопечными. По узким дорожкам в парке катят велосипедисты.

— Как ты себя чувствуешь после всего, что было в клубе? Как твои запястья? — спрашивает Элла, переключая передачу.

Я медленно выдыхаю.

— Разозленной. Озадаченной. Полной дурой.

«Ты не виновата, — шепчет Онир, — ты ничего плохого не сделала».

«Ничего плохого? — хмыкают Паскуды. — Да она шлюха. Потаскуха».

«Не слушай их, — говорит Онир. — Они ошибаются».

Паскуды смотрят на меня, когда я обхватываю свое запястье. Я еще никогда не видела в их глазах столько злобы и дикости.

Элла жмет на газ.

— Постарайся забыть ту ночь, — советует она.

— Тебе легко говорить, — ощетиниваюсь я. — Ведь не тебя изнасиловали.

* * *

Мы въезжаем в Ист-Сайд. Некогда заброшенные дома отреставрированы и облагорожены. Пальмы в кадках, быстрые спорткары и величественные глицинии, заменившие росшие здесь раньше поникшие фуксии. Мы сворачиваем в сельскую тишину и паркуемся у тротуара, по которому бежит пацан в мешковатых джинсах. Он освистывает нас и показывает нам язык. Я отвечаю ему тем же. Он хохочет и исчезает в ночи, на его пальце висит упаковка «Бада» без одной банки.

«Мерзкий гаденыш», — бормочет Онир. И вздергивает подбородок.

Элла выключает двигатель. Я смотрю, как подергиваются шторы на напоминающих усталые глаза окнах знакомого викторианского здания.

«Дом для дрессировки, как мне тебе помочь?»

Красная дверь похожа на распахнутую пасть какого-то дикого животного, ожидающего, когда его накормят. Волка, льва. Может, тигра.

В окне появляется Навид, он улыбается, видя нас у кованой калитки. С его губы свисает сигарета.

Я вслед за Эллой иду мимо высокого бамбука, увядшего, как и мое желание быть здесь. Мы стучим, и дверь открывает незнакомая луноликая девочка с будто покусанными пчелами щеками и прямой челкой. Ее глаза вращаются, как стрелки часов. Тик-так.

— Да? — говорит она. Ее глаза неожиданно останавливаются, а потом их взгляд скользит по нам.

Позади нас появляется еще одна девочка, она запыхалась, на лице сплошной макияж. Она прижимает к груди упаковку бумажных полотенец и стиральный порошок.

— Впусти их, — слышу я голос Навида.

Элла на мгновение дотрагивается до меня и исчезает, и я стою на месте, сожалея о том, что мы вляпались в эту историю. В душе медленно крепнет раздражение на Эллу.

«Не забывай, все это ради добра», — говорит Раннер.

«Мученица», — хмыкают Паскуды.

Девочка со стиральным порошком проходит мимо, и я понимаю, что она та самая Ненавистница «бананов».

Как и синтетическая рубашка на пузе Рея, Дрессировочный дом едва не лопается: наверху бухает техно — бум, бум, бум; на кухне хихикают девчонки, сравнивая свой маникюр; Ненавистница скармливает стиральной машине банные полотенца и постельное белье; две девочки в похожих шлепанцах шепчутся и смеются над порножурналом «Грудастые».

На верхней площадке лестницы я замечаю Пой-Пой, она раздевает и одевает маленькую плачущую куклу. На ногах девочки — пушистые тапочки, которые велики ей размера на четыре. Я машу ей, но она не машет мне в ответ, все ее внимание сосредоточено на кукле. Глядя на то, как Пой-Пой разговаривает с куклой, я вспоминаю собственные детские разговоры — моей аудиторией были плюшевые мишки и тряпичные куклы, рассаженные на кровати. Они всегда отвечали мне и, естественно, соглашались со мной. Мой отец — зло. «Это верно». Анна слаба. «Это верно». Вот если бы мама была жива. «Нам тоже этого хочется». Будем есть пончики? «Давай!»

Сейчас Пой-Пой превращается в парикмахера. Она командует так же, как командовала бы какая-нибудь мама.

— Сиди спокойно, вот так. Не глупи! Ш-ш-ш. Ānjìng! Да, тихо. Делай, как я сказала, ясно? Ты уже большая девочка.

Она пальцами изображает ножницы. Чик. Чик.

— Ну вот, — говорит она, расчесывая похожие на проволоку светлые волосы куклы. — Wánshàn!

Мне хочется сказать ей: «Не старайся быть wánshàn. Совершенство — это миф. И сокровище, между прочим, вырастает из унции несовершенного дыхания».

* * *

Мы с Эллой протискиваемся мимо недавно привезенных коробок, составленных у нижней ступеньки лестницы — штабель опасно кренится, и это заставляет подрагивать мое обессивно-компульсивное расстройство, — и направляемся к Навиду. Он сидит на шоколадном кожаном диване, его взгляд прикован к игровому шоу, на коленях стоит миска с солеными сушеными сливами. Сейчас бледные бархатные шторы сдвинуты. Комната заставлена коробками с косметикой, одеждой, различными фенами и тепловыми пушками, везде лежат стопки журналов.

Навид смотрит на нас, жуя сливу, машет рукой и снова поворачивается к выстроившимся в линию возбужденным участникам — их пальцы лежат на кнопках, взгляды прикованы к вращающемуся колесу.

Элла делает шаг вперед.

— Шон сказал передать тебе вот это, — говорит она. — Это выручка за неделю.

— Хорошая девочка, — говорит Навид, протягивая пустую ладонь и не отводя взгляд от экрана.

Элла, как пирожное, кладет на его руку конверт из плотной бумаги.

Он пересчитывает деньги и выдает ей хрустящую пятидесятку. Элла складывает купюру и убирает в сумочку. Меня тошнит от того, с какой готовностью и легкостью она взяла деньги. Элла перехватывает мой неодобрительный взгляд и отворачивается. Скрежет молнии на ее сумке заставляет Навида снова повернуться к нам. Он улыбается, словно знает, как сильно она жаждет его денег. Затем он переключает свое внимание на меня. Я делаю вид, будто не замечаю этого и принимаюсь рыться в своей сумке. Подняв голову, я обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня, на мои запястья — я решаю, что он ищет следы преступления с рогипнолом. Я поглаживаю запястья — мне хочется, чтобы он задал вопросы. Знает ли он, что случилось со мной в гардеробной? Обсуждал ли он это с Типом в сером костюме? Веселились ли они по этому поводу?

Его взгляд вызывает у меня такую злость, что я вынуждена отвернуться.

— Где Кесси? — спрашивает Элла.

Он бросает в рот еще одну сливу и указывает на потолок:

— Наверху.

Когда мы собираемся уходить, он встает и хватает меня за руку.

— Что случилось на днях? — спрашивает он, подтягивая меня к себе. — Он нанес тебе увечья?

Я не отвечаю.

Он вскидывает голову так, будто ему в шею попали пули.

— Я не потерплю, чтобы моим девочкам причиняли вред.

— Я не ваша девочка, — говорю я, излишне поспешно, наверное.

Он выпускает мою руку, гладит меня по горящей щеке.

— Ведь ты здесь, не так ли? — говорит он, обнимая меня за талию. — А это значит, что ты моя девочка.

Элла трижды пожимает мне руку.

«Подыгрывай», — шепчет Раннер.

Пауза.

Я обуздываю то, что творится у меня внутри, и киваю. Ухитряюсь улыбнуться.

— Вот и хорошо, — говорит он, опять садясь, — а теперь помоги Кесси.

Луноликая девочка с прямой челкой проходит мимо нас, одной рукой придерживая края шали. В другой руке у нее косяк.

Оборачиваясь, я вижу, что она сворачивается возле Навида как собачка. И шаль уже не скрывает ее молодое, гибкое тело и совершенные плечи. Она смотрит на него снизу вверх, у нее божественной красоты щеки и вращающиеся глаза.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает она у него.

— Может быть, — говорит он, поглаживая ее по спине, словно читая по книге Брайля.

Его лапы медленно движутся по ее телу. И в конечном итоге обхватывают ее молодые, wánshàn груди.

* * *

Я чую аромат дорогих духов, смешанный с запахом пота: Эми моет окна, Аннабела, вернувшаяся в стойло, пылесосит ковер, а Кесси, склонившись над придвинутым к стене матрасом, стелет простыню. В центр комнаты поставили низенький столик, на нем — красивая лампа с бахромой. Я подсчитываю:

5 спален:

4+4+4+2+1=15 матрасов

Всего 15 девочек; или больше, если они делят спальное место.

— Привет! — говорю я.

Кесси оборачивается, жир на ее предплечье болтается, как флаг.

— Nǐ hǎo! — Она улыбается и плюхается на кровать. — Сюда едут еще девочки, — говорит она, ковыряя ноготь на ноге. — Тао сказал, они хорошие девочки. Очень красивые.

— Сколько им? — спрашиваю я.

«Будь осторожна, — предупреждает Раннер, — полегче с вопросами».

Кесси пожимает плечами.

— Не знаю, — говорит она, укладывая на спину плюшевого коалу. — Он не сказал. Но они будут очень счастливы, когда приедут. Они из плохих семей.

— А, — говорю я

— Оооочень плохих, — повторяет она.

— Насколько плохих?

— Они не нужны своим мамам и папам. Так что Тао дает им деньги. Здесь у девочек будет лучшая жизнь. Школа. Больше возможностей. Больше развлечений. — Она подмигивает.

«Больше опасностей. Больше жестокости. Больше насилия», — добавляет Раннер.

Я сажусь на матрас напротив.

— Нужна помощь? — спрашиваю я.

— Нужно постелить белье в соседней комнате, — говорит Кесси, оглядываясь. — Куда же я его?..

Словно по волшебству, появляется Ненавистница, у нее на руках — стопка свежевыстиранного постельного белья.

— А, хорошо. — Кесси указывает на меня. — Ты перестелишь другие кровати?

— Конечно, — говорю я.

Ненавистница отдает мне белье.

— Nǐ xūyào bāngzhù ma? — спрашивает она.

— Нет, спасибо, — говорю я, надеясь, что мой английский побудит ее тоже говорить по-английски, даст ей возможность попрактиковаться. — Все есть.

— Ладно, тогда скажешь, если понадобится моя помощь, — говорит она.

Мяу.

У моих ног что-то мягкое.

Крохотный серый котенок, пробравшийся в комнату, ходит восьмеркой между моих ног — мяяяу.

Кесси отшвыривает его.

— В Китае мы их едим! — Она смеется.

Мы с Эллой переглядываемся и идем в соседнюю комнату стелить постельное белье. Рядом с кроватью стол и такая же, как в другой спальне, лампа, четыре плюшевых зверя с бирками и вешало без одежды, с несколькими «плечиками». Удручающее зрелище. Я взбиваю подушки, представляя, кто здесь будет спать. И каковы на самом деле те семьи, из которых уехали девочки. Сколько им заплатил Тао. Он торговался? Угрожал?

— Сфотографируй, — шепчет Элла.

Я быстро беру свой телефон. Щелк. Щелк.

«Улика № 2.

Одна из спален, где живут купленные девочки, многие из которых несовершеннолетние. Тао Ванг, соучастник и брат Кесси Ванг, покупает девочек у «плохих семей» и организовывает их переправку сюда.

Девочек покупают, размер уплаченных сумм неизвестен».

— Получилось? — спрашивает Элла, гладя плюшевого зайца.

Я киваю.

В дверях появляется Пой-Пой.

— Вы не видели моего котенка?

Кукла в ее руке голая, волосы завязаны в высокий «хвост» и торчат, как у ананаса.

— Видели, — говорит Элла, — он в соседней комнате.

— Это она! — с вызовом говорит Пой-Пой. — Ее зовут Тинкер-Белл.

— Как в «Питере Пене»? — ласково спрашивает Элла.

— Как в сказке, тупица!

Элла уже открывает рот, но я взглядом останавливаю ее. Дерзость Пой-Пой оставляет хоть какую-то надежду.

— Ее купил мне Навид, — говорит она. — Она моя. Больше ничья.

— Я видела ее секунду назад, — говорю я. — Она такая милая.

Пой-Пой улыбается.

— Мне нравится, когда ты говоришь со мной по-английски, — говорит она. — Я тогда чувствую себя не так сильно тупой.

— Не такой тупой, — поправляю я ее. — И ты совсем не тупая.

— Не такой тупой, — повторяет она.

— Это очень важно — знать язык той страны, в которой ты живешь, да?

— Наверное, — отвечает она. — А еще мне нравится читать на английском.

— Какая у тебя любимая книга? — спрашиваю я.

— «Матильда», — сияя, говорит она, — и Джеймс с персиками.

— «Матильда» тоже была моей любимой, — улыбаюсь я. — Она такая сообразительная.

— Сообразительная? — спрашивает она.

— Cōngmíng. Умная, — перевожу я. — Ну что, пойдем искать Тинкер-Белл? — спрашиваю я, беря ее за руку.

— Давай, — отвечает она.

Неожиданно, размахивая руками, в комнату врывается Кесси.

— Девочки здесь! Включай душ, я их буду будить.

Я поворачиваюсь к Элле:

— Будить?

— Вероятно, он чем-то накачал их, — шепчет Элла. — Так, наверное, их проще перевозить.

— Быстро, душ! — кричит Кесси, хлопая в ладоши.

— А почему просто не дать им поспать? — спрашиваю я.

Кесси вздыхает и хватается за голову.

— Потому что они должны работать! — Она стучит по своим часам. — Веб-съемка в двенадцать.

Пой-Пой выбегает из комнаты.

— Тинкер-Белл, — кричит она, — nǐ zài nǎ? Где ты?

Она спускается по лестнице, пальцами ног придерживая соскальзывающие шлепанцы.

Шлеп-шлеп.

Шлеп-шлеп.

— Тинкер-Белл, nǐ zài nǎ? Невежливо прятаться. Здесь наши новые друзья. Поспеши. Мы будем снимать фильм. Ты увидишь, какая я сообразительная.

Шлеп-шлеп.

Шлеп-шлеп.

Глава 41. Дэниел Розенштайн

Одежда обозначена разноцветными «напоминалками» с клеевой полосой. Оранжевыми — пляжная, желтыми — повседневная, зелеными — вечерняя и официальная, причем последнюю, как указывается на листочках, следует аккуратно складывать поверх всего остального, чтобы «не мялась». Светофор упорядоченного невроза, думаю я, изучая ее почерк.

Я разглядываю буквы — свободные, красивые, слитные, — они свидетельствуют об открытости и дружелюбности, однако интуиция подсказывает мне, что в витиеватых «д» и наклонных «а» Моники присутствует пассивное доминирование. Интересно, спрашиваю я себя, кто еще маркирует цветами вещи для упаковки? И чего этим действием она хочет достичь? Что оно успокаивает с психологической точки зрения?

Контроль, делаю я вывод. Когда человек чувствует себя неуправляемым, он пытается управлять другими. Я вспоминаю, как Моника вешала рукописные этикетки на все содержимое моего холодильника.

«Ты должен следить за сроком годности, — приказывала она. — Нет смысла болеть».

Сегодня утром мне были даны новые инструкции, когда она засовывала свои стройные, натренированные ноги в светлые обтягивающие джинсы. Я успел мельком увидеть ее кружевной бюстгальтер, прежде чем она надела свободную блузку с жемчужными пуговицами.

«Я все разложила на кровати, — сказала она, склонившись над своим айфоном, — тебе нужно просто все упаковать, аккуратно, затем наменять наличных и собрать вещи в химчистку. Я бы и сама все сделала, но у меня работа. — Она улыбнулась, обувая черные туфли. — Ты говорил, что не возражаешь».

«Все в порядке, — сказал я. — Я займусь этим позже».

И вот я этим занимаюсь. В одной руке зеленый листок, в другой — тряпки. У меня начинает ныть спина, когда я осторожно укладываю шелковые комбинации и легкие вечерние платья Моники в наш чемодан. Я задаюсь вопросом, а просят ли другие женщины своих любовников собирать вещи. Лгут ли они на таможне, утверждая, будто сами собирали свой багаж. Пристальный взгляд таможенника, когда он замечает проблеск сомнения в их глазах.

Я вспоминаю случаи, когда Моника лгала. Один раз она утверждала, что едет в санаторий с подругами, но позже выяснилось, что с ней увязался ее бывший. В другой раз она исчезла на все выходные, заявив, будто заболела, хотя по телефону ее голос звучал вполне бодро. Еще был случай, когда я заявился к ней на квартиру в два ночи (признаю, меня мучили подозрения) и обнаружил, что дома ее нет. На следующее утро она прислала сообщение о том, что будто бы ночевала у сестры. А в прошлом месяце, глубокой ночью, когда она крепко спала рядом со мной, я увидел, что ей звонят с незнакомого номера. Телефон был включен на тихий режим.

Я иногда недоумеваю, почему мы все еще вместе. Из страха перед одиночеством? Или от лени? Или ради великолепного секса? Или от апатии, вызванной перспективой начинать все сначала с кем-то другим? Или просто потому, что я тоже лгу? Я этого не скрываю, потому что иначе я был бы лицемером.

Я много думаю о лжи, о том, как далеко могут зайти люди, чтобы поддерживать такую жизнь. Полную лжи, секретов, утаивания, позора, тайных шалостей. Я вспоминаю, как я пил, и по моей спине прокатывается неуютная холодная дрожь. Я представляю, что у Моники кто-то есть, что неудовлетворенность толкает ее в объятия другого мужчины, и меня охватывают подозрения и страх, извращенный и угрожающий.

Взбешенный, я хватаю одно из вечерних платьев Моники и скручиваю его в тугой шар, который пихаю на дно чемодана. Мою руку направляют страх и злость. Негодование устраивает в моем сознании самую настоящую оргию.

Глава 42. Алекса Ву

— Выпьешь? — спрашивает Кесси, вытирая барную стойку.

— Нет, спасибо, — говорю я. — Я ухожу.

— Я хочу посмотреть одну квартиру в Эйнджеле, — добавляет Элла, облокотившись обоими локтями на стойку. Она возбуждена, ее глаза сияют.

— Хочешь снять? — спрашивает Кесси.

Элла кивает.

— Мне нужно свое жилье, — говорит она.

— Ты живешь с мамой?

— И с сестрой.

— Но ведь это хорошо, да? — улыбается Кесси. — Больше независимости. Больше удовольствия.

— Больше обязанностей, — усмехаюсь я, зная, что Элле придется каждый месяц самой платить за аренду.

Кесси поворачивается ко мне:

— Обязанности — это хорошо. Они требуют сосредоточенности. Решимости.

«Ага, и зависимости от тебя и этого заведения», — говорит Раннер.

Я достаю из кармана платок и вытираю на стойке пятнышко рядом с локтем Эллы.

— Пропустила, — говорю я, глядя на Кесси.

Она игнорирует меня.

— Я вот что тебе скажу, — говорит она, перегибаясь через стойку и сжимая плечо Эллы, — я куплю тебе новый диван. Кровать. Или холодильник. Что захочешь.

— Серьезно? — радуется Элла, удивленно вскидывая брови.

— Серьезно.

«Не позволяй ей делать это, — предупреждает Раннер. — Ей нельзя доверять».

«И верить тоже», — добавляет Онир.

«Но ей же надо будет на чем-то сидеть, ведь правда?» — шепчет Долли.

«Ш-ш, это дело взрослых, — говорит Раннер. — Иди играть».

— Как мило, — вмешиваюсь я, трижды пожимая руку Эллы. — Но…

— Я настаиваю! — говорит Кесси, пристально глядя сначала на меня, потом на Эллу.

— Спасибо, — сияет Элла.

«Еще больше взяток», — замечает Онир.

Услышав смех, я оборачиваюсь. Две девочки, которых я помню по Дрессировочному дому, дурачатся возле хромированного шеста. Одна из них делает йогини, потом шпагаты.

«Как получилось, что ты знаешь названия этих движений?» — спрашивает Онир.

Я кошусь на Эллу.

«Ясно, извини. Забыла».

Элла разворачивается на своем стуле и прижимает ладони к щекам.

— Тебе рано делать эти движения! — кричит она.

Одна из девочек показывает ей средний палец.

— Не наглей! — предупреждает Элла и внезапно соскакивает со стула.

— Они не понимают, что ты говоришь, — говорит Кесси, — они тупые.

— Может, тебе следовало бы научить их английскому или отправить в школу, — говорю я.

— Фи. Пустая трата времени. И денег.

— А может, тебя так устраивает, — добавляю я, — то, что они тупые.

Элла опять поворачивается к нам.

— Кстати, о квартире, — говорит она, пресекая мое раздражение. — Как ты думаешь, ты сможешь дать мне рекомендацию? Ну, для хозяина.

Кесси неотрывно смотрит на меня. Не мигая.

— Конечно, могу. Мне нравится заботиться о наших девочках, — говорит она, предназначая свои слова мне. — Это укрепляет доверие. А ведь я могу доверять тебе, правда?

— Конечно, — говорю я, и мои ладони потеют.

— Потому что мне бы не хотелось думать, что в нашем клубе распространяется плохое влияние. Или в Доме.

— В каком смысле? — спрашивает Элла.

Кесси, не отрывая от меня взгляда, залпом выпивает стопку водки.

— Ну, я была бы разочарована, если бы выяснилось, что это просто притворство, что ты проникла сюда, чтобы создать нам проблемы.

— Кто? Я? — спрашиваю я.

— Ты посвящена во многое. В очень многое.

Я выпускаю пальцы Эллы и, чтобы успокоиться, кладу обе руки на стойку.

«Она что-то подозревает, будь осторожна», — предупреждает Онир.

— Ты к чему это? — как можно небрежнее говорю я.

— Шон сказал, что ты не одобряешь то, чем мы занимаемся тут или в Доме. Он сказал, что ты считаешь это неправильным.

«Вот стукач, погоди, он у меня…»

— Шон? — вмешивается Элла. — Шону нельзя доверять. Он шлялся с Аннабелой, когда она работала в другом клубе — даже несмотря на требование Навида, что никто не должен видеться с ней. Кесси, ты об этом знала?

— А ты откуда это знаешь? — ощетинивается та.

— Эми рассказала. Они гуляли вместе, втроем.

Кесси молчит, наклоняется вперед.

— Навид доверяет ему.

— Ничего удивительного! Он же мужчина! — заявляю я.

Кесси издает смешок.

— Это верно, — говорит она, и в ее голосе вдруг слышится веселость. — Но твоя ошибка в том, что ты думала, будто ты единственная.

— Он так говорил, — цежу я.

— Он врал.

— Вот именно! — говорю я, хлопая ладонью по стойке. — Тогда почему ты считаешь, что он не врал, когда рассказывал, будто я не одобряю то, чем вы тут занимаетесь? Кесси, я хоть раз давала повод думать иначе? Мне обидно, что ты не доверяешь мне, особенно если вспомнить, откуда мы с тобой родом. Ты же сама говорила, что мы соседи. Что мы семья. А теперь веришь какому-то белому?

Кесси молчит, смотри на нас обеих, и я изо всех сил стараюсь оставаться на месте, не бежать прочь. Она ждет, не дрогнем ли мы. Проводит наманикюренной рукой по волосам с алебастровыми прядями.

— Я верю тебе, — говорит она. — Но вот зачем ему врать?

— Затем, что он перекинулся, — отвечает Элла. — Затем, что он козел.

Кесси хмыкает.

— На Эми, — говорит она.

— Вот именно, — говорю я, глядя ей в глаза.

— Выпьешь? — спрашивает она.

Я молчу.

— А почему бы нет? Спешить-то некуда, верно? — говорю я, поворачиваясь к Элле.

Элла улыбается.

— Водку. Со льдом.

— Молодец, — говорит Кесси. — А после этого отправишься по своим делам. Посмотришь свою новую квартирку.

Я слышу сзади смех девочек, а потом глухой удар.

— Zhùshôu! — кричит Кесси.

Раннер достает «Лаки страйк», потом «Зиппо».

«Будь осторожна, — говорит она. — Кесси — самая умная в этом заведении».

Глава 43. Дэниел Розенштайн

— Привет, старина. Это Джон.

Джон?

— С собрания, — добавляет он. — АА.

— Джон! — восклицаю я. — Как ты? Давно тебя не видел. Ты все еще ходишь в зал?

— Я там числюсь, но ты же знаешь, как бывает. Работы по горло.

— Это точно, — соглашаюсь я.

— Надеюсь, ты не в обиде, что я раздобыл твой номер у администрации, — говорит Джон.

— Конечно нет, — говорю я. — Все в порядке?

— Ну. — Он делает паузу. — Не совсем. Я борюсь, Дэниел.

— Твоя мама? — спрашиваю я.

Опять пауза.

— Кажется, я не могу принять то, что ее нет. Что она ушла навсегда.

Я вдруг понимаю, что звонок Джона — это выход за границы.

Я смотрю на часы: одиннадцать пятьдесят шесть.

— Джон, — говорю я, помня о том, что менее чем через пять минут придет Эмма. — У меня сейчас должен быть пациент.

— Я бы не звонил, но… — Он замолкает и откашливается. — Мне плохо.

— Что значит плохо? — спрашиваю я, встревожившись.

Молчание.

— Послушай, старина, извини, что побеспокоил тебя, зря я…

— Все в порядке. Честное слово, — перебиваю его я. — Мы можем поговорить позже, скажем, где-то в районе шести?

Но его уже нет на линии, разговор закончился. Какой стыд, думаю я, сам же вынудил его пожалеть о звонке. Проклятье.

До прихода Эммы у меня несколько минут, и я ощущаю прилив паники и раздражения на самого себя. Но что я мог поделать? Я успокаиваю себя. Я вынужден расставлять приоритеты в своей практике, ставить на первое место пациентов. Я делаю пометку, что нужно позвонить Джону после работы и проверить, все ли с ним хорошо. Может, я предложу ему встретиться и выпить кофе или мы на следующей неделе вместе отправимся на собрание АА.

Бедняга. Не так давно я был в похожей ситуации. После смерти Клары мне было очень трудно обращаться за помощью. Какая ирония, в самом деле, ведь именно Джон — ветеран — выслушивал тогда меня, поддерживал, помогал встать на ноги. Давал на собраниях действенные и здравые советы. В то время я не понимал, как сильно я зависим от Клары, как сильно мы проросли друг в друга. После ее смерти я превратился в половину человека, был полностью раздавлен.

«Вот теперь, — думал я, — я знаю, что значит чувствовать себя одиноким».

Я был напуган.

Стук в дверь.

Я беру себя в руки, делаю глубокий вздох и открываю дверь кабинета.

— Здравствуйте, Эмма. — Я улыбаюсь. — Проходите.

Эмма смотрит на меня, ей неловко.

— Доктор Розенштайн, вы в порядке? — спрашивает она. — Вы очень бледны.

Глава 44. Алекса Ву

Тигр уставился на меня прищуренными шелковистыми глазами. Он лапой прижимает светлого дергающегося зайца — его горло разорвано и окрашено в красный. Мясные мухи уже соперничают за липкую рану, они, как стрелы, устремляются к теплому сгустку.

«Беги!» — кричит голос у меня в голове, но я не могу. Я словно окаменела, а Тигр быстро приближается ко мне, держа в пасти обвисшего зайца.

Он останавливается, взгляд янтарных глаз прикован к моим дрожащим рукам. Его черные отметины ужасно четкие, и я боюсь, что они соскочат с него, обмотаются вокруг моей головы и закроют мне глаза. Тигр требует, чтобы я опустилась на землю и поползла к нему. Остальные тигры наблюдают. В их глазах холодная жестокость.

Я делаю шаг к нему и глажу его оранжевую лапу, а в глубине души думаю: «Я сдеру с тебя шкуру; я сделаю из тебя великолепный ковер, который закроет весь пол в моей спальне; я сниму кроссовки и сделаю «колесо» на твоей спине, а потом встану на ноги. На те самые ноги, которые ты хочешь искалечить».

Я вижу, как во сне мои ступни неожиданно сужаются, и Тигр лапой загоняет меня в туфли на шпильках. На моих губах красная помада.

Пой-Пой и Грейс машут мне с далекой-далекой лестницы, в руках у каждой полуголая кукла.

— Алекса, мы здесь, наверху! — кричат они.

— Ждите там, — приказываю я, пытаясь взобраться по ступенькам, но ноги подгибаются подо мной, как у Бэмби.

Шлеп-шлеп.

Шлеп-шлеп.

Надо мной в воздухе кружат вороны и своими глазками-бусинками наблюдают, как я пытаюсь добраться до Пой-Пой. Когда я оказываюсь у самого верха, я соскальзываю и качусь вниз. Лестница неожиданно превращается в горку.

Слышится смех, и из сна мои ноздри настигает запах тухлого мяса. Тело расщепляется на множество крохотных кусочков, и каждый стремится сбежать из моего альтернативного мира больших кошек и маленьких птиц…

Глаза открыты, полоски утреннего света проползают под упрямыми жалюзи моей спальни.

«Просыпайся», — шепчет Онир.

«Ты говорила, что людей, видящих сон, не следует будить», — говорит Раннер.

«Ничего страшного, если делать это мягко; смотри… толчок, толчок…»

Тело подчиняется, вскакивает, грудь, шея и плечи пробуждаются к жизни. Я осторожно собираю свою тысячу кусочков и становлюсь целой. Маленьким, обретшим мою форму пространством в мире, сгибающимся под тяжестью всех жизней, которыми я живу. Жизней, которые я изобрела, жизней, которые я ношу в себе ради компании.

На Свет выходит Онир и ведет нас в ванную. Там она надевает халат Анны.

— Почисть зубы, — говорит она, сжимая пальцами тюбик. — Тебе надо через час быть у Дэниела.

* * *

— Вы всегда сначала выкладываете рамку? — спрашиваю я, замечая поднос с деталями мозаики у нее на коленях.

Грузная блондинка вздрагивает.

— Да. — У нее на голове в качестве шляпки странная конструкция из оригами. — Ты опять будешь ругаться на меня?

— Ругаться? — озадаченно спрашиваю я.

— Ну, как тогда, в коридоре. Когда я была с Эммой.

— Извините, я не знаю, что вы имеете в виду, — говорю я, совершенно ничего не понимая.

— Ой, ладно, я тоже все забываю. У тебя, наверное, был плохой день. Хочешь пособирать со мной мозаику?

— Конечно, — говорю я, все еще пребывая в замешательстве.

Я сажусь рядом с ней. От батарей волнами накатывает сухое тепло и сушит мне горло.

Она протягивает мне крышку от коробки.

— Подсолнухи Ван Гога, — говорю я, представляю саму себя, разделенную на одну тысячу крохотных фигурных кусочков, как это было в моем сне.

Не отрывая глаз от подноса, она чешет шею — я предполагаю, что она ищет желтый правый верхний угол.

— Ненавижу, когда не могу закончить рамку, — говорит она. — Это здорово достает меня.

— Он же отрезал себе ухо, — говорю я, потирая собственное.

— Фи. Сумасшедший художник. Так избито. Кстати, я Шарлотта. И хватит мне выкать.

Она протягивает руку, жесткую и расправленную. Ее приветствие, хоть и официальное, все равно очаровательно.

— Алекса, — говорю я, пожимая ей руку.

Я тоже принимаюсь за поиски желтого углового кусочка.

— Я никогда раньше не складывала мозаики, — говорю я.

Шарлотта с искренним недоверием смотрит на меня:

— Ты шутишь?

— Нет.

— Даже в детстве?

— Не помню такого. Наверное, нет.

Шарлотта закрывает глаза, кивает.

«Немного мелодраматично, тебе не кажется?» — хмыкает Раннер.

— У меня их сто. — Она произносит это с явной гордостью.

Раннер кривится:

«Чем бы дитя ни тешилось…»

— Сто? — удивляюсь я.

— Ага. Я их все сложила как минимум раз пять или шесть.

— Значит, у тебя тоже компульсивное.

— Ты говоришь «компульсивное», а я говорю «творческое».

«Что в лоб, что по лбу. Давай оставим эту чепуху».

В дверях появляется Дэниел.

— Шарлотта, вы пропустили прием, — говорит он, приглашая меня войти. — Пожалуйста, перезапишитесь в регистратуре.

— Ладненько, — говорит она, не удосуживаясь поднять голову. — Пока, Алекса.

Я оборачиваюсь и машу ей, затем засовываю руки в задние карманы джинсов, чтобы нащупать нечто маленькое и твердое в одном из них. Я прохожу в кабинет первой, Дэниел идет за мной и смотрит на мою руку. В его взгляде озадаченность — в моей руке желтый правый верхний уголок.

«Мерзкая воровка», — шипят Паскуды.

В кабинете я вижу чемодан и замечаю на его ручке изящную кожаную бирку. Чемодан огромный. У меня сжимается сердце: «Пожалуйста, останьтесь, не уезжайте».

Я предпочитаю не комментировать наличие чемодана и гадаю, зачем он притащил его сюда. Не затем ли, чтобы вывести меня из себя?

«Ты глупый параноик», — бормочет Онир.

«Пусть так, — я не свожу взгляда с картины маслом, — но сегодня я все равно не покажу ему, как мне тоскливо».

Дэниел откашливается.

— На прошлой неделе большую часть сеанса здесь была Долли, — начинает он.

— Знаю. Она говорила.

— Она не смогла вспомнить, что случилось с твоими запястьями.

Охваченная стыдом, я отвожу взгляд.

— Может, у тебя получится? — зондирует он почву.

— Все как-то смутно. — Я пожимаю плечами. — Паскуды продолжают прятать мои лекарства.

— Переключения изматывают, — говорит он, поглаживая недавно выбритый подбородок. При движении у него поблескивают запонки. — И твое сознание изо всех сил пытается защитить тебя. Заставляет тебя забывать события. Как при тех амнестических барьерах, что мы обсуждали.

— Ясно.

Он подходит к столу, берет тонкий серебряный нож для конвертов и возвращается ко мне.

— Сконцентрируйся на кончике ножа, — говорит он, покачивая нож из стороны в сторону. — На самом острие.

«Слева направо, слева направо, слева направо».

— Я хочу, чтобы ты расслабилась. Почувствуй, как тяжелеют веки. Слева направо. Слева направо.

Устроившись в кресле, я делаю, как мне сказано.

— А теперь закрой глаза. Слушай мой голос. Для тебя сейчас имеет значение только мой голос. Больше ничей. Расслабь тело, Алекса.

Долли зевает и запускает цепную реакцию по всей Стае.

«Спать хочется», — шепчет она у меня в голове. Ее глаза уже закрыты.

— Хорошо, — шепчет Дэниел, и его голос звучит где-то вдалеке. — Ты чувствуешь, как у тебя тяжелеют руки и ноги. Расслабься.

Я ставлю ноги на толстый ковер, а руки засовываю между бедер.

— Я хочу, чтобы ты вернулась в ту ночь…

Я слабо киваю.

— …к последнему моменту, что ты помнишь.

Долгая пауза.

— Алекса, ты где?

— В «Электре». Сижу в баре. С Эллой.

— Там кто-нибудь еще есть?

— Шон. Там Шон. Я так сердита на него.

— А еще?

Молчание.

— Алекса?

— Тип какой-то.

— Кто он?

— Не знаю. Серый костюм.

— Что еще?

— Он заказывает выпивку. Текилу.

— Что сейчас?

— Мы пьем. Он смеется… Тип в сером костюме. Его рука на моей ноге. Шона нет.

— Что еще?

— Выпивка. Серый костюм. Голова кружится. Взгляд не фокусируется.

— Где Элла?

— Танцует, с Эми и Навидом.

— Что происходит сейчас?

— Лестница. Нет. Слезь с меня. Мне больно. Прекрати. Пожалуйста. Нет!

— Алекса, что происходит?

— Пусть он остановится. Пожалуйста…

Вспышка.

— Алекса, ты слышишь меня?

— Он схватил меня за запястья. НЕТ. Прекрати! Не могу пошевелиться.

— Алекса!

— Больно. Не могу пошевелиться. Трудно дышать.

— Алекса, возвращайся. Все хорошо, Алекса. Когда я досчитаю до трех, ты проснешься. Ты будешь сидеть в кресле в «Глендауне», ты будешь в полной безопасности. Итак, Алекса, возвращайся, один, два, три…

Хлоп.

Я открываю глаза, хватаясь за подлокотники кожаного кресла. Я, как дикое животное, ищу что-то знакомое. Стол, пурпурно-синий полосатый ковер, картина маслом, Дэниел.

Дэниел.

Дэниел, как в тумане. Он идет ко мне.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд.

Теперь он стоит передо мной.

— Вот, на, — говорит он.

Он протягивает мне стакан с чем-то, что похоже на воду. Я беру стакан, руки дрожат, Дэниел кладет нож для конвертов на письменный стол.

«Тупица, разве ты еще не выучила свой урок?» — издеваются Паскуды.

Я выплевываю воду. Брызги попадают на Дэниела.

«А вдруг вода опасна, как та текила», — думаю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. Я протягиваю ему стакан.

«Ты заслужила все, что получила той ночью. Шлюха!» — орут Паскуды.

Неожиданно у меня пересыхает во рту. Я не могу вымолвить ни слова…

«Пожалуйста,

Возьмите

Стакан, пожалуйста. Пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА».

Я обеими руками пихаю стакан Дэниелу в грудь.

«Я не хочу это. Оно опасно. Заберите. Заберите. Уберите его от меня».

Я бросаю стакан на пол, он разбивается.

— Простите меня, Дэниел! Прошу вас, позвольте мне все тут убрать, — плачу я. — Я такая неуклюжая, я такая глупая.

Молчание.

Паскуды смотрят мне прямо в глаза:

«Смотри, что ты наделала, тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупица. Тупая плакса».

Глава 45. Дэниел Розенштайн

— Говорить можешь?

— Конечно. Все в порядке?

Я смотрю на разбитый стакан.

Молчание.

— Дэниел. Что случилось?

— Трудный сеанс, — говорю я, склоняясь над стопкой почты и разыскивая нож для конвертов.

— Пациент с ДРИ? — спрашивает Мохсин.

— Да. У нее были тревожные воспоминания.

— О чем?

— О том, что случилось в прошлом месяцев в «Электре». У нее были ссадины на обоих запястьях. Я думал, она сама нанесла себе увечья, и мы применили гипноз.

— Что ты обнаружил?

— Думаю, ее изнасиловали, — тихо говорю я.

— Она так и сказала? Ну, в смысле, под гипнозом?

— Ее речь была фрагментарной, я… я…

— Успокойся, Дэниел. Передохни.

Я молча смотрю на свой письменный стол. Я убежден, что положил нож именно сюда. Где он?

— Мне кажется, этот случай сказы…

— Сказывается на тебе. Знаю. Тебе нужен отпуск.

— Ее регрессия усиливается, а ее память слабеет. Думаю, личности конфликтуют друг с другом и блокируют действия друг друга.

— Она перестала принимать препараты?

— То принимает, то нет; она настаивала на том, чтобы иметь некоторую самостоятельность, поэтому мы договорились уменьшить дозу, но я подозреваю, что одна из личностей мешает ей принимать их.

— Что насчет мачехи? Она имеет к этому какое-то отношение?

— Анна?

— Может, стоит подключить ее? Пусть помогает Алексе соблюдать режим приема лекарств.

— У них не очень близкие отношения.

— Ясно. Я над этим подумаю.

— Я поручил одной из медсестер ввести нейролептики. Мне казалось, они помогают.

— Хорошо. Ты когда уезжаешь?

— Через пару часов, — говорю я, мой голос дрожит.

Молчание.

— Мохсин, я не хочу оставлять ее, — говорю я, глядя на чемодан.

— Придется, — твердо говорит он, — иначе ты выгоришь. И вообще ты не всемогущ.

Я вздыхаю, понимая, что он прав.

— Дай ей мой номер телефона. Так тебе будет легче.

— Спасибо.

Я опять смотрю на стакан.

— Мне снятся сны, — говорю я.

— О чем?

— Как я хочу ее. Как занимаюсь с ней любовью. Я испытываю некоторое чувство вины.

— Чувство вины — это пустая трата времени, это негодование, вывернутое наизнанку. Но все твои желания нужно перенаправить. Причем побыстрее.

— Я дам ей твой номер, — говорю я.

— Позвони мне из аэропорта.

Щелк.

Я подхожу к осколкам стекла, разлетевшимся как части одного целого; какие-то из них прячутся под креслом. Веником я заметаю осколки на совок, ради безопасности стараясь собрать все до единого, и размышляю над тревожными воспоминаниями Алексы. Кто контролировал Тело, когда ее насиловал Тип в сером костюме?

Я оставляю секретарше записку, в которой прошу ее связаться с Алексой и передать той телефон Мохсина. Пытаясь успокоиться, я качу свой перегруженный чемодан к двери. В голове, как заезженная пластинка, звучит: «Все будет хорошо, все будет хорошо».

Глава 46. Алекса Ву

Я понуро иду по территории «Глендауна». Язык во рту словно обжаренный, моя гордость разорвана в клочья. Обитатели, накачанные прописанными им препаратами, ведут себя как зомби: шаркают, что-то бормочут себе под нос, дергают себя за одежду. Сегодня я одна из них. Напичкана химией. Рот онемел. Голова как воздушный шарик. Проблески истерии напоминают мне, что я всего в двух шагах от душевного расстройства. Я смотрю на стену из розового кирпича. Одинокий дрозд поднимает черное крыло.

«Я хочу домой», — ноет Долли, ее крохотные пальчики отекли и стали непослушными от взрослой дозы препарата.

«Не беспокойся, — говорю я, идя через лужайку к тропинке, — мы сейчас идем домой. Позже Онир позвонит Джеку и скажет, что мы снова заболели и должны соблюдать постельный режим».

«Снова?» — спрашивает Онир.

«Снова», — отвечаю я.

«Нельзя постоянно отлынивать от работы под предлогом болезни, — сурово говорит она, — он тебя уволит».

«Кому какое дело?» — говорю я.

Окна «Глендауна» кажутся мне неспящими глазами, которые смотрят на меня бдительно и спокойно, и по спине пробегает неприятный холодок. Я устремляю взгляд на угрожающе полные дождя тучи и выхожу за пределы территории.

Еду на метро.

Иду пешком.

Всю дорогу до дома меня преследует «Тупица».

Эта «Тупица» держится рядом со мной как тень, до того момента, когда я поворачиваю ключ в двери — Паскуды настаивают, чтобы я поднялась по лестнице. Достала из-под кровати лезвие, которое уже ждет меня.

Я наблюдаю, как расходятся в стороны края знакомого красного разреза.

«Глубже», — настаивают Паскуды, добавляя в мою коллекцию странного оружия серебряный нож для конвертов.

Глава 47. Дэниел Розенштайн

Моника с наслаждением проводит время в потребительском рае, а я устроился на сером пластмассовом стуле подальше от гомонящей толпы в терминале номер пять. Достав телефон, я звоню в регистратуру.

— Приемная доктора Розенштайна.

— Это я, — говорю я. — Я оставил вам записку.

— Я видела. Я отправила ей голосовое сообщение.

— Хорошо. Если она не перезвонит до конца дня, езжай к ней.

— Все в порядке?

Я вздыхаю.

— Почти.

Пауза.

— Ой, звонила ваша дочь. Я сказала ей, что вы на пути в аэропорт.

— Она оставила сообщение?

— Нет.

— Все дочери такие, — говорю я.

— Вот такие они, дочери, — соглашается она.

Я представляю, как она поднимает брови и закатывает глаза.

— Увидимся через пару недель, — говорю я.

— Приятного отдыха, — говорит она.

Напротив меня садится худой молодой мужчина. У него тонкие, как у пианиста, пальцы, которые крепко сжимают белый полиэтиленовый пакет с журналами и бутылками воды. У него доброе лицо, но под глазами темные круги. Утомление лежит морщинами на его щеках. Я замечаю, что куртка ему мала, а брюки — велики в талии.

Он смотрит на наручные часы — его колени плотно сжаты, — затем переводит взгляд на часы над головой, затем на стойку регистрации. И повторяет все эти действия.

Наручные часы, настенные, стойка регистрации.

Наручные часы, настенные, стойка регистрации.

Мне хочется успокоить его — я помню времена, когда мне было чуть за двадцать, и именно тревога, мучившая меня в тот период, и стала вероятным поводом к тому, что я начал пить.

До того как стать алкоголиком, я увлекался ограничением в еде. Страдая умеренной анорексией в юношеском возрасте, я значительную часть дня занимался тем, что подсчитывал вкусные пирожные и булочки, аккуратно разложенные в витринах кафе, однако есть их себе не позволял. Еще я взвешивал каждую порцию еды, вымеряя хлопья или посыпку к ним до последнего грамма. Голодание позволяло мне противостоять той тоске, что владела мной. А вот пристрастие к выпивке свидетельствовало о подчинении этой тоске. Это пришло позже, после того как я уехал из дома. Я дал себе разрешение напиваться, и это стало парадоксальным бунтом против многолетних лишений, что мне приходилось терпеть дома. Мое желание быть любимым было сравнимо с таким же желанием дикого животного; и я ощущал своего рода пинок по заднице каждый раз, когда мой отец осуждал меня за все попытки быть мягким, нежным мальчиком — он называл это «девчачьим поведением». Что делать, если дикое животное рычит, получив пинок? Дать ему еще одну порцию выпивки.

Нервный молодой человек поднимает голову и обнаруживает, что я рассматриваю его сжатые колени. Я быстро отворачиваюсь — взгляд устремляется к кофейной карусели. Я не хочу усугублять его тревогу. Мне интересно, куда он едет. И встречает ли его кто-нибудь в пункте назначения. И есть ли у него хороший психиатр.

Сам я оказался за границей, только когда мне исполнилось семнадцать. До этого я вместе с родителями ездил по туристическому пакету, где все развлечения находились на территории клубного отеля. Сейчас я понимаю, насколько наивны мы с родителями были, твердо веря, будто вечерние фуршеты и выступления шансонеток и фокусников — это самые интересные мероприятия.

В течение дня отца можно было найти в клубе, где он вместе с другими мужчинами пил, разговаривал или играл в дартс. Если я приходил ближе ко времени чая, он уже напивался до такого состояния, что у него краснели щеки, а речь становилась бессвязной.

«Вот он, — говорил он, с силой ударяя меня в плечо, — мой мальчик-девочка, который так любит распускать нюни. Что, пришел срубить еще деньгу?»

Он швырял мне десятку, пока другие мужчины от души хохотали, поддерживая его в этой жестокости. Я презирал отца, когда он был пьян. Однако я часто думал, что оскорбления можно вытерпеть, если это дает возможность сбежать от него на какое-то время и потратить его деньги на развлечения или на сладости. Я тогда ошибался, говоря себе:

«Я никогда не стану таким, как он».

* * *

Вынырнув из воспоминаний, я вдруг вспоминаю о звонке Ветерана. Меня опять охватывают угрызения совести из-за того, что я не поговорил с ним. Я быстро принимаю решение позвонить ему, когда я немного отдохну, и уделить ему максимум своего внимания.

Я беру телефон и набираю Сюзанну.

«Привет, это Сюзанна. Сейчас я не могу говорить, поэтому оставьте сообщение, и я перезвоню вам».

— Привет, это я. Зарегистрировались на рейс. Мы с Моникой летим за границу. Я позвоню тебе, когда мы доберемся до гостиницы. Люблю тебя.

Щелк.

Подняв голову, я вижу, что ко мне идет Моника. Вымотанная, но явно довольная, она падает на стул рядом со мной и ставит на пол пакеты с покупками. Неожиданно ее улыбка, легкость ее присутствия приносят мне облегчение.

— Пошли, — говорит она, как возбужденный ребенок.

Глава 48. Алекса Ву

— Уже второй раз за этот месяц.

— Извини, я отработаю на следующей неделе, — от нашего имени говорит Онир. Она держит телефон перед лицом, на подбородке у нее вскочил новый прыщ.

— Ты была у врача? — раздраженно спрашивает Джек, пытаясь скрыть свое возмущение.

— Да, — лжет она.

— И?

— Тонзиллит, — говорит она.

Молчание.

— Послушай, если так будет продолжаться, ты не оставишь мне выбора. Мне придется искать другого ассистента. Такого, на которого можно положиться, который готов работать. У тебя огромный талант, но я не могу постоянно быть в подвешенном состоянии. Это ставит под угрозу все сроки. Еще одна такая выходка, и ты вылетишь, Алекса.

Щелк.

Онир передает Тело, на мгновение между нами мелькает Свет. Необходимость лгать от моего имени очень ее раздосадовала.

«Уж лучше бы ты собрала свое дерьмо в кучку», — возмущенно говорит Раннер.

«Иначе ты потеряешь работу», — добавляет Онир.

«А нам плевать, — хмыкают Паскуды. — Правда, Алекса?»

«Нет, мне не плевать», — защищается Долли.

Во мне поднимается паника. Я иду на кухню и лезу в холодильник. Мои пальцы нащупывают миску с хумусом и стопку контейнеров «Таппервер» с остатками — попытка Анны быть бережливой. Внутри вареное яйцо в скорлупе, суточный бублик из индейки, увядший шпинат, половина авокадо с вынутой косточкой — авокадо похоже на глаз без зрачка.

Я прикасаюсь к тыльной стороне колена — сегодняшние утренние раны болят.

Онир снова выходит на Свет, достает из морозильника кубик льда и водит им по ране. Засохшая кровь исчезает.

«Надо добиться, чтобы Паскуды прекратили это делать, — говорит она, собирая Стаю, и кухонным полотенцем вытирает воду ото льда. — Все это членовредительство и стресс в Дрессировочном доме — все это неправильно. Нам нужно пойти в полицию и покончить с этим».

Слово берет Раннер.

«Нельзя, — говорит она, — пока нам нельзя. Нам нужно больше доказательств».

«Доказательств? — кричит Онир. — И какой ценой? Господи, взгляни на себя. Посмотри, что ты делаешь с нами».

Раннер хватает Онир за грудки.

«Не отвлекайся от главного, — орет она, — и перестань ныть!»

«Пошла ты!»

«Думаешь, все это игра? Навид опасен. Он хищник».

Онир отворачивается.

«Ты теряешь голову. Если мы пойдем сейчас, Навид, Кесси, Тао и все прочие нацелятся на нас и Эллу. А ведь есть еще Грейс. Ты хочешь нести ответственность за то, что с ней будет, если мы попытаемся что-то сделать, а? Как насчет этого?»

«А как насчет нас?»

«Возьми себя в руки. Мы занимаемся этим делом. И это мое последнее слово».

«Тихо! — приказываю я. — Раннер права. Мы должны действовать по плану. И чтобы добиться цели, мы ВСЕ должны действовать сообща. Это вопрос решенный».

Онир отдает Тело и забирается в Гнездо к Долли.

«Не говорите потом, что я вас не предупреждала», — бросает она, убирая веточку, которая кольнула ее в бок.

— Договорились, — говорю я, набычившись.

* * *

Тик-так.

Снаружи два воробья отдыхают на отливе окна моей спальни. Бесполезные жалюзи подняты и не мешают мне наблюдать за коричневыми мужем и женой, клюющими птичий корм, который я насыпала в желтую чашку. Хотя Дэниел уехал только вчера, я насыпала корма больше, чем обычно, в надежде, что он привлечет больше птиц, которые смогут унять мою тревогу. Я беру с дубового комода свой фотоаппарат. Щелк.

Подлетает еще одна птица, на этот раз зяблик. Щелк. Щелк. Верные воробьи шарахаются в сторону, их преданность друг другу перевешивает желание поесть. Зяблик в одиночестве клюет из желтой чашки, а пухлые воробьи скачут по отливу.

В юности я пришла в восторг, когда узнала, что некоторые виды птиц составляют пару на всю жизнь. Лебеди, голубые сойки, альбатросы, сипухи, скопы, краснохвостые ястребы и красные ара, и это только меньшая часть. Я считала, что это здорово. Их крепкие узы не были похожи на те отношения, с которыми я сталкивалась, и я была в восторге от этих прочных союзов. Заинтересовавшись вопросом моногамии, я в конечном итоге превратила птиц в живой пример верности и общности.

Однако несколько лет спустя я прочитала, что идея верности птиц друг другу не совсем истинна. Для меня моногамия — это всю жизнь оставаться преданным кому-то сексуально, духовно и ментально. С птицами — по-другому. Для птиц моногамия длится всего один сезон гнездования или воспитания птенцов — нашим пернатым друзьям не чужды интрижки. Я представляю своего отца, вспоминаю о его связи с крупье, о слезах Анны, об упаковке «Ксанакса» в ее руке. А еще я представляю Навида и Шона, как они, словно роботы-повесы, спят со всеми подряд и гоняются за каждой юбкой; им плевать на чувства других, их заботят только собственные чувства.

Внезапно встревожившись, я оглядываю свою спальню — люди, которых я снимала в последние несколько месяцев, сливаются с фотографиями незнакомцев, развешанных по стенам цвета магнолии. Моя тревога усиливается. «К нам присоединилось еще больше людей», — думаю я. На стенах гордо красуется наше сообщество защитников, борцов, сторонников и мамочек. Я смотрю на демонстранта из «Черных революционеров Лондона»; на печальную мать, чью пятнадцатилетнюю дочь досрочно выгнали из психиатрического отделения. Дальше работники системы здравоохранения, группы давления и лоббирующие медсестры, все держатся за руки в знак солидарности; Билли на качелях и его мама — в глазах Сандры материнская нежность, которую я надеюсь однажды испытать.

Я смотрю на часы и обнаруживаю, что каким-то образом прошло несколько часов, зяблик улетел, пары воробьев нигде не видно — тик-так. Я беру свой телефон — там два пропущенных звонка и два голосовых сообщения.

«Привет, это Элла, я пригласила няню к Грейс. Мама опять в СМВЛ[28]. Заеду за тобой в районе шести. Люблю тебя». — Щелк.

«Здравствуйте, я звоню из «Глендауна» по поручению Дэниела Розенштайна. Вы могли бы перезвонить мне как…» — Стерто.

«Раннер! — кричу я. — Зачем ты это сделала?»

«Забудь, — говорит она. — Он в отпуске. Не позволяй себя обманывать — ему точно плевать».

Слишком устав от принятого препарата, чтобы спорить, я выхожу на Свет и пролистываю на своем телефоне фотографии, собранные в альбом под названием «Дрессировочный дом», и выгружаю их в свое Облако. Я представляю, как какая-то хищная птица охраняет доказательства, собранные мною и Эллой, и все то, что мы соберем сегодня вечером, когда Элла привезет нас туда.

Я смотрю на фотографии: адрес Тао, одна из спален в Дрессировочном доме. Я знаю, что они полезны, но понимаю, что нам нужно больше. Например, доказательства продажи, отнятые паспорта и фактическая структура. Будет этого достаточно для заведения дела?

«Нам нужно больше этого, — говорит Раннер. — Нам нужны неопровержимые доказательства, что девочки несовершеннолетние».

* * *

Тик-так.

Элла, мучаясь от скуки, падает на кровать. Я замечаю, что на сосновом комоде теперь стоит венецианский трельяж, что у кровати новое изголовье из бархата устричного цвета — это точно такая же ткань, как на обивке барных стульев в «Электре». На стенах Киносъемочной постеры с закатами, котятами и нежными обнаженными телами. Зеркало от пола до потолка закреплено на стене и предназначено для того, чтобы по всем углам отражать все вынужденные действия девочек. Кровать застлана броской атласной простыней цвета слоновой кости, поверх простыни разбросаны плюшевые игрушки и подушки, подчеркивающие девичью невинность. «Милый Санта» написано на одной наклонными веселыми буквами.

Ненавистница бананов отшвыривает Тинкер-Белл подушкой, закидывает голову и хохочет.

Шипение.

— Прекрати! — кричит Пой-Пой. — Tā mā de biâo zi!

Шипение.

Ненавистница бананов медленно приближается к Пой-Пой и хватает ее за «хвост».

— Еще раз обзовешь меня сукой, — предупреждает она, дергая волосы, — и я отрежу тебе этот чертов «хвост».

Она жестом показывает, как будет резать, и Пой-Пой начинает плакать. Я встаю между ними.

— Эй, хватит, — говорю я, и мое тело служит барьером, — пошли есть. Кесси приготовила еду, niúròu miàn.

Ненавистница бананов тычет ладонью мне в лицо и уходит, а Пой-Пой пытается выудить из-под кровати Тинкер-Белл.

Мы обе опускаемся на четвереньки и заглядываем под кровать. Зеленые глаза Тинкер-Белл поблескивают в дальнем углу, как глаза одинокого призрака из прошлой жизни.

— Оставь ее здесь, — говорю я, — она сама выйдет, когда успокоится.

Стоящая позади Пой-Пой Элла что-то произносит одними губами, но я не понимаю. Она указывает на сосновый комод, один ящик которого никто не удосужился задвинуть.

«Подожди», — тоже одними губами говорю я.

— Скажи, Пой-Пой, ты давно здесь живешь? — спрашиваю я, изображая из себя тупицу.

— С лета, — отвечает она, на четвереньках отползая от кровати, — когда за мной приехал Шон.

— Шон? — повторяю я, и мой голос ломается.

— Тот добрый дядя, что работает в ночном клубе. Друг Эми. — Она хихикает.

Мы с Эллой переглядываемся. По моему телу, снизу доверху, как лесной пожар, проносится гневная ревность и напоминает мне о нашей последней ночи вместе — то было шесть недель назад. Шон был в шелковой маске для глаз — он хотел, чтобы отдохнули его хитрые глаза, — и настаивал, чтобы мы спали «валетом»: он инь, я ян. Всю ночь у меня перед лицом маячили его ступни — он не мог заснуть, так как было жарко и тесно. Другими словами, еще один мужчина-ребенок, опасающийся близости. Я боялась, что он ударит меня в лицо, поэтому повернулась к нему спиной, чувствуя себя брошенной после нашего секса, быстрого и без оргазма. Не передать, какой одинокой и пустой я себя чувствовала. И спать совсем не хотелось.

«Я сыта по горло этим куском дерьма», — мысленно произнесла я…

«Хвала Господу!» — улыбнулась Раннер.

«Сегодня я сильная».

«Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком».

Полная решимости и жажды действия, я беру Пой-Пой за руку.

— Твои мама и папа, наверное, скучают по тебе, — говорю я.

Пой-Пой опускает голову и мотает ею.

— Они умерли, — говорит она. — Они заболели. Но у меня есть старые мама и папа — мои бабушка и дедушка.

Из-под кровати, поднимая атласный театральный занавес, неожиданно появляется Тинкер-Белл, наша четырехлапая актриса, смиренно ожидающая вызова на бис.

— Тинкер-Белл! — восклицает Пой-Пой, вскакивая и хватая ее на руки.

Мурррмурррмуррр…

Я провожу рукой по «хвосту» девочки — материнская ласка, которая доставляет мне гораздо больше удовольствия, чем ей.

— А они навещают тебя, твои бабушка и дедушка? — спрашиваю я.

Пой-Пой пожимает плечами.

— Они живут в Гонконге, и они старые, — говорит она, поправляя ошейник на Тинкер-Белл. — Поэтому дядя Тао сказал, что сам позаботится обо мне. С помощью тети Кесси. Мне очень повезло, что я здесь.

Я грустно улыбаюсь, глядя на Эллу. Я так и не убрала руку с волос Пой-Пой.

— Предлагаю идти есть, — говорю я.

Она кивает:

— Мне нужно пи-пи.

— Я подожду тебя, — говорю я.

Шлеп-шлеп.

Элла подтаскивает меня к себе и указывает на ящик.

— Смотри.

В ящике пять паспортов. Я открываю один. На меня смотрит девочка с короткими черными волосами.

«Фамилия: Тян

Имя: Хуань

Гражданство: китайское

Дата рождения: 28 мая 2003».

Хуань?[29] Господи, да для этой девочки нет ничего радостного, думаю я. Она очень несчастная, очень не-хуань.

Я открываю другой паспорт.

«Фамилия: Чеунг

Имя: Пой-Пой

Гражданство: китайское

Дата рождения: 10 сентября 2007».

Я достаю свой телефон — клик, клик, клик, клик, клик — быстро фотографирую все пять паспортов.

«Улика № 3.

Паспорта/визы девочек, незаконно вывезенных из Китая, из регионов, охватывающих Макао, Тайвань и Лаос. Четыре девочки прибыли 7 декабря 2018 г. Чеунг Пой-Пой (альтернативное имя Бритни) прибыла летом 2018 г. В Соединенное Королевство ее привез Шон Ричардс, бармен клуба «Электра». Навида и Кесси она называет «дядей» и «тетей». Ее родители умерли. О ней заботились бабушка и дедушка. Неужели они продали ее? Неужели они были настолько наивны, что поверили в добрые намерения Навида? Ей одиннадцать лет».

Я заканчиваю печатать. Воздух кажется густым и безжизненным.

Возвращается Пой-Пой. Теперь у нее в волосах перламутровый гребень с двумя свисающими цветками лотоса.

— Пошли, — говорю я, беря ее за руку. «Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком. Закрываю дверь Киносъемочной, где девочки борются за выживание и где их заставляют чувствовать себя счастливыми. Комнаты, где убиваются мечты и где девочки вынуждены совершать страшные преступления. Где их бьют. И насилуют.

* * *

Четыре новые девочки сидят на кухне за низким деревянным столом вместе с Луноликой. Все пятеро держат в ладонях пластмассовые миски и палочками едят блестящую лапшу с говядиной. Ненавистница бананов входит вслед за Пой-Пой, пихает ту и направляется к Джейн, которая теребит свои огненные волосы.

Вместе с двумя другими девушками из «Электры» превратившись в центр внимания, Джейн осаживает девочек твердым словом или взглядом. Я, как обычно, слежу за соблюдением порядка, а она раздает косметику, журналы и коробки шоколадных конфет — подарки, взятки и наживки. Девочки с восторгом расхватывают все это, Джейн же принимает их восхищение с холодной отстраненностью.

При виде меня и Эллы она кивает. Она с полнейшим спокойствием берет вилку, накалывает лапшу, накручивает ее на зубцы и кладет в рот.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — бросает она.

— Как Сильви?

— Прекрасно. А что?

— Я давно ее не видела, — отвечаю я, — вот и все.

Она игнорирует мое любопытство и отводит взгляд, а Пой-Пой тем временем прижимается к ней и указывает на Ненавистницу бананов.

— Она опять побила Тинкер-Белл, — ноет она.

— Ябеда! — кричит Ненавистница.

— Так ты била ее? — продолжая жевать, спрашивает Джейн.

Ненавистница бананов пожимает плечами.

— Не люблю кошек, — говорит она. Ее взгляд скользит по Джейн и останавливается на полу. — Особенно эту. Она срет где попало!

— Ничего подобного! — кричит Пой-Пой.

— Нет, срет!

— Она насрала на твои вещи, потому что ты пугаешь ее. Задира, задира, большие сиськи.

Джейн поднимает свободную руку.

— Хватит, — приказывает она. — Ты. Прекрати дразнить кошку. И ты. Прекрати вести себя по-детски. Никто не любит ябед. Ясно?

— Ясно, — говорит Пой-Пой и свешивает голову.

— Вот, — говорит Джейн, протягивая Пой-Пой початок вареной кукурузы, смазывая его сливочным маслом и посыпая солью. — Ешь. Потом получишь мороженое.

Джейн с холодным, бесстрастным взглядом поворачивается к Ненавистнице бананов.

— Я рассчитываю, что ты станешь примером для младших девочек. Не будешь ссориться с ними, — говорит она, вырывая из рук Ненавистницы подаренную ранее коробочку с компактными румянами и с дружелюбной улыбкой передавая ее одной из новеньких.

Новенькая отвечает ей улыбкой.

— Добро пожаловать, — говорит Джейн.

* * *

Одна из девочек моет пластиковую посуду, а Джейн заплетает в косу «хвост» Пой-Пой. Элла достает из своей сумки сигарету и прикуривает от плиты. Ее черный «боб» отрос, и теперь волосы разлетаются при каждом движении.

Стук в парадную дверь.

— Я открою, — говорит Пой-Пой.

— Сядь. Я не закончила, — приказывает Джейн, надевая на запястье резинку и бросая на Ненавистницу жесткий взгляд. — Открой, — требует она, не простив ее и намереваясь держать в узде.

Ненавистница бананов со смиренным видом идет открывать дверь.

Обнимая друг друга за талию, входят Шон и Эми. Шон видит меня и кивает.

«Дрочила!» — кричит у меня в голове Раннер.

— Шон! — радостно вскрикивает Пой-Пой, но не двигает головой, чтобы не рассердить Джейн. — Ты не забыл принести мои «Лелли Келли»? Я оставила их в клубе.

Шон выставляет перед собой руку, на двух пальцах у него болтается оранжевый пакет.

— Не забыл. — Он улыбается.

— Ну вот, — говорит Джейн, кладя руки на плечи Пой-Пой, — готово!

Пой-Пой вскакивает и бежит к Шону, который убирает руку с талии Эми и подхватывает девочку на руки.

— Спасибо, — говорит она, крепко обнимая его. — Пойдем, я покажу тебе, что я сделала со своей комнатой.

— Позже, — рассеянно отвечает он, глядя на Джейн. — Навид здесь?

— Пока нет, — говорит Джейн.

Вид руки Шона на теле Пой-Пой портит мне настроение. Я знаю, что он ответственен за то, что она оказалась здесь, в ловушке, где ее будут дрессировать и насиловать.

«Я смогу изменить его, — так я заставляла себя думать. — Он просто дружелюбен. И вообще нечего им кокетничать с ним, прижиматься к нему грудью». Я игнорировала свои подозрения, обманывала себя.

Отрицание — король всего.

— Смотрите! — Сияя, Пой-Пой оглядывает свою аудиторию и сует ноги в блестящие «Лелли Келли». — Классные, правда?

— Ого, — говорю я, беря ее за руку, — мне нравятся эти куколки из блесток на мысках. Пойдем проверим, готова ли Тинкер-Белл выйти.

Я прохожу мимо Эми — это дается мне без особого труда — оборачиваюсь и улыбаюсь Элле.

— До встречи, — машу я.

— Ладно, — кивает она, закуривая новую сигарету.

Я пользуюсь возможностью еще раз заглянуть в Киносъемочную до приезда Навида. Тинкер-Белл нигде нет, и Пой-Пой решает устроить постель для своих плюшевых игрушек.

— А теперь спать. Ведите себя хорошо и помните, что нельзя ябедничать друг на друга! Вот удобная, мягкая подушка.

«Хочу поиграть», — говорит у меня в голове Долли, подбираясь к Свету.

«Только пять минут, — разрешаю я, меняя правила Стаи, — а потом ты вернешься в Тело. Договорились?»

«Ладно», — соглашается она.

Долли выходит на Свет.

— Привет, Слон. Привет, Белка. Привет, Тигр, — говорит Долли, улыбаясь Пой-Пой. — Давай принесем им горячего молока, пусть выпьют перед сном.

— Какая ты смешная, — говорит Пой-Пой, изумленно глядя на меня. В ее глазах мелькает любопытство.

Владея Телом, Долли делает вид, будто кипятит молоко. Она расставляет три воображаемые чашки перед животными.

— Осторожно, горячее, — говорит она, разливая по чашкам воображаемое молоко, потом дует на одну из чашек.

Пой-Пой берет другую чашку и тоже дует.

— Горячо, — шепчет она.

Все три плюшевые игрушки получают по своей чашке горячего молока и укладываются спать. Хлопчатобумажное одеяло натягивается так, чтобы укрыть хобот, усы и глаза.

— Ну вот, все спят, — радостно говорит Долли.

«Долли, пора внутрь», — говорю я, выходя на Свет.

Пой-Пой садится по-турецки.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

Я гадаю, что она имеет в виду — мою работу или вообще.

— Я фотограф, — отвечаю я.

— Круто. А что ты фотографируешь?

— Многое, но в основном людей. А иногда мне нравится снимать птиц или цветы. Ну, природу.

— А животных?

— И их тоже, — отвечаю я.

Она улыбается.

— Хочешь сфотографировать меня? — спрашивает она, опираясь подбородком на сомкнутые в запястьях ладони, которые напоминают раскрытую книгу. Пухлые щечки, фальшивая, неестественная улыбка.

Я глажу ее по руке.

— Не думаю…

— Какая отличная идея, — перебивает меня Навид, неожиданно появляясь в дверях.

Он хмыкает. Похоже, он давно наблюдает за мной. Я плотно сжимаю губы и ничего не говорю. Внезапно комната начинает вращаться, и я чувствую, как в желудок закрадывается дикий страх.

Глава 49. Дэниел Розенштайн

Почти сто градусов[30], и температура растет.

Я беру пятидесятую защиту от солнца, выдавливаю в ладонь и мажу свою изнемогающую от жары шею. Я гляжу на Монику, чье упругое, идеально бронзовое тело становится прекраснее день ото дня. Меня охватывает смесь зависти и похоти, мое страстное желание амбивалентно — я хочу ее тело, но не разум. Часть меня знает, что проще не трогать ее там, где она не особенно красива. Я перевожу взгляд на свой ярко-розовый живот, обтянутый красными плавками от Ральфа Лорана — подарок Моники (обозначенный оранжевым листком), и вздыхаю. Прошлой ночью, когда мы с ней лежали голые, как Красавица и Чудовище, у меня вылезла кожная сыпь. За это мне нужно благодарить мою мать. Это ее вина. От нее мне передались ирландские черты — бледная веснушчатая кожа и рыжие волосы. Такое гораздо приятнее смотрится на женщинах, а не на мужчинах.

Я гляжу на столик возле Моники: флакон с десятой защитой от солнца, экземпляр «Нэшнл джиографик» и лавандовый спрей, который ей нравится распылять на свою загорелую кожу, когда она бродит вокруг бассейна.

Мне некомфортно от перегрева, и я переворачиваюсь на живот, прекрасно понимая, что делаю это неуклюже. Мне бы очень хотелось, чтобы моя кожа была чуть больше восприимчива к солнцу, чтобы мои мышцы были понакачаннее, а живот — более упругим. Я представляю Ветерана, загорелого и мускулистого. При нашей последней встрече я позавидовал тому, как расслабленно он чувствует себя в своем теле. Обычное белое полотенце оттеняло его кожу, в каждом движении присутствовала легкость. Надо бы позвонить ему, узнать, как у него дела.

Я щиплю себя за пузо, и пальцы зажимают дюйм плоти.

«Ты должен винить только себя, — с осуждением шепчет тихий голосок в моей голове. — Хватит лениться, нужно больше работать».

Тирания «должен» и «нужно».

Я представляю, что бы я сказал пациенту, который так думает, и принимаюсь мысленно произносить мантры:

«Некоторые части моего тела вполне прекрасны.

Большая часть из семидесяти восьми органов моего тела отлично работает со дня моего рождения.

Несколько раз я на самом деле испытал, что такое любовь.

Я все еще могу наслаждаться теми же ощущениями, что чувствовало мое тело, когда я был молод.

Я могу, с разрешения и при случае, фантазировать о том, кто не может принадлежать мне.

Я без особого усилия могу заказать бургер и картошку фри.

Сегодня мое тело может наслаждаться солнцем.

Я не одинок».

Я чувствую, как моя зависть растворяется.

Становится слишком жарко, чтобы загорать, и я встаю. Моника потягивается, обнажаются узкие полоски белой кожи, и под обтягивающими мокрыми плавками набухает мой член. Заколебавшись, я тянусь за защитным кремом, накидываю на себя льняную рубашку и жду, когда эрекция пройдет.

— Как насчет пообедать? — спрашиваю я.

— С удовольствием. Может, сам выберешь? — Она улыбается, поправляя бретельки бикини.

— Ты уверена? — говорю я, указывая на крохотный треугольник трусиков. — У тебя, случайно, нет твоих «напоминалок», чтобы приклеить их туда с ценными указаниями?

Она изгибает одну бровь.

— Дэниел, я в отпуске, — говорит она, вздернув нос. — В отпуске я не испытываю надобности в таких записках.

Смеясь, я целую ее в плечо. Во рту появляется привкус лаванды.

— Тем не менее я, наверное, съем крабовые пельмени или летучую рыбу. — В ее глазах лукавый блеск.

Направляясь в тень ресторана, я прохожу мимо двух девиц чуть за двадцать со светлыми волосами до талии. Одна из них плавает кругами, другая сидит на краю овального изогнутого бассейна и шлепает по воде ногой. С ярко-красными ногтями. Мои мысли непроизвольно перескакивают на Алексу, невидимая нить привязанности вынуждает меня задаться вопросом, а чем она сейчас занимается. Я смотрю на часы и представляю ее на работе с фотоаппаратом в руке или за поздним обедом. Интересно, позвонит она Мохсину? И если позвонит, будет ли его помощь полезна ей? Понравится ли он ей? Больше, чем я? На мгновение у меня возникает желание позвонить ей и проведать ее, но я быстро отбрасываю идею. Границы.

«Господи, да ты же в отпуске».

В тени и прохладе я сажусь за стол и наблюдаю за тем, как те девицы плещутся в воде. Их молодость, непосредственность и крохотные бикини пробуждают во мне склонность к разврату.

«Я все еще могу наслаждаться теми же ощущениями, что чувствовало мое тело, когда я был молод».

Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на меню.

Появляется официантка, вскоре после нее приходит Моника. Сейчас ее влажные медовые волосы собраны и подвязаны персиковым шелковым шарфом. Белое пляжное платье небрежно сползает с одного плеча, обнажая загорелые и блестящие от масла ключицу, шею и предплечье.

— Давай поторопимся, — страстно шепчет она, — и отправимся в кровать.

Она прикусывает губу. Гладит ступней мою щиколотку. Я ловлю ее ногу. Возбужденный дурак.

— Я не смогу заснуть. — Я улыбаюсь.

В поле моего зрения попадают две девицы в бикини и с длинными светлыми волосами. К их играм и смеху присоединяется воображаемая Алекса, у нее губы такие же ярко-красные, как ногти у девиц.

«Я могу, с разрешения и при случае, фантазировать о том, кто не может принадлежать мне».

Глава 50. Алекса Ву

Я решаю поквитаться, перестаю изображать из себя хорошую девочку и провоцирую его на то, чтобы он ударил меня.

— Чего ты хочешь от меня? — кричит он.

— Извинений!

— За что?

— За то, что спишь со всеми здешними девчонками. За то, что вынуждаешь меня чувствовать себя жалкой. Я все знаю. Зачем ты мне врал?

Он не ударяет меня. Поэтому я жду, молча, втайне сожалея, что не ударил. Что у меня нет повода дать ему сдачи. А я именно этого и хочу, драки. Физического, боевого контакта с мужчиной, которого в глубине души, по необъяснимой причине я хотела.

Он смотрит в сторону, оглядывается, чтобы убедиться, что других свидетелей этой мерзкой сцены, кроме Кесси, по шею залезшей в кассу, нет. Я оконфузилась. Пушка, сорвавшаяся с лафета. Разбушевавшийся баньши. «Извини, у меня истерика, потому что ты грубо со мной обращался» — так я сказать не решаюсь.

«Даже не думай извиняться. Он полный придурок».

«Ладно, давайте все успокоимся».

«Хватит опекать меня. Я не хочу успокаиваться».

«Как ты можешь смириться с тем, что он сделал?»

«Тем более когда ты знаешь, что это он привез Пой-Пой сюда?»

«Сукин сын».

«А еще он снимал девочек».

«А еще он настучал на тебя Кесси. Что на это скажешь?»

«А вдруг он сможет измениться?»

«Фи, ты не хочешь видеть очевидного».

«Сейчас не время расстраиваться».

«Так пристрели меня!»

Долли зажимает уши.

«Пожалуйста, остановитесь», — плачет она.

Паскуды пританцовывают на высоких каблуках, и их довольные ухмылки превращаются в жестокие оскалы.

Шон раскрывает объятия и движется ко мне, как мотылек — к свету.

— Я не думал, что для тебя это важно, — говорит он, глядя мне в глаза. — Ты то радостная и дико хочешь меня, то какая-то странная, бешеная, обзываешь меня дря…

Я жестом прерываю его, зная, что он имеет в виду те случаи, когда проводил время с Онир и Раннер. Я отвожу взгляд, у меня внутри тоненькими ручейками течет стыд, собираясь в реку. Сущность разнообразных и совершенно различных мнений Паскуд — это постоянное и дерзкое напоминание о нашей болезни.

— Серьезно, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы, — это как вся эта чертова муть с Джекилом и Хайдом. То ты нежная и милая, то ты какая-то психованная баба.

Психованная баба. Вот оно. Если ты безумен, ты никому не нужен. Если ведешь себя как безумный, ты никому не интересен.

Спросите любого со множеством идентичностей, почему они настолько противоречивы, и он ответит: потому что их чувства разделены на части.

Я тыльной стороной ладони вытираю сопли, смешанные с блеском для губ, все еще надеясь на то, что Шон сдастся и скажет что-то хорошее.

Не в силах справиться с собой, я заговариваю первой:

— Часть меня действительно считает тебя дрянью.

Он сердито таращится на меня.

— Я сейчас с Эми. — Он говорит тихо, и его слова, хотя я все знаю, все равно обжигают. В его глазах жалость.

Неожиданно из Гнезда выпрыгивает Раннер, устремляется вперед и выскакивает на Свет.

— Да пошел ты! — вопит она. — Мы никогда не хотели тебя, дрочила!

Шон шокированно пятится, его руки подняты как для защиты.

— Алекса, теперь ты понимаешь, о чем я? Ты такая разная, тебя слишком много, — говорит он, уязвленный и терпящий поражение. — Хотя какая разница. Может, тебе следует обратиться за помощью? Однажды ты поймешь, что я не такой уж плохой парень.

Он уходит…

Как я предполагаю, на поиски Эми, своей здравомыслящей и беззаботной подружки, которая не оскорбляет его и не обзывается. Ее объятия всегда раскрыты и ждут его. Сейчас, когда я показала себя истеричной, психованной бабой, она стала для него еще желаннее.

Кесси, слышавшая отповедь Раннер, со звоном захлопывает кассовый аппарат и идет ко мне. Она кладет пухлые руки на мои дергающиеся плечи.

— Ты в порядке? — почти с заботой спрашивает она.

— Да, — говорю я, загоняя Раннер внутрь и берясь за барный стул, — я в порядке.

— Эти мужики, они думают, что они мужчины, но они мальчики. — Она закатывает глаза. — Незрелые маленькие мальчики. Они не стоят того, чтобы из-за них расстраиваться.

— Знаю, — говорю я.

— Ими управляют их же страхи. — Она улыбается, покачивая мизинцем. — Ведь ты знаешь это, да? Мы уже говорили об этом.

Я улыбаюсь, настроение поднимается.

Внутри Раннер пинает меня.

«Будь начеку, — предупреждает она. — Помни, что она умна».

— Серьезно, Кесси, я в порядке, — говорю я, мысленно ругая себя. Я знаю, что мне предстоит убить еще час до окончания смены Эллы.

— Хочешь, я позвоню твоей маме? — спрашивает она.

Ее вопрос удивляет меня.

«Ничего ей не разрешай», — говорит Раннер.

— Она умерла, — говорю я.

Лицо Кесси становится подозрительно добрым. Она треплет меня по щеке.

«Осторожнее!»

— Пошли. — Она улыбается и берет меня за руку. — Мне нужна помощь внизу.

* * *

Кабинет Навида маленький до клаустрофобии. Застоявшийся дым, черноватый и маслянистый, смешивается с полутьмой на границе света, отбрасываемого зеленой, как берилл, лампой. Под лампой лежит экземпляр «Тайм». Я оглядываю комнату, и у меня учащается дыхание, когда я понимаю, что это мой шанс собрать улики. Я вытираю о джинсы внезапно вспотевшие ладони. На порножурнале лежат пачка квитанций и недоеденный бейгл с солониной. На стенах постеры с девушками в неоновых стрингах из тесемочек. У девушек тот самый смутный взгляд, который мужчины интерпретируют как обольщение. Мне интересно, что за фотографы выполняли такого рода работу, на что она направлена. Испытывали ли они радость и удовольствие, эксплуатируя девушек с мертвыми глазами?

«Разве это не очевидно? — говорит Раннер. — Они думают, что девицы уязвимы и покорны. Готова спорить на что угодно, что почти все фотографы были мужчинами. Эти девочки — рабыни их фантазий. Господи, только подумай, какая метафора: мужчина, фотоаппарат, объектив».

Я представляю творения Модильяни. Он утверждал, что сможет написать глаза модели, только увидев ее душу. Жуткие черные овалы навевают тревогу.

«Они не верят, что у девочек есть душа, — цедит Раннер, — в их глазах они вспомогательный инструмент, мясо».

Я содрогаюсь, перед глазами появляется образ Навида. Настаивающего, чтобы я сфотографировала Пой-Пой.

«Надо держать себя в руках, — отчитываю я саму себя, резко тыча себе под колено. — Не упускай свою карьеру. Ты столько лет много работала, чтобы стать ассистентом такого человека, как Джек. Сосредоточься, Алекса. Не просри».

В кабинете Навида нет окна, но грохот поднимаемых контейнеров и звон бутылок указывают на то, что за стеной погрузочный док Ист-Энда.

Пол выложен плиткой, кирпично-красной, — судя по виду, его не мыли несколько месяцев. Вокруг крутящегося кожаного кресла Навида, как конфетти, разбросаны мусор и сигаретный пепел.

Кесси занимается квитанциями, а я сажусь в кресло и, упираясь левой ногой, кручусь вправо-влево, затем тянусь к порножурналу.

На его полуглянцевых страницах девочки превращены в двумерные объекты. В безголосые, немые существа. У одной, с большими затуманенными глазами и грудями размером с дыню, ранимый взгляд, а пальчик с розовым ноготком, прижатый к блестящей губе, говорит о том, что она не способна защитить себя или нанести ответный удар. Даже если бы она попыталась придать своему лицу свирепое выражение, она все равно осталась бы пленницей страницы. Ее можно оскорблять. Тайно ненавидеть. Называть шлюхой. Потаскухой. Но она остается послушной и улыбается в ответ, если ее вежливо попросить. «Ей нравится ее власть над членами — ведь благодаря ей они набухают в считаные секунды», — думают они. Мужчины. Она идеальна с эстетической точки зрения и пробуждает фантазии. Чтобы создать гладкий лобок, была применена аэрография, «фотошоп» уменьшил ей животик и талию. Нигде нет даже намека на целлюлит. А в тех редких случаях, когда она не приносит удовлетворения, страница просто переворачивается. И ее место занимает другая девушка. Эти девушки — не личности. Они объекты. Вещи. Которые втайне ненавидят. Их используют, дроча над ними, пока липкая субстанция не выбрасывается на страницу.

Кесси поднимает голову.

— Нам нужно перенести все бумаги в дом, — говорит она, указывая на черный металлический шкаф. — Поможешь мне выгрузить из него все?

Я подхожу к шкафу, выдвигаю верхний ящик. Рядом со шкафом — огнестойкий сейф. Дальше — еще один большой шкаф.

— Все это? — спрашиваю я, доставая пачку документов.

Кесси кивает.

Я передаю ей плотные конверты с документами и десятки разрозненных разлинованных листков, исписанных зелеными чернилами: веб-адреса, данные по веб-камерам, веб-сайты эскорт-услуг и аккаунты в даркнете.

— Спасибо, — говорит Кесси и идет ко мне. — Лучше держать все это в доме. — Она улыбается, смахивая со щеки выпавшую ресничку. — Там безопаснее.

Я беру конверт из манильской бумаги и открываю его.

— Кто это? — спрашиваю я, доставая фотографию полуобнаженной девочки-подростка, худой, с крохотными грудками. И безумной улыбкой.

Кесси хмыкает.

— Одна из фавориток Навида, — говорит она, переводя взгляд с меня на блокнот, вытащенный из другого ящика. — Узнаешь?

— Нет. Она здесь работает? — спрашиваю я.

— Это Джейн! — с хохотом выдает Кесси, запихивая стопку блокнотов в пластиковый пакет. — До того, как она начала работать и перекрасилась в рыжую!

Я смеюсь вместе с ней.

— Здесь она совсем другая. Это он заставил ее измениться, да? — запускаю я пробный шар, кладя руку ей на плечо.

Она кивает, многозначительно изогнув брови.

— И хорошо заплатил, — говорит она, потирая большой палец об указательный.

— Сколько ей здесь лет? — спрашиваю я, ведя пальцем по контуру изящного личика Джейн.

— Пятнадцать, шестнадцать?

Я открываю другой пакет. Внутри список имен с телефонными номерами и адресами электронной почты. Все напечатано жирным шрифтом. Некоторые имена обведены теми же зелеными чернилами.

Кесси склоняется над списком и указывает на необведенные имена:

— Вот над этими Навид работает.

— В каком смысле?

— Они еще не подключились к веб-камерам в прямом эфире, но проявили интерес.

— Значит, они платят за подключение? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Но мы не поэтому хотим, чтобы они подключились. — Пауза, затем она говорит: — Так их проще подловить. Все они наделены властью. Полицейские, юристы, политики — все в таком роде.

— Ясно, — говорю я, кивая. — А эти?

Она колеблется, забирает у меня список.

— А за этими Навиду лучше бы присмотреть. Коды доступа к даркнету. К очень юным девочкам. — Она многозначительно смотрит на меня. — Заниматься этим их заставляют их папы.

Она складывает список пополам, убирает его в верхний ящик стола Навида и запирает его.

«Черт! — шепчет Раннер. — Нам нужны эти коды».

Я откашливаюсь.

— Мне складывать все это в пакеты?

— Да, и еще вот это, — говорит Кесси, передавая мне два паспорта.

В нижнем ящике я вижу камеру, висячий замок, порножурналы, клатч и изящную маленькую сумочку из крокодиловой кожи.

— А что делать с этим? Это тоже складывать? — спрашиваю я, узнав сумочку Эллы.

— Нет, оставь там, — отвечает она, проверяя, все ли ящики пусты. — Новое правило: Навид сказал, что впредь девочки должны хранить свои вещи здесь. Он настоял на этих переменах после того, что произошло с Аннабелой. Еще он сказал, что мы можем носить только ту одежду, у которой нет карманов.

— О?

— В карманах можно много чего спрятать, — как ни в чем не бывало говорит Кесси.

Я в замешательстве смотрю на нее и лезу в карман куртки. Я не удивляюсь, обнаруживая там ворованный предмет — отвертку. Это наверняка дело рук Раннер.

— Дополнительные чаевые, одежду и подарки — помимо наркоты — тоже следует сдавать, пока он не восстановит свое доверие.

— И долго такое продлится? — улыбаюсь я.

— Как получится. — Она пожимает плечами. — Но вряд ли долго. Пока есть кокс, все будет замечательно. Он знает, что под кайфом девочки выступают лучше. — Она похлопывает себя по ноздре.

— А, ясно, — говорю я.

— Еще он сказал, что я должна следить за ними. Ну, ты понимаешь, кредитки, квитанции, деловые визитки мужчин. Все в таком роде.

Кесси ставит четыре пластиковых пакета к стене. В пакетах картотеки, записные книжки и документы.

— Присмотри за этим, а я принесу коробку из кладовки наверху, — говорит она.

— Угу, без проблем, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Я выжидаю пару секунд, затем беру свой телефон. Клик… клик… клик… клик… клик…

Я оглядываю комнату в поисках других улик и, наблюдая за дверью, навожу телефон на коробки с порно для черного рынка, составленные в дальнем углу. Клик… клик…

Мой телефон звонит: Грейс.

«Что ей надо?»

Я отклоняю вызов и перевожу телефон в тихий режим.

«Быстрее, — требует Раннер, — Кесси скоро вернется».

Я дергаю за ручку верхнего ящика — я знаю, что он заперт, но все равно.

«Черт».

Затем я роюсь в бумагах на письменном столе Навида, ищу хоть что-то, что поможет нам; в карман моих джинсов отправляются копия платежки из офшорного банка и какая-то флешка. Я вижу нераспечатанное письмо. Я тянусь за ним и случайно опрокидываю кружку с остатками кофе. Снаружи приближаются шаги Кесси.

«Вытирай быстрее!»

Я слышу, как Кесси обращается с одной из девочек.

— Wǒ bìxū zuò suǒyǒu shìqíng? — кричит она.

Раннер смотрит на меня.

«Что она сказала?»

«Наверху, в баре, какие-то проблемы. Ей не нравится, что ей самой приходится обо всем заботиться. Быстро, помоги мне вытереть».

— Ты в порядке? — спрашивает Кесси, заглядывая в комнату.

— В порядке, в порядке, — отвечаю я, вытирая разлитый кофе тряпкой, найденной в столе Навида. — А что происходит?

— Наверху проблемы. Вернусь через пару минут.

Я дышу слишком часто. Рот будто набит песком.

«Соберись, Алекса».

— Тебе помочь? — спрашиваю я. — Пойти с тобой?

— Нет. Жди. А вообще пошли.

Я вслед за ней выхожу из кабинета, поднимаюсь наверх к поджидающей Джейн.

— Это тот чудик, что заходил на прошлой неделе, — говорит она. — Тот, который неравнодушен к Эми. Он отказывается платить за выпивку.

Кесси поворачивается и передает мне пустую коробку.

— Вот, укладывай сюда все, что мы вытащили, — приказывает она. — Джейн, позови Шона. Кстати, а где он, кто работает в баре?

Обе исчезают.

«Улика № 4.

Имена, адреса и номера телефонов мужчин, пользующихся даркнетом — тех, кто смотрит, и тех, кто выгружает видео своих дочерей в сеть. Девочки главным образом несовершеннолетние. Эти коды есть у Кесси Ванг и Навида Махала. (Верхний ящик письменного стола Навида в настоящий момент заперт.)

Навид следит за девочками, требует, чтобы во время работы они оставляли свои сумки в его кабинете. Он дает им взятку в виде наркотиков».

Я быстро проверяю, не упустила ли я что-нибудь в ящиках шкафов, затем беру кожаную сумочку Эллы, подумывая о том, чтобы передать ее ей. Но в тот момент, когда я собираюсь положить ее на стол, Паскуды приказывают:

«Открой ее».

И я открываю. Я удивляюсь самой себе, своему желанию пошпионить. Хотя чему я удивляюсь? Ведь последний час я именно этим и занималась, изображала из себя шпиона, рискуя нашей безопасностью — меня поддерживала только Раннер.

Из пластикового окошка в ее кошельке на меня смотрит Навид — его фотография сменила ту, на которой мы вместе с Эллой.

Озадаченная и изумленная, я, поддавшись безотчетному порыву, швыряю кошелек и сумку о тонкую, как бумага, стену. Потом в сердцах пинаю металлический шкаф — на нем остается небольшая вмятина.

«Она трахается с ним?» — спрашивает Онир.

«Наверное, — говорит Раннер, — иначе не сунула бы сюда его фото».

«Подожди-ка, — встревоженно говорит Онир, — мне кажется, этому есть разумное объяснение».

«Тьфу, — отмахивается от нее Раннер, — смотри на вещи трезво, мечтательница».

Потрясенная предательством, я подбираю вещи Эллы, вытаскиваю из кошелька фотографию Навида и вижу под ней нашу с Эллой. Она была сделана в Париже на мой двадцать первый день рождения. Мы с Эллой провели там выходные. Мы тянем руки к Эйфелевой башне и смеемся над парнем, которого Элла попросила нас сфотографировать. Небо освещено солнцем, на заднем фоне идеальная перспектива Парижа.

На Свет выбираются Паскуды и стучат костлявыми пальцами по окошку. Мне в ноздри ударяет отвратительный запах дохлого животного.

«Часть тебя уже давно знает, что ее притягивает и он сам, и его власть, — шепчут они мне, — мы просто твое подсознание, Алекса. Мы показываем тебе то, что ты предпочитаешь игнорировать».

Может, они правы, подавленно думаю я, но мне совсем не хочется признавать, что потребность Эллы быть любимой перевешивает заботу о ее же безопасности. Это сильное желание может привести к ее погибели.

Я забираю под свою власть Тело и смотрю на сумку Эллы. Из моих глаз текут слезы. Я вдруг осознаю, как много во мне ненависти и насколько я одинока. А потом приходит озарение: ненависть — это просто осерчавшая любовь.

Глава 51. Дэниел Розенштайн

Она плывет ко мне. Спокойная вода бассейна не касается ее красных губ.

— Божественно, правда? — спокойным и ласковым голосом произносит она. — Просто райское блаженство, так тепло. Я останусь здесь навсегда.

Ее слова — как кубики сахара, падающие в несладкий чай.

Стоя на выложенном плиткой дне бассейна, я развожу руки, чтобы поймать ее. Она падает мне в объятия, наши тела раскачиваются, волнуя воду, наше дыхание спокойное и свободное. Я провожу рукой по ее волосам, спине.

— Кто ты? — шепчу я ей на ухо.

Она прижимается губами к моим. Проводит по ним языком.

— Я та, кого ты хочешь во мне видеть.

— Алексу, — говорю. — Я хочу, чтобы ты была Алексой.

Она обнимает меня за шею, а потом одним быстрым движением ногами обхватывает меня за талию.

— Если ты откажешься, я утоплю тебя, — шепчет она. Ее рука шарит у меня между ног.

Она закрывает глаза, отпускает меня и уходит под воду. Я ощущаю прикосновение ее упругих бедер. Я тоже ныряю. Мы задерживаем дыхание и практически не двигаемся. Я думаю:

«Мы не одни».

* * *

Моника обхватывает меня за талию.

— Ты грезишь, — шепчет она, прижимая меня к себе.

Пауза.

Переориентация окружающей обстановки.

— Что? — озадаченно говорю я.

— Ты грезишь, — повторяет она, обеими ладонями обхватывая мои мокрые щеки и гладя меня по голове.

— Дэниел.

— Да?

Она придвигается ближе, наши носы почти касаются.

— Я хочу ребенка.

Глава 52. Алекса Ву

— Тогда почему он там? — раздраженно говорю я. — Одно дело шпионить, и совсем другое — носить его фото в своем кошельке. Это неправильно.

Стоя спиной к станции «Олд-стрит», Элла поднимает воротник своей новой дубленки. Ее движения немного дерганые, глаза налились кровью. Я спрашиваю себя, а не подсунул ли Навид что-нибудь ей в сумку, как это предполагала Кесси. Возможно, кайф Эллы — это результат тоненькой «книжки» кокаина, брошенной ей Навидом, как кость.

— Я сделала это, только чтобы доставить ему удовольствие. Это ничего не значит. Послушай, — говорит она, теребя золотое ожерелье с болтающимся ключиком, — он сам дал мне ее. Я работаю над тем, чтобы завоевать его доверие.

— Тогда ты вводишь его в заблуждение, — говорю я. — Будь осторожна.

— Алекса, я работаю на него. Я уже ввожу его в заблуждение.

— В каком смысле?

— Он думает, будто все девочки хотят переспать с ним. Я подыгрываю.

— Значит, теперь ты одна из его «девочек»? — цежу я, сжимая в кулаке ожерелье Эллы. — Ключ к его сердцу? — хмыкаю я, вспоминая комментарии Раннер. Сарказм — это низшая форма остроумия.

— Я не знаю, зачем он, но, может, он отпирает что-то важное, — защищается она.

Молчание.

— Ты трахаешься с ним? — спрашиваю я.

Мой Здравый смысл косится на меня.

— Ты серьезно спрашиваешь меня об этом?

— Ну…

— НЕТ! Я НЕ трахаюсь с ним! — орет мой Здравый смысл, хватая меня за руку. — Послушай, мы же договорились. Я выполняю свою часть сделки. А ты? Решила выйти из игры?

Я понимаю, что сняла кожуру с картошки, но не хочу прикасаться к пюре.

— Нет, — качаю я головой. — Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности. Вот и все.

«Лгунья, — шепчут Паскуды. — Признайся в том, что не веришь ей».

Мы идем за какой-то женщиной в замшевых сапогах. К каблукам прилип снег. Она сворачивает на Руфус-стрит. Я поднимаю голову и смотрю на безупречно чистое, без звезд, зимнее небо. От холода у меня слезятся глаза. Мы лавируем в шумной толпе, идущей вдоль Олд-стрит. Улица украшена рождественской иллюминацией и гирляндами. Мне приходится то и дело замедлять шаг, один раз я упираюсь в стайку девушек у дверей испанского тапас-бара. У девушек в руках бокалы с красным вином.

— Курить будешь? — спрашивает Элла, показывая мне открытую пачку.

— Нет, — бурчу я. — Я хочу выпить.

Мы еще какое-то время идем по улице, но тут Элла отбрасывает «бычок».

— Пошли сюда, — указывает она рукой.

* * *

— Две водки, одну со льдом, — говорит Элла, пробравшись к барной стойке.

Девушка с огромным «ульем» на голове улыбается. Ее упругую грудь обтягивает майка с надписью «Рамонс»[31].

— Сейчас, — говорит она.

Элла придвигается ко мне, от нее пахнет сигаретами.

— Что происходит? У меня такое чувство, что ты не доверяешь мне, — начинает она.

«Она тебя раскусила», — усмехаются Паскуды.

— Дело не в том, что я не хочу этим заниматься, — лгу я. — Страдает моя работа. Все это вынюхивание, околачивание в «Электре» и в Дрессировочном доме — я совсем не так хочу проводить свое время. Это небезопасно.

— Ты обещала, что поможешь, — говорит она, залпом выпивая водку.

Я достаю платок из сумки и вытираю стойку. Выравниваю подставки под выпивку. Опять вытираю стойку.

— Я и помогаю, — защищаюсь я, — но нам нужно вернуться к нормальной жизни. Ты говорила, что поработаешь там, пока не накопишь денег на квартиру. Разве ты еще не накопила? Так уходи.

— Я уйду, не доставай меня! — кричит она. — Между прочим, мне еще нужно и кое-что покупать.

— Что? Очередные сапоги? Тряпки? Косметику? Что, струсила? Боишься выполнять наш план?

— Хватит! — бросает она. — Я все поняла.

— Давай действовать, у нас достаточно доказательств, — не унимаюсь я. — Имена. Веб-аккаунты. Номера телефонов. Что еще нам надо? Пошли в полицию.

Элла заказывает у Улья еще две водки, затем пристально смотрит мне в глаза.

— Навид говорил мне, что ты собираешься фотографировать Бритни. Это правда? — спрашивает она.

— Пой-Пой, — поправляю ее я. — Не Бритни, ее зовут Пой-Пой. И об этом меня попросила она, а не он.

— Как так получилось?

— Она спросила, чем я занимаюсь. Навид подслушал нас.

— Так ты будешь ее фотографировать? Если у нас будут фото Бритни, у нас появится доказательство, что он использует малолеток. И вот тогда мы сможем пойти в полицию. Тогда всех доказательств точно хватит, чтобы они арестовали его.

Молчание.

— И тогда я смогу навсегда уйти из «Электры».

Я отвожу взгляд.

— Пожалуйста, — говорит она, кладя руку мне на плечо и устремляя на меня материнский взгляд.

— И каким образом, по-твоему, мне от этого станет лучше? Едва ли это «Вог для подростков», черт побери.

— Я буду вместе с тобой, — говорит мой Здравый смысл. — Ты будешь не одна.

— Не знаю, Элла, все это неправильно. Вряд ли я смогу. Мы станем соучастницами его преступления. Господи, да ей же всего одиннадцать. Она ребенок!

— Да, но тогда у нас точно будут основания для его ареста. С этим он на долгое-долгое время отправится в тюрьму.

— Я боюсь, — шепчу я.

— Знаю, но мы должны это сделать. Мы должны положить этому конец. Помочь другим девочкам. Не забывай, некоторые из них даже младше Пой-Пой и Грейс.

— Это удар под дых, — говорю я, опуская глаза.

— Но это все так.

Я оглядываюсь по сторонам, посетители бара улыбаются и танцуют. Они не подозревают о том, что происходит всего в миле от них. О доме, набитом девочками, как банка — сардинами; о комнате с розовыми кроватями, похожими на кусок мыла; о порочных камерах; о красном саронге и сосновом шесте; о плюшевых зверятах; о жужжащем вентиляторе; о кошке.

Меня злит то, что единственное, что я люблю, единственное, что у меня на самом деле получается хорошо, будет использовано, чтобы изобличить человека по самому уродливому сценарию.

«Есть ли другой способ привлечь его к ответственности, такой, который не требует, чтобы я фотографировала ранимую одиннадцатилетнюю девочку?»

От беспомощности меня охватывает паника — то же самое я чувствовала, когда оставалась дома наедине с отцом. Я пряталась в кладовке, в ванной, за шторами или под своей кроватью. Но он всегда находил меня. Он считал своим долгом знать обо всех моих тайниках.

«Ты должна помочь ей», — шепчет Долли.

«Она права», — говорит Раннер.

Пауза.

— Ладно, — соглашаюсь я, — но на этом все. Как только у нас будут фото, мы сразу идем в полицию.

Элла улыбается и сжимает мою руку.

— Кстати, — говорю я, — Грейс оставила мне сообщение. Сказала, что не смогла с тобой связаться. Тебе, Элла, надо присматривать за ней. Заботиться о ней. Отвечать на ее звонки.

Элла закатывает глаза.

Улей забирает наши пустые стаканы.

— Еще две, — заказываю я.

Глава 53. Дэниел Розенштайн

Мы летим над заливом острова Антигуа. Я у окна, Моника, к сожалению, посередине, а в кресло у прохода втиснул свое громоздкое тело какой-то раздраженный тип, которому, кажется, жарко. Я замечаю, что его подлокотник поднят. Его толстая нога вползает в личное пространство Моники, как язык густой ядовитой жидкости в каком-нибудь низкобюджетном кинофильме.

«Будь добрее», — говорю я себе, доставая из кармашка на сиденье впереди экземпляр «Нового психотерапевта».

Моника расстегивает ремень безопасности и встает. Тип сдвигается на несколько дюймов, чтобы пропустить ее. Меня возмущает, что он увидит ее попку.

«Ну, давай», — мысленно подстрекаю я его.

Но он отводит взгляд, смотрит на очередь к туалету, растянувшуюся по проходу. Моника оказывается шестой. Я гляжу в маленький иллюминатор. Мне видны огоньки жизни внизу, дороги острова образуют изящные световые цепи.

Я поворачиваю дефлектор над сиденьем Моники, и мои плечи обдувает приятный ветерок. У меня на шее красная подушка «Темпур». Сняв коричневые мокасины, я замечаю маленькую дырочку на большом пальце. Это результат вчерашних долгих прогулок. Вчера был День подарков[32] — я еще не пришел в себя от признания Моники, что она хочет ребенка, — мы бродили по острову в основном в полном молчании, в то время как рыбаки тащили гигантские сети с барракудой и черным тунцом. В глубине души таилось сожаление о том, что нет елки, индейки, клюквенного соуса и рождественских украшений. Приверженность традиции заявляла о себе покалыванием в груди.

— Почему ты не хочешь еще детей? — спросила она.

— Я этого не говорил, — ответил я.

— Но ты не хочешь. Я это вижу.

Мы еще немного прошли в молчании.

— Я старый, — наконец сказал я.

— Ты боишься, — резко произнесла она.

— Может, и боюсь, может, то, что я потерял Клару и воспитывал Сюзанну один, оказалось для меня слишком тяжелым грузом. Это так плохо, что я боюсь? Что я всерьез воспринимаю свою роль родителя?

— Сюзанна была уже взрослой, когда умерла Клара. Все дело в том, что ты считаешь, будто был не очень хорошим отцом. И еще в твоем отце.

— Мне было нелегко, — сказал я. Во мне нарастало раздражение. — А при чем тут мой отец? Ты к чему ведешь?

— К тому, что ты изо всех сил стараешься не быть им. Не натворить того, что натворил он.

— И? — В моем голосе прозвучало напряжение.

— И ты не он. Ты — это ты.

— Я небезупречен, как и он, — сказал я. — И я устал. Я стар.

— И циничен, — процедила она.

Я взял ее за руку, но она поспешно выдернула руку.

— Между прочим, если ты не готов иметь еще одного ребенка, — предупредила она, — это может стать камнем преткновения.

— Я понимаю, — сказал я.

* * *

Естественно, она хочет ребенка. А почему бы ей не хотеть?

Как я понимаю, в какой-то период жизни такое желание появляется у большинства женщин. Расширившиеся возможности их тел открывают двери для, вероятно, самых чудесных и неизведанных событий в их жизни, для целого фейерверка эмоций при виде своего первого ребенка. Эмоций, для выражения которых нет подходящих или достаточно сильных слов.

Я мысленно улыбаюсь, вспоминая, как в молодости было легко представлять детей. Как Клара прижимала меня к дереву, задирала юбку и требовала, чтобы я ласкал ее. В те годы мы были полны оптимизма (и сексуального рвения), а также многообещающей готовности, которой управляет левая часть мозга и которая заставляет верить в то, что любовь позволяет все. Но прожитые пятьдесят пять лет затормозили меня.

Я закрываю глаза, пытаясь мысленно увидеть Монику, новорожденного малыша и себя самого — все трио. Малыш плачет, Моника ходит взад-вперед по проходу; час спустя, вымотанная и раздраженная, она взглядом говорит мне: пора поменяться местами. Я надеваю слинг — защелкнули, затянули — и начинаю ходить взад-вперед. В глубине души я сожалею, что нельзя закинуть ребенка на багажную полку, которая заглушила бы ее или его вопли, и спокойно почитать «Нью-Йоркер» или послушать подкасты, скачанные прошлым вечером.

Идея, что мы с Моникой станем родителями, не кажется мне правильной. А мысль о браке вызывает ощущение, будто мне на лицо положили подушку и будто моя грудь разрывается от нехватки воздуха. Одних людей паника приводит к религии, других к добровольческой работе, третьих к отчаянию. Я предпочитаю избегать событий, меня не прельщает перспектива новых утрат и конфликтов, потому что я и так много настрадался с Кларой и отцом. С Кларой — когда она лежала в больнице, а потом покинула меня. С отцом — когда он делал еще один глоток виски.

Я небрежно пролистываю «Новый психотерапевт», заполненный книжными обзорами и рекламой для профессионального развития, и останавливаюсь на статье о трансгенерационной травме. Словно по заказу. Мужчина под шестьдесят с бледной кожей и рубленым подбородком держит на руках малыша. Заголовок гласит: «Наследие утраты: почему взаимодействие с нашим прошлым формирует будущее». Малыш розовый и пухлый. Зефирный подбородок и единственный зуб. У него в руке желтый силиконовый прорезыватель. Отец смотрит прямо на меня, и я, оказавшись в небе, ближе к богам, задаюсь вопросом, а не решила ли вселенная послать мне сообщение — пожилой отец, наследие утраты, — чтобы я лишний раз не услышал от Моники: «Это может стать камнем преткновения».

Захваченный этой идеей, я достаю из кармана куртки черный маркер и рисую усы над губками малыша, потом добавляю бороду. Личико сразу же приобретает злобные, завистливые черты. На нежном персиковом лобике я рисую перевернутый крест — знак сатаны. Я испытываю настоятельную потребность изуродовать это лицо и одновременно вспоминаю Клару. Как она страдала, когда у нее на третьем триместре беременности случился выкидыш и она потеряла нашего нерожденного мальчика. Которого мы решили назвать Джоэлем. У нее были осложнения. Высокая температура. Я нашел ее на полу ванной, она тряслась в холодном поту и выла. А я смотрел на ее пустое тело и чувствовал себя одиноким и испуганным.

После его смерти она уже не стала прежней. Утрата въелась в нее и вызывала всевозможные виды соматических болей. В том, что Клара заболела раком, я винил его, малыша Джоэля, потому что он отказался бороться за жизнь. Мне же надо было на кого-то возложить ответственность. Обвинить кого-то. Сердиться на кого-то. Я сделал козлом отпущения его, малыша Джоэля, потому что я нерелигиозен и мне легче было направлять свою ярость на мертвого.

Дети; я больше их не хочу.

* * *

Моника возвращается на свое место, и я прячу рисунок. Пухленький малыш исчезает. Она накидывает на плечи свитер. Рядом с ней мучающийся от жары грузный тип достает из сумки, убранной под сиденье впереди, огромную упаковку «Дорито» со вкусом чили. Он разрывает пакет и изящным жестом отправляет треугольный чипс в рот, а потом медленно жует. Он облизывает палец, испачканный в кораллового цвета пыли со всякими Е-добавками, и протягивает пакет Монике.

— Нет, спасибо. — Она улыбается. — Я сыта. — Она похлопывает себя по животу.

Она смотрит на меня печально, с тоской. Ее желание велико. Ее мучительная жажда иметь ребенка отдается у меня в душе.

Она вполоборота поворачивается ко мне и пытается поцеловать меня в губы.

Я улыбаюсь с плотно сжатыми губами.

— Подвинься чуть-чуть, — говорю я, отворачиваясь и доставая маску для глаз. — Мне тесновато.

Моника пристально смотрит на меня.

— Да пожалуйста, — язвительно говорит она.

Она потрясенно отворачивается, ее лицо угрюмо и лишено нежности.

Глава 54. Алекса Ву

— Значит, ты справишься? — спрашивает Джек. Его сумки стоят у двери в студию.

— Еще бы! — говорю я, радуясь тому, что он снова доверяет мне и поручил самостоятельно заниматься делами целую неделю.

— Серьезных съемок нет, только домашние дела, — говорит он. — Я оставил папку в твоем компьютере: счета, которые нужно оплатить, телефоны, по которым нужно позвонить. Не подведи меня, Алекса.

— Все будет отлично. Езжай!

Джек крепко обнимает меня, целует в щеку и улыбается.

«Эй, полегче», — думаю я, но втайне мне приятно его внимание, наша близость.

— Позвони мне, если что-нибудь понадобится, — говорит он, забирая свой телефон с письменного стола.

Я бросаю на него взгляд, говорящий: «Прямо уж!»

— Езжай! — приказываю я.

Как только он выходит за дверь, я кликаю на папку и читаю перечень «Дел на отъезд Джека». Отлично. Все без проблем.

Довольная собой, я, сидя в своем кресле, чувствую себя смелой и отважной. Я горда тем, что после той угрозы — «Еще одна такая выходка, и ты вылетишь, Алекса» — мне доверили командовать парадом. На Свет выходит Раннер и идет к аудиосистеме. Она включает Капитана Бифхарта, Онир же пытается вторгнуться с лучшими хитами Мэрайи Кэри.

«Даже не думай», — бурчит Раннер, увеличивая громкость.

Она наливает себе виски из бутылки, припрятанной в картотечном шкафу Джека, и вот мы уже танцуем. Мы оттягиваемся. Тело раскачивается, голова опускается, волосы взлетают. Хорошо. Здорово. Еще порция виски.

«Полегче, — говорю я, — у нас еще полно работы».

«Остынь», — говорит Раннер. Руки ее подняты, глаза закрыты.

Смеясь, я присоединяюсь и наслаждаюсь свободой. Раннер вовсю солирует на воображаемой гитаре, Тело падает на колени и скользит по полу через всю студию.

«Давай позвоним Робин!» — кричит она.

«НЕТ», — отвечаю я.

«С тобой так скучно, Алекса». — Она стыдливо улыбается и треплет меня за щеки.

Еще порция виски.

* * *

Раннер шарит по письменному столу Джека и находит кое-что интересное: черно-белую фотографию его самого и его приятеля во время сплава на каяках, мячик для снятия стресса, парочку резюме во «Входящих». Она открывает их. Первое — от недавнего выпускника, ищущего неоплачиваемую работу; второе — от Сэма Драйвера, который три года проработал в фоторедакции одной из центральных газет. Он явно амбициозен и опытен и стремится «вырасти».

«Гм, — говорит Раннер, — у него с напористостью все в порядке. — Она выбрасывает резюме в корзину. — Не переживай из-за них», — говорит она.

Сидя за своим столом, я переключаю на себя Тело, синхронизирую свой фотоаппарат с компьютером и перегружаю снимки за последние два месяца. Неожиданно я вижу на мониторе файл с названием «Мы».

«Что это?» — спрашивает Раннер.

Я кликаю на файл. Смутное и далекое напоминание о том, как мы с Шоном тусили однажды вечером после работы. На мониторе появляется список фотографий. Раннер указывает на одну, и я кликаю на нее. На снимке я, голая, на шее повязана лента, ноги раздвинуты. Еще порция виски. Бррр, моя устойчивость к чистому спирту не так крепка, как у Раннер. Я прикрываю рот рукой, но Долли уже заметила, что я в шоке. Она отворачивается, Раннер отводит ее в Гнездо. Онир пытается улизнуть.

«Не думай, будто мы не знаем, что это была ты!» — кричит Раннер.

Онир ускоряет шаг.

«Немедленно вернись, — приказывает Раннер. — Я знаю, что ты сделала это для него».

Я наблюдаю, как Раннер хватает Онир за плечо, встряхивает ее и заставляет поднять голову. Раннер в ярости скрежещет зубами и тяжело дышит. Онир ничего не говорит. Она просто неотрывно смотрит на фотографию на мониторе. Потом начинает плакать.

«Я скучала по нему», — признается она.

«Скучала по нему? Да он полное дерьмо!» — бушует Раннер.

«Ты не поймешь».

«Вот это точно, черт побери».

Онир забирает Тело, просматривает десятки снимков. Наши тела, блестящие от пота. Поднятое колено. Выгнутая спина. Руки, сжимающие подушку. Я замечаю, что некоторые снимки мне не знакомы, правда, не все. Вот эти — я узнаю их — были сделаны на раннем периоде наших отношений, когда мы были счастливы. Меня здорово успокаивало, что рядом есть близкий человек, тот, кто, кроме Эллы, возьмет меня за руку и пожмет ее. Иногда мне ужасно, до боли, хотелось быть любимой, но я видела это желание и в нем. Мы оба осознавали страхи, надежды и прежние страдания друг друга.

Онир увеличивает одну фотографию, на которой Шон развалился на кровати и смеется, в руке у него курево.

«Я действительно скучала по нему, — плачет она. — Мое тело оживало, только когда я была с ним».

Во взгляде Раннер читается вызов.

«Знаешь, я боюсь за тебя. — Она презрительно хмыкает. — Кажется, ты не различаешь, что хорошо, а что плохо. Он погубит тебя, если ты ему позволишь. Он причинит тебе боль и бросит подыхать».

«Не опекай меня».

«Ой, я тебя умоляю. Кстати, это НАШЕ тело, — напоминает она. — НАШЕ».

— Ничего подобного, — вслух говорит Онир. — Но я и не рассчитывала, что ты поймешь. В твоих словах не предостережение, а осуждение. И все они, к твоему сведению, направлены против нас.

Глава 55. Дэниел Розенштайн

Восемь тридцать восемь.

Обливаясь потом и изнывая от желания, чтобы сеанс поскорее закончился, я рискую бросить взгляд на золотые часы на столе. Я боюсь, что она поймает меня на этом.

Восемь тридцать девять. Еще одиннадцать минут.

«Быстро убирай взгляд, пока она не заметила».

— Мистер Волк, сколько времени? — спрашивает она.

— Мистер Волк?

— В школе никогда не играл в эту игру?

— Нет. Вроде бы нет.

— Тогда, док, позволь объяснить. Кто-то притворяется волком. Остальные дети собираются за волком и спрашивают: «Мистер Волк, сколько времени?» Волк называет время. Два часа, восемь часов и так далее. Когда волк наконец-то решает, что пора обедать, он внезапно атакует! Гонится за тобой. И сжирает. Весело, правда?

— Ну, не уверен.

Она смеется.

Десять минут. Господи, я борюсь с этой идентичностью. Она пугает меня до смерти. Клиническая теория предлагает практикующим врачам проявлять сострадание ко всем идентичностям и достигать с ними взаимопонимания, но конкретно эта испытывает меня. Я знаю, что она с удовольствием бегает вокруг меня кругами и получает извращенное наслаждение, наблюдая, как я потею, ерзаю и путаюсь.

Я ловлю себя на том, что задержал дыхание. Мы сидим в молчании.

Семь минут.

Из внутреннего кармана своего бомбера она достает аккуратно сложенный листок формата А4. Читает его с полуулыбкой. Что-то мешает ей заговорить.

— Тебе не хотелось бы поделиться со мной вот этим? — спрашиваю я, кивая на листок.

— Все в свое время, мистер Волк, все в свое время. — Это она произносит низким бесстрастным голосом. Почти механическим.

Сегодня ее тело выглядит сильным. Обтянутые джинсами ноги широко расставлены — по-мужски. Тяжелые кроссовки ерзают по ковру и вздыбливают его. Я ощущаю желание расправить его, вспученный кусок заставляет меня дергаться, однако я не хочу наклоняться. Язык ее тела предупреждает меня: «Наклонишься, и я пну тебя по башке».

Когда появляется Долли, ее ступни тут же поворачиваются внутрь; Онир изящно закидывает ногу на ногу. Что до Паскуд, то я еще не имел удовольствия познакомиться с ними, их личность для меня загадка, и если быть совсем честным, то я немного опасаюсь встречи с ними.

Она ногтем выковыривает что-то из зуба, затем упирается подбородком в кулак и наклоняется вперед. Тупик. Безвыходное положение.

На мгновение я представляю, как она бегает вокруг наших кресел — торс отклонен назад, из-под кроссовок, как от кремня, сыплются искры. Неожиданно нас охватывает пламя. Нас над Гнездом закручивает огненный вихрь, и мы ждем дождя. Гнев налетает внезапно, как стая птиц.

«Зачем ты поджигаешь нашу работу? Почему ты хочешь погубить ее?»

Вредительница.

Еще пять минут. Мучительно.

Она тыльной стороной ладони вытирает нос.

— Скажи мне, док, как ты думаешь, это хорошее дело — бросать своих пациентов, когда они так уязвимы? — спрашивает она.

— Ты расстроена из-за перерыва.

— Расстроена. Пусть так.

— И сердишься.

— Я сержусь, когда вижу, как ты каждые пять минут смотришь на часы. Я сержусь, когда ты улетаешь с мыслью, что со всеми все будет хорошо. Не забывай, док, я все вижу.

— Похоже на то.

Четыре минуты.

— Видишь всех тех психов, что ходят по лужайке и разговаривают сами с собой? — Она указывает на окно. — Они не способны рассказать тебе, до какой степени ты невнимателен к ним. Черт, да некоторые из них вообще еле говорят!

— Ты уверена, что я не имею права устроить себе перерыв, да?

Она пожимает плечами.

— Немного неразумно, ты так не думаешь? — говорю я, чувствуя, как увлажняются ладони.

Я поправляю ворот рубашки. Из моего горла доносится хрип.

Возможно, я заболел — подхватил какой-нибудь вирус в самолете, когда летел домой? Или я просто не выспался после очередной ссоры с Моникой?

— Жарко, мистер Волк? — хмыкает она.

Я собираюсь с мыслями, во мне бурлит негодование.

— Зачем ты саботируешь нашу работу? — спрашиваю я.

Пауза.

Она берет листок и сминает его в тугой шарик.

— Лови! — кричит она.

Бросок застает меня врасплох. Шарик падает мне на колени. Я закипаю.

— Что это? — Я стараюсь не кричать, но получается плохо.

— Подарок от Паскуд, — говорит она, укладывая щиколотку одной ноги на колено другой и наклоняясь вперед. — Это список.

— Список? Список чего? — шиплю я, представляя, как у меня в голове оживают змеи.

— Там десять способов, как они хотят навредить тебе.

Я расправляю смятый листок.

— Они просили передать тебе, что отдают предпочтение номеру пять.

Она встает, зная, что время закончилось, и уходит.

Я подхожу к своему письменному столу, сажусь и прячу лицо в ладонях. Впервые за все время я испытываю смертельный страх, но не перед Алексой, а перед той травмой, что внутри ее. Перед явным сумасшествием. Перед болью.

Я достаю свой блокнот, чтобы описать случившееся, но откладываю его и вместо этого беру телефон.

— Здравствуйте, говорит доктор Патель.

— Это я.

— Эй, добро пожаловать домой. Как провел отпуск?

Я закрываю глаза.

— Нормально. Как продвигаются исследования? — устало спрашиваю я.

— О, хорошо, а что?

— Все могло бы быть хуже. Наверное.

Мохсин откашливается.

— Ну, исследования превратили меня в безумца. — Он смеется.

— Разве ты не получаешь удовольствия от того, что ты безумец, о котором знает только сам безумец? — говорю я.

— Ха! Значит, сегодня ты у нас поэт.

— Безумный. А еще эгоистичный.

— Ого. Проблемы с Моникой?

— Моника хочет ребенка, — говорю я, и мое настроение портится еще сильнее, — и у меня только что был сеанс с надзирательницей Алексы.

— Мне не очень комфортно от того, что ты на одном дыхании говоришь о своей подруге и о своей пациентке.

— Ну, вот так, — говорю я, сдаваясь. Меня разоблачили.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Конечно. Ты же знаешь, каким я становлюсь после отпуска.

— Циничным?

— Расколдованным.

— Какая она, надзирательница?

— Злобная.

— Естественно. Она защищает Алексу от потенциальной угрозы. Она будет делать все, чтобы не повторилось надругательство.

— Она и ее мрачные подельники хотят навредить мне.

— Она потенциально опасна?

— Полно тебе.

— Она напугана, Дэниел. Ты должен завоевать ее доверие. На это нужно время.

— А пока ей можно бесноваться и терроризировать меня?

— Ты драматизируешь. Она просто проверяет тебя, ждет, когда ты ошибешься.

— Она мужененавистница.

— А разве можно осуждать ее? — возражает он. — Кстати, у нее есть имя, у этой мужененавистницы?

— Раннер.

— Раннер?

— Ей нравится бегать кругами вокруг людей. Она тащится от этого. Наслаждается своей властью.

— А есть какая-нибудь идентичность, которая небезразлична этой Раннер? Которую она любит?

Я задумываюсь.

— Долли. Младшая.

— Логично. Возможно, подобрать ключ к Раннер можно через Долли.

— Я попробую.

Я слышу на том конце приглушенное чихание.

— Будь здоров, — говорю я.

— Спасибо, — говорит он, шмыгая носом. — Помнишь ту множественную, с которой я работал в прошлом году?

— Джессику? — спрашиваю я.

— Ее. Она слала мне электронные письма, иногда пять или шесть с одного адреса. Ее надзирательница отправляла мне угрозы под именем Феликса, мужской идентичности. Помнишь?

— И как ты справился с ней? С ним?

— Я не ставил перед собой цель справиться с ним, я хотел завоевать доверие. Феликс появился после того, как однажды ночью на Джессику напали в ее кровати. Двое соседей — братья — вломились в ее дом. Феликс поклялся, что больше никогда такого не допустит. Ты должен прислушиваться к своему контрпереносу. Бери работу умом…

— А не горбом, — договариваю я.

— Именно. И не позволяй ей одурачить тебя.

Я заканчиваю разговор, беру мятый листок и разглаживаю его ладонью. Я смотрю на список Паскуд:

«5. Влить отбеливатель тебе в глотку».

Глава 56. Алекса Ву

Наши тела влетают друг в друга, как при лобовом столкновении. Я чувствую удар в грудь. Мужчина роняет телефон.

Он отбрасывает стакан с утренним кофе и ловит меня.

— Простите! — поспешно восклицает он. — Как вы?

Контуженная, я не отвечаю. Из-за столкновения я теряю равновесие.

Я восстанавливаю дыхание, голова кружится. Взгляд нечеткий и затуманенный, я пытаюсь сфокусировать его на углу тротуара, на белой стене с граффити. Напротив Сохо-сквер: расплывчатые очертания раскачивающихся деревьев.

Я поднимаю обе руки и опираюсь на стену — мне нужна надежная опора, чтобы унять дрожь.

— Простите меня, — тихо повторяет он. — Я не видел, куда иду, — добавляет он.

Мужчина, светловолосый, стройный, при галстуке, придвигается ближе. Берет меня за руку, наклоняется и поднимает свой телефон. Через весь экран тянется трещина.

— Черт, — ругается он. И вытирает телефон о рукав серого пиджака.

* * *

Я отступаю.

Вспышка.

Роберт.

Текила.

Вспышка.

— Прочь от меня! — кричу я, стряхивая руку мужчины. И отталкивая его.

Дыхание учащается. Ноги подкашиваются. На помощь.

Потрясенный, он пятится. С поднятыми вверх руками.

— Все в порядке, — шепчет он. Он выглядит ошеломленным.

Вспышка.

Вспышка.

* * *

Я лежу на полу. Тело налито тяжестью. На запястьях ссадины. Голова повернута на одну сторону, ноги раздвинуты неестественно широко. На одной ноге, у ступни, застряли черные трусики. Мятое платье задрано до талии.

Я не рискую сесть. Боюсь еще сильнее разъярить его. Этого мужчину. Слегка грузного и лысеющего — стереотип среднего возраста. В полной мере довольный собой, он перебрасывает через пухлое плечо дорогой серый пиджак. Он опоил меня. Подбросил рогипнол в мою выпивку.

Я очень хорошо помню, как болтала с ним в баре, хлопая одну текилу за другой. Он пиарщик. Зовут Роберт. Пятьдесят один год. Детей нет, разведен — был дорогостоящий и сложный процесс, — хотя все еще носит платиновое обручальное кольцо. Роберту нравится ездить в отпуск весной — обычно на юг Франции, — потому что в июле и августе солнце слишком жаркое для его бледной кожи.

Еще Роберту нравится заковывать женщин в наручники и насиловать.

Перед уходом он бросает мятую двадцатку в мою сторону. Я лежу не двигаясь, приходя в себя.

Вспышка.

* * *

Мужчина снова проверяет свой треснутый телефон — аппарат мертв, — а я сосредотачиваю внимание на стене с граффити. Сознание возвращается к Роберту в сером костюме — все амнезические барьеры исчезают. Воспоминание даже ярче…

* * *

В гардеробной прохладно и влажно. В дальнем правом углу на вешале болтаются двенадцать искореженных проволочных «плечиков». Я услышала, как хлопнула дверь. Роберт ушел. Небрежно переброшенный через плечо серый пиджак создавал видимость, будто он отправился за мороженым. «Какую посыпку к малиновому мороженому предпочитаете?»

«Ублюдок», — прошипела Раннер. Рогипнол все еще присутствовал в крови.

«Попытайся сдвинуть Тело», — посоветовала Онир.

«А я, по-твоему, чем занимаюсь?» — вскипела Раннер.

«Я к тому, что нам надо…»

«Не рассказывай мне, что нам надо. Просто заткнись, черт побери».

«Ты это заслужила», — презрительно усмехнулись Паскуды.

Долли начала плакать.

«Пожалуйста, не говорите так», — взмолилась она.

Я увидела, что среди прочей одежды висит кожаная куртка Эллы. «Именинница» было написано на значке, приколотом к воротнику. Сверху доносилось уханье басов, девочки «Электры» разносили напитки на серебряных подносах и позволяли хлопать и гладить себя по попкам.

Мне неожиданно стало холодно. Я сожалела о том, что плеснула своей выпивкой в лицо Шону. Мне хотелось дотянуться до куртки Эллы и накинуть ее на голые плечи, чтобы защититься от холодного и жесткого пола. В конечном итоге Тело пробудилось, ко мне стали медленно возвращаться чувства.

— О господи, что случилось? — воскликнула Элла, врываясь в гардеробную.

Мне было трудно шевелиться, кровь еще не избавилась от наркотика Роберта.

В глазах Эллы отразилась истерика. Дикий, полный страха взгляд был устремлен в пропасть моих страданий. На человекообразную часть меня, внеземную, совсем не человеческую.

«Бесполезный кусок дерьма. Потаскуха. Шлюха, которая получила то, что заслужила, и которой за это заплатили».

Элла бережно сдвинула мои ноги и одернула платье, на подоле которого засохла грязь. Я почувствовала, как в область малого таза — в заправочную станцию, где он опустошил свое мужское естество и заправил мое болью, — вернулась жизнь.

С пульсирующей головой и затуманенным взглядом я попыталась встать, но у меня ничего не получилось.

— Я схожу с ума, — сказала я, разыскивая свои трусики. — Голоса. Они становятся громче, — расплакалась я.

Элла помогла мне подняться, и мое влагалище пронзила, как ножом, острая боль.

— Давай сначала помоемся, — сказала она. — Потом найдем Навида. Расскажем ему о случившемся.

— Нет, — отказалась я. — Нет. Я ему не доверяю.

Мы не разговаривали, пока она вела меня в женскую душевую. Думаю, в глубине души она винила себя. В глубине души она испытывала стыд — ведь это она втянула нас во все это. Превратила нас в доморощенных шпионов. В бестолковых дурочек. Мы обе не хотели видеть реальную опасность. Элла подняла с пола мои черные трусики, ненужные и испачканные, и подала их мне. Я говорила себе, что если спрятать их, скатать в крохотный плотный комочек, то они исчезнут. И прогонят то, что только что случилось.

«Забирайте меня, — думала я. — Заключайте меня в тюрьму. Наказывайте меня. Я это заслужила».

«Наконец-то до нее дошло», — глумливо расхохотались Паскуды.

Стоя перед трельяжем, я не узнавала девушку, смотревшую на меня из отражения. Синяк на щеке. Темнеющие ссадины на запястьях.

Я моргнула, и девушка моргнула в ответ.

Я вылупила глаза, и девушка сделала то же самое.

Потом я нахмурилась, и она тоже свела брови.

Я дернула себя за челку, она повторила мой жест.

Я дергала, дергала и дергала — с силой, до боли.

Полная ненависти и злости.

У меня в руке оказались густые пряди, и девушка в отражении заплакала. Я смотрела, как она кулаками бьет зеркало, не заботясь о том, что оно может разбиться. Затем она стала царапать себя. Шею. Грудь. Из царапин потекла кровь.

В этот момент вмешалась Элла. Она взяла меня за руки. Прижала меня к себе.

— Прошу тебя, прекрати, — взмолилась она.

Я подняла с пола свои волосы, уверенная, что их можно приклеить обратно. Что они прикрепятся к своему прежнему месту как на магните и просто продолжат расти.

Секундное помешательство.

— Давай оденемся, — сказала Элла.

Но я отказывалась двигаться. Я ждала, когда Элла оденет меня. Я считала, что это меньшее, что она может сделать.

— Стоп! — закричала я, просовывая руку между ног. — У меня все еще идет кровь.

Вспышка.

* * *

— Я могу что-нибудь для вас сделать? — спрашивает мужчина, расслабляя галстук.

Я мотаю головой. Он снова пытается взять меня за руку. Я выдергиваю руку.

— Вот сюда, — говорит он, — присядьте.

Он осторожно указывает на деревянную скамейку. В моей голове проясняется. Воспоминание медленно отступает.

«Сосредоточься, — говорю я себе. — Сконцентрируйся».

Я сажусь, а мужчина предпочитает стоять. Он хмурится. Проводит рукой без телефона по светлым волосам.

— Оставьте меня в покое, — говорю я.

— Вы уверены? Я могу…

— Идите, — настаиваю я. На меня давит усталость.

Он идет прочь, качая головой, и сует свой бесполезный телефон в задний карман брюк. Мое зрение восстановилось, и я смотрю ему в спину, на его серый пиджак. Неожиданно в моей руке появляется воображаемый нож, острый, изогнутый, и я с силой всаживаю его в Роберта.

Глава 57. Дэниел Розенштайн

— Я подумываю о творческом отпуске, — говорю я.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Ну, меня это не очень удивляет, — говорит он, — если учесть, как напряженно ты работаешь.

— Пришлось вмешаться Монике, это она обратила мое внимание на то, что я постоянно под стрессом и ослаб. Я не сплю. Мне снятся сны, но я не сплю.

Я высмаркиваюсь. Я чувствую, что во мне сидит простуда. Всю ночь я мучился сухим кашлем, и сейчас горло саднит.

— Сожалею, — говорит Мохсин, оглядываясь по сторонам. — Давай заказывать. А потом поговорим.

В поисках Очаровательной веснушчатой официантки я тоже оглядываюсь по сторонам, но ее нигде нет. Может, у нее выходной, думаю я, представляя, как она несется вдаль на мотоцикле своего приятели и ветер треплет ее оранжевые волосы.

— Мне трудно вставать по утрам, — начинаю я.

— На тебя не похоже.

— Я придумываю всякие предлоги, чтобы не идти на работу. Все так же, как когда умерла Клара.

— Ясно.

Пауза.

— Так что, возможно, это никак не связано с твоей практикой, — говорит он, теребя свой завязанный виндзорским узлом галстук. — Может, все дело в тебе. Дэниел, что происходит?

— На прошлой неделе мне захотелось выпить, — говорю я.

— Извини, — твердо говорит он, — но это не вариант.

Наконец к нашему столику подходит официантка. Очаровательная, но без веснушек.

— Большую бутылку газированной минералки. Два стакана, спасибо, — заказывает Мохсин.

Официантка кивает и уходит.

— Если бы я передал Алексу, какой был бы протокол?

— Только Алексу?

— Я чувствую, что она нуждается в специфическом анализе.

Он, щурясь, смотрит на меня, замечает, как подрагивает моя нижняя губа.

— А что на самом деле беспокоит тебя?

— Я не чувствую себя достаточно подготовленным.

— Ну, продолжай.

— Мне следует передать заботу о ней кому-то еще. Я слишком сильно вовлечен. Слишком сильно привязался. Часть меня хочет пойти в «Электру» и…

Он вздыхает.

— Что, ты теперь у нас психиатр-дружинник?

— Я должен передать ее кому-то, — наверное, женщине.

— Это не ответ.

— Я чувствую себя импотентом.

— В буквальном смысле? Или метафорически?

— Метафорически. Должен добавить, что только с ней. У меня пятнадцать пациентов, у большинства состояние стабильное или улучшилось. Но с Алексой все по-другому. Ее деформирующее расстройство — это для меня слишком.

— Было бы гораздо больше вреда, если бы ты сейчас отказался от нее.

— Серьезно?

— Да. Ты достаточно подготовлен для этой работы, даже больше чем достаточно. Ты устал. Она травмирована. Что происходит с твоим контрпереносом?

— Мною владеют два чувства — бессилия, безрезультативности и беспомощности. Вот поэтому я и спросил у нее адрес.

— Это три.

— То есть?

— Ты сказал, два чувства, а назвал три.

— А. Ну, наверное, тут главным образом бессилие.

— Вот так и Алекса себя чувствует, только ее чувства в сто раз сильнее. Слушай свой контрперенос. Это лучший из всех твоих инструментов, если не считать твой мозг. Не забывай, можно прочитать горы книг и считать себя невероятно умным и проницательным мастером интерпретаций, но в конечном итоге именно подлинные чувства и контрперенос наполняют смыслом работу. Дают прямой результат, открывают окно в подсознание пациента.

Пауза.

— Послушай, неспособность Алексы контролировать свое желание и свою жизнь — это нравственная проблема. Кто-то скажет, что ее патология носит политический характер. Ты должен добиться, чтобы она осознала это.

Приходит официантка с нашей водой. Ставит два стакана и наполняет их.

— Что бы вы хотели заказать? — спрашивает она, доставая ручку и блокнот.

— Краба, — отвечает Мохсин. — Две порции.

— Хорошо, — говорит она и уходит.

— Так что ты говорил?

— Ты должен добиться, чтобы она осознала свою патологию.

— Согласен. Но когда я оказываюсь лицом к лицу с Долли, самой младшей из ее личностей, я иду на попятный. Она такая уязвимая.

— И как это тебя характеризует? Твоего внутреннего мальчика? Может, есть вещи, которые нужно проработать именно тебе?

Я киваю, соглашаясь.

— Я тоскую по Кларе и почти не вижусь с матерью, — говорю я, и от печали мое горло сжимает спазм. — А теперь еще Моника хочет ребенка.

— Великолепное трио.

Я опять киваю, потягивая пузырящуюся воду.

Мохсин накрывает мое запястье ладонью.

— Ты подавлен. Переполнен.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь, опасаясь вызвать раздражение у Мохсина. Вместо этого я лезу в свой «дипломат» — я отвлекаюсь, чтобы унять свою боль.

— Алекса оставила мне вот это в регистратуре перед моим отпуском, — говорю я, подавая ему тонкий конверт из манильской бумаги.

«Мистеру Говоруну,

Я нарисовала это для вас. С любовью, Долли».

Мохсин улыбается.

На первом рисунке орангутанг. Штриховой рисунок большой, небрежный, но чрезвычайно точный. Он сделан янтарным карандашом и почти идеально изображает раскачивающуюся обезьяну. Длинная шерсть развевается, руки крепко сжимают две свисающие лианы. Я обращаю внимание на выражение крайней сосредоточенности на лице орангутанга, в частности в его глазах. На втором рисунке гиббон, он опять изображен с потрясающей детализацией. Его жилистая рука тянется к чему-то очень похожему на толстую веревку. На третьем — макака-резус и ее малыш. Мать и ребенок сидят на корточках, их ладони открыты, они обнимают друг друга. Хотя рисунок не такой детальный, как орангутанга и гиббона, он нравится мне больше всего. Думаю, это из-за моего глубокого уважения к психологу Гарри Харлоу и его наблюдениям за проволочными суррогатными матерями, к его открытиям, которые изменили наши представления о природе любви.

— А она талантливая, эта младшенькая. Творческая личность, — говорит Мохсин, кладя рисунок матери и ребенка поверх двух других.

— Эти рисунки символизируют ее утрату, — говорю я, — в частности матери.

— Ясно. А что насчет ее мачехи, Анны?

— Я предложил Алексе попросить ее о помощи с лекарствами.

— Хорошо. Ты мог бы даже запланировать телефонный разговор с Анной.

— Думаешь? А не подвергнет ли это риску доверие между мной и Алексой?

— Гм, возможно. Тогда просто имей этот план в виду.

Я представляю, как Алекса прижимается к проволочной суррогатной маме-обезьяне и вдруг понимает, что ее бросили к волкам.

— Послушай, никто не говорил, что это легкая работа, — говорит он, возвращая мне конверт.

— Знаю.

— И есть более легкие способы зарабатывать себе на жизнь.

— Вероятно.

Мохсин расслабляет галстук и откидывается на спинку.

— Вмешательство действительно необходимо, — говорит он. — Очисть свой разум. Рано или поздно тебе придется принимать решения. Весь этот конфликт с Моникой, он вторгается в твою работу и благополучие. Если не хочешь еще одного ребенка, так ей и скажи. Если хочешь, тогда вперед. Но постарайся все уладить. Навести свою мать. Пойми, чего ты хочешь. Касательно Алексы: ты в сговоре с ее неврозом, позволяя ей своими действиями выражать подавленные желания. Сбор улик и рискованное поведение — все это надо прекратить. Она повторяет модель жестокого обращения, и ей нужно освободиться от этого клуба и всех, кто с ним как-то связан. Пока она вовлечена во все это, она остается во времени травмы, а не в реальном времени. Вдохнови ее на то, чтобы она оборвала все контакты. И побыстрее.

Я молчу.

— Значит, еще больше вмешательства.

— Именно.

Глава 58. Алекса Ву

— Я так рада, что вы вернулись! — восклицаю я.

Он откашливается.

— А Раннер совсем не радовалась, — говорит он, глядя на маленькую дырочку на моем чулке над коленкой. — И Паскуды тоже. Они передали мне список тех способов, какими они хотели бы причинить мне вред.

— Знаю, — говорю я, кладя ногу на ногу. Мне стыдно. — Я наблюдала из Гнезда.

Он изумленно смотрит на меня. Думаю, ищет ответ на вопрос, кто я такая сегодня или, вероятно, нет ли поблизости Раннер.

— Ты наблюдала? — спрашивает он.

Я киваю.

— У меня болела голова, и Раннер дала мне отдохнуть. Но я не знала, что она будет такой злобной с вами, так что прошу прощения.

Он ждет.

— А такое часто случается, что ты ведешь себя как сторонний наблюдатель?

Его вопрос удивляет меня.

— Все не так просто, Дэниел, — защищаюсь я. — Иногда я слишком вымотана или шокирована, чтобы что-нибудь делать. И от переключений у меня болит голова. Да и ваш отъезд расстроил меня, так что Паскудам пришлось взять власть.

— Ясно.

Молчание.

— И какой же ты была? — спрашивает он.

Я тихо зеваю.

— Уставшей, — говорю я.

— Проблемы со сном?

— Есть немного, — говорю я, поглаживая подвеску из розового кварца у себя на шее. Онир, несмотря на усталость, очень хочет завладеть Телом. — Я просыпаюсь около трех ночи и не могу заснуть.

«Я больше всех скучала по нему, — молит Онир. — Выпусти меня».

— Похоже на бессонницу, — говорит Дэниел.

Я молчу.

— Мы скучали по вам, — наконец говорю я.

— Мы?

— Все мы, — говорю я, косясь на скрещенные ноги Онир.

— Очень мило, — говорит он.

— Я искренне прошу прощения за список, — говорю я. — Мне стыдно.

Он никак не реагирует на мои слова. Вероятно, он хочет, чтобы я взяла на себя ответственность за действия Паскуд. Я таращусь на ковер.

— Спасибо за конкретно твое извинение, — говорит он, — но для меня оно значило бы больше, если бы исходило от Паскуд или от Раннер.

— Такому не бывать.

— Почему?

— Потому что они считают, что им не за что извиняться.

— Они угрожали мне.

— Они злобные.

— И, думаю, они еще и боятся, — говорит он.

Я чувствую его обиду и пытаюсь улыбнуться, но он, такой загорелый и красивый, остается бесстрастным. Судя по его лицу, ему очень нужно услышать объяснение или извинение. Я представляю, как он нежился на солнце во время своего отпуска; как он лежал на морской воде, качаясь на мягких волнах.

— У меня был еще один сон, — шепчу я, позволяя Онир полностью выйти на Свет.

«Алекса, иди спать, — говорит она. — А я тут пока побуду».

«Ладно», — сдаюсь я и забираюсь в Гнездо.

Дэниел улыбается мне; его глаза — как холодное море, и часть меня хочет утонуть в них, голой. Я представляю, что там меня поджидает страсть — его руки тянутся к моим плечам, обхватывают мои груди. Я фантазирую, как иду к нему и бросаю свое прошлое на песок. Я медленно раскрываю ему свои объятия. «Возьми меня», — ужасно хочется сказать мне.

— Сон? Ну, выкладывай, — говорит он, наклоняясь вперед.

— В нем опять был Тигр, он бежал за оленухой. Я в бинокль, а не через объектив фотоаппарата наблюдала, как он настигает ее. Я сразу поняла, что Тигр — это мой отец.

Я откашливаюсь.

— Оленуха делает резкие повороты, но Тигр не отстает. Когда она падает, Тигр сжимает челюстями ее шею. Он душит ее. Я опустила бинокль, понимая, что я дочь Тигра и, следовательно, я такая же, как он.

Я жду. В голове вдруг начинает пульсировать.

— Алекса?

Потирая виски, я говорю:

— Моя голова. Стучит. Дайте мне секундочку…

Он ждет.

— «Пойдем со мной, куколка», — сказал Тигр. Но я отказалась и вместо этого подошла к оленухе. Мои руки были в ее крови. Я гладила ее ноги. Я должна была спасти ее. — Я пристально смотрю на Дэниела. — Я должна была ее спасти.

Мои глаза наполняются слезами, одна скатывается вниз.

— Удивительный сон, — говорит он. — Кто такая куколка?

Молчание.

Я отступаю и позволяю Долли выйти на Свет.

«Давай, Долли, — говорю я, — ответь ему».

— Кто такая куколка? — повторяет он.

— Просто куколка, — отвечаю я, радуясь тому, что снова вернулась в Тело.

— Куколка? — спрашивает мистер Говорун.

— Долли! Это я, глупенький.

От быстрых переключений у меня слегка кружится голова.

Мистер Говорун улыбается.

— Привет, Долли, — говорит он.

— Здравствуйте. — Я улыбаюсь.

— Долли, может, ты поможешь мне разобраться.

— Попробую, — говорю я, вытягивая шею. От мысли, что я могу быть полезной, меня охватывает гордость.

— Я думаю, только что здесь была Алекса или Онир. А потом она вдруг исчезла. Пуф. Ты знаешь, почему она ушла?

— Ой, они ужасно устали, особенно Алекса. Она почти не спит, понимаете. Но они с Онир хотели рассказать вам о сне.

— Ясно.

— Только между нами, — шепчу я, прикрывая рот рукой и хихикая, — Онир ужасно много думает о вас.

«Долли, прекрати, — приказывает Онир. — Немедленно. Ты ставишь меня в неловкое положение».

— Это действительно так? — спрашивает мистер Говорун.

— Ага. Но никому не рассказывайте, — говорю я, прижимая указательный палец ко рту.

Он улыбается.

— И как у тебя дела?

— Хорошо. У меня новое хобби, — говорю я, хлопая в ладоши. — Рисовать обезьян. Вы любите обезьян?

— Э-э, не очень. Но они мне не противны.

— Мне кажется, они лучше всех. Я оставила вам свои рисунки перед вашим отъездом. Вы их получили?

— Получил, спасибо.

— Там был гиббон, резус и орангутанг.

— Да, Долли, рисунки великолепные.

Я сбрасываю туфли и сажусь в кресле по-турецки.

— А что тебе в них больше всего нравится, в обезьянах? — спрашивает он.

— Они смешные, — говорю я. От возбуждения у меня дрожат руки.

— Да, они забавные, — соглашается он, — но они еще и умные. Их чувства меняются, когда они ошеломлены или смущены, как у людей. И если они напуганы, они прижимаются друг к другу.

— А я прижимаюсь к Раннер, когда мне страшно.

— Почему к Раннер? — мягко спрашивает он.

— Ну, она сильная и рассудительная. И…

— И? — говорит он так, будто хочет помочь мне.

Я поднимаю стиснутые кулаки.

— Она умеет боксировать, пинать и рубить! — кричу я, изображая супергероя и вызывая у него смех. — Пока вы были в отпуске, Раннер пришлось защищать меня, когда я была в Дрессировочном доме.

— Ты выходила в Дрессировочном доме? — обеспокоенно спрашивает он.

— Ага, и подружилась с одной девочкой, Пой-Пой. Только Раннер и Алекса наблюдали за нами, пока мы играли, потому что там опасно.

— В каком смысле, Долли?

— Ну, понимаете, этот человек, Навид, он делает плохие вещи с девочками. Некоторые из нас считают, что лучшая подруга Алексы, Элла, любит его, только мы еще не уверены. Но Алекса люто ненавидит его, она называет его опасным и жестоким.

— Долли, а где этот дом? — спрашивает он.

— Долли?

У меня дрожат колени, как будто я сделала что плохое.

— Долли?

Раннер отшвыривает меня с дороги, в ее глазах гнев и злоба.

— Только не делай вид, будто тебе есть до нас дело, — предупреждает она, резко вставая. — И хватит допрашивать Долли.

Он дергается.

— И поостерегись, capisce?[33] Не забывай, док, я все вижу.

Глава 59. Дэниел Розенштайн

Алекса Ву. 8 января.

Только что закончился сеанс с Алексой. У меня — вторичный травматический стресс. Работа с ней оказывается сложной и вызывает беспокойство. После сегодняшнего обсуждения я чувствую себя больным, как будто меня швыряли во все стороны, кажется, что голова вот-вот взорвется. Было слишком много переключений. Сегодня здесь присутствовали три альтер эго: Онир, Долли и Раннер. Когда власть взяла Раннер, она заявила, что «все видит». Она твердо верит в то, что я допрашиваю Долли, и угрожает мне. Ее презрение было возмутительно.

Переключение между идентичностями ускоряется, и трудно точно понять, что может мне прилететь, отсюда и мой вторичный травматический стресс. Я стал бояться за свою безопасность и за безопасность Алексы.

В то время как диссоциативная фуга уменьшается, потеря времени остается существенным фактором. В последнее время личности выходят наружу с такой скоростью, что Алекса, как я подозреваю, теряет контроль и над ними, и над их действиями. Сегодня на лице Алексы я заметил диссоциативный транс (у нее был мертвый взгляд), и это сильно обеспокоило меня. Похоже, временами она обесчеловечивается: например, она ничего не чувствует, у нее отсутствуют эмоции и эмпатия. Это приводит меня в замешательство. Главным образом потому, что она близка к тому, чтобы совершать поступки из ярости — как сегодня, к примеру, Раннер, которая, между прочим, поступила подло.

Заново осмыслить: политику сдерживания для Алексы (особенно для Долли), безопасность и возможное вмешательство. Может, мне стоит увеличить дозу ее лекарства?.. Привлечь Анну, ее мачеху, как предлагает Мохсин?

Или ей нужно оставаться активным участником?

Эти быстрые, в пределах нескольких минут, переключения с обычной личности на соблазнительницу, на убийцу приводят меня в ужас. Всем нам грозит опасность.

Глава 60. Алекса Ву

Я кладу свой фотоаппарат на сосновый комод.

— А что, если вы обе сядете на кровать? — говорит он. Взгляд у него застывший.

Я беру Пой-Пой за руку и сжимаю ее. Я вижу, что Навид украдкой смотрит на белую майку Эллы — облегающую ее грудь без бюстгальтера плотнее, чем обычно, — на высокие каблуки ее туфель, на которых она выглядит на пару дюймов выше, чем полгода назад. Элла встряхивает завитыми волосами и наклоняется, чтобы поправить ремешок на туфле, при этом ее юбка лезет вверх, как флаг на флагштоке. Так она подбивает его на восхитительный риск, зная, сколь сильно это ему нравится. Он улыбается и гладит Эллу по щеке.

— Мне нравятся твои туфли, — говорит Пой-Пой.

— Спасибо, — говорит Элла, — они новые.

— Приглуши немного. — Навид указывает на дрянной пластмассовый CD-плеер.

Не спуская глаз с Эллы, которая уменьшает звук музыки, он берется за штатив фотоаппарата, удлиняет ножки так, чтобы он был вровень с кроватью. Элла теребит одинокую прядь. Неужели она флиртует? Интересно, а он обратил внимание на ее нервный смех? На подрагивание ее верхней губы? Я же знаю, что это означает: она взволнована или напугана. Изгиб ее спины намекает на секс. Она играет? Или все это всерьез?

Навид упирает руки в бока, он сосредоточен. Он проводит языком по губе. Пой-Пой прыгает на кровати.

— Я тоже хочу новые туфли, — заявляет она.

Никто ей не отвечает.

Я думаю о том, что объектив, разделявший меня и мир, всегда служил защитой от чего-то большего, чем физическая опасность. Он действовал как щит, давал возможность бороться с болезнью и оберегал от ужасных вещей: демонстраций, скорбящих матерей и семей, вынужденных покидать свои дома. На мгновение меня охватывает беспокойство: а вдруг та самая штука, что утоляла боль от моих усилий, теперь будет использована против меня.

Навид тыльной стороной ладони вытирает лоб.

— Ну вот, — наконец говорит он. — Можно отправляться.

Элла улыбается.

«Можно отправляться».

«Отправляйся медленно».

«Идти прочь? Нет».

«Да, иди».

«Иди, иди, иди».

«Уходи отсюда».

«Беги…»

«Я не могу уйти», — говорю я. Стая смотрит на меня из Гнезда.

Навид садится на край кровати и оглядывается то ли с предвкушением, то ли с волнением — мне трудно понять.

— Ты такая красивая, — говорит он, ловя Пой-Пой за руку. — Правда, она красивая?

Мы с Эллой отворачиваемся.

— Спасибо, — говорит Элла. — Шон тоже придет?

— Не сегодня, детка, — говорит Навид.

Я стою. Телу нужно сориентироваться. Унять дрожь. Мои ноги твердо стоят на полу.

Музыка, теперь уже тихая, переключается с танцевальной на R&B. Пой-Пой принимается в такт размахивать моей рукой и рукой Навида. Раскачиваться взад-вперед, как маленькая девочка, которую родители, держа за руки, ведут в школу.

«Брр. Иди. Иди. Иди. Уходи прочь. Беги…»

Долли приказано оставаться в Гнезде, Онир приглядывает за ней. Раннер ждет недалеко от Света, так, на всякий случай. Я смотрю на Пой-Пой, ненавидя себя за то, что собираюсь сделать.

Навид поворачивается к Элле.

— Вот, — говорит он, протягивая ей узел с одеждой и внезапно вставая. — Отведи ее в соседнюю комнату и помоги подготовиться.

* * *

Сидя по-турецки на полу, Ненавистница бананов бросает на меня быстрый взгляд. Я вижу, что лампу с бахромой переставили в центр комнаты. Там же сложены постеры Джастина Бибера, Кэти Перри и китайских поп-звезд, чьи имена я не знаю. В дальнем углу валяется сдувшийся шарик, оставшийся от празднования тринадцатого дня рождения.

На розовом матрасе лежит девочка.

— Не обращай внимания, — говорит Ненавистница, небрежно взмахивая рукой, — она в отключке. Такая доза К может сбить с ног мула.

«К?» — мысленно произношу я.

«Особый К, — сообщает мне Раннер, — кетамин. Седативное средство для лошадей: вырубает напрочь».

Я содрогаюсь.

Я глажу по руке эту девочку. На ее запястье белая бирка, как у новорожденных, на ней зелеными чернилами: «Лян, 14?»

Я спрашиваю себя, раз ее возраст неизвестен, баюкала ли ее на руках мама. Или предполагаемые четырнадцать лет она прожила в сиротском страхе? Может, мать ее и продала? Или эту женщину соблазнили деньги и лживые посулы Тао, который уверял, что будет заботиться о ее девочке, что она получит больше возможностей, больше развлечений?

Она шевелится.

«Заканчивай с фотографиями, и мы прямиком идем в полицию», — говорит Раннер.

Мгновенно успокоившись, зная, что я здесь в последний раз, я сажусь на матрас. Пой-Пой садится рядом.

— Увидимся, — говорит Ненавистница бананов, скатывает журнал и берет его как дубину. — Мне нужна еда.

Я чувствую, как Элла колеблется, разворачивая узел с одеждой — белая плиссированная спортивная юбка, топ с бретельками, короткие белые носки и «лодочки». Две фенечки предназначены для двух «хвостов». Девочка из группы поддержки.

— Я сама оденусь, — восклицает Пой-Пой, — я умею.

Мое сердце натыкается на стыд и сжимается до размеров ореха.

«Что мы творим?» — кричит Онир.

«Тихо, — приказывает Раннер. — Следи за Долли».

Обе спят — девочка на розовой кровати и Долли в Гнезде, и мне становится завидно, что им не доведется быть очевидцами этого мерзкого события.

«Сосредоточься, — говорит Раннер, пихая меня в ребра, — встряхнись».

Кивнув, я рывком возвращаюсь к самой себе, достаю телефон и направляю его объектив на бирку на запястье девочки.

Щелк-щелк.

— Что ты делаешь? — спрашивает Пой-Пой.

— Просто практикуюсь, прежде чем снимать тебя, — отвечаю я и отворачиваюсь. Из глаз начинают течь слезы.

«Тупая плакса», — шипят Паскуды.

* * *

Навид сидит на кровати с атласной простыней и ждет нас.

— Ей нужно больше макияжа, — говорит он, поворачивая туда-сюда Пой-Пой. — И ее волосы… слишком прямые. Завейте.

Я кривлюсь, лезу в карман и нащупываю оружие, припрятанное Раннер. На этот раз — кастет.

— В чем дело? — озадаченно спрашивает он.

Я не отвечаю.

— Я спросил, в чем дело?

Я пожимаю плечами.

Он не отрываясь смотрит на меня.

— Критические дни? — Он хмыкает.

Молчание.

— Эй! — излишне агрессивно восклицает он.

— Ничего, — отвечаю я. Быстро и резко.

— Черт побери, девочки, у вас настроение — как йо-йо.

Я бросаю на него мрачный взгляд.

— Я в порядке, — говорю я.

— Нет, не в порядке, — сердито произносит он. — То ты радостная и «Ах, я помогу тебе, Навид», а через секунду ты мрачна как туча. Возьми себя в руки.

Чтобы разрядить обстановку, Элла делает шаг вперед.

— А давайте, — сладким голосом произносит она и кладет руку на плечо Навида, — приступим к делу.

Навид кивает. Он раздражен.

— Вот это правда, — говорит он, обнимая Эллу за талию и поворачиваясь ко мне.

Я выдавливаю из себя улыбку.

Элла приносит из ванной электробигуди и вставляет вилку в розетку. Пой-Пой размахивает огромными красными помпонами.

— Смотри! — говорит она, расставляя ноги и поднимая руки. — Я группа поддержки!

— Это точно, Бритни, — говорит Навид. — Можешь сделать колесо? Сесть на шпагат?

«Только не шпагат, только не шпагат».

Пой-Пой не поправляет его касательно ее имени. Она слишком возбуждена и польщена всеобщим вниманием. Она падает на кровать. Скользит вниз. Широко раздвигая ноги.

— А можно Тинкер-Белл пофотографировать со мной? — вдруг оживляется она.

— Конечно, детка, — говорит он, обращаясь ко мне, — ведь это будет прикольно, правда?

Молчание.

— Правда? — орет он.

— Правда, — говорю я.

* * *

Навид устраивает Пой-Пой на кровати. Ее волосы завиты, губы покрыты блеском. Она при полном параде. Рядом кошка.

Я прохожу через комнату. Мои чувства напряжены. В животе спазм. Я остро воспринимаю звуки, цвета и запахи вокруг. Ароматические свечи. Белые стены, атласные простыни, красные помпоны. Непрерывный ритм R&B. Мой мозг пытается «сосредоточиться, встряхнуться».

— Готова? — говорит Навид.

— Готова! — весело кричит Пой-Пой.

Я беру фотоаппарат. Я шеей ощущаю жар от лампы на потолке. Элла ловит мой взгляд, в ее глазах — страх.

«Сосредоточиться, встряхнуться, навести объектив. Кнопка. Свет жжет мне шею. Свет жжет мне шею».

«Жжет. Мне. Шею».

— Поехали, — говорит Навид.

«Сосредоточиться, встряхнуться, навести объектив. Кнопка».

«Нажать».

Вспышка…

* * *

Он ведет руками вдоль моего тела, задирает ночную рубашку, гладит мои бедра, худые, как у щенка. Я делаю вид, будто сплю, и крепче прижимаю к себе Нелли. Ее плюшевое тело прижимается к моему подбородку.

Я плачу и отворачиваюсь.

— Ш-ш-ш, куколка, будь хорошей девочкой, — говорит мой отец. — Так поступают все папы, когда мамы уходят на небо.

Вспышка.

Я сжимаю губы, воображая, будто мой рот зашит шерстяной ниткой. Это первое из моих молчаний. Маленьких смертей. Мое влагалище пронзают колющие приступы жара, и при каждом приступе на глаза наворачиваются слезы. Я забираюсь под обои своей спальни, на бумаге напечатаны сотни крохотных воздушных шариков. Зачем он это делает? Неужели все папы действительно так делают, когда мамы уходят на небо? Не знаю.

Вопрос кружит и кружит в моей голове, пока не превращается в одно слово: неужеливсепапыдействительнотакделаюткогдамамыуходятнанебо? Теперь вопрос полностью теряет свой смысл.

Вспышка.

Он кончает быстро, и клейкая масса разливается по моим недевственным бедрам.

Неожиданно ко мне присоединяется еще одна маленькая девочка. Она улыбается, и я вижу, что она похожа на меня. Те же глаза, те же волосы, тот же нос. Та же форма лица.

«Я Долли, — говорит она, гладя меня по голове и подпихивая Нелли мне под подбородок. — Не плачь, все скоро закончится. Честное слово. Просто закрой глаза».

Я делаю так, как говорит Долли, и зажмуриваюсь.

Вспышка.

От его размера у меня сводит судорогой желудок, мое лицо влажное от шока. Наконец он встает и уходит так же быстро, как пришел, не удосужившись вытереть следы своего преступления. Как тень, как темная таинственная сила, вершащая с маленькой девочкой худшее, что может быть, он покидает мое юное, отягощенное тело. От моей кровати поднимается вонь гниющего мяса.

«Пожалуйста, останься», — шепчу я, когда он закрывает за собой дверь.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

Тик-так-тик-так-тик-так.

Я пячусь от штатива, у меня дрожат руки.

Навид берет меня за руку.

— Молодец, — говорит он, гладя меня по щеке. — У тебя все получилось. Добро пожаловать в нашу маленькую семью.

Глава 61. Дэниел Розенштайн

— Пора, — говорю я, охрипнув после нашего сеанса.

Она молчит, прижимает длинный палец к губам, затем протягивает мне розовый листок. На нем адрес, написанный детским наклонным почерком.

— Ш-ш, — шепчет она, опираясь лбом на руку, — не говорите Раннер.

Я колеблюсь, я полон подозрений, но на память приходят слова Мохсина: «Она напугана, Дэниел. Ты должен завоевать ее доверие. На это нужно время».

Она улыбается и разворачивает ступни внутрь. Нервно теребит руки.

Я быстро прячу розовый листок в карман.

— Дрессировочный дом? — шепчу я.

Долли кивает.

«Спасибо», — произношу я одними губами.

Она встает, берет свой красный рюкзачок и бледно-голубые варежки. Неторопливо вешает одну лямку на плечо, затем засовывает руки в уютное шерстяное нутро. Я тоже встаю. Мой внутренний надзиратель не позволяет мне превысить отведенные на сеанс пятьдесят минут, несмотря на мое желание узнать побольше о вчерашней шпионской вылазке, включавшей фотосессию.

— Может, попросишь, чтобы в следующий раз пришла Раннер, — говорю я в полный голос.

— Попробую, — говорит она, потирая руки в варежках, — но ей здесь совсем не нравится.

— Знаю. Она считает, что я задаю слишком много вопросов. Она хочет защитить тебя.

Долли опускает взгляд на ковер.

— Наверное, — говорит она, не отрывая взгляда от своих ног. Неожиданно она вскидывает голову. — Ой, я забыла сказать вам: Стая продолжает путешествовать во времени, как Доктор Кто. Это неприятно. Страшно.

— Ты имеешь в виду воспоминания?

Она пожимает плечами.

— Все в порядке, Долли, — говорю я, провожая ее к двери, — мы все решим.

— До свидания, мистер Говорун. — Она машет.

Я сажусь за свой письменный стол в надежде, что, делая заметки, я смогу унять нарастающее беспокойство. Я кладу розовый листок в верхний ящик к стопке нераспечатанных писем и достаю свой блокнот. Моя рука слегка дрожит.

Алекса Ву. 10 января.

Долли призналась, что Стая занимается опасным и рискованным «сбором улик» в Дрессировочном доме (адрес нужно проверить). Она утверждает, что «проснулась» и стала свидетелем того, как Алекса фотографирует Пой-Пой и Бритни. (Выяснить это, очень странное заявление. Это один и тот же человек?) Она также упомянула об участившихся головных болях, воспоминаниях, потерях времени и перепадах настроения.

Сегодня я наблюдал, как она снова с огромной скоростью переключалась в альтернативные идентичности, и выписал рецепт на рисперидон и кветиапин — дважды в день. Я также предложил, чтобы она попросила Анну помочь ей с приемом лекарств, и она не отвергла эту идею.

Кажется, личности Алексы борются за автономию и власть. Сейчас, когда мы детализируем ее поведение при вовлечении в различные ситуации (напр., на работе, перед лицом конфликта и в отношениях) и вскрываем, насколько адаптивными эти тенденции к действию могут быть, становится ясно, как функционирует Алекса (и ее диссоциативные части).

Онир (как я думаю) рассказала, что Раннер настаивает, чтобы Стая вскрыла сеть торговли людьми и разоблачила Навида (Вербовщика).

Тау, или Тао (Перевозчик), действует в материковом Китае, где девочек собирают, покупают и переправляют маленькими группами или поодиночке через Мьянму, Лаос и Малайзию. Судя по тому, что я понял, девочки из бедных семей или из таких, где родители верят, что их дочерей ждет лучшая жизнь. Сестра Тау/Тао, Кесси (Посредник/Приемщик), отвечает за прямую трансляцию порнографии с несовершеннолетними девочками, которым лет по пятнадцать. Всех девочек содержат в Дрессировочном доме, где живет и сама Кесси. Она выступает в роли «мамки», мадам, опекуна, воспитателя, надзирателя и связующего звена с покупателями — главным образом с мужчинами.

Я предупредил Стаю о потенциальной опасности и предложил, чтобы одна из них — предпочтительно Алекса? или Онир — как можно скорее связалась с полицией. Если у нее это не получится, мне придется самому заявлять в полицию об этих преступлениях.

Я не перестаю задаваться вопросом, какова роль Алексы во всем этом. Не является ли она посредником для всех ее идентичностей? Или она просто проводник? Или она просто корпус? Или заложница?

На мгновение я теряю уверенность в себе, в голове появляется ощущение пустоты — мой мозг устал думать. Все прогнозы заменяет белый шум.

— Мне нужен кофе, — вслух произношу я, и будто из ниоткуда какой-то голос, глухой, злобный, мстительный, шепчет мне в ухо: «Всего одну стопку, и никто никогда не узнает».

Глава 62. Алекса Ву

Я приготовила Элле сюрприз: пирог с лимонной меренгой. Ее любимый. Чтобы отпраздновать два события: получение достаточного количества улик, чтобы идти в полицию, и решение Эллы уйти из «Электры». Чтобы отметить начало новой жизни.

Я представляю нас с Эллой в полицейском участке: квадратная комната с белыми стенами, люминесцентные лампы, предложенный нам сладкий чай в белом пластмассовом стаканчике. Наши руки лежат на коленях, ноги стоят на полу. Мы в подробностях расскажем о нашей жизни в течение полугода и объясним, как мы боялись, что Навид причинит вред нам или Грейс, и как меня принудили фотографировать Пой-Пой. Я расскажу, как мне было плохо и страшно, когда Навид стоял позади меня и давал указания. Как его рука касалась моей спины. Как Элла гладила Пой-Пой по щеке, чтобы успокоить. Мы представим инкриминирующие его факты и фотографии: электронные адреса, адреса Тао и его пособников, паспорта девочек, платежки по офшорным банковским счетам Кесси и флешку с фотографиями, размещенными в даркнете.

«Нам надо бы раздобыть медицинскую карту брата Аннабелы и Эми», — предлагает Раннер.

— Аннабела, может, и согласится на это, но не Эми, — вслух говорю я. — Особенно теперь, когда она с Шоном.

Я смотрю на пирог. Я добавила капельку мяты во взбитую меренгу, которую я держу над головой, как шляпу. Проверяя на жесткость. Voila, parfait![34]

Я мою руки семь раз (хорошо), драю линолеум на кухне (чисто), убеждаюсь, что все окна заперты (отлично), пересчитываю ножи в ящике для столовых приборов (двенадцать), затем высыпаю в миску огромную порцию шоколадных шариков и добавляю молоко.

«Прими лекарство, Алекса; уже три часа дня! — приказывает Онир. — Господи, ты не спала два дня подряд!»

«Я в порядке, — говорю я, зачерпывая плавающие шарики ложкой и отправляя их в рот. — Прекрати бухтеть!»

«Ты не в порядке, и ты соврала Дэниелу. Ты сказала, что попросишь Анну о помощи».

Онир качает головой и уходит, раздраженно фыркая.

«Теперь вы попробуйте поговорить с ней», — обращается она к остальным.

На Свет выходят Паскуды и бьют меня по лицу. Жжет совсем чуть-чуть.

«Твою так называемую подругу пирог совсем не интересует, — издеваются они. — Ей нужен Навид».

* * *

Тик-так, тик-так.

Время близится к пяти, когда мы наконец-то выходим на улицу, чтобы отнести пирог. У меня тяжелая голова после сна, от «Найтола», который меня заставила принять Онир, я чувствую себя потерянной, как в тумане.

«Все в порядке, — успокаивает Онир, — тебе нужно было отдохнуть. Ты проспала почти весь день».

Тик-так, тик-так.

Когда я дохожу до угла с улицей Эллы, бразды правления забирает Раннер и проверяет мой телефон, чтобы убедиться, что все фотографии, сделанные в Дрессировочном доме, скинуты в облако. После этого она возвращает мне Тело. Ощущая в голове легкий туман от «Найтола», я вижу, что шторы в квартире Эллы задернуты. И иду к дому по дорожке, под ногами хрустит гравий. От лужиц пролитого машинного масла поднимается запах. К одной из лужиц подходит соседская кошка, нюхает черную жижу, чихает, но, заметив меня, быстро убегает.

«Ой, смотрите, кошечка», — указывает Долли.

— Забавная, правда? — вслух говорю я.

Держа пирог на ладони, я звоню в дверь и жду.

Никакого ответа.

Опять.

Ответа нет.

«Там никого нет».

«Говорили тебе, тупица, что пирог ее не интересует».

«Тихо!»

«Господи, как болит голова».

«Оставь его на пороге».

«Нет, кто-нибудь сопрет».

«Не глупи, кому придет в голову спереть пирог?»

«А куда делась кошечка?»

«Может, стоит проверить заднюю дверь?»

«Отличная идея».

* * *

Я обхожу дом и открываю заднюю калитку. Из открытого окна доносится брейкбит. Грейс, наверное, дома, думаю я, неудивительно, что в таком грохоте они не слышат дверной звонок. Я смотрю на деревянный дощатый стол, поставленный на лужайке, и вижу дымящуюся сигарету, оставленную на стеклянной пепельнице. Рядом лежит пачка «Мальборо Редз».

«Кто курит «Мальборо Редз»?» — спрашивает Раннер.

— Не знаю, — вслух отвечаю я. — Раньше курил Шон, но ведь он бросил, забыла?

«Что-то тут не так, — говорит Онир, когда я подхожу к задней двери. — Лучше бы тебе побыстрее уйти отсюда».

Игнорируя ее предостережение, я подхожу к окну и…

У меня перехватывает дыхание. Пирог выпадает из рук.

Там, на диване, Навид, он целует голые груди Эллы.

Я пытаюсь отвести взгляд, и у меня не получается.

Мой Здравый смысл извивается от наслаждения, ее глаза прикрыты, рот приоткрыт. Предаваясь разврату, она предлагает себя Навиду, который обхватывает ее за попку. Навид трудится над ее обнаженным телом, как хищник. Возбужденная, она приближается к краю и выгибается. Мое отвращение смешивается с завистью, и я внезапно чувствую, что мне нужно срочно покинуть Тело.

«Как она могла», — говорю я, обливаясь потом.

«И это притом, что дома Грейс», — добавляет Онир.

«Вы полные дуры», — цедят Паскуды.

Целуя Навида в шею, Элла вдруг открывает глаза…

Я пячусь. Она кричит. Вскакивает. Отталкивает его. Но поздно. Я уже увидела ее. И его. Вместе.

* * *

Тик-так.

Я не помню, как бежала, как оказалась здесь — где-то, на холоде. Без пирога. Я закуриваю сигарету и смотрю на часы. Я потеряла как минимум два часа, в голове пульсирует боль. Как будто кто-то со всей силой ударил меня по черепу. Нервничая, я проверяю, нет ли крови — нет. По спине струится пот, я заставляю себя моргнуть.

Неожиданно возвращается картинка с Эллой и Навидом.

«Нам нужно выяснить, что с Грейс», — говорит Раннер.

«Нам нельзя туда идти», — твердо заявляет Онир.

Я могу думать только о страсти в ее полуприкрытых глазах. Это воспоминание засело в моем мозгу и не желает исчезать.

«Ты, шлюха, ты врала мне! Я тебя презираю!» — хочется закричать мне. Но я не кричу.

«Как трогательно», — усмехаются Паскуды.

Если бы я взяла ее лживые, вероломные слова — «Это будет в последний раз, обещаю. А потом мы пойдем в полицию, и я навсегда уйду из «Электры» — и провести ими по ногам, они оставили бы рану более глубокую, чем нож. Как я могла быть такой тупой? Такой глупой? Я, как за спасательный плот, цепляюсь за воспоминания о том, какими чистыми были наши с ней отношения, когда мы были младше. Мы знали, что наши тела расцветают, но не знали, какой властью они обладают, насколько сильно половое влечение внутри нас. Будучи подростками, мы от души веселились, следовали моде, сходили с ума по мальчикам из поп-групп и пытались разными способами избавляться от прыщей. Мы тогда не подозревали о нашей наивности. Как же мы были глупы. И тупы.

«Тупица,

Тупица,

Тупица,

Тупица,

Тупица», — насмехаются Паскуды

Тик-так.

Я вздрагиваю от грохота чьей-то металлической гаражной двери. Я ищу свой телефон, чтобы позвонить кому-нибудь, кому угодно — мне нужно услышать чей-то добрый голос, — но я понимаю, что звонить некому.

«Анне, звони Анне», — запаниковав, говорит Онир.

Я поднимаю голову: шум работающего двигателя быстро приближается, ему сопутствуют звуки музыки, разлетающиеся в ночи.

Я прокручиваю список контактов, останавливаюсь на «Анна В.», а потом перемещаюсь к «Дэниел Р.». Я уточняю время — без двух минут восемь вечера — и набираю номер.

Пристыженная тем, что единственный, кому я могу позвонить, — это мой мозгоправ, я опускаю руку и провожу ногтями по внутренней поверхности бедра. Бедро тут же становится нечувствительным.

Звонок переключается на голосовую почту.

Уверенная в том, что Дэниел игнорирует меня, я снова провожу ногтями. Появляется кровь, как от раны, нанесенной диким животным.

Глава 63. Дэниел Розенштайн

Предыдущую, рыжеволосую, сменила брюнетка с круглым лицом и высокой челкой.

Она стоит привалившись к сосновому комоду, у нее на голове «Стетсон» цвета жженого сахара. Юная и легкая, она смотрит на меня с экрана моего ноутбука, и на ее скулы падают алые отблески от тонкой красной шторы на заднем плане. Сильно подкрашенные глаза напоминают дымовые колодцы. Одна ее рука лежит на талии, другая сложена в виде пистолета, из которого она стреляет.

«Прокрутить вниз», — инструктирует меня экран.

Я прокручиваю изображение до ее джинсовых шортиков, поверх которых надета кобура от воображаемого пистолета. Появляется новое сообщение: «Пятница фантазий! Познакомьтесь со всеми нашими прекрасными артистами в ваших любимых нарядах». Я ощущаю напряжение в паху.

Надо мной по ванной ходит Моника. Я надеюсь, что ванна с розовым маслом, которую я приготовил специально для нее, улучшит ей настроение и даст мне время изучить «Электру».

Я пытаюсь представить — безуспешно, — как выглядело бы на экране лицо Моники. «Ковбой Моника». Карие глаза брюнетки заменяются голубыми Моники. Однако ее внешность слишком яркая, чтобы ее можно было заменить, поэтому она остается — в глазах застывает молчаливый вопрос. У нее лучезарная улыбка, широкая, с идеальными зубами.

В кармане брюк настойчиво вибрирует телефон. Я лезу за ним. И рукой чувствую твердость.

Алекса Ву.

Меня охватывает тревога.

— Алло.

— Мистер Говорун?

— Долли?

Я встаю, но мой взгляд все еще прикован к экрану. Девушка-ковбой все еще требует моего внимания.

— Долли, это ты?

Я слышу пронзительные нотки в своем голосе.

«Сохраняй спокойствие», — говорю я себе. Эрекция уже спала.

— Мы застали Эллу с Плохим дядькой. Они занимались Плохими вещами. Грейс тоже была в доме. Алекса очень расстроена. Она собирается поранить себя.

— Долли, послушай меня. Вызови Раннер, — приказываю я, и у меня в ушах звучит голос Мохсина: «Необходимо вмешательство».

Пауза.

— Я боюсь, — шепчет она. — Алекса хочет броситься под машину.

Я собираюсь с мыслями.

— Долли, ты должна быть храброй. Вызови Раннер. Выпусти ее на Свет. Скажи ей, что она должна взять контроль на себя.

— Быть храброй. Вызвать Раннер. Взять контроль.

Девушка-ковбой не двигается. Ее лицо вдруг кажется мне опечатанным и неизменным. Оцифрованный человекообразный манекен с презрением в глазах.

— Долли?

Молчание.

— Долли, ты там? — громче говорю я.

— Да.

— Ты цела?

Молчание.

— Долли. Алекса. Вы целы? ДОЛЛИ?

— Успокойся, док. Мы все целы, черт побери.

На этих словах звонок обрывается. Мое правое ухо слышит ровную тишину.

Испытывая облегчение от вмешательства Раннер, я закрываю глаза. И пытаюсь дышать медленно и размеренно.

Только услышав, как Моника входит в мой кабинет, я соображаю, что сижу опершись локтями на стол и обхватив голову руками, а мои колени плотно сжаты. От щиколоток до бедер поднимается болезненная судорога.

Я поворачиваюсь.

Моника, завернутая в белый махровый халат и пахнущая розой, смотрит на меня, на мой ноутбук — девушка-ковбой все еще там, ее рука так и лежит на тонкой талии. Ее презрение заполняет весь экран.

Моника прищуривается, ее голубые глаза приобретают зеленоватый оттенок.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает она.

— Исследованиями, — это лучшее, что я смог придумать.

Она резко выдыхает.

— Я ухожу. Слишком много камней преткновения. Не ходи за мной.

Я не трачу время на то, чтобы загородить дверь или побежать за ней, — в глубине души я знаю, что она уже ушла.

Отчаявшись, я отпускаю ее. Мой внутренний мальчик сдается, и я баюкаю свое тело в заботливых руках. Я испытываю то же облегчение, что и тогда, когда моя мама укачивала меня по ночам, если я не мог заснуть. И когда ее хлопчатобумажная ночная сорочка становилась мокрой от моих кошмаров.

Глава 64. Алекса Ву

У Эллы распухли глаза. Вылупились, как яйца. Хотя она и стерла тушь, под нижними веками все еще видны угольно-темные следы.

— Спасибо, что согласилась встретиться со мной, — говорит она. — Я не думала, что ты придешь.

Я молчу. Наверное, жду, когда она почувствует хоть что-то из того, что я чувствовала эти два дня, и всеми силами удерживаю себя от того, чтобы сразу не броситься налаживать наши отношения и общаться с ней так, будто ничего не изменилось.

Она ловит мой взгляд. Утренний свет, пробираясь сквозь жалюзи, наполняет призрачным светом кафе в Вест-Энде. Над нашим бежевым столом покачивается абажур. Элла собирает рассыпавшийся сахар в аккуратную кучку, затем смахивает его на пол.

— Милое кафе, даже не догадывалась, что ты работаешь в центре.

— Это потому, что ты не спрашивала.

Она кивает.

— И давно ты здесь?

— Достаточно, — говорю я. — Вообще-то у меня тут через полчаса встреча, так что давай быстрее.

Пауза.

— Прости меня, — наконец говорит мой Здравый смысл, кладя ладонь на мою руку.

Хотя я и тронута, я все же полна подозрений. Я ей не доверяю. Я раздосадована. Потому что меня предали.

В наказание я убираю руку.

— О чем ты думала? — говорю я. — Он же сутенер, черт побери.

Элла принимается нервно рыться в своей сумке и достает сначала дешевую зажигалку, потом сигарету и держит ее за желтый фильтр. Ее ногти расслоились и обкусаны.

Наше неловкое молчание длится до тех пор, пока не появляется официантка, которая ставит на стол кружку черного чая для Эллы и тарелку с ранним завтраком — колбаски, омлет и фасоль — для меня. Я посыпаю перцем омлет и режу колбаску, затем накалываю кусок на вилку. Однако как только я открываю рот, мой желудок протестует. Я отодвигаю тарелку.

— Не голодна? — спрашивает Элла, которая держит кружку обеими руками, как чашу для подаяний.

— Не очень.

— Не похоже на тебя.

— А ты откуда знаешь? Что мне нравится, что мне не нравится? Что на меня похоже, а что нет? — резко произношу я. — Мы вообще больше не знаем друг друга, разве не так?

— Я поняла, — говорит она, ставя кружку на стол, — ты ненавидишь меня.

Я смотрю в сторону. В глазах набухают слезы размером с пулю.

Вдруг ощутив настоятельную потребность вытереть стол, я ищу в карманах бумажный носовой платок и понимаю, что его у меня нет.

Элла откашливается. Достает из сумки тканевый носовой платок и подает мне.

— И долго ты собираешься наказывать меня? — тихо спрашивает она.

— Пока до тебя не дойдет, — говорю я, наклоняясь вперед и вытирая стол. — Ты спала с сутенером, которого мы собирались разоблачить. Ты сбрендила?

Она молчит.

— Ты влюбилась в него? — спрашиваю я.

— Нет! — защищается она.

— Смотри в глаза! — цежу я. — Почему? Почему ты спала с ним?

Элла опускает глаза, теперь ее взгляд прикован к моей груди. Воздух между нами дышит презрением, чем-то таким, что можно назвать ненавистью.

Она поднимает голову.

— Потому что я это умею. Потому что это то единственное, что я умею лучше тебя. Привлекать мужчин.

Я смотрю на нее, нервы у меня натянуты как струны. Мое сердце падает куда-то вниз. Ее разжигаемая завистью атака на меня рвет нашу связь.

— Так вот кем мы стали, — говорю я. — Соперницами.

Пауза.

— Нет. Я…

— Это твоих рук дело, — презрительно говорю я, гневно глядя на нее. — Ты превратила меня в свою соперницу. Я же твоя лучшая подруга. Зачем ты так поступила с нами?

— Я завидовала, — говорит она тихим и ровным голосом. — Взгляни на себя. У тебя есть все: отличная работа, будущее, в котором ты будешь заниматься любимым делом, мачеха, которая не лезет в твою жизнь, психиатр, который по-настоящему переживает за тебя. А еще у тебя был Шон. Я даже из-за него завидовала. — Она хмыкает и закатывает глаза. — Когда мы спали все вместе в ту ночь, в глубине души мне очень хотелось заставить тебя ревновать. Показать тебе, каково это; наказать тебя тем, чтобы ты увидела: он и меня хочет. Но ничего не получилось. Тебе, кажется, все это нравилось.

— Конечно, ничего не получилось, — говорю я. Спокойствие в ее голосе смягчает мой тон. — Ты всегда значила для меня гораздо больше, чем какой-то случайный парень. Всегда.

Она начинает плакать. И я не мешаю ей.

— Ничего не изменилось, — наконец говорит она. — Я все еще хочу справедливости, хочу разоблачить Навида. Я потеряла голову. Он просто заявился ко мне, и пошло-поехало. Сейчас я об этом сожалею.

— В доме была Грейс, — говорю я, продолжая стыдить ее. — Ты же несешь ответственность за нее. Ты должна оберегать ее.

Она отводит взгляд.

— А тебе известно, что он спит со всеми девочками в Дрессировочном доме и в клубе? — говорю я. — Ему плевать на то, сколько им лет.

Взгляд Эллы переползает на ее кружку.

— Мерзость какая, — говорит она.

— Это ты трахнула его, — бросаю я, и ко мне возвращается давно забытая головная боль. Мне неприятно от жестокости, что я слышу в своем голосе.

Пауза.

— Зря я соврала тебе, — говорит она, тщательно подбирая слова. — Прости.

Молчание.

Наружу вылезает Раннер. Берет нож и вилку и гоняет фасоль по тарелке. Она раздирает омлет и давит фасоль, ударяя по ней вилкой без намерения съесть ее. Затем, как взбешенный подросток, швыряет нож и вилку на стол.

Элла наклоняется вперед — в ее глазах слезы сожаления — и обхватывает мои яростно сжатые кулаки. Раннер резко поворачивается и уходит обратно в Тело.

«Сама разбирайся с ней», — заявляет она.

«Это моя лучшая подруга», — напоминаю я себе.

«Этот факт гораздо важнее всего остального», — говорит Онир.

Элла трижды, без слов, пожимает мне руку и смотрит мне в лицо.

— Он бил меня, — говорит она.

Я смотрю на нее. Онир, Раннер и Долли выглядывают из Гнезда в ожидании моей реакции. На этот раз я аплодирую их молчанию.

— Что? — восклицаю я.

— По лицу.

— Когда?

— В первый раз…

— В первый раз? — перебиваю я ее, заставляя себя удалить все намеки на нетерпение из своего голоса и всплескивая руками.

— Пожалуйста, — говорит Элла, снова пожимая мне руку, — дай мне закончить.

Я кладу руки на стол.

— В первый раз, — продолжает она, — это случилось после того, как ты застала нас. Я знала, как ты расстроишься, поэтому я быстро оделась, чтобы бежать за тобой. Он ударил меня, когда я хотела уйти. Сказал, что я слишком жалостливая, назвал маленькой тупицей.

Она замолкает. Раскачивается взад-вперед на белом пластмассовом стуле.

— Я испугалась.

Теперь уже я беру ее руки в свои.

— А почему ты вернулась к нему? После того, как он ударил тебя? — спрашиваю я, пытаясь сохранить терпение.

— Наверное, я убедила себя, что это единичный случай. Вспышка. Успокоившись, он попросил прощения, сказал, что такое больше не повторится, что он любит меня. И я ему поверила. Я скучала по тебе, мне было одиноко. А ты была занята работой. И я решила, что ты не захочешь иметь со мной дело, когда узнаешь, что я сплю с ним. На следующий день я застукала его в постели с Джейн, хотя он уверял меня, что у них все кончено и что ему нужна только я.

Она откашливается.

— Кстати, — продолжает она, — ты была права насчет Сильви, она очень милая. Я столкнулась с ней в «Планете органики» перед Рождеством. Мы вместе выпили кофе. Она сказала, что больше не вернется в «Электру» после того, как Навид поступил с Джейн. Она пыталась уговорить Джейн уйти. Думаю, они больше не общаются.

— Шон говорил мне то же самое: что я у него единственная. Они родились лжецами, оба. И очень обидно за Сильви и Джейн.

Я вздыхаю, размышляя о нашей собственной дружбе.

— И что теперь?

— Теперь я хочу отомстить.

— Жаль, что у тебя это желание не появилось несколько месяцев назад. — Я опять осуждаю ее.

На мгновение я задумываюсь, а не вынести ли ей строгое предупреждение. Напомнить ей о тех временах, когда мы обсуждали девушек, связавшихся с жестокими мужчинами. Девушек, про которых мы говорили, что никогда такими не станем. Мы насмехались над такими девушками, осуждали их за то, что они валяются в ногах у мужиков. А потом пьют, принимают наркотики или занимаются сексом с другим мужчиной лишь бы утолить боль от того, что тебя отвергли. Мы называли их слабыми. Жалкими. Однако мы, конечно же, есть — и всегда были — именно такими. Мы обе. Выросшие без отца, мы искали мужчину, который исправит все то зло, что было причинено нам. Все это повторяющееся безумие — надежда на другой исход.

«Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком».

— А знаешь, я так и не смогла забыть о том, что случилось в гардеробной. — Я прикасаюсь к своим запястьям. — О том, что сотворил со мной этот монстр. Не могу избавиться от этого. От того, что он так набросился на меня. Каким человеком надо быть, чтобы приковать наручниками и изнасиловать женщину, которая не может шевельнуться?

— Полным психом, вот каким.

— Каждый раз, когда я вижу мужчину в сером костюме, я вздрагиваю. Я должна была как-то на это отреагировать. Зря мы вернулись туда после этого.

Подходит официантка и смотрит на остатки резни на моей тарелке с завтраком.

Я пытаюсь улыбнуться в надежде дать ей понять, что в этом нет ничего личного. Мой аппетит пропал, потому что моя лучшая подруга рассказала мне, что ее били, и потому что теперь у меня есть важная информация, но я не знаю, что с ней делать. И что на это сказать. Нет у меня аппетита.

«А я хотела все это съесть», — говорит Раннер, глядя в толстую спину официантки, уносящей уродливую смесь.

«Я тоже!» — подключается Долли.

Раннер пожимает плечами и шарит в Гнезде в поисках курева.

«Тебе надо поесть», — добавляет Онир.

«Да, сходи и верни омлет».

«Где, черт побери, мои сигареты?»

«Угомонись».

«Поспеши, пока она не выбросила его».

«Не переживай; тебе на пользу, потеряешь в весе. Никчемный кусок дерьма».

«Пожалуйста, прекратите».

«Никчемный…»

«Я устала».

«Кусок…»

«Иди домой».

«ДЕРЬМА…»

«Где эти чертовы сигареты?»

«Пожалуйста, я хочу домой».

— ТИХО! — кричу я.

Я встаю.

Все в кафе оборачиваются: кружки в руках застывают в воздухе, вилки останавливаются на полпути ко ртам. Я оглядываюсь; я тяжело дышу. Элла обнимает меня за талию.

— Мне надо идти, — говорю я.

Элла дергает меня за свитер.

— Сядь, Алекса, — шепчет она.

— Голоса… — Я не договариваю.

— Что с ними?

— Они стали ужасно громкими. Теперь так постоянно.

— Все в порядке. Скажи всем внутри, что все будет хорошо.

Я сажусь и кулаком стучу себя по голове.

Элла обеими руками обхватывает мое пунцовое лицо и наклоняется ко мне.

— Послушай, у меня есть план. Хочешь узнать, какой? — шепчет мой Здравый смысл, теребя золотой ключик у себя на шее.

Я киваю.

— Каждый понедельник Кесси возит в банк недельную выручку. Если она не может поехать по какой-то причине, вместо нее ездит Шон. Чеки и наличность они хранят в том же ящике, где и коды к даркнету, поняла?

— Да…

— В следующий понедельник я отвлеку Кесси, создам в клубе какую-нибудь проблему, которую придется решать именно ей — ну, не знаю, засорю унитаз или сделаю так, что кто-то из девочек что-нибудь потеряет, одежду или косметику. И тогда ехать придется Шону. Я получу от Кесси ключ и предложу Шону помощь, когда он будет собирать выручку. А потом я не запру ящик, я оставлю его открытым, чтобы ты могла забрать оттуда коды и все контакты. После этого мы отнесем их в полицию. Коды и фотографии Пой-Пой.

— Но у нас и так достаточно улик. Господи, Элла. Разве мы мало рисковали?

Она берет мою руку, пожимает ее три раза.

— Пожалуйста, Алекса, доверься мне, — шепчет она.

Мгновение мне трудно оторвать взгляд от ее ожерелья, однако я все же киваю. Элла тут же собирает свои вещи, намереваясь уйти.

Она улыбается.

— Я люблю тебя.

Глава 65. Дэниел Розенштайн

Я знаю, что мне следовало бы уйти, но не ухожу.

Если бы об этом узнали, то, в соответствии с регламентами психиатрии, меня лишили бы лицензии, однако я решаю рискнуть и остаться. Сидя в углу, я наблюдаю, как Алекса пьет кофе, обеими руками сжимая чашку и дуя на горячий напиток. Напротив нее — какой-то мужчина в черной кожаной куртке. Они тихо разговаривают. Он наклоняется вперед, она опускает глаза. Разговор напряженный. Правила требуют, чтобы я, психиатр, оказавшись в каком-нибудь публичном месте и обнаружив там одного из своих пациентов, сразу ушел. Но я не ухожу. Я остаюсь. Шпионю. И не могу отвести от нее взгляд.

После собрания АА я проходил мимо кафе в Вест-Энде и решил выпить кофе. Я был шокирован, когда, повернув голову, увидел ее за столиком в другом конце зала. Меня охватило любопытство, я знал, что всплеск адреналина вызван отнюдь не кофе. Мне ужасно захотелось последить и понаблюдать. Побыть вуайеристом.

Я решил, что если она узнает меня, то я сделаю вид, будто не заметил ее, притворюсь, будто погружен в чтение. Я приготовился: достал из кожаного «дипломата» свои клинические записи. Я даже записал свою реакцию: «Алекса, здравствуй». Удивленное лицо. «Какое совпадение. Знаешь, я, наверное, пойду». Она все поймет, проявит уважение к границам и сочтет мой уход правильным с этической точки зрения и с точки зрения безопасности.

Мне интересно, кто этот мужчина. Может, Шон? Навид? Джек? Некто, кого она утаила от меня? Я роюсь в памяти в поисках описаний всех троих. Этот может быть любым из них.

Мужчина встает и идет в туалет. Я вижу, что он тщательно выбрит, красив, одет в повседневную одежду, но стильно. Навид? Может быть. Я чувствую, как учащается мое дыхание от размышлений о Дрессировочном доме, «Электре» и девушках. О необдуманной и опасной причастности Алексы ко всему этому. О той истории с Пой-Пой и фотосессией. О риске разоблачения — такому же, какому сейчас подвергаюсь я, сидя здесь и выжидая.

Алекса достает губную помаду и складное зеркальце, мажет губы и плотно сжимает их. Поправляет челку. А может, это Шон? Может, она пытается вернуть его?

Она поворачивает голову то вправо, то влево — думаю, рассматривает свой профиль. Проводит пальцем по уголкам рта. Кого она видит в отражении? Кто она сейчас? Онир? Раннер? Маловероятно.

Я листаю свои записи, задерживаюсь на восьмом января.

«Эти быстрые, в пределах нескольких минут, переключения с обычной личности на соблазнительницу, на убийцу приводят меня в ужас. Всем нам грозит опасность».

Интересно, а вдруг она что-то замышляет. Планирует свой следующий шаг, собирается соблазнить Шона или даже Навида, чтобы выполнить свою часть договоренностей — довести операцию до конца. Зачем ей встречаться с Навидом, если только ее на это не подбила Элла? Может, она планирует еще пофотографировать, пошпионить? Господи, только не это.

Металлический привкус во рту.

Дрожь в груди; скаковая лошадь; старт по выстрелу.

Неожиданно, без предупреждения, в голове голос отца:

«До чего же ты бесхребетный, ты, тряпка! Почему ты такой трус? Стоишь и трусливо наблюдаешь со стороны?»

А теперь звучат и слова Мохсина:

«Вмешательство действительно нужно. Очисть свой разум. Рано или поздно тебе придется принимать решения».

У меня начинает пульсировать в висках. Так же часто бьется сердце.

«А что, если бы это была Сюзанна? Что бы ты тогда сделал? — спрашиваю я. — Позволил бы, чтобы какой-то мужчина управлял ею? Подвергал ее опасности?»

Я представляю Тоби, его уродливые зубы и кричащие наряды, вспоминаю, как ловко и гладко он завладел Сюзанной — она была легкой жертвой после смерти Клары. Мне хватило всего одной встречи с ним, чтобы понять: он самый настоящий придурок. Что же я за отец? Я должен был защитить ее, любить ее. Вселить в нее чувство защищенности. Больше я такого не допущу.

Убрав свои записи в «дипломат», я встаю. Мне хочется оказаться как можно дальше отсюда. Алекса захлопывает зеркальце, достает телефон.

Я представляю, как хватаю ее за руку, тащу к выходу, а его, этого незнакомого мужика, заставляю сесть на место. «Оставь ее в покое, черт побери! — мысленно кричу я. — Ты же чудовище! — Я смотрю на дверь туалета. Где он? — Убирайся прочь, ты, кусок дерьма!»

Возмущение побуждает меня быстро двинуться вперед, не заботясь о потере лицензии. О моем благополучии.

Неожиданно мимо меня проходит еще один мужчина и садится рядом с Алексой.

Она улыбается, слегка растянув губы.

Что происходит?

Я останавливаюсь.

А это кто? Может, это и есть Шон? Навид? А кто в туалете?

Двое против одного. Я в меньшинстве. А что, если я одолею обоих? Что, если я уведу Алексу до того, как вернется другой?

Ждать. Думать.

Что я делаю?

Дверь туалета открывается. Мужчина возвращается на свое место. Алекса и теперь уже двое мужчин пьют кофе, разговаривают.

Чтобы сохранить самообладание, я выравниваю дыхание и, готовясь к броску, тянусь за кружкой, оставленной на столе.

«Поставь ее, идиот», — приказывает голос у меня в голове, и я отступаю.

Глава 66. Алекса Ву

Испытывая голод после превратившегося в катастрофу завтрака с Эллой, я постукиваю ногой по полу и жду, когда он заговорит о цели нашей встречи.

— Я вот с этим, — он указывает на чашку с кофе, — люблю выпечку. А ты?

— Почему бы нет, — с облегчением говорю я. — Датская булочка вполне сгодится. Спасибо.

Он делает глоток кофе и оглядывается в поисках официантки.

— Итак, ты знаешь, что в последнее время мы загружены по завязку, — начинает он.

Я киваю.

— В общем, мне нужна дополнительная помощь, и поэтому я попросил Сэма присоединиться к нам. Так я не буду переживать из-за того, что останусь без ассистента или нарушу сроки. Я решил, что вы, ребята, будете работать вместе, во всяком случае, следующие несколько месяцев. Алекса, ты будешь моим первым ассистентом. Сэм, ты будешь вторым.

«Я предупреждала, что прогулы выйдут тебе боком», — обиженно говорит Онир.

Я переживаю из-за того, что все эти проблемы навлекла на меня моя же безответственность. Решение Джека взять нового ассистента заставляет меня нервничать, обливаться потом.

Так и не найдя официантки, Джек встает и идет к прилавку.

— Вот здорово, правда? — говорит Сэм. Он так и сияет.

— Правда, — отвечаю я.

Чтобы отвлечься, я проверяю свой телефон, и там, естественно, два сообщения от Эллы.

«Прости, что солгала тебе (во всем). Люблю тебя.

Насчет плана я говорила серьезно. Скажи всем внутри, что я скучаю по ним. Ведь у нас все получится, да? Целую».

«ОК», — пишу я. Ясно и просто.

«Без поцелуев?» — спрашивает Онир.

«Господи».

Я думаю о нашей утренней встрече. О том, что я была злее, чем требовалось. Я испытываю определенное удовлетворение от того, что наорала на нее, уязвила ее, вынудила извиняться и взять на себя ответственность за свои сексуальные преступления с Навидом. О том, как она потом обнимала и целовала меня, а я отворачивалась. Наши некогда, в юности, сладкие отношения стали терпкими. Я представляю, как она устраивает проблему, забивает унитаз или прячет одежду девушек, — в общем, делает так, чтобы помешать отправке выручки и вогнать Кесси в панику. Собственная жестокость вызывает у меня содрогание, а вот жажда мести Эллы приводит меня в восторг, и я решаю написать ей, движимая неожиданным приступом снисходительности.

«Да, у нас все получится, целую».

«Рада?»

Онир кивает.

Джек возвращается и приносит три булочки.

— Я схожу за водой, — говорит Сэм, вставая.

Я стискиваю зубы и лезу в карман флисовой куртки — Раннер сунула туда ножик «Стенли» с выдвижным лезвием. Я провожу большим пальцем по кнопке, ее упругость при нажатии немного успокаивает меня.

«Зачем ты продолжаешь распихивать все это по карманам? — спрашиваю я. — Каждый день новое оружие».

«Для безопасности», — резко произносит Раннер.

Джек откашливается.

— Алекса, в последнее время я был сильно занят. Кажется, за две недели ты больше болела, чем работала.

— Ты немного преувеличиваешь, — перебиваю его я.

Джек пристально смотрит на меня, отпивая кофе.

— Извини, — говорю я, — продолжай.

Он продолжает:

— Сэм хороший парень. Полон идей, полон энергии. И у него отличные рекомендации.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да, хочу.

Он делает паузу.

— Ты действительно нравишься мне, Алекса, у тебя зоркий глаз, — говорит он. — Но если ты не возьмешь себя в руки, я тебя уволю. Я не могу допустить, чтобы моя работа страдала от твоей безответственности.

Я таращусь на него, не веря своим ушам.

— Прости меня, — говорю я, не в силах сдерживать свою боль. Сэм уже идет к нам. — Это не повторится.

— Постарайся, чтобы не повторилось. Я не хочу терять тебя, но ты не оставляешь мне выбора.

Глава 67. Дэниел Розенштайн

Я прихожу с опозданием, собрание уже началось. Мать-одиночка улыбается, открывая новые виниры на зубах, и снимает ногу с ноги. Опять улыбается. Дружеский жест, говорю я себе, чтобы предотвратить все те мои эмоции, что могут возникнуть, — опоздание всегда воспринимается окружающими хмуро, но это вполне объяснимо.

Я оглядываюсь в поисках знакомых лиц и сразу замечаю, что Ветерана нет. Меня мгновенно охватывают угрызения совести, я соображаю, что так и не перезвонил ему. Расслабился, думаю я, проявил беспечность. Остро ощущая его отсутствие, я посматриваю на дверь и успокаиваю себя мыслью, что он просто опаздывает. Либо в метро застрял, либо ждет автобуса. Он скоро придет.

Новенькая делится своим намерением расстаться с женихом после трех лет вместе.

— Обручального кольца так и нет, — говорит она, поднимая левую реку, — а теперь еще у него рецидив.

Она замолкает. Мне хочется сказать ей, что дело не в кольце, а в его готовности брать на себя обязательства. Но потом понимаю, что его рецидив — свидетельство тому.

В комнате тишина, нарушаемая ее всхлипами.

Я посматриваю на дверь.

— Партнерша застукала меня, когда я сидел на сайте стрип-клуба, — говорю я, чем удивляю самого себя. — Она ненавидит меня.

В комнате тишина, нарушаемая моими всхлипами.

* * *

Выйдя наружу, я звоню Мохсину. Готовый поведать ему, что я нарушил этические нормы, когда играл в шпионов, наблюдая за Алексой. Ответа нет. Тогда я звоню Сюзанне.

— Привет, пап, тебе лучше?

Она имеет в виду простуду, что я перенес на прошлой неделе — можно подумать, меня свалил с ног страшный вирус.

— Значительно, — говорю я.

— Значит, ужин в силе?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Сюзанна.

— Отлично. Давай пойдем к «Шики». Мне нужна комфортная еда.

— Как так?

Пауза.

— Не бери в голову, пап. Серьезно.

Я знаю эту Сюзанну, она храбрится, отодвигая от себя все проблемы, чтобы защитить овдовевшего отца. Заботливый ребенок. Который забывает о собственных потребностях, дабы не расстраиваться. Я хорошо помню, как она в больнице жалась к нам, родителям, словно от этого зависела ее собственная жизнь, и постоянно повторяла:

«Все будет хорошо, я точно знаю. Иначе и быть не может».

Именно в те мгновения в палате с белыми стенами и запахом неминуемой смерти и родился Заботливый ребенок. Если бы Клара выжила, они бы перезванивались, решая вопросы, которые беспокоили нашу малышку, а я бы приезжал позже, и каждая из них пересказывала бы мне их разговоры.

— Я закажу столик на восемь, — говорю я.

— Отлично. Я буду одна. У Тоби какая-то запарка на работе.

— Ах, это печально.

— Пааааап!

— Что?

— До встречи. Люблю тебя, — говорит она.

Моя умница, моя доченька, которая не позволяет сбить себя с толку. Она знает, что мне плевать на Тоби. Я знаю, что она это знает, и она знает, что я знаю, что она это знает. Однако мы оба отказываемся говорить об этом вслух. Он придурок. Первостатейный тупица и идиот с уродливыми зубами и отсутствием хоть каких-то представлений о порядочности. Этот козел, видите ли, должен спать лицом к окну, чтобы слушать крики китов. У нее был богатейший выбор. Но нет, она выбрала его. Тоби, инвестиционного банкира. Тоби, разведенного, с фальшивым нервным смехом, религиозным самоуничижением и ложным смирением. У Тоби хрупкое эго. И мне не нравится, что моя дочь любит мужчину с кривыми зубами и слабым эго. А еще у него волосы гуще моих. Густые волосы, жидкие мозги.

Глава 68. Алекса Ву

Я не знаю, как нужно одеваться девушке для такого задания. В темные джинсы? В черную толстовку с капюшоном? Надевать ли балаклаву? А какое брать оружие на тот случай, если дела пойдут плохо? Я кошусь на Раннер, та кивает.

Чувствуя мою тревогу, она входит в Тело и протягивает мне черные лосины, толстовку с капюшоном, кроссовки и мою майку с надписью «ВЫБИРАЙ ЖИЗНЬ». Ее попытку поиронизировать я считаю перебором.

«У меня нет времени на твои насмешки», — говорю я. От ее черного юмора нет ни капли пользы.

Она пожимает плечами и возвращает мне Тело.

«Просто хотела помочь». — Она усмехается.

Я смотрю в зеркало, собираю волосы в узел и вижу, что челка у меня сильно отросла. В отражении мои руки кажутся тоньше, и я выгляжу как человек, отказавшийся от лечения. По сути, не только руки — все мое тело выглядит исхудавшим. Кожа немного обвисла, грудь стала более плоской.

Неожиданно появляется Онир, берет бледный блеск для губ — подарок Шона — и тремя мазками покрывает мои губы.

«Ты это серьезно?» — Раннер заталкивает Онир внутрь и тыльной стороной ладони стирает блеск. Долли наблюдает за их перебранкой.

От переключения у меня кружится голова.

— Прекратите! — приказываю я. — Верните мне мое Тело. Немедленно.

Стая неожиданно замирает и смотрит на меня.

«НАШЕ Тело!» — твердо заявляют они.

Охваченная угрызениями совести, я обнимаю себя за грудь…

«Сегодня я сильная. Сегодня я приложу все силы к тому, чтобы стать тем самым человеком, которым мне надо было стать, когда я была подростком».

«Простите», — говорю я.

— Вы же знаете, как сильно я ценю вас, правда? — вслух говорю я.

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что выгляжу безумной — таращусь в зеркало и разговариваю со своим отражением. Марионетка без кукловода. Говорящая голова.

«Все в порядке, — успокаивает меня Долли, — у тебя стресс».

— Это точно, — говорю я. — Меня пугает сегодняшний вечер.

«А ты знаешь, что будет с Пой-Пой?» — спрашивает она. По тому, как она бьет своим детским кулачком по Гнезду, я понимаю, насколько сильно она озабочена.

— Не беспокойся, — говорю я, не веря своим словам, — все будет хорошо.

Раннер ловит кулачок Долли и гладит ее по голове. Акт материнской нежности.

«Да, все будет хорошо», — говорит Раннер.

Как ни странно, сейчас ее слова кажутся более убедительными, чем мои.

* * *

Внизу Анна расположилась перед телевизором. С выкуренной до половины сигаретой, в застиранной хлопчатобумажной пижаме, она смотрит канал QVC[35], в одной руке у нее кредитка, в другой мобильник. На экране привлекательная женщина с уложенными феном мышиного цвета волосами и идеальным французским маникюром держит тюбик «чудодейственного крема» и откручивает блестящий колпачок. Она выдавливает крем на тыльную сторону ладони и рассказывает, какой он «шелковистый и питательный».

Я плюхаюсь на диван рядом с Анной и тону в продавленном сиденье. Завороженная чудодейственным кремом и тем, что он обещает, Анна говорит:

— Это тебе, извини, что с опозданием, — и протягивает мне подарок.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, видя, что она в плохом настроении и отчужденная.

Она пожимает плечами:

— Мы с Реем расстались.

— Мне жаль, — говорю я. — Он тебе действительно нравился.

Она не отрывает взгляда от телевизора, в ее широко открытых глазах слезы. Она не моргает.

«Открывай», — говорит она одними губами.

Я открываю новогодний подарок — этот ритуал появился у нас с Анной после ухода моего отца. Внутри рамка с перламутровым эффектом и фотография, на которой мы обе в китайском национальном наряде. Мне лет одиннадцать.

«Столько же, сколько Пой-Пой», — говорит Долли.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, — говорю я, чмокая ее в щеку. — Мне жаль, что у тебя ничего не получилось с Реем.

— Ш-ш, — говорит она, указывая на телевизор, — дай мне заказать вот это.

— Ладно. Мне пора идти, — говорю я.

Она отмахивается, губами произносит «До встречи».

Я одергиваю свою майку с надписью «ВЫБИРАЙ ЖИЗНЬ» и делаю глоток вина — «Ого, ну и пойло», — прежде чем поцеловать Анну в макушку. От ее волос пахнет маслом чайного дерева или каким-то другим лечебным средством.

Вино или, возможно, сам акт употребления вина действует на меня успокаивающе, и на мгновение я задумываюсь, а не рассказать ли — так, на всякий случай — Анне о том, что я собираюсь в «Электру», но потом решаю, что у меня на это нет времени. Я машу ей на прощание, беру джинсовый рюкзак Раннер, выхожу и закрываю за собой парадную дверь.

* * *

Я вдыхаю вечерний воздух. Облегчение раскрывает грудь. С каждым шагом по гравиевой дорожке все сильнее ощущается жизнь. Я чувствую потребность идти вперед — адреналин разливается по всему телу при мысли, что сегодня вечером у полиции будут все улики, которые помогут арестовать Навида. Что Элла наконец-то обретет здравый смысл, в ее жажде мести нет ничего плохого.

«Держи Долли внутри, — инструктирует Раннер Онир. — Мы сами справимся — Алекса и я».

Онир нервно улыбается, а Долли показывает мне два поднятых вверх детских больших пальчика.

«Удачи», — говорят они.

Неожиданно появляются Паскуды.

«Пришли на помощь?» — спрашивает Раннер.

Но они не отвечают и просто молча смотрят. Их глаза — как щели в ночь, их губы раздраженно искривлены и не шевелятся. Они с драматическим трагизмом набрасывают на плечи плащ ненависти к себе, и вокруг них витает запах тухлого мяса. Они уходят вглубь, в мое сознание, и тихо шепчут, что никакого союза быть не может.

— Ясно. За дело, — говорит Раннер.

* * *

Идя по Грейт-Истерн-стрит, я наблюдаю, как ночь вступает в свои права. В ресторанах и кафе полно посетителей, там кипит жизнь. В барах толпы любителей потанцевать: с округлившимися глазами, расслабленные, они движутся в такт музыке и счастливо улыбаются.

Я чувствую неприятный испуг при воспоминании о вечеринке у Шона. О том, как я танцевала: опьяненная, беззаботная и любимая, в восторженном предвкушении ночи секса. Внезапно моя незваная тоска по нему выталкивается прочь непоколебимым и ясным разумом, однако мое сердце продолжает ощущать другое.

«Ради бога, Алекса, — раздраженно говорит Раннер. — Возьми себя в руки!»

Я перехожу дорогу, уворачиваясь от проезжающих машин, затем сую руку в карман: холод серебряного ножа для конвертов действует на меня ободряюще.

Музыка отдается у меня в голове каким-то беспощадным саундтреком, когда я поднимаю голову и в последний раз смотрю на неоновые огни «Электры».

Элла уже там. Она встречает меня у двери, с улыбкой трижды сжимает мою руку.

— Привет. — Она подмигивает. — Выпьешь?

— Нет. Что он здесь делает? — шепчу я, кивая на Шона за барной стойкой. — Он же должен быть в банке. Что происходит?

Шон уходит в подсобку, оставив полотенце, которым он вытирал бокалы, на стойке.

«Подонок», — цедит Раннер.

— Изменение плана. Кесси нужно сделать маникюр, и она сказала, что сама заедет в банк, — говорит она. — Не переживай. Выпей.

— Я не хочу пить, — говорю я. — Давай заберем коды и уйдем.

— Тебе надо успокоиться, — твердо говорит она.

Я делаю глубокий вдох и пристально смотрю на нее.

— Успокоилась?

— Успокоилась, — говорю я. — Где Навид?

— В Дрессировочном доме. Кажется, там какая-то проблема.

— Что за проблема? — спрашиваю я.

— Какой-то псих преследовал одну из девочек до самого дома. Он уже давно оставлял для нее подарки и все такое. В общем, он попытался прорваться в дом.

— Девочки в порядке?

Элла пожимает плечами.

— Не знаю, наверное, — безразлично отвечает она. — Кстати, а где твой рюкзак?

Встревоженная ее безразличием, я поворачиваюсь, чтобы она увидела рюкзак на плече.

Элла одной рукой берет меня за руку, а другую трет о джинсы. Ее глаза чуть больше, чем обычно.

— Ты под кайфом? — говорю я.

— Совсем чуть-чуть. Чтобы успокоить нервы.

Теперь, когда она призналась, я замечаю, что у нее и движения резче, чем обычно. Она оживляется при любом звуке или движении. Взгляд у нее дикий. Звериный, как у бродячей кошки.

Она наклоняется вперед, чуткая и бдительная.

— Вот, — шепчет она, кладя ожерелье с ключиком мне в ладонь. — Думаю, им можно открыть верхний ящик письменного стола Навида.

— А ты не пробовала? — спрашиваю я.

— Кесси только что уехала. И я не хотела, чтобы Шон что-то заподозрил. Попробуй этот ключ, — настаивает она. — Если получится, ты заберешь коды от даркнета. — Она загибает мои пальцы. Я ощущаю жар в ладони, как будто там лесной пожар.

* * *

На лестнице мимо меня проходят Ненавистница бананов и Эми, их черные юбки короче, чем всегда. И без карманов.

Эми держится за перила и, чтобы не встречаться со мной взглядом, поправляет бант на своей заднице, а потом вытирает нос. Она тоже под кайфом. Пройдя мимо, она оборачивается.

— Что? — говорю я.

Эми покачивается, стоя на ступеньке.

— У меня с тобой никогда не было проблем, — говорит она. — Ты должна знать это.

* * *

Во рту у меня пересохло, нервы натянуты до предела. Я вхожу в кабинет Навида. Я смотрю на его письменный стол, на верхний ящик с обличающими его уликами. Я так сильно сжимаю ключ во вспотевшей ладони, что на коже остается отпечаток.

«Давай», — подталкивают Паскуды.

Ключ входит в замок, но когда я пытаюсь повернуть его, он не поворачивается. Я пытаюсь и так, и этак, моя рука дрожит, сердце едва не выпрыгивает из груди, но ключ не поворачивается. Я вытаскиваю его и пробую еще раз. Ничего. Я дую на него, тру о лосины и пробую еще раз.

«Черт».

Сердце гулко бьется о ребра, от страха начинает кружиться голова. Звяканье бутылок в ящиках заставляет меня подпрыгнуть. Я замираю. Прислушиваюсь к мужским голосам по ту сторону тонких, как рисовая бумага, стен.

«Вообще-то об этом должна была позаботиться Элла, — говорю я. — Проклятье».

Я оглядываю стол Навида в поисках чего-нибудь острого, чем можно было бы открыть ящик. Там нет ничего, кроме ручек, порнухи и чеков. Пепельницы. Степлера.

Я оглядываю полки, приподнимаюсь на цыпочки и провожу рукой по верхней. Опять ничего.

«Проверь карман», — приказывает Раннер.

Ну конечно же. Нож для конвертов Дэниела.

Я просовываю его в щель между корпусом стола и передней стенкой ящика и дергаю им вверх и вниз.

«Дай мне», — говорит Раннер, захватывая Тело.

Она бьет по ножу кулаком, давит на него всем весом.

«Подожди», — говорю я.

Снаружи, у двери, слышатся голоса девочек.

Раннер вздрагивает.

«Быстрее!» — кричу я.

Еще пара нажатий, и ящик открывается.

— Готово, — говорит Раннер, обливаясь потом.

Я берусь за дело. Внутри паспорта, чеки, мешки для монет, записная книжка в плотном тканевом переплете, лист с телефонными номерами. Я открываю записную книжку и вижу сотни адресов веб-камер. Бинго. Я быстро сую ее в рюкзак. Дальше папка со счетами, под ней письмо, адресованное Навиду и написанное розовыми чернилами. Я быстро проглядываю его, в глаза бросаются слова «беременна» и «покончу с собой» во втором абзаце. В последней строчке она говорит, как сильно любит его.

«Это тоже бери», — приказывает Раннер.

На дне ящика тонкая черная папка с зажимом.

«Открывай, Алекса».

«Вот оно!» — кричит Раннер.

Тот самый листок с кодами даркнета, который Кесси сама положила в ящик. На следующих страницах описания, возраст и имена под фотографиями маленьких голых девочек.

Затаив дыхание, я просматриваю фотографии. Девочки не старше девяти-десяти лет, они сидят на коленях у какого-то мужчины, который благоразумно отвернулся. Одна девочка держит за руку расфокусированную женщину с нефритовым браслетом.

«Кесси», — говорит Раннер.

Я вижу, что ее силуэт обрезан примерно над талией. Чтобы исключить любой шанс быть узнанной.

Я переворачиваю страницу.

На меня смотрит Пой-Пой. Белая плиссированная спортивная юбочка, маечка, коротенькие носочки и помпоны. Фенечки в двух «хвостиках». Миниатюрная болельщица из группы поддержки.

Меня рвет.

Неумолимо и жестоко.

Прямо на письменный стол Навида.

Я втягиваю в себя воздух и вытираю рот. Немного успокоившись, я убираю рюкзак от содержимого своего желудка. Весь груз улик падает на пол.

Затем, словно дождавшись идеального момента, на Свет выходит Анна.

— О боже, — вслух говорит она, уставившись на фотографии. — Во что ты вляпалась?

Глава 69. Дэниел Розенштайн

У меня внутри все кипит, когда я на большой скорости еду по платной парковке в Сохо, задевая задним колесом окрашенный желтым бордюр. Как же по-детски она поступила: оставила мои вещи в черных мусорных пакетах у моей входной двери. На прилепленной к пакетам записке сердитым почерком было написано: «НЕ ЗВОНИ МНЕ». Все это так неразумно и ненужно. Жестоко. Ведь их могли украсть или ошибочно принять за мусор. Звонить ей? Да она сошла с ума. Скатертью дорожка, думаю я.

Я вылезаю из машины и чувствую, как легкие снежинки опускаются на мою щеку. Я иду к Олд-Комптон-стрит. В надежде, что ночная жизнь города и короткая прогулка среди людей уймут мое растущее беспокойство. Я иду медленно, перехожу дорогу, внимательно глядя по сторонам, и захожу в винный магазин — перед глазами так и стоит пачка «Кэмел лайтс», — но совесть напоминает мне о том, что я бросил двадцать месяцев назад.

Пухлый мужчина с доброй улыбкой и в майке, словно снятой с сына, отрывает взгляд от «Мужского здоровья» и поднимает голову.

— Пачку «Кэмел лайтс», — говорю я, — и зажигалку.

— Холодно на улице, — говорит он, протягивая мне и то, и другое.

— Зима, — отвечаю я.

На улице я плыву — ведь я не курил как минимум год. Мое пристрастие к выпивке заменяется склонностью к куреву. Никотин бьет по мозгам, и улыбка мужчины за прилавком улучшает мое настроение.

Навстречу мне идут две смеющиеся девушки, которых сопровождает не менее радостный парень. Проходя мимо, они задевают мою руку и выбивают сигарету. Горящий кончик чиркает по замшевой куртке одной из девушек.

— Поосторожнее! — возмущается она, тут же ощетинившись. — Идиот.

Я перехожу улицу и направляюсь к знакомому бару. Никотиновый кайф пропал — его убило раздражение девушки. Я снова впадаю в мрачное настроение и опять думаю о Монике.

«Почему нам просто не разойтись? — кричала она мне на прошлой неделе. — Совершенно же очевидно, что ты все еще любишь свою мертвую жену».

Жестоко, решил я. Жестоко и ненужно.

Не раздумывая, я захожу внутрь и сажусь на высокий стул у стойки.

— Диетическую колу, — говорю я, но внутренний чертик-выпивоха требует, чтобы я заказал «Джек Дэниелс».

Через два места от меня сидит привлекательная женщина с высветленными прядями и на удивление длинными ногами.

Она улыбается. Наклоняется всем телом в мою сторону, пока бармен наливает мне колу.

Плавно, как лиса, я перебираюсь на соседний стул, и до меня доносится аромат ее недорогих духов. Немного подпорченный запахом дыма.

— Трезвенник? — спрашивает она, глядя на мой стакан.

— Для меня еще рано, — говорю я.

Она опять улыбается, взгляд у нее таинственный.

— Я Хлоя, — говорит она, протягивая руку.

— Дэвид, — лгу я, пожимая ее руку.

— Рада познакомиться, Дэвид.

Я придвигаюсь еще ближе и сразу понимаю, что Хлоя под кайфом. Глаза блестят, взгляд обжигает.

Мы ведем беседу. Любезную. С готовыми ответами, которые все лживые. Наши тела медленно сближаются.

— А не хочешь добавить рома в свою колу? — спрашивает она, потирая коленом мое бедро.

Хлоя превратилась в читающего мысли чертенка-выпивоху.

— У меня есть кое-что другое. Хочешь? — предлагает она, постукивая по своему изящному носику.

Она слезает со стула. Манит меня за собой в туалет. Я вижу, что бармен, стоя спиной к нам, тянется за бутылкой тоника.

«Иди за ней, мальчик мой», — подбивает меня чертенок.

Я встаю, Хлоя ждет, когда я пойду за ней.

Я ухожу из бара.

Уличные фонари освещают мой путь на парковку. В груди растет паника. Нужно попасть на собрание, думаю я, и побыстрее. Я кладу голову на руки, пытаясь придумать, как мне избавиться от скорби, как освободиться от преследующих меня демонов. Стряхнув воду с туфель, я завожу двигатель. Уютное урчание мотора дополняется теплым воздухом от печки. Серебристый туман на лобовом стекле постепенно исчезает. А чертенок, хитрый, несокрушимый и всемогущий, настаивает на том, чтобы я вернулся в бар и к Хлое.

«Только один стаканчик, — шепчет он, — ты же уже давно ни грамма в рот не брал. С одним стаканчиком ты не подсядешь. У тебя же уже нет зависимости».

Я включаю навигатор, загоняю чертенка на заднее сиденье и раз десять бью его по морде.

— Пристегнись, — приказываю я ему, вынимая из кармана записку с почерком Долли.

Забиваю в навигатор адрес Дрессировочного дома.

«Ну зачем нам туда ехать? — спрашивает чертенок. — Ну чего мы добьемся?»

— Справедливости, — говорю я.

Как-никак, думаю я, мужчине нельзя быть бесхребетным.

Глава 70. Алекса Ву

Анна неодобрительно качает головой.

— Алекса, это…

Она бросает взгляд на тощую черную папку. Она ошарашена и не может подыскать слова, чтобы описать страшные преступления против маленьких девочек, выставленных на продажу.

Она поднимает папку с пола и переворачивает страницу…

Еще девочки, еще коды.

Переворачивает еще одну…

Еще девочки, еще коды.

— Почему ты мне не рассказала? — вслух говорит она. От кислого запаха блевотины бунтует желудок.

Я смотрю из Гнезда, и одна часть меня испытывает облегчение от того, что Анна наконец-то узнала, в какой ситуации мы оказались, а другая спешит затолкать ее обратно в Тело на тот случай, если возникнут неприятности.

«Я думала, ты попытаешься остановить меня и не пустить в полицию», — говорю я.

— С каких это пор у меня появилась возможность останавливать тебя? — говорит она.

«С тех, когда я сделала тебя своей мачехой», — отвечаю я.

Я сижу в Гнезде, а Анна продолжает со стиснутыми зубами переворачивать страницы в папке. Некоторых девочек я не узнаю, и я спрашиваю себя, где они сейчас. В другом доме? В другой стране? Живы ли они?

Я замечаю, что одна девочка с ярко накрашенными красными губами уж слишком маленькая. У нее грустные глаза, брови нарисованы тонким карандашом. Она одета в черную шелковую юбку с разрезами по бокам. Лямки топа с низким вырезом сползают с ее мягких, неоформившихся плеч. Она сидит в неудобной позе, унесенная течением той жизни, где летают единороги и можно вольготно грезить наяву, где бабочки садятся на обсыпанные веснушками руки, а пузырьки от вишневой газировки щекочут нос.

Вспышка.

Я сижу на кровати, одетая в красное мандаринское платье, в мою руку насильно всунута игрушка «Хелло, Китти».

— Улыбайся, куколка, — говорит он, направляя на меня фотоаппарат, — сегодня твой день рождения!

Вспышка.

В углу пучок воздушных шариков. Их десять, по числу исполнившихся мне лет.

Моему красному рту велено совершать гнусные преступления.

Вспышка.

Он уходит. Дверь тихо закрывается за ним. Тело плывет. Отброшенное, как одиннадцатый шарик.

Вспышка.

* * *

Тик-так.

«Проснись, — кричит Раннер, — мне нужна твоя помощь!»

Я вижу, как Анна захлопывает черную папку.

— Я предлагаю немедленно прекратить все это, чего бы нам это ни стоило.

«Быстро, убирай ее внутрь, — приказывает Раннер, — она может все испортить».

Я делаю, как мне велено, и заталкиваю Анну обратно в Тело, призвав на помощь Раннер, которая, обрадовавшись возможности, сильно толкает Анну. Она не любит Анну, потому что считает ее сторонней наблюдательницей.

Все эти годы я пыталась объяснить Стае, что нам нужна своего рода мать, которая заботилась бы о нас и помогала переносить то, что происходило между мной и отцом. Когда Анна вышла на Свет, Тело считало себя достаточно взрослым и позволило отделиться моей девятилетней идентичности. Так было проще управлять. Думаю, потому, что часть меня нуждалась в том, против кого можно было бунтовать, кого можно было обвинять, а мачехи, скажем прямо, всегда являлись легкой целью. Взгляните на Золушку или Белоснежку. Однако меня шокирует ужасающая реальность того, что я создала себе фигуру матери. Четкое и неотвратимое осознание того, что Анна не была, не есть и никогда не будет моей реальной матерью.

У меня никогда не будет матери.

Потому что моя мать умерла.

Глава 71. Дэниел Розенштайн

«Ты ничего не продумал как следует», — говорит чертенок, его толстый хвост плотно обвивает мою шею.

— Ш-ш, — приказываю я, сбрасывая его.

«Ты должен повернуть назад, мальчик мой».

— Что, если заторчать с Хлоей?

«Это лучше, чем лишиться лицензии. Представь: доктор Розенштайн лишается медицинской лицензии после того, как нарушил этический кодекс и избил до полусмерти торговца людьми».

— Не будет никакого насилия.

Чертенок с сомнением смотрит на меня.

— Не будет никакого насилия! — снова кричу я, нажимая на газ.

А мое горло жаждет «Джека Дэниелса». Со льдом.

Глава 72. Алекса Ву

Я обеими руками опираюсь на стол Навида и перевожу дух. Вентилятор позади меня охлаждает мое настроение, звук вращающихся лопастей отвлекает меня.

«Итак, мы собрали все? — спрашивает Раннер. — Просто убедись, но быстро. Нам надо двигаться дальше».

Я оглядываю комнату.

«Как насчет его карманов?» — Раннер указывает на обратную сторону двери — там висит пиджак Навида. Я быстро проверяю их, но там ничего. Только горстка зубочисток и две пластинки жвачки.

«Немедленно прекращай все это и спасай нас отсюда», — говорит Анна.

«Тихо», — приказывает Раннер.

«Это ты тихо, — парирует Анна. — Ты должна была защитить Алексу от этого».

Раннер игнорирует ее и указывает на заднюю часть кабинета.

«Алекса, проверь тот шкаф».

Я открываю дверцы и обнаруживаю внутри огромную плазму, DVD-проигрыватель и расставленную в алфавитном порядке видеотеку.

Аннабела и Эми. Аннабела и Эми. Аннабела и Эми. Бекки. Бекки. Белла. Белла. Белла и ЭмиХХХ. Бет. Бет. Бритни. Бритни. Бритни. Бритни. БритниХХХ…

У меня скручивает желудок.

Дана. Дана. Дана. Дана. Дэниела. Дэниела. Дина. Дина. Кэнди и Аннабела и ЭмиХХХ. Кэнди. Кэнди. Кэнди. Шантель. Шантель. Шантель. Шарлиз. Шарлиз. Шарлиз. Хлоя. Хлоя. Хлоя. Хлоя и Аннабела. Эбби. Эбби. Элеанор. Элеанор. Элиза. Элиза. Эми. Элла. Элла. Элла. Элла и Шон и ДжейнХХХ…

Элла?

Элла и Шон и ДжейнХХХ?

Я достаю коробку, вытаскиваю диск и ставлю его в проигрыватель.

«Нам надо идти, — говорит Раннер. — Времени нет».

«Пусть посмотрит», — настаивают Паскуды.

Едва я нажимаю «PLAY» на пульте, я чувствую, как покидаю Тело — мною владеет дикий страх.

Женский затылок.

На блестящих черных волосах стрижка «боб».

Под загорелой кожей движутся лопатки.

Я знаю эти плечи; я сотни раз обнимала их в моменты печали, радости, веселья и отчаяния.

Камера плавно удаляется, показывая темную комнату. Мой Здравый смысл лежит на двуспальной кровати.

Ее тонкая талия и совершенной формы попка подсвечены мягким светом. Звучит медленная музыка. Я узнаю очертания ее тела, мне знакомы ее движения. Я во всех деталях изучила ее спину, пока мы росли, — когда менялись нарядами, купались голышом, принимали душ после урока физкультуры. Камера приближает ее черные стринги из одних тесемочек, чулки и трехдюймовые каблуки — порнографическое клише, — затем перемещается к другой девушке с длинными рыжими волосами.

«Джейн», — говорит Онир.

Камера опять отъезжает и перемещается в сторону. Теперь на экране только Элла. Ее лицо вне поля зрения. Она ласкает себя, и камера наезжает на нее, сначала на двигающиеся руки, потом на ее бедра. Джейн стоит, привалившись к сосновому комоду, — я сразу узнаю его, это тот, что я видела в Дрессировочном доме. Она стоит и наблюдает, как Элла доставляет себе удовольствие. Джейн, вуайеристка…

Входит мужчина…

«Алекса, нам надо идти», — предупреждает Раннер.

— Подожди! — кричу я с потолка. Тело все еще стоит перед огромной плазмой.

…и подходит к кровати. Я на мгновение отвожу взгляд. Видя то, чем Элла занималась последние полгода, я чувствую себя так, будто мне топором разрубили грудь. Мужчина снимает брюки и входит в нее, Джейн смотрит. Элла высоко поднимает бедра, крупный план ее туфли с красной шпилькой. Мужчина откидывает голову и шлепает ее по попке, сильно. И одновременно держит ее за волосы.

— Хорошая девочка, — слышу я голос Шона.

Элла издает стон.

— Тебе нравится? — шепчет он. — Тебе нравится, как я трахаю тебя?

Снова стон.

— Перевернись, детка, давай, пососи мне, — говорит он. — Вот так. Дай мне взглянуть на твое красивое личико.

Оставаясь на четвереньках, Элла поворачивается, и я роняю пульт.

Я понимаю, что там, на сорокадевятидюймовом экране, я сама.

Глава 73. Дэниел Розенштайн

Припарковавшись, я не мигая смотрю на Дрессировочный дом. Уличные фонари тускло освещают ночную жизнь города.

«Честное слово, ты ничего не продумал. Это может стать твоим концом», — ворчит чертенок.

Это верно, у меня действительно нет плана, но я уже придумал, что сказать тому, кто откроет мне дверь. В частности, Навиду.

Звонит мой телефон…

Моника.

Я переключаю телефон в тихий режим, убираю в карман куртки. Наверное, думаю я, она звонит, чтобы извиниться после разговора с Сюзанной. Ее более раннее сообщение, «НЕ ЗВОНИ МНЕ», утратило силу. Она, как ребенок, хочет получить желаемое здесь и сейчас. В какой-то момент нам с ней все же придется поговорить, но не сейчас. Не сегодня. Отношения — для тех людей, которые не боятся ссор и перемен. Они для тех, кто готов идти на компромисс и доверять. А вот дети, дети для тех, кто стремится к полной и честной совместной жизни, когда похотливое сердце остыло. А я не из таких, должен признаться. Пока, во всяком случае.

И Моника права: я все еще люблю свою умершую жену. У нас с Кларой хорошо получалось любить друг друга. В любви мы вели себя умно, то есть мы были реалистами и понимали, в каких пределах каждый из нас способен дарить и принимать любовь. Мы знали, когда надо избегать друг друга, а когда быть вместе. Мы были тонко настроены друг на друга и чутко воспринимали наш общий мир и мир каждого из нас.

* * *

Я выключаю двигатель и прикидываю, взять ли с собой какое-нибудь оружие, мысленно перебирая металлические инструменты, хранящиеся в багажнике. Отвертку? Гаечный ключ? Дрель? Так и не решив, я, чтобы успокоиться, надеваю бейсболку.

Я иду по дорожке и смотрю на окна Дрессировочного дома. Свет в них приглушенный. Ночь вступает в свои права. Я поеживаюсь.

Сжав правую руку в кулак, я стучу в дверь и жду.

Кто-то по ту сторону поворачивает замок и набрасывает цепочку.

— Здравствуйте, — говорю я девушке, появившейся в щели. — Извините, что беспокою вас, но у меня сломалась машина, а телефон разрядился.

Я указываю на ближайшую к дому машину, припаркованную у тротуара.

Я сразу узнаю ее — это та самая девушка-ковбой с сайта «Электры». Сейчас она без кобуры и без «стетсона», вид у нее серьезный и сосредоточенный.

Она оглядывает меня с ног до головы. Поплотнее запахивает халат.

— И что? — ухмыляется она.

— Вот я и спрашиваю, можно ли воспользоваться вашим телефоном?

— Нет, — говорит она. — Уходите.

— Это займет всего…

— Нет! — кричит она.

Я вставляю ступню в щель, золотая цепочка натягивается под моим нажимом.

— Тогда передайте от меня сообщение Навиду Махалу, — шепчу я. — Скажите ему, что мы наблюдаем за ним. Передайте, что нам известно, чем он занимается и что это перестало быть тайной.

Глава 74. Алекса Ву

Ощущение, будто Тело в миллионе миль от меня.

Тик-так…

Кап-кап…

Щелк-щелк…

Вжик-вжик…

* * *

Я смотрю, как потрясенная я внизу таращится в телевизор. Ее глаза широко распахнуты и гневно блестят. Она одной рукой опирается на письменный стол Навида, чтобы успокоить дрожь, другую поднимает вверх и хватает воздух.

Затем, обеими руками зажав уши, она падает на колени. Она издает такие же звуки, как бешеные животные, как горько рыдающий ребенок. Слишком тяжело это слушать.

* * *

Дверь открывается.

Появляется Шон. В руке у него стакан с выпивкой.

— Что ты здесь делаешь, черт побери? — спрашивает он, глядя на видео на экране и ощущая вонь блевотины.

«Возвращайся в Тело», — говорит Раннер.

— Выключи это, — говорит Шон, ставя стакан на письменный стол. — Какого…

— Это я? Я этим занимаюсь? — Она тычет пальцем в телевизор.

— Зачем ты это смотришь? Ты же знаешь, что расстроишься из-за этого. — Он берет пульт, выключает телевизор.

— Я? — повторяет она.

Я заставляю себя опуститься вниз и войти в Тело.

Шон на шаг приближается ко мне и озадаченно смотрит на меня.

— Элла, что происходит? — говорит он. — Ты перебрала?

Я не отвечаю ему.

Раннер мгновенно берет контроль над Телом, чувствуя мои колебания.

— Убирайся прочь от меня! — кричит она, размахивая ножом для конвертов.

Шон пятится. Выставляя перед собой руки с раскрытыми ладонями.

— Какого черта? — тихо говорит он.

Раннер хватает стакан и швыряет его об стену.

Шон опять пятится.

— Да что с тобой такое? — вопит он. — Ты ведешь себя как помешанная! Я даже не знаю, кто ты сейчас. У тебя совсем крыша поехала.

Его слова проникают в сознание. Правда о моей множественности — ясна и сурова. Его выводы и знание меня — справедливы и резки.

Схватив рюкзак, Раннер устремляется к двери. Нож она держит перед собой. Не доверяя себе, она пятится из кабинета Навида. По ее ногам тонкой теплой струйкой бежит моча. Голова забита ужасом, как перегруженный танкер, который вот-вот опрокинется.

«БЕГИ», — кричит Стая.

Тик-так.

Я бреду по улицам, моя майка «ВЫБИРАЙ ЖИЗНЬ» разорвана, мои лосины промокли и попахивают. Я закуриваю сигарету. Мне плевать, что на меня смотрят. Мне плевать, как я выгляжу. Если кому-то и есть до меня дело — меня тут уже нет. По безумным улицам идет Безумная девушка. Бродяга. Шлюха. Арендованное лоно. Производственная вагина. Жалкая и дешевая.

«Мое тело никогда не было домом ни для кого из вас — вам не давалось разрешение проникать в него и портить его. Вы даже не были моими гостями. Вас не приглашали».

Я отшвыриваю сигарету и ловлю такси. Решение принято.

Водитель кивает и выключает огонек.

— В Арчуэй.

* * *

Я прижимаю стиснутые кулаки к вискам. Голоса борются за власть и становятся все яростнее — такой гвалт вызывает самый настоящий страх.

«Ты должна была позвать меня на помощь», — сердится Анна.

«Тебя? На помощь? Вернись с небес!» — кричит Раннер.

«Ага, как же. Ты, Раннер, показала себя слепой и безмозглой. Ты хорошо потрудилась, втянув нас в это. Твои тупость и эгоизм просто поражают».

«Заткнитесь. ЗАТКНИТЕСЬ».

«Я не заткнусь. Да кто ты такая?»

«Вы, обе, успокойтесь, — твердо говорит Онир. — Так делу не поможешь».

Вдали слышится всхлип Долли.

* * *

Мы едем через Кэмден-Таун, и я смотрю прямо перед собой. Рядом движутся пешеходы, мотоциклисты и машины. Мимо проносятся грузовики и сворачивают на боковые улицы.

Я пытаюсь сосредоточиться, от постоянных переключений голова разламывается изнутри.

Слишком часто я дышу, думаю я. И сердце бьется часто.

«Ни близкой подруги, ни мачехи — только голоса, — говорю я себе, замечая, что водитель наблюдает за мной в зеркало заднего вида. — И все это я».

Я чувствую, как скатываюсь в депрессию. Мне трудно осознать ужасную правду.

«Их всех создала я».

«Раннер, Онир, Долли, Паскуд, Фло-изгоя, Анну, Эллу и Грейс».

Там, где раньше сияло солнце, небо затянуто тучами. Птицы больше не поют. Надвигается дождь. Обливаясь потом, я сжимаю ручку на автомобильной дверце. Чтобы хоть за что-то держаться. Чтобы почувствовать реальность сквозь этот кошмар. Спазмы отрицания напоминают утро с забытыми ночными ужасами: тигры, рвущие плоть, клоуны с грязными оборками на воротнике, гигантский нож, преследующий ребенка. Мое прежнее неприятие истины — бальзам для моей реальности.

Однако теперь все вернулось ко мне.

Позвякивание ключика, отпирающего мое самоубийство, висящее на петле. Идти некуда. Я заставляю себя положить руки на колени — «Быстро, остановите ее», — предпринимает попытку Онир, — и провожу ногтями по бедрам. «Поздно», — плачет Долли.

* * *

Ливень колотит по крыше, как десяток сердитых кулаков. Взвизгивают «дворники». Я думаю об украденной кожаной куртке, о розовых неоновых огнях «Электры», о бледно-голубых глазах Эллы и спрашиваю себя, а какого цвета мои глаза. Все еще зеленые? И проверяю, глядя в заднее зеркало.

«Да».

Я опускаю увлажнившиеся глаза, крепко прижимаю долгожительницу Эллу — ту часть меня, от которой я больше всего хотела убежать, — к своему телу. Я подчиняюсь ей, смиряюсь с существованием ее бешено бьющегося сердца. Тело содрогается, вынужденное признать ее.

«Мы будем едины. Но это ненадолго», — говорю я.

Элла кивает, уступая.

От одиночества меня тошнит. И кружится голова.

Я прикасаюсь к волосам. Челка отросла, но ее длина мне привычна. Теперь скулы — все еще высокие и округлые. Я ловлю свое отражение в залитом потоками дождя окне — глаза выпучены, губы опущены и трясутся, — и отвожу взгляд.

— Кто знал? — слышу я собственный голос.

На светофоре загорается красный, и такси останавливается.

Водитель, глядя в зеркало, смотрит на меня. Пристально, не отрываясь.

Я складываю руки, прикрывая грудь: она уже не плоская, а вполне зрелая и пышная, как подушки. Мои настоящие груди — совсем не те дисморфные препубертатные желуди, что я себе воображала.

«Кто знал?»

Я смотрю в окно на мать и дочь, готовящихся под дождем перейти улицу. Рука матери нежно, покровительственно обнимает закрытые дождевиком плечи ребенка. Я ненавижу их обеих.

Наши взгляды встречаются.

«Бесполезный кусок дерьма», — одними губами произносит мать.

«Шлюха», — добавляет девочка.

Они хохочут и быстро идут по переходу, укрываясь под высоко поднятым зонтом. Я опускают мокрое стекло и ору какую-то гадость, это даже не слова, а просто звук. Нечто похожее на вопли бешеного животного. Мать и дочь подскакивают от изумления. Мать оборачивается, убирая руку с плеча дочери, и их разъединение слегка умаляет мою злость.

— У меня никого нет! — кричу я. — Я совсем одна.

И опять этот звук.

Бешеный, безумный и причиняющий боль.

Мать снова поворачивается лицом вперед, крепко прижимает к себе ребенка и почти бегом спешит к тротуару. В ее глазах выражение крайнего замешательства. Я их напугала, и я удовлетворена.

«Папа наслаждался бы плодами своего садизма», — говорит Онир, раскачиваясь взад-вперед на сиденье.

«П-пожалуйста, не дай ему победить», — запинаясь, говорит Долли.

Молчание.

— Он уже победил, — плачу я.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

— Такпоступаютвсепапыкогдамамыуходятнанебо.

Вспышка.

Предсуицидальный кайф вынуждает меня биться головой о стекло. Еще и еще раз. Сильнее. За глазами наливается боль. Она разливается по черепу, опутывает нервы. Еще сильнее. Горло пережимает спазм.

Такси останавливается.

— Вон! — приказывает водитель.

Сильнее.

Сильнее.

Сильнее.

Мы деремся. Машем кулаками. Я шлепаюсь на мокрый и холодный асфальт. На щеке царапина.

Водитель подходит ближе.

— Стерва ненормальная, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони и смачно плюя мне в лицо.

«Кто знал?» — хохоча, издеваются Паскуды.

Я подставляю лицо дождю, мои чувства обострены, запах мочи усиливается. Такое ощущение, будто Тело способно пробежать марафон. Во рту привкус истершихся монет. Я встаю, адреналин стремительно бежит по венам. Я призываю свой стыд, ударяя себя по щеке.

Снова.

Снова.

Снова.

Я понимаю: сознание — непостижимая штука.

* * *

Я иду по Сент-Джонс-уэй в сторону Арчуэй-род, не удосуживаясь стереть плевок водителя. Мимо меня несутся машины. Под непрекращающимся дождем мой шаг ускоряется, ощущение, что Тело может пробежать марафон, ширится и усиливается. Арчуэй-Парк; Ватерлоо-роуд; Хорнси-лейн; уже виден Мост прыгунов. Я замедляю шаг, приближаясь к перилам, чьи столбы напоминают мне часовых, охраняющих дорогу. Сейчас Тело утомлено и без сил.

Темные кусты по концам моста напоминают книгодержатели. Я представляю, сколько здесь совершилось самоубийств. И как каждый чувствовал себя нелюбимым и нежеланным. Мужчины и женщины, мальчики и девочки, считавшие свой мир слишком бесчеловечным. Они существовали будто под водой — не жили, а просто существовали, — и люди, окружавшие их, отбрасывали темные тени на воду и оставались недостижимыми. Я представляю безумство прыжка. Как тела бились о быстро приближающийся асфальт, как машины яростно сворачивали в сторону. Переломанные и изуродованные руки и ноги. Поверженные, разбитые тела, такие же обезображенные, как было тело моей матери. Растекшаяся кровь. Глаза, так и не закрывшиеся до приезда «Скорой».

Мост все ближе, и я слышу голос Дэниела: «Сегодня я сильная…» Но их быстро заглушают мои собственные слова: «Сильная? Ничего подобного. Пора с этим кончать».

* * *

Голоса приходят и уходят. Как простуда. Как плохая погода. Как перепих по выходным. Я представляю Эллу — себя — на огромной плазме. Потом Навида, Шона и Кесси. Девочек из «Электры». Клуб и Дрессировочный дом, и мое существование в том и в другом. Новую девушку — Эллу в клубе, — которая встала на место, как кусочек идеальной мозаики, и тем самым обеспечила общую ценность. Я думаю о Навиде, человеке, который взял меня под свое покровительство и вдруг стал всем, умело перестраиваясь в того, кого я хотела в нем видеть: в отца, в любовника, в работодателя, в высшую силу. В преступника.

Он говорил, что ему доставляло удовольствие наблюдать, как я принимаю образ стриптизерши. Я входила в мир, в котором, доставляя удовольствие другим, как когда-то своему отцу, позволяла возвращаться призракам своего прошлого. В темных, запрятанных глубинах моей души продолжал жить крохотный испуганный ребенок, он прятался, свернувшись клубком, устрашенный этой самой глубиной, в которой таилось нечто дикое.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

А теперь наступает пресуицидальное спокойствие, о котором я читала в книгах.

Разрастание времени и пространства. Все звезды выстроились в одну линию, и я ничто; ничто, просто пылинка. Один вздох — и меня нет.

Не бывает людей, которым не хватало бы причин для самоубийства[36]. Для моей матери это был мой отец, а до этого ее собственный отец. Я пытаюсь понять, каково это было для нее — иметь такую власть. Право на окончательное решение. Ее попытка самоубийства — это великий обряд женственности, в котором женщина проигрывает, чтобы победить, трагически переиначивая или отвергая свою женскую роль и расплачиваясь за это единственным возможным способом: своей смертью.

Я перелезаю через перила и смотрю вниз, сжимая руками цепочку с золотым ключиком. Подо мной пробка, растянувшаяся почти на милю и похожая на извивающуюся змею. Я щурюсь от яркого белого света фар.

«Твоя мать ждет тебя», — шепчут Паскуды, указывая на небо.

Я смотрю вверх в поисках птиц, не чувствуя души матери. Где же они? Куда они улетели? Каждая из них — история, истина, завещание против забвения, против боли, против потери моей любимой матери. Я плотно закрываю глаза и пытаюсь представить одну из множества, что я фотографировала за долгие годы, — в надежде, что воспоминание каким-то образом заставит прилететь какую-нибудь птицу, — и в моем сознании, как слайд-шоу, быстро сменяются образы.

В конечном итоге сознание останавливается на фениксе, хотя в реальной жизни я эту птицу никогда не встречала. Я воспринимаю это как знак, ниспосланный мне матерью. Феникс наполняет мое сознание свободой, как оркестр — концертный зал симфонией любви.

«Не заставляй ее ждать», — говорят Паскуды.

Омертвевшая и покинутая, с пустым телом, пропитанным горем, я разжимаю руки. Голоса тихо мне нашептывают:

«Прыгай, ты, чертова плакса».

Глава 75. Одинокий гусь

Ду Фу.

孤雁不饮啄

飞鸣声念群

谁联一片影

相失万重云

望尽似犹见

哀多如更闻

野鸭无意绪

鸣噪亦纷纷

gū yàn bù yǐn zhuó

fēi míng shēng niàn qún

shuí líng yī piàn yǐng

xiāng shī wàn chóng yún

wàng jìn sì yóu jiàn

āi duō rú gèng wén

yě yā wú yì xù

míng zào yì fēn fēn

Дикий гусь одинокий не ест и не пьет,

Лишь летает, крича, в бесприютной печали.

Кто из стаи отставшего путника ждет,

Коль друг друга они в облаках потеряли?

Гусю кажется: видит он стаю, как встарь,

Гусю кажется: где-то откликнулась стая.

То ворона, пустая, бездумная тварь,

Только попусту каркает, в поле летая[37].

Глава 76. Дэниел Розенштайн

— Дженнифер сказала, что я найду тебя здесь, — говорю я.

— Дженнифер?

— Дженнифер, Джен. С собрания.

Джон поднимает свой стакан и отпивает, отказываясь смотреть мне в глаза; взгляд у него обреченный и потерянный, рассеянный.

Подходит бармен.

— Что будете пить? — спрашивает он.

— Диетическую колу, — говорю я.

— Две, — говорит Ветеран. — Только в мою добавьте виски.

Я сажусь, не удосужившись снять куртку.

— Рановато, тебе не кажется?

— Зависит от того, что для тебя рано.

Я смотрю на часы на стене: одиннадцать утра. Вчера под действием угрызений совести мною было принято решение, и я воспользовался окном в своем расписании, чтобы отловить Джона. Ловчий, сокольник, друг.

— Значит, вот какие дела, да? — с вызовом говорю я.

— Все, Дэниел, именно так и выглядит.

Мы молча пьем свои напитки. Я представляю, как мой чертенок сговаривается с пьяным, получившим свободу и готовым куролесить чертенком Ветерана.

— Еще виски! — кричит он, хлопая ладонью по стойке. — Двойную порцию.

— Возвращайся, — говорю я, — через пару часов собрание. Пойдем вместе.

Ветеран чокается со мной.

— Не могу, — говорит он, не отрывая взгляда от стакана.

— Нет такого слова, — говорю я.

Он поворачивается ко мне, слегка покачиваясь, кладет руку мне на колено.

— Знаешь, я думал, у меня получилось. Всего один стаканчик, говорил я себе. Просто чтобы снять напряжение. Я думал, что мне ничего не грозит. Потом один стаканчик превратился в бутылку. Потом телефонный звонок. Два десятка. Кокс. Ты не поверишь, как быстро я снова погрузился в это. Глубоко.

Он вытягивает руку. В доказательство трясучки.

Я кладу руку ему на плечи, вспоминая, как мы сидели вместе и рассказывали друг другу о своих боевых победах и поражениях, и чувство стыда растворялось, потому что мы были не одиноки в своей борьбе.

— Прости, Джон, что не перезвонил тебе, — говорю я, неожиданно падая духом. — Я себя не оправдываю, но у меня голова была занята другим. Я расстался со своей пассией.

— Сочувствую.

За годы мы своими разговорами оттаскивали друг друга от края в части наших болезненных утрат. Он был олицетворением директив из Большой книги для АА[38], его излечение было стойким и прочным. Он воспринимался как человек величайшей принципиальности, чей мост в нормальную жизнь оставался надежным и непоколебимым.

— Твой чертенок пытается убедить тебя, что у тебя больше нет зависимости? — спрашиваю я.

— Что-то вроде того, — говорит он и тянется за сигаретой.

— Одного стаканчика всегда мало, — говорю я. — Твой чертенок врет.

Ветеран смотрит мне в глаза и кивает.

— Ну, ты сам все это знаешь, да, Дэниел?

— Ты прав, Джон, — говорю я, вставая. — Ты прав.

Он смотрит на пару, заказывающую поздний завтрак.

— Иди, Дэниел, — говорит он. — Я хочу остаться один.

Прежде чем выйти на улицу, я с неохотой оборачиваюсь и вижу, что Джон заказывает выпивку. Он едва не падает с барного стула, ему плевать, ушел я или нет. Его сутулая поза очень похожа на ту, что была у моего отца, когда тот сидел в баре, ел арахис и смотрел всякие ток-шоу и спортивные новости по телевизору над головой. И взгляд его остекленевших глаз был грустным и одиноким.

Когда дверь за мной закрывается, я вспоминаю свой первый и единственный рецидив. Я уже двенадцать месяцев жил в трезвости и от празднования победы меня отделяла одна неделя, когда чертенок раскочегарил мое желание до небес. Победа мне была не нужна, я хотел нажраться, заняться сексом. Разрушить все то, что было достигнуто тяжелым трудом за двенадцать месяцев. А все потому, что кто-то не так посмотрел на меня. Этот взгляд обернулся поражением; я сказал себе, что всем плевать. Клары уже давно нет со мной, работа — сплошное занудство.

«Только один стаканчик, — говорил чертенок. — Он поможет снять напряжение».

Как сказал Джон, один стаканчик превратился в бутылку, вернее, в три. Потом поездка на такси в Сохо. Кокаин в баре, девочки, опять выпивка, уличная проститутка.

Меня охватывает дрожь.

— Я не позволю, чтобы Джон сдался, — вслух говорю я, помня, как он поддерживал меня, оттаскивал от края во время того жуткого рецидива, когда я мог думать только о том, чтобы напиться. Как он помог мне найти наставника. Его выдержка была намного больше моей, его борьба была решительной и необходимой. — Я сделаю то же самое для него.

Я разворачиваюсь, врываюсь в бар и хватаю Джона за грудки.

— Я отправляю тебя на реабилитацию. Вернусь через пару часов. Я приеду за тобой. Оставайся здесь, и мы еще поборемся, вместе.

Джон ломается и, обнимая меня, цепляется за свою жизнь. Цель и необходимость выжить заставляют нас расправить плечи.

* * *

Выбежав из бара, я спешу к своей машине. Я знаю, что мне нужно вернуться на работу к середине дня, и достаю телефон. У меня два пропущенных звонка и одно голосовое сообщение. Испугавшись, я нажимаю кнопку «Воспроизведение».

«Доктор Розенштайн, — говорит моя секретарша, — вам надо срочно приехать в больницу. Случилось нечто ужасное. С Алексой Ву».

Глава 77. Алекса Ву

— Алекса, — шепчет он.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд.

Очертания Дэниела размыты, рядом со мной стоят две смутно знакомые медсестры в белых халатах. Одна держит огромную иглу, которая всего несколько мгновений назад вонзалась в мою левую руку.

Взгляд моих бесполезных глаз скользит по алебастрово-белым стенам. У окна в бирюзовой вазе фиолетовые лютики, их запах напоминает сладковатые духи. Снаружи по лужайке бродят обитатели «Глендауна». Их головы и шеи прикрывают шапки и шарфы. Какая-то женщина сидит на скамейке и таращится в небо, ожидая то ли признаков непогоды, то ли появления представителей дикой фауны. Все эти нечеткие картины напоминают творения импрессионистов. Мазки тонкой и видимой кисти подчеркивают ход времени.

Дэниел наклоняется ниже и кладет руку на мое плечо, поправляет колючую сорочку, прикрывающую Тело.

Я чувствую усталость. Боевую усталость. Я слышу, как он приказывает одной из медсестер принести еще одно одеяло, и мой мозг очень медленно осознает, что это Сестра Вил. Та самая суровая медсестра, которая пичкала меня лекарствами после того, как я разбила стакан в кабинете Дэниела.

Она возвращается с белым одеялом, чья фактура похожа на ячейки. Она накрывает меня до груди и подтыкает одеяло со всех сторон. Я слышу, как в отдалении стихает плач Долли — лекарство начинает действовать, растекаясь по моим тонким венам. Одно достигает мозга и, как пугало, отгоняет Стаю.

«Пожалуйста, позвольте им остаться. Я нужна им».

Пинать Тело смысла нет. Скоро я вообще потеряю контроль над Телом, над Стаей. Хотя мне и хочется думать, что я борюсь с обезболивающим препаратом, противостою его подчиняющей силе, я знаю, что в конце концов победит он.

Я отпускаю Тело. Оно сворачивается, как креветка.

Дэниел улыбается, от его безупречного подбородка веет дорогим запахом, свежим и древесным. Он гладит меня по щеке, и мои веки опускаются, как гаражные двери. Изо рта вытекает теплая влага. Приоткрыв глаза, я вижу, что у двери стоит Шарлотта и потрясенно прикрывает рот пухлой рукой.

— Приведите ее в мой кабинет, когда она проснется, — говорит Дэниел, и его слова тают, как забытый снег. — А сейчас я должен побеседовать с полицией.

Глава 78. Дэниел Розенштайн

Я падаю в свое кресло. Моей уверенности как не бывало.

Всего этого можно было избежать, думаю я.

Я должен был посадить ее под замок и не дать себя уговорить. Нельзя было закрывать глаза на ее попытки изобличить Навида. Ей это было не по силам. Я должен был вмешаться.

Вот такая тирания всяких «должен».

Я смотрю на часы, ожидая приезда полиции. Констебль Кит Чандлер пожелал вернуться, чтобы задать новые вопросы о моей работе с Алексой Ву. Мне, естественно, доверяют. Раскрытие информации о пациенте считается неэтичным с точки зрения законодательства о психическом здоровье, но только не в тех случаях, когда пациенты обнаружили намерения к акту терроризма или убийства. Я уже принял решение не сообщать констеблю Чандлеру о своем посещении Дрессировочного дома. Я ко всему этому не имею никакого отношения. Однако ничего не мешает мне сказать, что Стая собрала достаточно улик, чтобы изобличить Навида Махала.

Констебль Чандлер был только рад сопроводить Алексу сюда после того, как он со всей возможной мягкостью уговорил ее перелезть обратно на мост и задал ряд вопросов. А какой еще адрес она могла назвать? Здесь она в безопасности. Лекарство отправило ее по легкому пути в бессознательное, где разрешается видеть сны. Где господствует внутренний ребенок.

Ребенку нужно как можно больше времени, чтобы все узнать, все вспомнить о себе. Все это может длиться вечность. Разве время имеет значение, если все откладывается?

Пауза.

Пауза.

Пауза.

И если однажды окажется, что гора слишком безжалостна, чтобы на нее можно было взобраться, если оползень собьет ее с пути, она все равно не отступится. Она поднимется. Потому что нет ничего более важного и значимого, чем познать самого себя.

Звонит телефон.

— Приехал констебль Чандлер, он хочет видеть вас, — говорит моя секретарша, деловитая и прыткая.

— Проводите его в кабинет, — говорю я.

Глава 79. Алекса Ву

Меня окружают Бумажные тигры.

Зная, что я заблудилась, они рычат, их плотные тела напрягаются.

«Где мои кроссовки?» — гадаю я, видя, что мои ноги покрыты кирпичного цвета пылью.

Бумажные тигры подходят ближе. В их глазах голодный блеск.

Вокруг нет богов, которые стали бы очевидцами резни, готовящейся Тиграми, и мне становится страшно от того, что я одна. Я вижу, как слюна Тигров падает на землю и застывает там. Во мне поднимается тошнота.

Подходит еще один Тигр. Он крупнее. Мускулистее. Его оранжевая бумажная шея толщиной с мою талию. Я узнаю его, он мой родитель, закрывавший ладонью мой рот.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что мне можно, куколка.

Тигр говорит правду.

Я отвожу взгляд.

В небе я слышу гогот — это стая красноногих гусей взлетела во вспышке света — и понимаю, что боги, по сути, никуда не уходили. Они все время были здесь. Небо, темное и безжалостное, наконец-то расчищается. Еще одна вспышка света — и на Бумажных тигров обрушивается непогода. Бумага сминается под тяжестью дождевых капель.

Я развожу руки, благодарная весне. На Бумажных тиграх медленно исчезают полоски — кап, кап, черные полосы растекаются и теряют очертания, прежде чем полностью смыться.

Кучка мокрой бумаги.

Облегченно выдохнув, я наступаю на оранжевую кашицу. На бумажный хвост. На когти.

Бумажных тигров больше нет. Оскаленные пасти смешались с лапами.

Вокруг меня гогочущие гуси.

Я опускаюсь перед ними на колени, склоняю голову. С моих губ слетают слова и возносятся к небу, где, как я представляю, мы летим вместе. Стаей.

Неожиданно в голове звучит голос отца: «Лучше иметь гусей, чем девчонку», но я быстро заглушаю их первыми словами новой песни.

Песней противостояния. Лебединой песней.

Песней, прославляющей жизнь.

* * *

Я просыпаюсь. За мной наблюдает Онир.

Она улыбается, помогает вставить онемевшие ноги в больничные тапочки, белые и хлипкие. Химическая дубинка продолжает действовать, голова тяжелая, язык словно обожженный.

Подходит Сестра Вил, берет меня за руку, проверяет, закрывает ли белое одеяло мою голую спину, не защищенную завязывающейся сзади просторной сорочкой.

— Пойдем со мной, — говорит она.

* * *

Дэниел сидит напротив меня.

Я поднимаю голову, пытаюсь улыбнуться, но улыбка, к сожалению, не материализуется. Мышцы лица не поспевают за мозгом. Если бы я нашла в себе силы улыбнуться, мое настроение, вероятно, улучшилось бы, но, как ни печально, у меня не получается. Я слюнявый недоумок.

Тот сон все еще со мной, Бумажные тигры все еще остаются в моем сознании, расплющенные и изуродованные. Оранжевое месиво тонет в пурпурных и синих полосках между нами.

Дэниел наклоняется и поправляет ковер — уголок задрался, — и оранжевая лапа, двигаясь взад-вперед, превращается в человеческую руку. Он поднимает голову и видит, как я моргаю.

— Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашивает он. Его голос звучит тихо и мягко.

— Как полное дерьмо, — удается произнести мне. — А вы?

Он улыбается и слегка склоняет голову набок.

— Это был протест, — говорит он.

— Это была какая-то тяжелая хрень, что вы велели Сестре Вил вколоть мне.

Пауза.

— Сожалею, — говорит он.

Я даю своему телу разрешение развалиться, изо рта опять стекает теплая струйка. Я представляю, что, вероятно, выгляжу так же, как чувствую себя: жутко. Но мне плевать, если учесть мое нынешнее состояние. Я напрягаю глаза, чтобы посмотреть на маленькие золотые часы.

Я переключаю внимание на Дэниела и пытаюсь вспомнить вчерашние события: диск с видео, мост, полицейская машина и допрос. Я чувствую, что поднимается Раннер, она крепко обнимает за талию Долли.

«Спи дальше», — говорю я.

Действие препарата слабеет, я откашливаюсь.

— Сколько я здесь? — спрашиваю я.

— Два дня, — говорит Дэниел. — Должно быть, после допроса Телом завладела одна из идентичностей. Нам пришлось успокоить тебя.

— Мы договорились, что я уменьшу дозу препарата. Вы забыли? — говорю я.

— У тебя, Алекса, случился транзиторный психоз. Понадобилась доза посильнее. Ты была слишком возбуждена.

— Вы же гордитесь тем, что вы человек слова, да? — с вызовом говорю я.

— Горжусь.

— Так вот зря.

Он молчит и наклоняется вперед, в его глазах блестят слезы.

— Ты позавчера предприняла попытку прыгнуть с моста, — говорит он.

Его слова взлетают вверх и порхают.

Я вытягиваю в сторону руку, как ветку дерева, ладонь направлена вниз. Каждое слово садится, чтобы отдохнуть:

Ты — гусь.

Позавчера — скворец.

Предприняла — соловей.

Попытку — жаворонок.

Прыгнуть — воробей.

С — феникс.

Моста — черный дрозд.

Дэниел озадаченно смотрит на меня, на мою вытянутую руку, и не догадывается о том, что на ней отдыхают его слова.

— Алекса?

Я наклоняюсь к руке и дую. Его слова медленно летят к поникшей глицинии в саду и парят над присыпанной росой лужайкой. В ветвях яблонь, которые скоро станут прибежищем для щебечущих птиц и их песен, запутались предвестники зарождающегося утра.

Глава 80. Дэниел Розенштайн

Она закрывает глаза, ее рука остается вытянутой. По щеке катится одинокая слеза.

Она дует на свою руку, и я решаю, что это действие спонтанно, но потом задаюсь вопросом, а не галлюцинация ли это. Или она просто освобождает свои чувства? С воздухом изгоняет из себя ужасные события вечера понедельника?

Я жду, и мое сердце вдруг начинает вибрировать, как перфоратор.

«Дыши, Дэниел, — говорю я себе. — Дыши».

Долгое молчание.

Она открывает свои зеленые, как нефрит, глаза. Взгляд их утомленный и нежный.

— Почему ты не сказала мне, что Анна, и Элла, и Грейс тоже часть Стаи?

Она часто моргает.

— Мне нужно было чувствовать, что я хоть как-то контролирую тех, кого я приводила сюда и кого держала взаперти.

— Алекса, я сомневаюсь, что все было именно так, — с вызовом говорю я. — Тебе нужно было контролировать Эллу. Ты изгнала ее, как Фло, ту личность, что убила морскую свинку, помнишь, когда тебе было шестнадцать.

Она, уязвленная, отводит взгляд.

— Вы правы. Все было как с Фло, — признается она. — Я изгнала обеих, потому что я презирала их, и мне претило их поведение. Фло была жестокой, а Элла слабой. Мне было стыдно за жадность Эллы. Да, я знаю, что жадность порождается лишениями, и все же. Она была помешана на сексе и эмоционально зависимой, но сильнее всего я ненавидела ее нечестность. Я изгнала ее из Тела, а вошла она в него, когда я находилась в полном отрицании или в отключке. Мои другие личности не рискнули бросить ей вызов или рассказать мне о ней, как и в прошлый раз, когда они не выдали Фло. Думаю, они решили, что я и их выгоню.

— Не понимаю, — говорю я. — Разве не ты заставила меня поверить в то, что Элла — твоя лучшая подруга?

— Она и есть моя лучшая подруга. Была. Но по мере того, как мы взрослели, многое менялось. Она начала использовать Тело для манипуляций. Мне это не понравилось. Это пугало меня.

— Ты хочешь сказать, что не принимала в себе эти качества?

Она колеблется.

— Да.

— Знаешь, одна из моих задач — способствовать возвращению твоих изгнанных частей. В том числе Фло и Эллы.

Она пристально смотрит на меня.

— А в чем моя задача?

— Пережить это.

Она прижимает руку к груди — думаю, чтобы унять бешеное биение сердца.

— Как насчет Анны? — говорю я.

Она пожимает плечами:

— Пока я ходила на терапию, она не спешила вылезать. И это меня тоже радовало. Часть меня хотела забыть о том, что было между отцом и мной, и я опасалась, что если я приведу сюда Анну, вы сразу поймете, какова была степень надругательства и почему Анна появилась. Это беспокоило меня.

Она убирает руку с груди и кладет ее на колено.

— Часть тебя не доверяла мне, — говорю я. — Если бы ты мне доверяла, ты, вероятно, поняла бы, что я желаю тебе — и Стае — только лучшего.

— Некоторые из нас считали, что вы примажетесь к моему плану, — говорит она, — или будете отговаривать от того, чтобы я собирала улики против Навида. Этого я допустить не могла. Я должна была сделать все, чтобы он больше не причинил вред другим девочкам.

— Понимаю, — говорю я. — После стольких лет надругательств твоя жажда мести может показаться оправданной. Я не умаляю твое желание наказать Навида за его гнусные преступления, но едва ли ты ввязалась бы в эту историю с «Электрой», если бы не пострадала от своего отца.

Она отпивает воды.

— Я просто не могла принять ту, кем я была на самом деле, не могла принять то, что Анна, Элла или я делали — сейчас или раньше — с моим отцом, или с Навидом, или в клубе…

Она замолкает, не договорив. Это трудно вынести.

— Ты Алекса, — наконец говорю я, — орнитолог при своей Стае. Ты та, кто приложила все силы, чтобы питать части самого себя при жутчайших обстоятельствах. Та, кто, чтобы выжить, создала семейство личностей. Твое прошлое не должно влиять на то, кто ты есть, Алекса, однако оно может показать тебе, кем ты бы стала, если бы пожелала. Со временем.

Мы смотрим друг на друга.

— Ты все еще считаешь себя безумной? — спрашиваю я.

Ее губы медленно растягиваются в улыбке, и она становится похожей на девочку, пережившую Прыжок.

— Я бы сказала, что я та, кто многое пережила и кто страшно тоскует по маме, — говорит она. — Что я сильная, со стержнем внутри. Что я тот самый человек, которого мне не хватало, когда я была младше.

Эпилог

Я не слышала, как позади меня остановилась полицейская машина. И как из нее кто-то вылез.

Появился какой-то мужчина, заговорил со мной, и все, что он говорил, почему-то имело смысл. Его голос был ласковым и уверенным. И он соперничал с голосами в моей голове, в частности с голосом Паскуд — «Прыгай, ты, чертова плакса».

В конечном итоге меня уговорили перебраться с карниза и под проливным дождем повезли в полицейский участок. Кит Чандлер не торопился, объезжая лужи на дороге. Осторожно выжимая сцепление. Он старался говорить мягко, видя, как у меня трясутся руки и ноги. Мои лосины все еще были мокрыми и пахли мочой.

* * *

В участке, в квадратной, освещенной люминесцентными лампами комнате к нам присоединилась офицер-женщина. Она села за овальный стол. Мне показалось, что она настроена немного скептически и осуждает меня. Однако ее глаза блеснули, когда Раннер вывалила на стол содержимое своего рюкзака.

Женщина-офицер удивленно уставилась на меня: надо же, одна из альтернативных личностей разрушает преступный мир изнутри.

Внезапно успокоившись, я сделала заявление. Ну, его сделала Онир с помощью Эллы. Я удалилась в Тело, решив, что у нее лучше получится рассказать о событиях в четкой последовательности. Я была слишком уставшей.

Четыре часа спустя меня привезли в «Глендаун».

Теперь он на некоторое время станет моим домом. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет решено, что Стая может спокойно летать. Дэниел считает, что именно мои диссоциативные личности и спасли меня. Что без них я не пережила бы клуб или Дрессировочный дом. И хотя его лечение приглушает их голоса, мы продолжаем действовать вместе, и Паскуды, естественно, остаются нашей главной проблемой. Есть надежда, что однажды я стану единым целым, и «мы», «нас» и «они» примет довольно любопытную форму «я».

Потому что «я» может означать любую из восьми личностей — из девяти, если считать меня, — которые я собрала за все эти годы. Я, Строитель Гнезда. Однако среди всего этого строительства я не упускала из виду ту девочку, которая родилась и которой дали имя, ту, которая росла и набиралась знаний, и ту, которую я знаю как Алексу Ву.

* * *

«Электра» вместе с Дрессировочным домом вскоре исчезла с первых полос местных газет. Потом, когда прошли аресты, писаки публиковали броские заголовки: «В Вест-Энде арестован торговец людьми: спасено 15 женщин».

Насчет «женщин» они ошиблись. В большинстве это были девочки.

Другие писали: «По нашим источникам, полиция арестовала 11 человек, вовлеченных в действие педофильской сети».

В статье Навид Махал и Кесси Ванг были названы главарями, история дополнялась черно-белой фотографией Навида, Кесси и Шона в наручниках у дверей «Электры». Розовая неоновая вывеска клуба уже не горела. Каждого посадили в отдельную полицейскую машину, вынудив еще ниже опустить поникшие головы. В последний момент Навид продемонстрировал всем свою вульгарность, показав средний палец и презрительно скривив губы. Неделю спустя появились новые фотографии. Аннабелы, Эми и их брата, который давал показания по поводу наезда, совершенного Навидом. Джейн — без Сильви — с новой прической, уже не рыжей, а блондинки. Все так и не сняли золотые ожерелья, на шее так и болтался ключик — свидетельство тоски и детских травм, которые, как ни печально и как ни обидно, так и не зарубцевались. Я гадала, удалось ли властям отловить Тао Ванга и что стало с Пой-Пой. Отправили ли ее обратно в Китай?

Все это было пять недель назад, когда я верила, что моя судьба — это Мост прыгунов или жизнь в позоре. Стая, защищаясь от боли, разделилась на враждующие стороны. Кто знал, какие еще проблемы нам предстоят? Какие риски грозят? Смогут ли правосудие и справедливое возмездие одолеть того безумного зверя? Беспомощные девочки напоминали мне о временах, когда мой голос тоже был заглушен. Не слышен. Когда я ощущала свое бессилие. Мне кажется, это длилось вечность.

Некоторые говорят, что у человека всегда есть выбор. Что можно изменить историю. Что мы не конечный продукт нашего прошлого. Что есть способ вернуть испуганные, изгнанные части самого себя. Что мы не бесполезны, или что мы не глупы, или, или, или.

Но это психологическое давление с их стороны.

Они лгут.

И плутуют.

И подводят к нужному им выводу.

Они ошибаются.

Победу одержит «мы».

Благодарности

Хочу выразить признательность всем, кто помогал создавать обитателей деревушки во время восхитительно долгого и иногда наполненного одиночеством становления «Восьмой идентичности». Всем в «Уилльям Морроу» и «ХарперКоллинс», особенно моему редактору, Лиз Штайн, которая приводила меня в восторг своими меткими правками и в значительной степени улучшила эту историю.

Биллу Клеггу, моему великолепному агенту, которым я не перестаю восхищаться, к которому испытываю величайшее уважение и без которого этот роман не появился бы.

Юджени Фернисс, моему агенту в Соединенном Королевстве, которая сразу же поверила в меня и терпеливо шла рядом по мере того, как текст наполнялся словами.

Молли Дженделл из «Уилльям Морроу» и Лоре Черкас за помощь и замечательное окончательное редактирование.

Моей семье: Ивонне и Джону Прендвилль, а также моим братьям, Мартину Чану и Марку Маку. Спасибо вам обоим за любовь и неподражаемое чувство юмора.

Моим прекрасным друзьям, поклонникам и читателям, общением с которыми я пренебрегала, пока писала роман, в частности доктору Кирсти Роуэн и Тони Хортону. А также: Чи Чи Изунду, Шарлотте Хендерсон, Каролин Робертс, Кристин Блейк, Грегу Хортону, Сюзанне Нваке, Вайолет Нваке, Харриет Тайс, Луизе Хеэ, Энн Расселл и Энди Дарли — все эти люди вдохновляли меня, предлагая честное и справедливое понимание явлений и непоколебимую дружбу.

Космо Ландесману, чья целеустремленность побудила меня обуздать свой страх; он всегда знал, что я найду способ — любой — писать. Дэвиду Мэтьюзу, который помогал мне сохранять здравомыслие своими мягкими напоминаниями о том, что личное всегда есть политическое. А также моей дорогой подруге и наставнику Джоанне Бриско за время, проведенное вместе в Академии Фейбер, где мы похищали персонажи.

А также моим пациентам, бывшим и нынешним, которых я расспрашивала об их жизни и которые с величайшей щедростью делились своими историями. Вы все энергичны и нежны, храбры и преданы своему делу, вы герои каждого моего дня. Спасибо вам, я продолжаю учиться.

Моему клиническому руководителю Джуди Йеллинг, чьи щедрость духа и острый как бритва анализ позволили мне эффективно заниматься практикой, пока я погружалась в вымышленный мир диссоциации, и поддерживали меня на протяжении этого периода.

А также моему красавцу-сыну Декстеру Ландесману, которому было всего девять лет, когда все это началось, и который сейчас, будучи подростком, справедливо заслуживает похвалу как «олицетворение необыкновенно терпеливого молодого человека».

Наконец, спасибо тебе, Джо, товарищу и нежному великану, у которого я научилась почти всему и который вдохновил меня на борьбу и на победу, а потом спросил: «Если не сейчас, то когда?»

Примечания

1

Член гангстерской банды, функцией которого является принуждение к выполнению ее требований. — Здесь и далее прим. пер.

2

Обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР) — заболевание, вызывающее навязчивые мысли, которые могут привести к компульсивным действиям.

3

Мистер Спок — персонаж научно-фантастического фильма «Звездный путь» (Star Trek), житель планеты Вулкан, имеющий облик человека с большими заостренными ушами.

4

Диссоциативное расстройство личности, состояние, когда человек попеременно ощущает себя то одной, то другой личностью; его поведение при этом определяется тем, какая из этих личностей доминирует.

5

Танцевальная фитнес-программа на основе популярных латиноамериканских ритмов.

6

Отдельные личности или группы, целью которых является преследование лиц, обвиняемых в настоящих или вымышленных проступках и не получивших заслуженного наказания, в обход правовых процедур.

7

Совокупность бессознательных реакций аналитика на личность анализируемого.

8

Персонаж сериала «Милые обманщицы», бывшая нянька Арии.

9

Правда? (франц.)

10

Француженка (франц.).

11

Анонимные алкоголики.

12

Изображение, которое остается на свежем снегу после того, как человек лег и стал водить руками вверх-вниз.

13

Имеется в виду Памела Андерсон.

14

Детские писатели.

15

Хорошее чувство юмора.

16

Британский путешественник, телевизионный ведущий и писатель, а также эксперт по выживанию в условиях дикой природы.

17

Район Лондона, южный берег Темзы.

18

Американский исполнитель трюков, получивший мировую известность благодаря своим рискованным трюкам на мотоцикле.

19

Bubble tea — сладкий напиток с шариками тапиоки.

20

Жан-Мишель Баския, американский художник.

21

Бесплатная Библия, распространяемая евангелической организацией США «Гидеонс интернэшнл».

22

Пунитивность — убежденность, что за любые ошибки и промахи должно последовать суровое наказание.

23

Джозеф Аддисон, английский публицист, драматург, эстетик, политик и поэт XVII–XVIII веков.

24

Человек, захвативший чужое помещение и осваивающий его под собственное жилище.

25

В. Шекспир, «Макбет».

26

Серия детских книг Кэтрин Холаберд о мышке Анджелине, мечтавшей стать балериной.

27

Японская анимационная студия.

28

Самоволка.

29

По-китайски «радостный, веселый, счастливый».

30

Около 38 градусов по Цельсию.

31

Американская панк-рок-группа.

32

Второй день Рождества.

33

Понятно? (итал.)

34

Вот так, чудесно! (франц.)

35

Телемагазин.

36

Афоризм Чезаре Павезе, итальянского писателя и переводчика.

37

Перевод А.И. Гитовича.

38

Книга, написанная Биллом Уилсоном, основателем содружества Анонимных алкоголиков.

Content

Чан Максин Мей-Фан Восьмая личность

Пролог

Глава 1. Дэниел Розенштайн

Глава 2. Алекса Ву

Глава 3. Дэниел Розенштайн

Глава 4. Алекса Ву

Глава 5. Дэниел Розенштайн

Глава 6. Алекса Ву

Глава 7. Дэниел Розенштайн

Глава 8. Алекса Ву

Глава 9. Дэниел Розенштайн

Глава 10. Алекса Ву

Глава 11. Дэниел Розенштайн

Глава 12. Алекса Ву

Глава 13. Дэниел Розенштайн

Глава 14. Алекса Ву

Глава 15. Дэниел Розенштайн

Глава 16. Алекса Ву

Глава 17. Дэниел Розенштайн

Глава 18. Алекса Ву

Глава 19. Дэниел Розенштайн

Глава 20. Алекса Ву

Глава 21. Дэниел Розенштайн

Глава 22. Алекса Ву

Глава 23. Дэниел Розенштайн

Глава 24. Алекса Ву

Глава 25. Дэниел Розенштайн

Глава 26. Алекса Ву

Глава 27. Дэниел Розенштайн

Глава 28. Алекса Ву

Глава 29. Дэниел Розенштайн

Глава 30. Алекса Ву

Глава 31. Дэниел Розенштайн

Глава 32. Алекса Ву

Глава 33. Дэниел Розенштайн

Глава 34. Алекса Ву

Глава 35. Дэниел Розенштайн

Глава 36. Алекса Ву

Глава 37. Дэниел Розенштайн

Глава 38. Алекса Ву

Глава 39. Дэниел Розенштайн

Глава 40. Алекса Ву

Глава 41. Дэниел Розенштайн

Глава 42. Алекса Ву

Глава 43. Дэниел Розенштайн

Глава 44. Алекса Ву

Глава 45. Дэниел Розенштайн

Глава 46. Алекса Ву

Глава 47. Дэниел Розенштайн

Глава 48. Алекса Ву

Глава 49. Дэниел Розенштайн

Глава 50. Алекса Ву

Глава 51. Дэниел Розенштайн

Глава 52. Алекса Ву

Глава 53. Дэниел Розенштайн

Глава 54. Алекса Ву

Глава 55. Дэниел Розенштайн

Глава 56. Алекса Ву

Глава 57. Дэниел Розенштайн

Глава 58. Алекса Ву

Глава 59. Дэниел Розенштайн

Глава 60. Алекса Ву

Глава 61. Дэниел Розенштайн

Глава 62. Алекса Ву

Глава 63. Дэниел Розенштайн

Глава 64. Алекса Ву

Глава 65. Дэниел Розенштайн

Глава 66. Алекса Ву

Глава 67. Дэниел Розенштайн

Глава 68. Алекса Ву

Глава 69. Дэниел Розенштайн

Глава 70. Алекса Ву

Глава 71. Дэниел Розенштайн

Глава 72. Алекса Ву

Глава 73. Дэниел Розенштайн

Глава 74. Алекса Ву

Глава 75. Одинокий гусь

Глава 76. Дэниел Розенштайн

Глава 77. Алекса Ву

Глава 78. Дэниел Розенштайн

Глава 79. Алекса Ву

Глава 80. Дэниел Розенштайн

Эпилог

Благодарности

Примечания