Алекс Чер

Гладиатор. Возвращение

1. Алекс

Кто она?

Сквозь приоткрытые веки силуэт женщины у окна кажется нереальным. Перед глазами всё плывёт и кружится.

- Вика? - это единственное имя, что я знаю. Единственное слово, что хочу произнести. Но с непослушных губ слетает только невнятный хрип.

- Алекс? - она совсем рядом, прямо у моей постели. Но я не вижу лица. Всё сливается: светлое, тёмное.

- Вика? - пытаюсь поднять руку, чтобы прикоснуться к ней, но не получается. - Вика!

- Меня зовут Полина, Алекс. Как ты себя чувствуешь?

У неё такой хороший приятный голос, у этой Полины. Но она не Вика. Болезненно морщусь. Эта дыра в груди, что осталась после ухода Виктории, всё ещё болит.

- Не знаю. Где я?

- В больнице, - её рука сжимает мою. Тепло. Даже приятно. - Тебя избили. Ты долго пролежал без сознания. Что-нибудь помнишь, Алекс?

- Было больно, - пытаюсь улыбнуться.

И всё ещё силюсь разглядеть эту Полину, но это труднее, чем кажется. Веки такие тяжёлые. И я так устал. Я хочу туда, где моя девочка. Снова в свои сны или в медикаментозные грёзы. Не важно. Там, где есть она, мне хорошо. Здесь - плохо.

- Алекс, - голос Полины, негромкий, но настойчивый, снова вытаскивает меня, словно из глубины, на поверхность.

- Мн-н-н, - это всё на что меня хватает вместо ответа.

- Ты помнишь, что с тобой произошло?

Да, я помню. Я знаю, чьи это были люди. Знаю, почему. И что убить меня не хотели. Просто отомстить, предупредить, чтобы не дёргался, но, кажется, перестарались.

- Это важно?

- Нет, но я нашла тебя уже избитым. И у тебя не было с собой ни документов, ни телефона. Повторишь, как тебя зовут?

- Алекс, - снова силюсь улыбнуться. Не знаю, выходит ли у меня. - Александр Берг.

- Вот и хорошо, - она снова пожимает мою руку одобряюще и встаёт. - Отдыхай! Если не возражаешь, я ещё зайду.

Я киваю. Или мне кажется, что киваю. Я пытаюсь запомнить её имя. Полина. Это же важно. Она, наверное, спасла мне жизнь. Только нужна ли мне такая жизнь?

- ...Горячим, горящим, влюблённым в тебя...

Запомни меня таким.

И если когда-то, спустя десять зим,

Ты встретишь меня в толпе,

Найдёшь меня серым, безликим, пустым,

Ушедшим в чужую тень,

Схвати меня крепко, сожми воротник,

Встряхни меня за плечо,

Скажи, что я трус, неудачник и псих,

Брани меня горячо.

Заставь меня вспомнить ночной океан,

Рассветы, ромашки, джаз.

Прижми свои губы к холодным губам,

Заставь меня вспомнить нас.

- Это Джио Россо, Алекс, - Вика обнимает меня за шею. Ластится, как щенок, трётся щекой о мою щёку, взъерошивает волосы.

- Нет, это про меня. Про нас, - поднимаю с дивана свою непослушную девочку. Падает на пол тонкий плед. И она обхватывает меня ногами, пока мы спускаемся вниз с залитой солнечным светом террасы в спальню.

- Чёрт, - выгибается она, когда её упругий, похожий на спелую вишенку, сосок оказывается у меня во рту.

- Ты знаешь, что я запечатлелся на твои соски? - спрашиваю, пока перехожу ко второму. - С той самой первой нашей встречи на улице?

- Это значит, что ты с ними идеальная пара? - ещё смеётся она, но у меня есть две свободных руки. Под их настойчивым напором трудно говорить. И она замолкает, стонет, раскрывается мне навстречу.

- Это значит, мы связаны навечно. Нас невозможно разлучить... тебя и меня.

- Всё же ты романтик, Алекс Берг, - её острые коготки скользят по моей спине, и я содрогаюсь всем телом от этого будоражащего ощущения. От предвкушения. От сводящей меня с ума близости.

- Ты же придёшь меня спасти, если я буду умирать... без тебя?

- Конечно, не... ах! - короткий вздох от толчка, с которым я вхожу, заставляет её снова замолчать, и нам больше не до разговоров...

«Конечно, нет?» - открываю я глаза, и первое, что вижу, - это вздыбившееся из-за неуместной эрекции одеяло. Чёрт! Осматриваюсь по сторонам. Хорошо, что в этой палате я один.

«Нет, она не придёт!» - эта мысль заставляет снова закрыть глаза. Тоскливо ноет в груди. Хочется свернуться калачиком, подтянуть коленки. Но даже это для меня пока недоступная роскошь. Я на бок-то без посторонней помощи едва могу повернуться. Но физическая боль ничто по сравнению с душевной.

Ну почему? Почему до сих пор так плохо без неё? Почему это чёртово время не лечит? Когда уже, в конце концов, зарастёт эта рана? Когда всё закончится? Может, когда я буду знать, что она счастлива без меня? Мне же станет легче? Я вообще должен быть спокоен, зная, что у неё всё хорошо. У неё же всё хорошо? Не то, что у меня.

И слава богу, что она уехала. Что её не коснулся весь этот кошмар. Что её не было рядом, и никто не смог причинить ей вреда просто для того, чтобы сделать ещё больнее мне. Хорошо, что я её не остановил. В её безрассудстве всегда было больше здравомыслия, чем казалось. В её лжи и молчании - больше сострадания и искренности, чем в любой правде. Это видишь только издалека. И начинаешь ценить, когда становится слишком поздно.

- Алекс! - слышу, как закрывается дверь.

- Вика? - Зачем я каждый раз это спрашиваю? На что надеюсь? Какого чуда жду?

- Полина, - не устаёт представляться она. Всегда спокойно, терпеливо, нейтрально. Открываю глаза.

Полина. Мой ангел-хранитель. Моё спасение. Моя исцеляющая мазь на раны. Рука, что не даёт мне сорваться в пропасть одиночества и отчаяния.

- Привет! - встречаю её пусть слабой, но улыбкой.

- Привет! Не знала, какая каша тебе понравится больше, но между манной и рисовой выбрала рисовую, - мягко, но уверенно поднимает она изголовье кровати.

Она такая во всём - мягкая, но уверенная - женщина, подобравшая меня в подворотне. Она приходит каждый день. И вытаскивает со дна уныния одним своим присутствием. Очень надеюсь, что она не подозревает об этом. Даже не знаю, заслужил ли такое спасение. Ведь я даже не сопротивлялся, когда пришёл на ту встречу, зная чем она закончится. Где-то там, в глубине души, я, наверное, готов был умереть.

- Каша? Полин, ну, посмотри на меня. Ну где я, а где та каша? Мне бы кусок мяса, желательно с кровью, - пытаюсь привычно поправить непослушную прядь, но рука натыкается на жёсткий ёжик волос и бинты.

- Тогда считай, что это галлон крови, - ставит она на тумбочку пакет сока с трубочкой. - А это лекарство, которое ты будешь глотать, пока не покажется дно тарелки.

Я упрямо мотаю головой, но она уверенно присаживается на край жёсткой кровати с тарелкой в руках.

- Чтобы эту кашу съесть, очень верный способ есть. На тарелку мы подуем, кашу ложкой заколдуем, - зачерпывает она густую массу, больше похожую на обойный клей, и как маленького уговаривает меня открыть рот.

Сдаюсь, глотаю липкое варево, зная, что спорить с ней бесполезно. Она как мягкий танк: вроде ласковая и покладистая, но настойчивая и волевая, словно под плюшевой обивкой скрывается стальная броня.

А ещё она красивая. Очень. Про таких говорят: всё при ней. Привлекательная, стильная, дорогая. Знающая себе цену. Лет тридцати, ухоженная, стройная, темноволосая. Возможно, деловая. Уверен, умная. Думаю, замужем или точно была. Благополучная, состоятельная, из высшего общества. В общем, лакомый кусочек. Мне даже по зубам... Если бы мы встретились несколько месяцев назад. За такими просто так не приударишь. Вывернешься наизнанку чтобы заслужить всего лишь благосклонный кивок. Неприступный берег. Несокрушимый бастион. Эверест. Только я больше не альпинист.

Точёный профиль. Убранные в низкий узел волосы. Она похожа на рисунок тушью, настолько ярка и выразительна: острые линии скул, строгий излом бровей, льдистый оттенок глаз под густой каймой ресниц и выверенная чувственность губ, сейчас едва приоткрытых, словно она собиралась что-то сказать, но передумала.

Слежу, как ловко черпает вязкий рис ложка в длинных аккуратных пальцах. Послушно открываю рот. С этой женщины картины бы писать. А она здесь, у моей постели, кормит сладкой клейковиной, поправляет мятую простыню. Кто она? Зачем она здесь? Что ещё я задолжал этому миру за неё? У меня и так ничего больше нет.

- Эту ложку за коня, остальное за меня, - заканчивает она свою считалочку, выскребая остатки со дна.

Тяжело откидываюсь на подушку. На счёт мяса с кровью я точно погорячился - едва справился с несколькими ложками каши.

- Молодец! - отставив тарелку, вытирает она мои губы салфеткой, словно только этим всю жизнь и занимается.

- Мальчик или девочка? - я открываю глаза, но голову больше поднять не могу. Такая слабость. - У тебя?

- Мальчик. Три с половиной года. Зовут Максим. А у тебя есть дети, Алекс Берг?

- Нет.

- А Вика? Жена?

- Не будем про неё.

- Но ведь ты женат?

- И это единственная причина, по которой я ещё, дышу, живу, ем эту противную кашу, - отворачиваюсь, чтобы она не видела моё лицо. Её тёплая рука сжимает мою ладонь.

- И слава богу, что тебе есть ради чего жить, Алекс Берг.

- Только не обольщайся на мой счёт, - наши пальцы скрещиваются, но я забираю руку. И даже сам чувствую, как леденеет взгляд, который я обращаю на неё. - Это единственное, что у меня осталось - красивое имя. Я беден, слаб, болен, я потерял всё, что имел. Жалок, измучен, брошен, одинок. Но хуже всего, что у меня больше нет сердца.

- Мне не нужно твоё сердце, Алекс Берг, - демонстрирует она ямочки на щеках. - И я не охотница за богатством. У меня и так есть всё. Ну, или почти всё. И даже не знаю кому из нас больше повезло, что я оказалась рядом. Так что обращайся, если тебе понадобится поддержка, или дружеский совет, или переваренная каша.

Она достаёт из сумочки телефон и кладёт поверх него на тумбочку визитку.

- Полина, - я хочу сказать ей так много, но у меня просто нет сил. - Спасибо!

- Не за что, Алекс Берг, - целует она меня в лоб, когда я снова откидываюсь на подушку. - Береги силы. Я ещё зайду.

Слышу, как за ней закрывается дверь. Сквозь приоткрытые веки вижу, как пришедшая следом медсестра возится с капельницей. Ещё чувствую, как по вене начинается струиться холодный раствор и тонкое одеяло укрывает меня до самого подбородка, а потом знакомое забытьё утягивает меня туда, где есть она... моя Вика.

2. Виктория

Поезд прибывает строго по расписанию.

Утро. Шумное, апрельское, неожиданно холодное. Зябко кутаюсь в курточку, громыхая чемоданом по привокзальной площади, как мешком с костями.

Ну, здравствуй, большой город!

Город чужой. Негостеприимный. Злой. Равнодушный. Не прощающий ошибок. Не любящий слабых. Не верящий слезам.

Город, которому я не нужна.

Город, в котором мне некуда даже пойти. Он выплюнул меня, как ставшую невкусной жвачку. Но я приехала не покорять столицу. Вернулась не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. Я приехала ради того, кто мне дороже всех на свете.

Алекс. Не знаю, получится ли у нас начать всё сначала, нужна ли я ему ещё - столько времени прошло с того момента, когда он меня ещё искал. Но я попробую. Даже не беременность - та веская причина, что у меня теперь есть, - тому виной. А робкая надежда, что даже если он выкинул меня из своего сердца и постарался забыть, моей любви хватит на двоих.

Если я нужна ему - я буду рядом. Если получится - солнцем, а если нет - то просто тенью. Уж чего-чего, а упрямства мне не занимать.

На автобусной остановке полно народа. Суетятся, толкаются, опаздывают, дёргают детей, переставляют сумки, нервно смотрят на часы.

Отхожу со своим чемоданом в сторонку. Мне некуда торопиться. Мне негде даже остановиться в этом беспокойном городе. Благо, я знаю студенческое общежитие, в котором можно дёшево снять койку в гостинице для заочников. В его направлении и поеду. Мне бы вещи бросить, да чтобы ночью было где голову преклонить - большего и не надо.

Пропускаю первый набитый под завязку «аутобас». И когда на остановке становится свободнее, достаю телефон.

Открытый на букве «А» и зажатый в руке, он нагревается, а я всё не решаюсь позвонить.

Что я ему скажу? Как он ответит?

Волнуюсь так, что не могу вздохнуть. Но к чёрту сомнения! В конце концов, я просто попрошу о встрече. И всё. Делаю глубокий вздох полной грудью. Алекс. Пальцы предательски дрожат, но нажимаю на «вызов».

Стук собственного сердца заглушает длинные и такие долгие гудки.

«Возьми трубку! Ну, пожалуйста, возьми трубку!»

«Извините...» Гнусавый голос оператора рассыпает в прах мои надежды. Но я ещё не сдаюсь. Второй звонок, третий. Гудки идут, но он не отвечает. Сменил номер? Не слышит? Не хочет со мной говорить? Занят?

Мысли мелькают в голове, как в окнах домов - солнце, что взбирается всё выше по небосводу.

Нет. Тишина.

Услышать его голос и вот так просто с первой же попытки - не сильно ли я размечталась?

Что ж, ладно. Пусть. Дам ему время, особенно если он видел мой звонок.

Убираю в карман телефон. А вот и следующий автобус.

- Вика?!

Мужской голос звучит прямо у меня над головой, пока я наклоняюсь к своему чемодану. Да мало ли на этой остановке Вик.

- Беда!

А вот это уже серьёзная заявка на моё внимание. Разгибаюсь, но упираюсь взглядом только в грудь.

- Ну надо же! Беда, - чтобы увидеть, кто так рад меня видеть, приходится задирать голову повыше, потому что он нависает надо мной ещё и с бордюра.

- Кала... - сомневаюсь я. И Каланча - прозвище моего бывшего сокурсника и когда-то давно - лучшего друга - застревает на языке. - Калашников?!

- Вичка! - не дожидаясь разрешения, уже спрыгивает он и стискивает меня в объятиях такой силы, что у меня хрустят кости.

- Слава, прекрати, - задыхаюсь я, пытаясь вздохнуть. - Слава!

- Ви-и-ка! - ослабляет он свою бульдожью хватку, а потом, в порыве чувств обнимает снова. - Как же я рад тебя видеть!

К тому времени как он меня отпускает, я как раз провожаю глазами номер нужного автобуса, написанный на его заднем стекле.

- Второй автобус пропустила из-за тебя, - бью я его легонько в живот.

И автобус, конечно, жалко. Но это маленькая месть за то, что я всё же скучала по нему, когда на последнем курсе он нашёл себе девушку, и наша дружба завершилась. А потом мы закончили универ и совсем потерялись.

- О-о-ох, - кряхтит он, делано сгибаясь пополам и корчась. - А рука у тебя всё такая же тяжёлая, Матрёшка.

- А ты всё такой же балбес, - отмахиваюсь я от этого двухметрового блондина. Да, мы дружили и отлично ладили. Но эта его нарочитая любвеобильность, всегда меня бесила. Правда, хоть он и цеплялся к каждой юбке - меня это не касалось. Меня он опекал как старший брат. И это не обсуждалось.

- Неужели мы так долго обнимались, - оборачивается он, - что пропустили два автобуса? Слушай, а зачем нам вообще общественный транспорт? Куда бы ты ни ехала, я тебя подвезу.

И в этот раз, выпятив грудь, он по-хозяйски обнимает меня за плечи.

- Блин, Слава, ты уберёшь от меня свои руки? - сбрасываю я его накачанную ручищу. - Ни с кем меня не перепутал? И, конечно, никуда я с тобой не поеду.

- Ой, ой, ой, - корчит он свою смазливую рожу и подхватывает чемодан. - Не ссы. Поехали. Вот видишь, - показывает он мне через плечо безымянный палец, как «фак». - Я женат, между прочим.

- Сюда смотри, - догоняю я его и сую под нос свою окольцованную руку. - Я, между прочим, тоже замужем. И вообще, когда я тебя боялась, Калашников?

Я едва поспеваю за его широким спортивным пружинистым шагом.

Ох уж мне эти качки! Хотя Каланча раньше и баскетболом увлекался, и футболом, и бегом. И вообще толком не учился, только по разным соревнованиям ездил. Потому что при любом сборе всегда кричал «Я!» - и делал шаг вперёд.

- И кто же у нас польстился на эти кости? - закидывает он мой чемодан прямо в салон какой-то спортивной машинки такого ядовито-оранжевого цвета, что режет глаза, и такой маленькой для его исполинской фигуры, что я с трудом представляю, как он туда втиснется.

- А кто же у нас не побоялся прибрать к рукам такое похотливое чучело, как ты? Неужели Лана? Или Ляна? Прости, так и не запомнила её дурацкое имя.

И для него, конечно, не новость моё пренебрежение. Но мне правда было одиноко, когда его «настоящая любовь» из ревности стала устраивать истерики. И ради неё он перестал со мной общаться.

- Садись, хитрая рожа, - открывает он дверь, которая задирается передо мной вверх расправленным крылом. - Никогда нормально не ответит. Вечно всё вопросом на вопрос.

Показываю ему язык и прячусь в салоне.

- Куда едем? - качает он головой, устраиваясь за рулём. - На твою Алеутскую?

- Нет, в нашу общагу.

Его удивлённо взметнувшиеся вверх брови говорят красноречивее слов.

- Твой муж - студент? Малолетку, что ли, захомутала? - косится он, пока я отрицательно качаю головой. - Заочно учится?

И здесь у меня такой соблазн кивнуть, но я этого не делаю. Каланчу всё равно не обманешь, он всегда словно видел меня насквозь.

- Так, - недовольно поджимает он губы. И я хватаюсь за ручку, чтобы не влететь головой в боковое стекло - такой он закладывает вираж. - Ну рассказывай, Матрёшка, во что ты вляпалась.

- Господи, Слава, - запоздало тяну я за ремень безопасности. - Я уже и забыла, как же опасно ты водишь. И вообще давай поаккуратнее, я девушка беременная.

Пристёгиваюсь я вовремя. В этот раз он тормозит так, что, если бы не ремень, приборная панель оставила бы приличную шишку на моём лбу.

- Калашников, чёрт побери! Высади меня, я лучше на автобусе доеду.

- Спокойно мать, - подмигивает он. - Вернее, будущая мать. Доставлю в лучшем виде, - и, расправив плечи, словно он приготовился к приятному времяпровождению, добавляет: - Давай рассказывай! И пока всё не расскажешь, так и будем кататься по городу, имей в виду.

Ну вот и как с ним спорить, с этим обормотом?

Выкладываю всё, как на исповеди.

- И ты продала квартиру, чтобы заплатить за операцию? - хмурится он.

- И отдала ему долг, который считала своим, - киваю.

- Как это похоже на тебя, Вик, - он вздыхает сокрушённо, с глубоким знанием моего характера. Искренне. - Вспылить. Наделать глупостей. Пожертвовать всем, чтобы позаботиться о тех, кто тебе дорог. И цена не имеет значения. Значит, ты теперь замужем за Бергом?

- А может, уже и нет. Может, документы о разводе дожидаются меня в почтовом ящике, я просто ещё не знаю об этом.

Вытаскиваю из кармана телефон. Нет, он не сел, просто молчалив, как и прежде.

- Не отвечает?

- Гудки проходят, - чутко прислушиваюсь, словно могу услышать, что происходит там на другом конце. - Но трубку он не берёт.

- Звони в офис, на работу, домой. Где он там ещё у тебя может быть? Я за всей этой вознёй с «Айсбергами» не следил, но в новостях порой натыкался. Видел только воочию, как ближайший к моему дому клуб горел.

- Бесполезно, - откидываюсь я на спинку сиденья, когда ни один номер «Гладиатора», указанный на сайте, так и не отозвался.

- Поехали, значит, лично его навестим, - разворачивает он машину быстрее, чем я успеваю возразить.

- Нет! Нет! Слава, нет! - только его жёсткая рука, преградившая путь, не позволяет мне вцепиться за руль, и тогда я впечатываю пальцы в его железное предплечье. - Я никуда с тобой не поеду! Ты не представляешь, какой он ревнивый!

- Ну, расскажи мне ещё, что такое ревность, - усмехается он и вида не подаёт, что от моих ногтей ему приходится не сладко. - Срать! Ты не потащишься туда на метро. А если там всё закрыто?

- Потащусь! Плевать! Хоть на край света потащусь за ним. Пешком.

- Припрёт - ради бога! И без меня. А пока домчу тебя с ветерком, - включает радио и демонстративно потирает оставшиеся на руке следы этот сраный альфа-самец. - Расслабься и получай удовольствие.

- Я тебе уже говорила, что ты меня бесишь? - зло складываю на груди руки, пока по радио звучат позывные.

- Раз сто, каждый день. И это только за первый курс, - лыбится он.

- Подожди, - обрываю я его на полуслове, вслушиваясь в бодрый голос ведущего. - Сегодня двадцать седьмое апреля?

- А ты с Луны, что ли, прилетела? - хмыкает он. - Да, деточка, двадцать первый век на дворе.

- Да заткнись ты, - отмахиваю я и отворачиваюсь к окну. - Сегодня ровно три месяца как мы женаты.

- А-а-а, - кивает он многозначительно. - Ну, поздравляю! Извини, что без подарка.

И пользуясь тем, что мы стоим на светофоре, он сгребает меня в охапку и делает вид, что тянется с поцелуем.

- Вот всё расскажу твоей жене, - отталкиваю я его наглую смазливую рожу.

- Бе-бе-бе, - дразнится он. - А ещё у меня дочь. И я их обеих безумно люблю. Вот вернутся от тёщи, я тебя познакомлю. Расскажешь, как им со мной повезло. А я посочувствую твоему Бергу. Нет, правда, - ржёт он, - где были его глаза? А мозги? Ты даже не Беда, ты - стихийное бедствие.

Он, конечно, получает удар кулаком в плечо и даже морщится, и ругается, но так уж мы с ним общались все студенческие годы. Может быть, именно благодаря Каланче и не было у меня ни одного парня. Ну, кто бы рискнул ко мне подойти ближе, чем на три метра, когда рядом всегда маячила эта махина? А когда он отдалился, я и хотела пуститься во все тяжкие, но, к счастью, не срослось.

- Так ты, значит, женился не на своей Лане? - получив в ответ брезгливо сморщенный нос, задаю следующий вопрос: - А сколько твоей дочери?

- Скоро год.

- Где вы познакомились с женой?

- Вот ты любопытная. Потом расскажу. Иди, - останавливается он далековато от подозрительно безжизненного знакомого здания, и крылья-двери взметаются вверх как по волшебству. - Я тебя здесь подожду. Если что, делай вид, что меня не знаешь. И телефон мне свой скажи.

Сообщение приходит, когда я уже поднимаюсь на крыльцо.

«А у тебя шикарная задница».

Не поворачиваясь, я показываю ему за спину «фак».

3. Алекс

Дорогие мои!

Очень рада видеть вас по эту сторону подписки. Большое спасибо за покупку! За искренний интерес к судьбам героев книги и за оказанные автору доверие и поддержку!

Отдельное сердечное спасибо за награды!

С уважением, Алекс Чер и\или Елена Лабрус.

Этот новый телефон с девственно чистой сим-картой - слишком дорогой подарок для меня. И жестокий. Мне некуда звонить. Мне некому звонить. И ни одного номера наизусть я не помню. Что мне с ним делать?

Как-то Маринка пыталась научить меня пользоваться всякими «облаками», да всё было не до этого. Я даже пару разных мессенджеров себе установил, но позвонить мне всегда было проще, чем своими, непривыкшими к крошечным клавишам, пальцами набирать какие-то сообщения, смайлики ставить. Это всё для девочек. И, глядя на пустой экран, я пожинаю плоды своей дремучести.

В почту зайти. А зачем? Спам поудалять? С лживо соболезнующими коллегами по бизнесу пообщаться? Они всё вынюхивают, не задул ли ветер в другую сторону. Не потянуло ли пропастинкою с той кучи мусора, что ещё зовётся «Гладиатор»? Не пора ли поделить то, что от неё осталось?

В новости заглянуть. Что нового я узнаю там? Последние сплетни о своих бывших подружках? Со скабрёзными подробностями, с откровениями о том, кого и как я имел? «Бывшая жена какого-то телевизионщика, утверждает, что я домогался её на каком-то приёме. Не дала». Хм... Не помню такого, чтобы не дала. «Дочь бывшего мэра поделилась, что Берг сделал ей предложение. Тайное». Мог, не спорю. Но исключительно - неприличное. «Любовница известного олигарха призналась, что изменила ему со мной». Кто ты, милая? Может, секс и был, но я точно спросил твоё имя?

Какая только шваль ни пытается пиариться за чужой счёт. За мой счёт. Больше с меня уже нечего взять. Но, как говорится: с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Что ещё? Может, в интернете полазить? Почитать, как всё ещё плюют в хозяина «Айсбергов»? Закрытых. И неизвестно, будет ли возможность их открыть. И кто плюёт? Службы, которые скрепя сердце, а давали разрешения. Ведь ни пожарным, ни электрикам, ни Росздравнадзору просто не к чему было прикопаться. Всё по нормам. По их нормам. Мы им принципиально не платили. Сделали всё на совесть. Потому что должна быть хоть у кого-нибудь совесть. И что? Они со страху за свои кресла всё равно блеют о каких-то мнимых нарушениях.

К херам всё это! Ничего интересного. И это не трогает. Плевать.

Вот только горько, что кроме шумихи, сам я оказался никому и не нужен. Неделю провёл в больнице, и никто, кроме этой случайной Полины, не обеспокоился моим здоровьем. Не заметил моего отсутствия. Не принялся искать.

Конечно, я сам виноват. Отгородился. Послал всех подальше. Велел не трогать меня, даже не звонить. Друзей не осталось: разъехались, разбежались, разлетелись по разным городам и странам, ещё когда я был женат на Свете. А новыми в моём возрасте уже поздно обзаводиться. Вот и остались одни подчинённые да клиенты.

Бывшим подругам, естественно, нет до меня дела.

А то окружение, что считалось приятелями, и руки теперь при встрече не подадут - побоятся испачкать свою репутацию. Ну, им, конечно, какой теперь с меня прок. Сейчас, без денег и связей, я - ничто и звать меня никак.

Эх, Ефремыч! Говорил ему: не суй ты голову в эту петлю по имени Наденька. Но охота пуще неволи. Лежит теперь под аппаратами, смотрит красивые сны. Как я.

Меня и в палату-то к нему не пустили. Везде охрана. И к дому - даже на порог. Наденька, Наденька! Глупая женщина. Злая, но глупая. Не понимает, что творит и зачем. Одержимость местью, возведённая в принцип. Ноль здравого смысла. Но пусть делает, что хочет. Ей же хуже. Мне плевать! Мне теперь на всё плевать.

Всё же включаю телефон. И, продираясь через дебри ненужных ссылок, наконец, нахожу, что искал. Единственное, что хочу видеть. Фотографии того сумасшедшего и очень длинного дня нашей с Викой свадьбы.

Двадцать седьмое января.

А сегодня - двадцать седьмое апреля. Ровно три месяца, как мы с Викой женаты. Если ещё женаты. Я всё ждал документы на развод. Думал, она их оформит перед отъездом. Но они так и не пришли. Усмехаюсь. Видимо, мы до сих пор в браке. И это хорошая новость. Единственная хорошая за последние дни.

4. Алекс

Фотограф с разрешения выложила часть наших с Викой свадебных фото на своей странице для портфолио. Эти снимки уже и растащили повсюду. Не страшно. Пусть!

Чёрт, какая она красивая на них, моя девочка! В тот день - особенно. Юная, нежная, в этом коротеньком белом платьице. И, твою мать, как же я по ней скучаю!

Она уехала. И сначала всё словно замерло. Застыло ледяной коркой. А потом моя жизнь стала рассыпаться, как пазл. Из цельной яркой картинки стали выпадать кусочки мозаики, а потом и целые фрагменты, оставляя пустые места там, где когда-то кипела работа, строились планы, существовала семья. Моя так и не созданная семья.

Так болит в проклятой груди, даже жалею, что не сдох. Но прибор, подключённый к моему пальцу, всё так же ровно попискивает, словно бомба замедленного действия, когда я откидываюсь на подушку. И никто не прибегает на зов его равнодушных датчиков. Ну, значит, ещё поживу. Хрен с ним. Хоть боль в груди почти не отпускает, зато стены наконец перестают расплываться перед глазами, словно я вышел из зоны невесомости.

Эта палата и вообще похожа на космический корабль. И то, что я в ней один, как потерянная в пространстве дрейфующая станция, лишь усиливает эти ощущения. Белый пластик кровати. Управление пультом. Всё дорого, круто, как в лучших швейцарских клиниках.

Я больше не могу себе позволить такую роскошь. Но Полина меня не спрашивала и, пока я был без сознания, упекла в этот стационар. Это потом уже я попросил её никуда, никому и ничего не сообщать обо мне.

Кстати, о моей спасительнице. Тянусь к её визитке.

«Полина Орлова. «Винный дом «Купаж». Управляющий»

Хм... И номер телефона, единственный из ныне мне доступных. Ну что ж, значит, позвоню ей, пока не застрял в своих воспоминаниях по самое нехочу.

- Привет, Алекс! - её мелодичный голос, приправленный хрипотцой динамика, звучит даже красивее, чем в жизни.

- Привет, - поудобней устраиваюсь на подушках. - Занята?

- Для тебя - нет, - слышу щёлканье то ли мыши, то ли клавиатуры. - Хочешь поговорить?

- Да, - вдруг понимаю я, что действительно хочу. И есть только одна тема, которая, как одинокая скрипка, теперь всегда звучит в моей душе и требует хоть какого-то выхода. Сегодня, в эту скромную дату, особенно громко. - О моей жене.

- Видела фотографию, что была у тебя в кармане, - мысленно представляю, как на её щеках появляются ямочки от улыбки. - Она очень красивая.

- Да, - произношу я так, словно в этом есть моя заслуга. - И очень умная. Я только этого совсем не оценил. Как любой мужик, я больше таращился на её ноги.

Усмехаюсь. На самом деле - на грудь и задницу. И то, что между ног, привлекало меня даже больше. Но не произносить же это вслух, хоть Полина и взрослая девочка.

- Как любой нормальный мужик, - уточняет она, прекрасно понимая, о чём я говорю.

- Представляешь, она знает два языка. Испанский и английский. А я всего один, и то со словарём, - шучу, как раз со словарями у меня туго, а вот разговорный, да со всякими бранными словечками усвоил легко.

- Не представляю, - улыбается она. - Я с грехом пополам выучила французский. И то самый банальный.

- Мне стыдно, но я даже не знал. И не задумывался, чего ей это стоило, девчонке из провинциального городка, набрать проходной балл для поступления в иняз на лингвистику. А она набрала. Но с её фатальной невезучестью до бюджетного места ей не хватило всего пары баллов, и она пошла не туда, куда хотела, а туда, где было бесплатно.

- И куда же? - слышу, как снова она стучит по клавишам. - А вижу. Её совсем заброшенная страничка со студенческих времён. Педуниверситет. Факультет физической культуры. Целых двадцать шесть друзей.

- Скажи мне, как зайти, - оживляюсь я.

- Бросила тебе ссылку. Просто ткни.

Следуя её инструкциям, открываю страничку. И губы невольно растягиваются в улыбку.

Чёрт, какая же она смешная! Мой боевой поросёнок. Увидеть бы её детские фотографии. Но и на этих, особенно первых, она ещё такое дитё.

С растрёпанными ветром волосами на берегу реки.

На каком-то картофельном поле, в косынке, завязанной под подбородком.

«Матрёшка» - читаю под фотографией надпись, оставленную одним из её друзей. По ссылке иду и на его страничку... а там моей Вики даже больше, чем на её собственной.

С битой в бейсбольном шлеме.

С перебинтованной ногой на костылях.

И на руках у этого блондина, что смотрит на неё так, словно он выиграл приз в каких-то соревнованиях. Очень ценный приз.

Какой-то, мать его, Вячеслав Калашников. Один курс, годы обучения. И никого на его странице, кроме моей (моей!) Вики и не замечаю.

- Что ты думаешь об этом Калашникове? - спрашиваю Полину, вспоминая, что она ещё на громкой связи.

- А ты?

- Что я убью его, если увижу ещё раз рядом со своей женой.

- А ты ревнивый, Алекс, - смеётся она.

- Я не ревнивый, - усмехаюсь так, чтобы она слышала. - Я склонный к мучительным сомнениям в любви, верности и полной преданности. А ещё мрачный и злой.

- Зато первый раз в твоём голосе такая уверенность, - я слышу, как она встаёт и идёт, постукивая каблучками по полу. - Она делает тебя сильнее, твоя жена. И знаешь что? Я сейчас приеду, чтобы отметить с тобой эту дату. Мне кажется, что три месяца для вас - это просто сумасшедший срок. Ставлю свою машину  на то, что у вас максимум три месяца, после того как она вернётся. Дольше вы рядом друг с другом не выдержите.

- А ты думаешь, она вернётся? - чуть не подпрыгиваю я на кровати, когда она озвучивает мои самые сокровенные надежды. - У неё на шесть месяцев рабочий контракт с круизной компанией.

- На шесть месяцев? Контракт? - переспрашивает она. И я не понимаю это «ого!» или «всего». И что вообще значат эти её вопросы, хотя удивление в голосе такое приятное. - Я думала, она ушла потому что... - она осекается, - в общем, неважно, что я думала.

- Что она бросила меня, когда я потерял бизнес?

- Ну, - слышу, как блякает сигнализация машины, а Полина мнётся. - Сам подумай, как это выглядит со стороны. Бедная девочка, богатый мужик. Много секса, потом женитьба. И вдруг...

- Деньги резко заканчиваются, - продолжаю я её мысль.

- Да, и она рвёт отношения, но, заметь, не брак. А значит, на что-то надеется, выжидает. То есть обязательно вернётся. И ты страдаешь, а она за два месяца даже не позвонила, значит, ей, возможно, всё равно. Прости, но я ничего о вас не знаю, для меня выглядит именно так.

- Да ты и правда ничего о нас не знаешь, - усмехаюсь я. - Так какая там, говоришь, у тебя машина?

- ЛэндРовер, Алекс. Принимаешь ставку?

- Подумать только, мой любимый размер, - снова откидываюсь на подушки. - Я бы поставил на «пока смерть не разлучит нас», но мне и поставить то нечего.

- Но ты уверен, что вы продержитесь дольше, чем три месяца?

- Уверен, - и сам не знаю, почему я так говорю. Мне бы продержаться до того, как она вернётся. Да нет, мне бы поправиться, чёрт побери, и я сам её найду. В конце концов, я беден, а не нищ, эта заварушка меня больше не держит, бизнес уже не давит и, вообще, я могу себе это позволить.

- Тогда три месяца, Алекс, - перебивает полёт моих радужных мыслей Полина. - И если я выиграю, то после развода ты женишься на той, что выберу тебе я. Идёт?

- Ого! А подумать можно? - чешу я затылок. Не то, чтобы я сомневался, азарт уже кипит в крови, просто неожиданно.

- Подумай. До моего приезда, - слышу и в её голосе увлечённость. А потом в заведённой машине взрывается басами музыка. - И я уже еду!

5. Виктория

Застываю как вкопанная перед закрытыми дверями. И «смотрю, как в афишу коза» - это сейчас как раз про меня.

Грязное затоптанное мраморное крыльцо. Мусор. Пыльные окна. Меня словно пару лет не было - так здесь всё изменилось. До постапокалиптической неузнаваемости.

- Скажите, а где теперь найти компанию «Гладиатор»? - пытаюсь я узнать хоть что-нибудь у недовольного охранника, усатого, как таракан, и вредного, как почтальон Печкин без велосипеда. Он даже на него похож: высокий, худой. И видно просто вышел покурить, судя по пачке сигарет в его руках, чем откликнулся на мой настойчивый стук. - Они переехали?

- Девушка, клуб закрыли, офис распустили. Где скрывается директор - понятия не имею. Мне платит не он, - поправляет он портупею со значком «охрана» и достаёт сигарету. Прикуривает. И, не глядя на меня, идёт к засиженному голубями парапету, огораживающему большое крыльцо.

- А кто вам платит? - не собираюсь я уходить с пустыми руками. Догоняю его и встаю рядом, как оловянный солдатик.

- Хозяин здания. Или хозяйка. Их там сейчас не разберёшь. Платят и ладно, - выпуская дым, подставляет он лицо яркому солнцу. - Вот и отгоняю целыми днями желающих узнать, когда заработает бассейн или где найти бывшее руководство.

- Неужели столько людей выкинули на улицу без работы? - никак не хочу поверить я в происходящее.

- Слушайте, дамочка, шли бы вы подобру-поздорову, - обдаёт он меня терпким табаком. И от этого запаха, мужского, грубого, такого тяжёлого и чужого, неожиданно замирает в груди. Где Алекс всегда напитывался этим табачищем, что оставался на его одежде лишь лёгкими нотками, но всегда угадывался? Неужели, как раз проходя эту «охрану»?

- А вы давно здесь работаете?

- Давно. А что? - мерит он меня пристальным взглядом, пытаясь вспомнить. Прищуривается подозрительно, но видимо, не запомнилась я ему ничем, как и он мне. - Или вы тоже из этих, из газетчиков?

- А что? - возвращаю я ему испытующий прищур.

- Да ничего. Просто ходил тут один, в круглых очёчках, лысоватый, как Берия, всё вынюхивал. А потом я статью его прочитал в газете. Таких глупостей понаписал. Тьху! Нашёл тоже с кем разговаривать, - вытирает он усы, словно и правда плюнул, и снова затягивается. - Молодёжь башкой своей думать вообще разучилась. Сидите в своих телефонах. А что под носом происходит - не видите.

- А с вами он, значит, не поговорил? - легко угадываю его обиду, что обошла его стороной пресса, а ведь он бы порассказал. Интересно, что?

- Не поговорил. Но вот вы о ком подумали в первую очередь? - взмахивает он костлявой рукой с зажатой в пальцах сигаретой. - О людях, что на улице остались. Правильно? Целая огромная компания, - кивает он назад, но не оборачивается, - и всех под зад коленом. А он что? Падла!

- Кто? Журналист? - хлопаю я глазами, пока Печкин нервно суёт в зубы сигарету.

- Да какой журналист! - отмахивается он. - Этот очкарик вон с Коляном поговорил, сменщиком моим, который во, - изображает охранник, будто тыкает по клавишам телефона. - Ему что пишут в интернетах, то и правда. Нарушения, нарушения! Какие нарушения, когда там чисто - хоть с пола ешь. И всё по нормам. Поди и понаписал гадостей с его слов. Мн-н-н...

Он дёргает головой, словно у него заболел зуб, стряхивает пепел. Молчу, жду, вижу, что у него накипело.

- А Берг, - тяжело вздыхает он, скрестив руки на груди. - Как только язык у них поворачивается всякую чушь про человека нести. И ведь ни один не вспомнил, даже не обмолвился, что Берг из собственного кармана людям зарплату выплатил, прежде, чем распустить. Типа обязан был. Да никому он не обязан! А всё равно не выпнул людей, как собак, на улицу, хоть эта новая хозяйка и распорядилась. Вот кто падла! Ещё извинился за неё, за суку. А-а-а! Кому что объяснишь разве, - вновь сокрушённо машет он рукой. - Никому нет до этого теперь дела. Моя жена вон простой уборщицей работала, а Берг даже о ней похлопотал, пристроиться помог. Нет, не допустил бы он такого никогда, чтобы людей опасности подвергать. Подстава это всё, вот что я вам скажу.

Он тушит бычок о торец облицовочной плитки и, несмотря на переполненную урну, отправляет его в глубину скопившегося мусора.

- Вон, гляди, что творится, - кивает он головой на кучу. - Устроили бардак. Вся страна - бардак!

И слышна в его словах и обида, и такая горечь, что и не знаю, чем его утешить. Только его мнение о Берге, мнение простого работяги, считающего своего бывшего начальника не зажравшимся толстосумом, а хорошим человеком, поднимает в душе такое желание возмездия и справедливости, что хоть на баррикады лезь.

«А я его жена», - хочется заявить с гордостью. Но, конечно, прикусываю язык, иначе что же отвечу на вопрос: где я раньше была.

- Тебе кто нужен-то был, девонька? - обращается охранник, уже уходя, с теплотой в голосе и совсем по-отечески.

- Берг, - выдыхаю я.

- Так поищи его в «Идиллии». Знаешь, где это?

- Знаю, знаю, - киваю я на ходу, потому что ноги уже несут меня к машине. Как же я сама не догадалась! - Спасибо!

Печкин махает мне на прощанье рукой.

На ходу достаю из кармана телефон и набираю Маринку.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети» - сообщает бездушный голос. Чёрт!

Набираю Стаса. И тот же ответ оператора. Да что ж такое!

Длинные гудки в телефоне Лорки. И я даже останавливаюсь, не дойдя до машины, уже готовая услышать её хрипловатый голос, но звонок обрывается.

- Да, твою же мать! - выдыхаю, резко опустив плечи.

И уже собираюсь перезванивать, когда от Лорки прилетает сообщение, что она у стоматолога и перезвонит.

- Слава богу! - с облегчением опускаюсь на сиденье, всё ещё глядя на экран.

- Хорошие новости? - закрывает Славка двери в своём гоночном болиде.

- Можно сказать и так, - сразу пристёгиваюсь.

- Куда едем? - удивляет он меня, плавно, с изяществом разворачивая машину на пустой парковке.

Я по памяти называю адрес, и он только кивает в ответ.

- Невероятно, но люди его любят, Берга, - делюсь я полученной информацией. - Такое зло берёт на эту Наденьку. Порвала бы голыми руками гадину.

- Так может к Наденьке и заедем? - ржёт Каланча. - Жаль упускать твой боевой настрой.

- Не знаю, как Берг, а я её сама достану. У меня к ней личные счёты. Выдергаю на хрен все её жиденькие волосёнки!

- Моргала выколю и пасть порву, - снова смеётся он. - В угол поставлю! Редиски! У меня там кстати, бита где-то под сиденьем валяется, могу одолжить.

- Сволочь ты, Калашников, - сокрушённо качаю головой. - Вот и делись с тобой потом сокровенным.

Складываю руки на груди и отворачиваюсь к окну, всем своим видом показывая, что больше не намерена с ним разговаривать. Знаю, что выгляжу как нахохлившийся воробей. Вижу краем глаза, как эта ехидная рожа улыбается. Но мне сейчас не до него. И не до Наденьки. И не до всемирного потопа, если бы он даже надвигался. Я жду встречи с Алексом, которая возможно приближается с такой стремительной скоростью, что меня даже подташнивает.

Но машина неожиданно сворачивает в карман и останавливается.

- Это не «Идиллия», - с недоумением разглядываю место.

- Я знаю, - приглашает меня в открывшиеся двери Каланча.

- Ну и куда мы приехали? - упираю руки в бока, разглядывая какое-то питейное заведение.

- Ты когда ела последний раз, Матрёшка? - обнимает он меня за плечи и мягко увлекает за собой в сторону входа.

- Слав, я не хочу есть, - сбрасываю я его руку. - Мне некогда сейчас есть.

- Я тебя кормить и не собирался. Это ему, - показывает он пальцем на живот на ходу и вновь прижимает меня к себе за плечи. - Это кстати, мальчик или девочка?

- Не знаю ещё. Третий месяц всего, - в последней надежде оглядываюсь на машину.

- А вообще, ты бы сейчас ещё ехала на своём метро к клубу, так что, знаешь, - преодолевает он моё ослабевшее сопротивление и открывает дверь в кафе. - Кстати, хочу заодно показать тебе, что нашёл в интернете про твоего Берга и не только, пока ты там бегала.

И этим меня окончательно убеждает.

6. Алекс

Кто бы мог подумать, что десять шагов - это так далеко.

Но я собой горжусь. Я дошёл до ванной. И я поссал в унитаз! Вот такое достижение. Не в судно, будь оно неладно. Не сцепив зубы со стыда. Не отворачиваясь от унижения. Взмок, как мышь, от напряжения, передвигая ноги. И писал, сидя на толчке, как девочка. Но, чёрт побери, я сделал это - поднялся с кровати.

Бросаю последний взгляд в зеркало. Похудевший, осунувшийся, серый, заросший неухоженной щетиной. Такой бандитской рожи у меня даже после самых кровавых поединков не было. Хотя эти сходящие синяки, подсохшие раны и ссадины уже не пугают. Хорошо представляю, что было до этого: заплывшие глаза, сломанный нос, бритый череп с окровавленной повязкой. Так что я уже красавчик!

Делаю первый шаг обратно, опираясь на пожилую медсестру, когда в дверях появляется Полина.

Она бросается мне помочь. Но невозмутимая медсестра в легкомысленной розовой униформе отстраняет её и позволяет мне дойти самому. Башка кружится неимоверно, но я благодарен. Это так важно, когда кто-то верит в тебя. Пусть даже старенькая медсестра. Она помогает мне лечь и оставляет нас одних. И я ещё долго тяжело дышу и переосмысливаю жизненные ценности, о которых никогда не задумываешься, пока молод, силён и здоров.

На мобильный столик, рядом с остывающим супом, что мне принесли на обед, Полина ставит огромные фужеры, сыры и ещё какие-то закуски - мне плохо видно. Да я толком и не смотрю - собираюсь с силами.

- Это для меня, - уточняет она, сама открывая бутылку вина. - Но тебе капельку тоже налью. Как лекарство. Это коллекционное Бордо Шато О-Брион. 1985 года. В тот год прилетала комета Галлея. Так что оно заряжено особой энергией.

- Это твой бизнес? Винный дом? - я наконец отдышался и подтягиваюсь к изголовью, вытирая рукой пот.

- Нет, мужа, - снова бросается она мне помогать. Не возражаю. - Он умер два года назад.

- Очень жаль, - вздыхаю я искренне, прекрасно понимая, каково это - терять вторую половину. И не могу сдержаться, чтобы не сморщиться. Нет, не от старой боли, от запаха.

- Да, жаль, - она подвигает столик вплотную и присаживается рядом на стул, не замечая моей реакции. - И мне очень его не хватает, но скорее, как главы бизнеса. Он был очень сложным человеком, сухим, замкнутым, абсолютно поглощённым своей страстью к вину. В его жизни не было места больше ничему и никому, даже собственному сыну. Муж был старше меня на двадцать лет. Второй брак у нас обоих. И с моей стороны это был брак по расчёту. Впрочем, как и с его. Так что...

Она разливает по бокалам тёмно-гранатовую жидкость и даже не смотрит на меня.

- Прости, но что это так воняет? - не выдерживаю я.

- Чёрт! Это сыр, - смеётся она, поднимает со столика круглую коробочку из тонкого деревянного шпона. - Камамбер. Я так привыкла к этим пряным сырам, что уже и не обращаю внимания на запахи.

Она оборачивается словно в поисках места куда бы её выкинуть.

- Наверно, твоё вино только им и можно закусывать? - показываю, что можно вернуть его назад. Потерплю.

- На самом деле - желательно. Но тут ещё паштет с трюфелями, так что нам хватит.

- Извини, я не разбираюсь от слова «совсем», - развожу руками, когда она всё же заворачивает зловонную коробку в пакет и возвращает в сумку.

- Да я и сама разбираюсь по необходимости и отношусь ко всему этому не с любовью, а скорее с глубоким уважением. Муж у меня был в этом плане такой педант, что просто приходилось соответствовать.

- А у меня ощущение, что ты выросла с чопорной гувернанткой-англичанкой, в особняке с кленовой аллей и собственным парком машин.

- Это я просто так выгляжу, - смеётся она, подавая мне бокал. - И, кстати, о машинах. И о поводе, по которому мы здесь собрались.

- Странно как-то отмечать дату бракосочетания без жены, - повторяю я её жест и засовываю нос в бокал, хотя понятия не имею что за запахи вдыхаю. Ну, приятно. - А зачем такой большой сосуд?

- Это ещё маленький. Всего четыреста миллилитров. И ты не смотри, что я налила так много. Можешь, просто губы смочить.

- Смею предположить, что, видимо, так положено: большой объём, налить по плечи.

- Скажем, до того места где чаша начинается сужаться, а в остальном ты прав. Ну, за вас с Викой! За ваши новые три месяца!

- За долго и счастливо! - я делаю глоток, но потом подумав, что это стоит того, допиваю до дна.

Её округлившиеся глаза говорят о том, что для такой порции алкоголя я всё же ещё слишком болен и очень слаб. Но я больше не хочу быть слабым. Выдыхаю.

- Ты сказала: комета Галлея, лекарство.

- Закусывай, пьянчуга, - смеётся она и передаёт мне тарелку с супом. - А знаешь, что бы между вами ни произошло, но даже разговоры о жене подняли тебя с кровати. Так что предлагаю продолжить.

- Думаешь, если я тебе покаюсь во всех грехах, что я совершил по отношению к Вике, то уже к вечеру выйду отсюда здоровым? - усмехаюсь. Суп остыл, но глотаю - мне действительно нужны силы.

- Думаю, нам стоит заключить это пари.

- А не боишься проиграть? Может, эта история как есть, от начала до конца, заставит тебя передумать?

- Вряд ли, но я хочу её услышать.

И то ли от выпитого вина, то ли Полина действительно прекрасная собеседница, но говорить с ней оказывается так легко, просто и естественно, словно я знаком с ней очень давно. Не знаю, учат этому где-то или это врождённое, но она словно чувствует, что я хочу сказать и, когда не нахожу слов, подхватывает фразу, закачивая за меня именно так, как нужно.

Редкое качество, которое почти не встречается между людьми, которые не прожили рядом всю жизнь. Исключительное. Хочется вывернуть перед ней душу - я так истосковался по людям, которые меня понимают. Принимают таким, как есть. Не судят и не осуждают. Дают и ничего не просят взамен. Верят, не требуя доказательств.

- Непростая история. Сумасшедшая. Но знаешь, мне кажется твоя жена была права, что ушла.

- Чем дольше её нет, тем и я всё сильнее убеждаюсь в этом. У этих отношений не было будущего. Мы всё начали неправильно. Делали неверно. И закончили не так, как надо. Это был тупик.

- Да, остаться было проще. Но в вашем случае остаться вместе - это тянуть за собой груз обид и обвинений, без конца считать, кто и кому сделал больнее, постоянно думать о том, как и где вы оступились. А сейчас у вас есть реальный шанс начать всё заново.

- Ты на редкость умная женщина. Прости за прямоту, но, если не секрет, сколько тебе лет? - мы лежим рядом, откинувшись на подушки, вытянув ноги, как подростки в стогу сена. Пьяные, расслабленные, беззаботные. В башке шумит, но так хорошо!

- Тридцать три, - усмехается Полина.

- Во сколько же лет ты вышла замуж?

- В двадцать пять, да, не смотри на меня так, - толкает она меня плечом. - И это... чёрт! Ладно, раз уж у нас такой день воспоминаний, расскажу тебе эту историю, хоть мне и стыдно. В общем, - покачивает она бокал с остатками вина, разглядывая рубиновые разводы, - в свой первый брак я нарвалась на брачного афериста.

Она скашивает на меня глаза, но я умею делать непроницаемое лицо. И ничего так не ценю сейчас, как настоящую откровенность. И кажется, ей тоже нужен именно такой слушатель.

- Ты бы знал, как я его любила! Это было просто безумие какое-то. Да что там! Мне кажется, я до сих пор его люблю. Рыдала в три ручья, когда подписывала документы о разводе, хоть там и было без вариантов. Он ободрал меня как липку и сбежал. И я вроде была уже не наивной девочкой, и проблем с мужским вниманием у меня никогда не было, но вот так влюбилась, что ничего не хотела замечать, - допивает она одним глотком. - Отец до сих пор не может мне его простить. И квартиру, которую я продала, и кредиты, которые набрала для него. Но он был таким... Эх! Наливай!

И она сама тянется к бутылке и разливает остатки по бокалам.

- Поэтому ты и вышла второй раз замуж по расчёту?

Она вытирает то ли слезу, то ли размазанную косметику, а потом отмахивается.

- Мне было уже глубоко всё равно за кого выходить замуж. Решила угодить отцу. Согласилась с его выбором. Он, конечно, всё выплатил и квартиру бы новую купил - у меня довольно состоятельная семья. Но с тем, что я не оправдала его доверия, так и не смог смириться. Всё! К чёрту прошлое! Давай выпьем за будущее! Чтобы оно было!

Тоже допиваю, хотя у меня всего капля на дне.

- А ты, выходит, тоже авантюрист. Женился на слабо, - улыбается она и забирает мой пустой бокал.

- Да, уважаю я это благородное дело - риск. Но, думаю, я и тогда уже знал, что люблю её.

- И до сих пор не сомневаешься в своих чувствах?

- Даже ещё сильнее в них уверен.

- Тогда пари?

- Говно-вопрос, как говорит моя жена.

Протягиваю ладонь, и Полина с удовольствием бьёт по ней, подтверждая эту шальную сделку.

- С тобой легко. Можно я тебе ещё кое в чём признаюсь?

- И чтобы это осталось между нами? - разглядываю рисунок казённого одеяла и, если честно, испытываю ту же потребность: рассказать ей об одном своём грехе, который никак не могу себе простить.

- Нет, разрешаю тебе разместить мою тайну в своих мемуарах, - улыбается она. - Когда убелённый сединами и в очках, в окружении внуков ты будешь писать свою автобиографию, позволяю тебе вспомнить обо мне.

- Замётано, а мою исповедь примешь?

- И даже сохраню её в секрете, - щёлкает она ногтем по резцу, давая понять, что зуб даёт за своё молчание. - Только тогда ты первый, а то, боюсь, у меня духу не хватит.

- Ладно, - набираю в грудь побольше воздуха, резко выдаю и решаюсь. - Я изменил своей жене.

7. Виктория

- Так. А это что? - взяв в плен Славкин телефон, я открываю ссылку, которую он мне не показал. Всматриваюсь в фото хорошенькой блондиночки в начале статьи, затем в мелкие буквы текста.

О своей близости с Бергом она вещает без напыщенности, но и без ложной скромности. С лёгкой иронией намекает на его непростые семейные отношения. Ненавязчиво подчёркивает вулканический темперамент Алекса. Остроумными пассажами делится о его специфических сексуальных предпочтениях. Тонко хвастается эмоциональной перегруженностью их запретной связи.

И от вида этой стройной красавицы, от её уверенных правдивых откровений по позвоночнику пробегает не просто холодок. Меня словно препарируют на ледяном цинковом столе в прозекторской, пока девушка явно к месту и со знанием дела употребляет слова «яростно», «страстно», «необузданно», «на грани» и «до изнеможения».

Чёрт! Хочется шарахнуть дорогим Андроидом Каланчи по приборной панели или выбросить его в окно как блохастую кошку. Как там делали раньше: казнили гонца, принёсшего плохую весть? С этим не в меру любознательным интернет-пользователем за рулём мне тоже хочется поступить именно так - посадить его, засранца, на кол.

- Ну-ка, не лезь там, куда не следует, - он запоздало пытается забрать у меня телефон и одновременно вести машину. - Всё, что надо, я тебе уже рассказал.

Перекусили мы и правда быстро. С набитыми ртами умудрились даже обсудить важные для меня новости. Я выслушала всё, что накопал на просторах интернета Каланча, но теперь не уверена смогу ли переварить вместе с салатом и чашкой кофе то, что он мне не рассказал: непринуждённые откровения социально безответственной дамочки.

- Не читай всякую херню, - возвращается он к рулю ни с чем, но увещевать меня не перестаёт. - Разного шакалья по душу Берга там со всех щелей понабежало! И явно кто-то проплатил эту пиар-компанию, чтобы показать его в глазах общественности в самом невыгодном свете. Только ты не вздумай всему этому верить.

- А ты думаешь, я не в курсе, что баб у него хватало? - всё же пытаюсь я взять себя в руки. Хотя чувство такое, что меня только что вышвырнули в помойную яму за ненадобностью.

- У меня тоже хватало и что?

- И что? - медлю я закрывать ссылку, ещё болезненно замечая, как хорошо девушка смотрится рядом с Алексом, хоть сама фотография - явно случайная удача какого-то зеваки. Алекс так требовательно держит её за подбородок, так жадно смотрит на пухлые губки, что низ живота мучительно сводит неуместным спазмом. Чёрт! Энергетика этой связи пробивает даже через экран. И это даже не ревность - это адское желание вырвать себе глаза за то, что я полезла в этот телефон. И как мне теперь это развидеть?

- Не имеет всё это значения, Вик, - снова отталкиваю Славкину руку, и только глядя на потухший экран вспоминаю, что даже имя блондинки не посмотрела. - Когда найдёшь ту самую, единственную, на других баб и не тянет, сколько бы их до этого ни было. Совсем другие приоритеты. И месяц терпишь, и два, и пять. Не сексом единым, знаешь.

- Судя по откровениям блондиночки, ты мне сейчас такой матрас в ухо суёшь, что лучше молчи. И вообще, это неважно.

Чёрт! Где найти-то в себе столько добродетели, чтобы принять правду? В каких закоулках души откопать милосердие, когда хочется махать лопатой как раз, чтобы кое-кого зарыть.

Как канатоходец над пропастью, пытаюсь балансировать шестом бессмысленной фразы «я всё это предполагала» и найти в себе внутреннее равновесие. Я должна. В конце концов, я правда ожидала. Только жаль, что никто не запрещал мне надеяться на другое.

- Знаешь, Слав, я столько за эти дни всего передумала. Что, мне казалось, примирилась с его прошлым. И даже настроилась не обижаться, если он без меня отрывался на всю катушку. Свято место пусто не бывает. А я уехала, не обещая вернуться. И сама виновата. Я, наверное, даже не удивлюсь, если рядом с ним уже кто-то есть. Это будет больно, но смогу понять. Постараюсь. Я только не хочу, чтобы он был со мной из-за ребёнка. Не хочу ему портить жизнь, если всё это для него было ошибкой.

- Только не вздумай промолчать, - машет передо мной указательным пальцем этот гуру семейных отношений.

- Не указывай мне, воспитатель хренов, - отодвигаю его клешню. Ох уж мне эта мужская солидарность! - Я сама разберусь.

- Да уже разобралась. Вика, - поворачивается он ко мне. - Любит он тебя или не любит, а имеет право знать, что это его ребёнок.

- Слава, смотри на дорогу, а? - не выдерживаю я, когда он специально тянет время, дожидаясь моего ответа.

Не хочу, чтобы «не любит». Даже от Славки это слышать неприятно. И так боюсь этой встречи: увидеть в глазах Алекса равнодушие будет просто невыносимо. Даже думать об этом тяжело. Но не хочу травить себе душу заранее. В конце концов, будем решать проблемы по мере их поступления.

- Уж, конечно, не за тем я приехала, чтобы промолчать, - фыркаю, хотя ледяной взгляд Берга, наверное, заставит меня, как минимум, не выкладывать всё сразу.

- Да кто тебя знает, - не сдаётся Славка, словно слышит, о чём я думаю. - Ты порой то мудра не по годам, то своей башкой думать совсем не хочешь.

- Хватит, - зло отмахиваюсь. - Меньше всего сейчас надо, чтобы бывший друг, который бросил меня ради бабы, поучал, как мне жить. Я тебе не навязывалась. Высади - и всех делов. Явился он не запылился.

- Всё, всё, успокойся, - поднимает Каланча руку и даже отворачивается. - Чего я и правда лезу? Пусть Берг сам с тобой разбирается. Давай лучше к нашим баранам. К фактам.

- Ладно, - легко соглашаюсь я. Проехали. На самом деле, конечно, я искренне признательна Славке, что он появился так вовремя. Но я потом ему об этом скажу. Может быть. Снова открываю фотографии со свадьбы Демьянова. - Поправь меня, если я что неправильно поняла. Итак, у видного бизнесмена оказалась аллергия на чеснок, и он попал в больницу с анафилактическим шоком прямо с банкета.

Нарядный зал. Хрустальные люстры. Пафосные дамы. Вспоминаю, словно это было вчера.

- Странно, да, что у чувака, всю жизнь прожившего с таким недугом, не оказалось с собой какого-нибудь лекарства? - хмыкает Славка, прибавляя газу.

- Ещё более странно, что ему таки оказали помощь. Отправили домой. Но буквально через пару дней - очередной приступ, - краем глаза поглядываю на дорогу. Несёмся мы, конечно, неприлично быстро.

- Ага, - кивает этот гонщик. - И прожжённый делец теперь, если не совсем овощ, то глотает жидкую кашку через трубочку.

- А молодая жена беззастенчиво распоряжается его активами, как собственными, - я перехожу на новую ссылку после того, как Славка кивает. И то, что с этим нечисто - понятно без слов. И что дело рук исключительно Наденьки - тоже. Но как она это провернула, остаётся загадкой.

- «Расторгнутые договоры аренды сделали известного бизнесмена практически беспомощным, вынудив закрыть фитнес-клубы, - зачитываю я вслух страницы статьи. - А кредиты, что прежде оплачивались из кармана партнёра по бизнесу и бывшего тестя, вынудили его продать даже личную недвижимость, но это слабо помогло: Алекс Берг на грани банкротства».

- А что у него было из недвижимости?

- Я знаю только про три квартиры, - пожимаю плечами. - В одной, старенькой, самой первой, жила Маринка, его секретарь. Её телефон, к сожалению, тоже не отвечает. Вторая квартира у него была, видимо... для случайных встреч. Там мы Новый год праздновали, - не уточняю я как. - А в третьей, двухуровневой с террасой в центре, мы жили после свадьбы.

- Значит, её он продал в первую очередь, - разгоняет Каланча свой болид так, что я стараюсь уже не смотреть на дорогу.

- Не знаю. Но если его не будет в «Идиллии», поедем всё равно. Слав, давай потише, а? - всё же не выдерживаю я, когда он не просто несётся по прямой, а начинает лавировать, перестраиваясь из ряда в ряд.

- Да, прости, - убавляет он скорость. - Дурная привычка. Всё время гоняю, когда злюсь. А меня эта мымра Наденька бесит!

- Ты с утра её и знать не знал, - напоминаю я сурово.

- Того, что уже узнал, - достаточно, - уходит он вправо по кольцу.

И я снова начинаю волноваться. Подъезжаем. Достаю из сумочки пудреницу. Да, круги под глазами меня конечно, не красят. И вид далеко не салонный. Но что теперь? Не получится, увы, появиться перед Алексом при полном параде. Не удастся покорить его сердце шикарным видом. Не смогу уже и сразить его наповал с первого взгляда. Если только грохнется в обморок от ужаса. Или онемеет от неожиданности. Уверенности это мне, конечно, не прибавляет, но такой мелочью и не остановить. Вздыхаю, смирившись, и прячу зеркало.

- Здесь припаркуюсь, нормально? - оглядывается по сторонам Славка. - Вон то же здание, правильно?

- Вот и подъезжай прямо к нему.

- А как же конспирация?

- К чёрту её! Мы с тобой разве не друзья? И ни к чему эти домыслы, тайны и недоверие, - последний раз поправляю распущенные волосы. Набираю полную грудь воздуха и медленно выдыхаю, пока он пожимает плечами. - Не хочу и в этот раз наделать глупостей.

8. Виктория

Свежий весенний ветерок после тесного салона машины бодрит.

- Хочешь, пойдём вместе? - предлагаю Славке, который следит за мной, опираясь на руль.

- Вот это точнее лишнее, - качает он светлой гривой, а потом подмигивает. - Но считай, что я в засаде. Буду следить, чтобы Берг от тебя через чёрный ход не сбежал.

Знакомые узкие лестницы. Привычные полутёмные коридоры. И сказать, что здесь стало безлюднее - ничего не сказать. Словно все вымерли.

А я-то думала, что будет не протолкнуться, если часть офиса, вся бухгалтерия и юристы переехали сюда.

- Виктория? - подскакивает со своего места Ворона, и только прошлая субординация не позволяет ей, видимо, спросить: «Какими судьбами?»

- А директор у себя? - слегка смущаюсь под её удивлённым взглядом.

- Наталья Владимировна? Да, конечно, - кивает она.

- А Наталья Владимировна - это кто? - пришла моя очередь пучить глаза.

- Новый директор «Идиллии», вместо Надежды Андреевны, вместо тебя. Я доложу, - суетится она, не зная, сообщить по коммутатору или зайти лично.

- А Александр Юрьевич? - повисает в воздухе мой вопрос, потому что она замирает, немеет и хлопает глазами так долго, что я не выдерживаю: - Тань, где Берг?

- Давай ты у неё сама спросишь, - чуть не бежит Ворона к двери и распахивает её без стука. - Наталья Владимировна, к вам супруга Александра Юрьевича.

- Ох! - откладывает бумаги средних лет женщина, взмахнув пухлыми руками от неожиданности. - Проходите, проходите. Присаживайтесь. Виктория, если я не ошибаюсь?

Она наваливается на стол обширной грудью, пока я пристраиваюсь на краешек стула и киваю в ответ на её вопрос.

- У него всё в порядке? - пытливо разглядывает она меня поверх очков.

- Не знаю. Как раз у вас хотела спросить. Я только утром с поезда, а тут такое происходит, - представляю, как со стороны моё блеяние жалко звучит, но что есть, то есть. Из песни слов не выкинешь. - Меня не было почти два месяца. И его телефон не отвечает. Офис закрыт. В общем, я надеялась, что он здесь. Рабочий день всё же.

- Ох-хо-хох, как плохо-то, - откидывается она к спинке кресла и вздыхает совсем по-матерински. - Вот и я звоню который день - гудки проходят, трубку не берёт. Но с ним в последнее время постоянно так. Сложно. Отмахивается. Слышать ничего не хочет. И знать тоже. Сказал: зарплату получать хотите - работайте. И самоустранился. Мы и работаем, как можем. С чем-то справляемся, с чем-то не очень. Но беспокоюсь я за него. Мы все беспокоимся.

- Ладно, может, дома его застану, - встаю. Раз его здесь нет, то пока и говорить не о чем.

- Позвоните мне, пожалуйста, - поднимается вслед за мной Наталья Владимировна, протягивает визитку. - Мой личный телефон. Ну, или в офис. Очень переживаю я за него.

- Хорошо, - прячу лиловый прямоугольник картона в карман. - Вы мне тоже, если что, звоните, не стесняйтесь. У Татьяны есть мой номер, он не изменился.

И пока спускаюсь к машине, вновь набираю Берга.

«Аппарат абонента выключен или...»

Ну вот и всё. Были гудки - и нет. Отключился. Где же ты, солнце моё? За какую гору закатилось? За какой тучкой спряталось?

И следующая наша со Славкой остановка - квартира Берга.

- Нет, извините, мы недавно въехали, где бывший владелец живёт, я не знаю, - отвечает довольно приятная молодая женщина, высунувшись в щёлку и поминутно отгоняя от двери беспокойного малыша, что всё выглядывает из-за её ноги.

- Ну как так-то? - уже в машине перебираю телефонную книгу и звоню просто всем подряд, пока Славка нервно барабанит пальцами по рулю. Куда нам дальше ехать, я не знаю. - Алло, Валерия?

- Виктория? - удивляется на том конце провода бывшая пассия Берга. - Ты уже с круиза?

- Да. А где Стас? Не могу ему дозвониться, - после коротких пояснений задаю более насущные сейчас для меня вопросы.

- Ой, так они же с Маринкой расписались и тоже в море, по контракту. Ты разве не в курсе? Я думала, вы общаетесь.

- Мы общались, но я уехала, а потом связи не было, оператор не поддерживал сеть, - не хочу пускаться я в пространные объяснения, что общаться с секретаршей Берга, которая уговаривала меня остаться, было выше моих сил. Я и так готова была разорвать контракт, несмотря на то, что со своего кармана пришлось бы заплатить и за билеты до Майями, и за гостиницу, и все прочие расходы плюс неустойку, но как-то выдержала, решила, что так будет правильнее и лучше для всех. - В общем, не важно. Скажи, не знаешь, где он может жить. Он продал квартиру в центре.

- Понятия не имею, - хмыкает она в трубку. - Стас говорил, он всё продал. Всё что у него было: дом, машину, три квартиры. Но лично я с Бергом с того дня ни разу не общалась. Ты же в курсе, да, его последних новостей?

- Да, я в курсе, - отмахиваюсь я, правда, не уловив в её интонации злорадства. Видимо, плевать ей на Берга от слова «совсем», что, наверно, и к лучшему.

- А сама ты где будешь жить? - легко меняет она тему.

- Пока в общаге, а там видно будет, - машу рукой Славке, вспоминая про общагу. И пока машина выезжает на оживлённую улицу, обмениваюсь ещё парой пустых фраз с Валерией и прощаюсь.

- Ты звони, если что, - произносит напоследок сестра Стаса. - Придумаем что-нибудь с жильём. Я не забыла, что обещала.

- Спасибо, Лер, - отключаюсь я, потому что на второй линии у меня наконец-то Лорка.

- Ты какими судьбами? - брякает она вместо приветствия и непривычно невнятно картавит: - Не пугайся, у меня ещё замолозка не отошла, говолю плохо.

- Ларис, скажи, где мне Берга найти, - я её не прошу, я практически умоляю. - Пожалуйста!

- А я думала ты за вещами, - удивляется она. - Так их как лаз Белг и заблал, твои вещи. А потом мы больше и не виделись.

- И не созванивались? Он номер, может, поменял? - и то, что вещи мои забрал, я удивлена, но пока не до этого.

- Ничего он не менял. Созванивались палу недель назад по какому-то незначительному поводу. Даже не помню, что он и сплашивал, - ещё и шепелявит она. - Хлень какую-то. А, вспомнила: не нужны ли мне клолики, плости господи. Плистлоить в доблые луки хотел палочку.

Если бы я не сидела, то сейчас присесть было бы самое время. У меня даже слов нет. Я открываю и закрываю рот, но так ничего и не могу сказать. Пушистиков - в добрые руки? Его любимых рыжиков? К горлу подступает комок. Я даже не могу представить, что могло заставить его с ними расстаться. Если только он собрался уезжать. И надолго.

- А где он сейчас может жить? - всё же выдавливаю я из себя.

- А где он до этого жил? Я не знаю. В гостях у него не была.

- Ясно, - со страшным звоном, с которым рушатся, наверно, хрустальные замки, разбивается моя последняя надежда. - Если вдруг он выйдет с тобой на связь, позвони мне, хорошо?

- Конечно, - легко соглашается Лорка и продолжает беззаботно лепетать: - Ты-то надолго? Сама жить где будешь? Как вообще съездила?

- Лор, давай всё потом, - и уже не слышу, что она мне отвечает. Мысли мечутся. В голове такой кавардак, как в неубранном доме - не знаю за что хвататься.

- Ну?! - выводит меня из ступора Славкин голос. - Что там?

- Я не знаю, где его искать, - смотрю на потухший экран телефона. И ощущение, что я сама только что так же потухла.

- Значит, забей. Всё, успокойся, - трясёт он меня за руку, как тряпичную куклу. - Сам найдётся. Проспится, может. Протрезвеет. Вернётся. Объявится. Куда мы едем? В общагу? Можем поехать ко мне. Места хватит...

Я киваю автоматически, скорее подчиняясь его интонациям, чем словам, которые не осознаю. Словно падаю в пропасть, медленно, плавно скольжу в никуда. Нет, нет, нет... Галу с Лионом в хорошие руки?

- Аллё, гараж! - снова вытаскивает меня на поверхность его голос. - Ко мне или в общагу?

- В общагу, Слав, в общагу, - бью я больно ущипнувшую меня сильную руку. - Синяк же будет, дурак!

- Ну вот, другое дело! А то раскисла она, - хмыкает он. - В общем, слушай, план такой: сейчас пожрём, потом оставлю тебя в общаге. Отдохнёшь, выспишься, а утром приеду и будем решать, что делать. Ясно?

- Так точно, мой генерал, - выдыхаю и сползаю вниз по удобному креслу. Меня не только ноги, но и спина не держит.

- Не сцы, подружка, найдём мы твоего Берга, - стискивает Славка мою ладонь. И, как никогда, хочется ему верить.

9. Алекс

Я ожидал услышать всё что угодно, но только не смех.

И всё же я признался, что изменил жене, а Полина в ответ смеётся.

- Это забавно?

- Нет, прости, - прижимает она руку к груди. - Просто, у нас больше общего, чем кажется. Я хотела рассказать тебе похожий страшный секрет. Только: тс-с-с!

Она прикладывает палец к губам, но её глаза цвета безоблачного неба блестят так, что узнать это её тайное и даже постыдное прямо подмывает.

- Однажды в казино я выиграла две тысячи долларов, - сообщает она шёпотом. - В Лас-Вегасе.

- Пф-ф-ф... Удивила.

- Мне в тот день фантастически везло. И ты просто не знаешь, что я с ними сделала, - многозначительно пожимает она плечом.

- Ну-ка, ну-ка, - заинтересованно склоняю голову.

- Муж в тот день, наоборот, проигрался в дым и остался отыгрываться. А я... Я купила проститута, - снова понижает она голос и делает пас руками как акробаты: Алле-Ап!

- Серьёзно? Вот такой девушке, как ты, нужен был парень по вызову?

- А ты хоть представляешь, каким он был, тот парень, которому я отдала половину выигрыша за час, а потом продлила ещё на час и отдала вторую?

- С трудом, - улыбаюсь я, глядя в её искрящиеся глаза. - Неужели умел что-то, чего другие парни не умеют?

Мне искренне смешно, а ещё немного жаль. Это ж насколько её муж не знал, что делать со своим членом, что жена с тоски бросилась спускать выигранные деньги на профессионального жиголо.

- О, это было что-то, - потягивается она на подушках так, словно это было только что, и вдруг подскакивает, как будто что-то вспоминает. - Погоди!

Достаёт из кармана телефон. В ответ на её манипуляции мой аппарат разражается несколькими короткими трелями.

- Фото?! - открываю я прилетевшие сообщения. Она же не думает, что я смущённо покраснею? Но всё же прикрываю рукой глаза и усиленно делаю вид, что мне совсем неинтересно. Потом посмотрю.

- Сможешь предъявить это моему следующему мужу, - смеётся она. - Но я хочу услышать твою историю. И если она мне понравится, тогда я тебе даже видео пришлю.

Чёрт! Чёрт! Чёрт! А я хочу это видео?

- Ладно, сознаюсь, - выдыхаю я и поднимаю на неё притворно виноватый взгляд. - Я изменил жене с проституткой.

- Я тебе не верю, - смеётся она, угадывая ложь за моей заведомо плохо состроенной гримасой. - Рассказывай правду!

- Честно-честно, - киваю, как китайский болванчик. - Ты была права: мы похожи. Видео у меня, только, к сожалению, нет, но номер телефона попробую поискать. Думаю, за небольшую сумму, она меня даже вспомнит. Как же её звали? - закатываю глаза. - Анжелика? Жозефина?

- Обманщик, - отмахивается Полина. - Я ему тут душу обнажаю.

- А широкая у тебя... душа, - кошусь на телефон, зажатый в руке.

На самом деле на том её фото всё до неприличного прилично. Да, парень с голым торсом, но он-то меня как раз совсем и не интересует. А вот Полина в нижнем белье... э-э-э... ну-у-у... как-то...

- Вот ты сволочь! - забирает она аппарат. Я что, сказал это вслух? Или у меня всё было написано на лице?

- У тебя очень красивые глаза, - улыбаюсь, готовясь защищаться, но она только отмахивается.

Нет, на самом деле она, конечно, ничего. Но это тот редкий случай, когда «ничего» значит для меня именно то, что оно значит. Аппетитно, но я не набор примитивных инстинктов. И даже сидящая рядом со мной в кровати эта девушка интересна мне далеко не своими округлыми прелестями, какими бы соблазнительными они ни были.

Да и она, похоже, дуется совсем не на то, что я не польстился, а на то, что отшутился.

- Ладно, ладно, - тормошу её, упрямо отвернувшуюся к окну. - Увы, я действительно изменил жене.

Правда, не уточняю какой жене, соглашаясь на эту откровенность.

- Поклянись, - мерит она меня недоверчивым взглядом, а потом пересаживается поближе к столику и заглядывает в маленькую баночку с паштетом.

- Клянусь, - торжественно прижимаю ладонь к груди.

- И как это было? - засовывает она в банку палец, собирая со стенок остатки.

- Обыденно. Я, как обычно, был зол. В гневе. Даже в бешенстве. Мне было плохо, и я не знал, как это выплеснуть. А она, эта девушка... просто подвернулась под руку. В спортивном зале, где я срывал свою злость на тренажёрах.

- И тебе понравилось? - Полина облизывает палец и смотрит на меня так удивлённо-наивно, что я невольно вздыхаю.

- Полин, я мужик, - пожимаю плечами. - А это - секс. Да, мне понравилось, хоть никакими чувствами там и не пахло.

- То есть даже не раскаиваешься? И, если бы оказался в то же время и том же месте, ты поступил бы так же?

- Да, - откидываюсь на подушку, ни секунды, не сомневаясь в ответе. - И так же не стал бы об этом сожалеть. Потому что тогда мне чуть крышу не сорвало, а с ней я спустил пар и даже остался доволен. Она такая горячая штучка. И нам действительно было хорошо, что бы ты там себе ни надумала.

Я улыбаюсь, но она и бровью не ведёт. Со времён того проститута явно много воды утекло - смущение для неё давно осталось в прошлом.

- Я просто не пойму, - зачерпывает она ещё немного паштета, - что же тогда не так, если это не даёт тебе покоя?

- Потому что это было неправильно. Я заключил брак, который не был расторгнут. Дал обет. Пусть не перед алтарём, но искренний. Я взял на себя обязательства - быть верным одной женщине и не выполнил их. Нарушил клятву. Изменил своим принципам. Это... в общем, это плохо.

- А кто она? Эта девушка?

- Это разве важно?

- Нет. Но вы расстались?

- Да, переспали несколько раз, а потом она улетела к мужу заграницу.

- Но ты хотел бы продолжить?

- А ты мечтаешь повторить со своим жиголо?

- Скорее нет, чем да, - выскабливает она остатки и, снова облизав палец, примеривается к мусорному ведру. - Просто второй раз я уже буду сравнивать, и это совсем не то пальто, когда первый и единственный.

- Трёхочковый, - комментирую я её точный бросок пустой банкой. - Вот и я так. Повторять не хочу. В том числе и своих ошибок. Надо извлекать из них уроки, а прошлое, ты права, оставлять в прошлом.

И ей не обязательно знать, что именно та случайная связь, которую я так себе и не простил, до сих пор заставляет меня хранить верность той, что не обещала вернуться.

- Да, - смеётся Полина, похлопывая меня по ноге. - Поэтому давай перестанем к нему возвращаться и будем жить дальше. Что сделано, то сделано, Саш.

- Алекс, - поправляю я чересчур поспешно, невольно реагируя на это давно забытое имя, которое больше не хочу слышать.

- Алекс, - тут же исправляется она, но я, конечно, не питаю иллюзий, что она не заметила моей реакции. - Ну, мне пора! Спасибо за чудесный вечер!

Она встаёт, и пока расправляет складки на одеяле, я оборачиваюсь к окну. И вдруг замечаю, что и правда стемнело. И понимаю, что устал. Что с Полиной, конечно, интересно, но опьянение и от вина, и от её близости уже прошло. Остались только головная боль да глухая тоска.

- Надо Максима забрать от бабушки, в банк заехать, машину заправить, - посвящает она меня в свои планы, а заодно собирает мусор, грязные бокалы, пустую бутылку. Разворачивает столик, на котором остаётся только больничная посуда. - Тяжёлый сегодня выдался день.

- Не тяжелее, чем тот, в который я здесь оказался. Полин, скажи, как ты нашла меня в той подворотне?

Эти вопросы, конечно, давно не дают мне покоя, но я всё откладывал, раздумывая над своими версиями. И ни одна из них не показалась мне убедительной в собственных глазах.

Дело в том, что арка между домами, где мы должны были встретиться с Громиловым, перекрыта ограждениями. Она соединяет парк первого «Айсберга» с безлюдной набережной, но там никто не ходит, так как дорога закрыта на реконструкцию. И я, понятно, пришёл туда на встречу. Но Полина?

- Мы часто гуляем с Максом в том парке, - она поправляет волосы, застёгивает сумку, поднимает со стула брошенный плащ, и голос у неё ровный, невозмутимый и, как всегда, мягкий. - Но день выдался тёплый, народу оказалось много, а мест на парковке мало. Поэтому я поставила машину в тупике у заграждения.

Помню, что большую часть пути от высадившего меня такси я прошёл пешком. Действительно, там стоял серебристый внедорожник.

- А какого цвета у тебя машина?

- Металлик, Алекс, покрытие Сильвер Флакс, - уточняет она нарочито подробно, показывая, что её обижает этот допрос. Но я имею права знать её версию, поэтому просто слушаю. - Макс нагулялся и устал к вечеру, поэтому я решила сократить путь через закрытую подворотню, а не идти в обход, - пожимает она плечами, словно не понимая, что в этом особенного. - Там мы на тебя и наткнулись.

- О, господи, - прикрываю я лицо рукой, совсем не обрадованный этому факту. - Ещё и ребёнок это видел?

Представляю своё окровавленное бездыханное тело. Даже мне было бы неприятно, а тут дитё.

- Совсем немного, не расстраивайся, - присаживается она на краешек кровати и гладит меня сочувствующе по руке. - Я сказала ему, что ты просто пьяный, но мы тебя не бросим. И я оставила его в машине, вызвала скорую. А когда она приехала, оказалось, что документов у тебя нет. Вот тогда я и решила привезти тебя сюда, в частный госпиталь.

- Но зачем?

- Считаешь, я должна была позволить им увезти тебя какой-нибудь бомжатник? - встаёт она, надевает плащ. - Ты был довольно прилично одет для бича. И не удивительно, что тебя обворовали, раз кроме фотографии у тебя в карманах ничего не было, даже телефона. И ты назвал только имя. Хотя, честно говоря, - застёгивает она последнюю пуговицу и улыбается, - после всей этой шумихи в прессе, я тебя узнала, Алекс Берг. И видишь, ты оказался настоящим.

Она снова возвращается к моей кровати.

- До завтра? - наклоняется, чтобы привычно поцеловать меня в лоб, но вдруг шепчет в ухо: - Саша!

И в этот раз я и бровью не веду на её провокацию, но она всё равно смеётся, пока идёт к дверям.

- Пока, Алекс Берг!

«Пока, Полина Орлова», - провожаю я её взглядом.

И всё вроде складно в её рассказе. Кроме одного: на стоянке было полно свободных мест. «Айсберг» закрыли, а желающих погулять в маленьком парке не настолько много, чтобы заполнить всю парковку.

- Вы не могли бы кое-что сделать для меня? - обращаюсь я к пожилой медсестре в розовой униформе, когда она приносит ужин. - За стенами этой больницы?

- Отчего ж не помочь хорошему человеку, - легко соглашается она, составляя с подноса посуду.

- Хорошему? - усмехаюсь я.

- Моя внучка работала у вас в «Айсберге». Так что не подумайте, что мы верим всему, что говорят по телеку. Мы верим, что вы поправитесь и как наподдадите им там жару.

- Это вряд ли, - улыбаюсь я, хотя, чёрт побери, приятно. - Я назову адрес, скажу, где взять ключи - привезите мне, пожалуйста, телефон и кое-какие вещи.

- Хорошо. Я заканчиваю в восемь, - подтыкает она мне под спину подушку. - Вот смену сдам, сразу и поеду.

- Спасибо! - пожимаю её мозолистую руку. - Только, пожалуйста, никому не говорите. Особенно Полине.

- И на счёт этой змеи, что возле вас тут вертится, не беспокойтесь, - отвечает она, направляясь к двери. - Всё сделаем в лучшем виде.

10. Виктория

Комнаты в общаге всегда были маленькими. А эта ещё узкая и длинная, как аппендикс.

Темнота за окном придаёт ей недостающую слепоту, когда я хожу между двумя кроватями по этой кишке от двери к окну и обратно. Сложность траектории моего маниакального движения придают только вытянутые в проход ноги соседки. Но мне не сидится на месте. Не знаю, что делать. От беспокойства даже дышать толком не могу. Время от времени делаю мучительно глубокие вздохи и продолжаю свой бесконечный путь в никуда. И хуже всего, что не могу думать. В голове - пустота да песня, которую слушает, стуча пальцами по клавишам ноутбука моя длинноногая соседка.

- Не ты, не ты, не ты виновата, а я, - передразниваю я ритмичный мотив, не выдержав. - Слушай, Нин, выключи это, а? Пожалуйста! Башка и так раскалывается. Они ещё со своими страданиями.

- Они же на испанском поют, - поднимает на меня свою удивлённую и остренькую, как у белки, мордашку девушка. И чёрные глаза за круглыми стёклами очков только добавляют ей сходства со зверьком. Эдакая учёная белка.

- Не важно. Они поют какую-то банальную чушь, которая мешает мне думать.

- А о чём они поют? - оживляется она, правда, убавляя громкость.

- Я не хочу заставлять тебя страдать, будет лучше забыть и оставить как есть. Вини во всём меня, - перевожу я, только бы она отвязалась.

- А «соламенте тэ фальта ун бесо»?

- Тебе нужен только поцелуй, - и продолжаю, предвидя, что на этом она не успокоится: - Тот поцелуй, который я всегда обещал тебе.

- Кру-у-уто! - смотрит она на меня с восторгом, как на существо другой расы. - А где ты так выучила испанский?

- На корабле. Месяц работала с испаноговорящими детьми, - умалчиваю я про десять предыдущих лет, большую часть которых учила язык вот по таким незамысловатым песенкам да сериалам, ну и, конечно, по бабушкиным учебникам.

И от воспоминаний о своей квартире, о бабулиных книгах становится ещё хуже. Тоскливо. Тоскливо и беспокойно - вот такой гремучий коктейль гнетущих чувств.

- А о чём ты так усилено думаешь? - не унимается эта Белка лет двадцати, бледная, худая, и с такой густой копной рыжих волос до самого пояса, что чёлка, которую она явно стригла сама, кажется неровно подстриженной оттого, что её просто не брали ножницы.

- Где мне найти человека, - присаживаюсь я на край её кровати, - который не берёт трубку, не выходит на работу, продал все квартиры и теперь никто не знает, где он.

- В морге? - равнодушно поправляет она очки.

- Вот спасибо! - подскакиваю как с раскалённой сковороды и, всплеснув руками, ухожу к окну. - Теперь мне значительно легче.

- А он тебе кто?

- Муж, - отворачиваюсь от своего отражения. Его я тоже видеть не могу. Потому что это я во всём виновата. Он, наверняка, ненавидит меня теперь. Но пусть. Пусть, главное, найдётся.

- А у тебя какие есть предположения? - не производит на Белку никакого впечатления моё короткое откровение. И плюсик в её карму за то, что не задаёт мне лишних вопросов, только по существу.

- Что он уехал. Или у какой-нибудь бабы... Или уехал с бабой, - честно не знаю я что и предположить, кроме самого худшего.

- Тогда это проще-простого, - и уверенность в её голосе заставляет меня повернуться. - Как зовут мужа?

- Алекс Берг. Александр.

- Ого! - восклицает она после недолгих манипуляций с клавиатурой. - Да тут на него тысячи ссылок.

- Ищи откровения блондинки, что-то типа «В постели с Бергом».

Мне кажется я говорю медленнее, чем она печатает. И пока возвращаюсь на её кровать, она уже всё нашла.

- Анастасия Яновская. Имя что-нибудь тебе говорит? - она даже не поднимает на меня глаза, что-то двигает, перемещает, щёлкает клавишами. - Так, в фейсбуке была пару часов назад. В твиттере пожаловалась на официантку в кафе... в... Ванкувере?! - поворачивается она, словно удостовериться правильно ли меня поняла, и снова утыкается в экран. - Двое детей. В инстаграм одни семейные фотки. Уверена, что это она? - разворачивает ноутбук.

И девица с фотографии вроде и похожа на ту, что откровенничала в статье, а вроде и нет.

- Не знаю, - пожимаю плечами.

- Ясно, - возвращает она себе экран и после ещё пары дюжин пасов, манипуляций руками и моего рассеянного молчания, наконец, поясняет. - Итак. Смотри, - снова поворот экрана. - Статья свежая. Но фотки на ней старые. Баба эта уже лет пять как живёт в Канаде. И вряд ли где-то там между её мужем-очкариком и двумя сопливыми детьми решил втиснуться твой красавец Берг. Ещё варианты есть?

- Но как же тогда статья? Там так... - наверно, я глупо выгляжу, хлопая глазами, но она милосердно пускается в объяснения.

- Это же медиа-технологии. Фотки выудили, а статью написал явно профессионал, по всем канонам, кинково, с ключевыми словами. Так что на счёт вариантов?

Я пожимаю плечами. Славка тоже сказал, что всё это - проплачено и неправда. Так есть ли смысл тогда в этом мусоре искать какие-то зацепки?

- Забей! Только время зря потратим.

«Да все нервы себе вытреплю», - добавляю про себя.

Надо выкинуть это всё из головы. Сходить проветриться, воздухом подышать. Толку бегать по этой комнатушке да слушать попсовые песенки. Стас говорил, что я могу свои книги забрать, когда вернусь, вот до дома и съезжу. Хоть недолго в родных стенах побуду, если повезёт.

Нахожу на дне чемодана ключи, и даже от их вида такое чувство, что меня там ещё ждут. Мои испанские поэты, мои воспоминания, моя уверенность в том, что всё будет хорошо. Именно её мне сейчас больше всего и не хватает.

- Ты куда? - кричит мне в спину Учёная Белка.

- Надо! - кричу я в ответ. И это самое правильное слово и самое ёмкое из моих ощущений.

Бегу вверх по лестнице своего бывшего подъезда, перепрыгивая через две ступеньки, словно меня там ждут. Но перед дверью, знакомой до последнего гвоздика в потрескавшейся обивке, замираю. Сердце стучит как кузнечный молот, заглушая звуки, что я пытаюсь уловить, прижимаясь ухом к дерматину. Тишина. Неуверенно жму на звонок. И когда его трель замолкает, так и не вызвав изнутри никакой реакции, достаю свои ключи.

Ну, давай же! Давай! Открывайся! Трясущимися руками пытаюсь провернуть ключ. И замок щёлкает...

- Вика? - женский голос заставляет меня обернуться.

- Алла Константиновна, - даже забываю я поздороваться с соседкой - так неожиданно её появление.

- Вика! Вернулась? - радостно всплёскивает руками пожилая женщина, которая, кажется, уже не живёт в этом старом доме, а сам дух его. - Ох! А Александра Юрьевича нет.

- Александра Юрьевича?! - озадачиваю я её своими выпученными глазами и своим вопросом, но она игнорирует то, чего не понимает, и продолжает своё.

- Он попросил меня кормить кроликов, а сам, может, уехал, может, по делам, - не реагирует она ни на моё крайнее удивление, ни на ступор, в котором я застыла, пытаясь осознать услышанное. - Вот уже неделю как не появляется. Сейчас.

- Я ничего не... - блею я, когда она вдруг словно забывает про меня и идёт в свою квартиру, шаркая тапками.

- Вот балда старая, - разворачивается она с полпути. - Хотела сходить за ключами. У тебя же свои!

Её узловатый палец показывает мне за спину, когда дверь, подхваченная сквозняком подъезда, сама со скрипом открывается.

Шагаю в свой новый старый дом, начисто забывая про соседку.

Запах родного жилья, привычный, любимый и незнакомый одновременно пробивает до слёз. А вещи Алекса, раскиданные по квартире, заставляют закусить губу, чтобы не разрыдаться в голос.

- Ну, ты тут сама тогда. Я потом зайду, - спешит ретироваться Алла Константиновна. Не слышу, как за ней закрывается дверь.

Бреду, ведя рукой по стенам - даже их существование кажется мне сейчас невероятным. Поднимаю брошенную на стул рубашку Алекса. И, зарывшись в неё лицом, опускаюсь на пол. Ноги отказываются меня держать. Мозг отрицает реальность. Эмоции зашкаливают на такую высоту, что мечутся там, как перепуганные чайки в синеве, словно не понимают где низ, а где верх, где бездна моря, а где бесконечность небосвода. Я падаю или лечу? Я с крыльями или это лёгкость безумия?

Алекс! Вдыхаю знакомый запах. И не могу им надышаться. И слёзы сами текут и текут. Алекс!

Ну как я сразу не догадалась, что это он купил мою квартиру? Как? Ведь видела это его подозрительное равнодушие. Чувствовала, что он что-то умалчивает. Понимала, что неспроста Стас отводит глаза и отмахивается на все вопросы о покупателе. Но ведь втемяшила себе в голову, что Берг - жестокая бездушная сволочь. И словно мне в глаз попал осколок кривого зеркала - в таком искажённом облике и видела человека, которого люблю больше жизни.

Хотя он всё же сволочь! Прижимаю руку к животу. К нашему животу. Какая же он сволочь! Вытерев слёзы, несколько раз глубоко вздыхаю и наконец осматриваюсь.

Бабушкин стол переставлен к окну. А у стены теперь стоит огромная клетка.

- Мои пушистики, - достаю бесстрашного Пигмалиона. Галатея всегда была пугливее, но и она высовывает любопытный нос. Зарываюсь носом в мягкую шёрстку. - Мои любимые зайки!

Правда, стойкий запах не позволяет их долго тискать. Надо бы клетку хорошенько почистить. Всё же мужчина и подслеповатая старушка - не самая лучшая забота о беспокойных зверьках. Но это мелочи! Это такие мелочи!

Отпускаю сладкую парочку побегать по квартире. И сама отправляюсь с обходом.

Ну, что ж! Типичное холостяцкое жильё - вот во что превратилась моя бывшая квартира. Продукты из ближайшего супермаркета, грязная посуда, заплесневевший суп. Сумки с моими вещами, мятые рубашки, незастеленная кровать.

«Ай-яй-яй! Кто-то явно ел в постели», - смахиваю сухие хлебные крошки с простыни, а потом падаю ничком на примятое его телом одеяло. Ничто так вкусно не пахнет как туалетная вода Алекса на моей подушке. Только где же он сам? И тревожные мысли не позволяют мне расслабится в хранящей его одиночество квартире.

Мой старый письменный стол завален рабочими бумагами «Гладиатора». Перебираю несколько счетов, какие-то бухгалтерские выкладки, договора. Тёмный лес для меня. К сожалению, его ноутбук сел. Втыкаю его в розетку - там наверняка будет какая-нибудь информация. Купленные билеты, ссылки на сайты, на которые он заходил, переписка в конце концов. Но пока изображение батареи на экране показывает красный уровень заряда, заглядываю в ящики стола. Может, хоть в них что-нибудь сохранилось.

И первая же находка заставляет меня в ужасе сесть на пол. Его паспорт, банковская карта, загранпаспорт. Нервно сглатываю. Военный билет, диплом, свидетельство о браке - всё, все его документы, вся его жизнь. Его телефон. Ещё хранящий отпечатки его пальцев на стекле экрана, потухший, мёртвый.

Алекс!!! Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Нет, нет, нет. Только не паниковать! Я конечно, понимаю, что у человека, вышедшего из дома без денег, телефона и паспорта мало шансов отправиться куда-то путешествовать, но... нет! Нет! Он не мог так быстро сдаться. Он искал меня. Он ждал. Он должен был бороться, чёрт побери! Даже если вся прежняя жизнь покатилась под откос.

- Нет, пациент с таким именем в нашей больнице не зарегистрирован, - сообщает равнодушный голос и отключается, не оставляя мне ни единого шанса. Я достала свой старенький ноутбук и обзвонила все подряд лечебные учреждения, все больницы, поликлиники, госпитали, все, где только брали трубку.

И я боюсь смотреть на эту страницу, но пальцы всё равно набирают в поисковике слово «морг».

Господи, как их много-то!

«Мамочка, пожалуйста! - вытираю я льющиеся ручьём слёзы. - Пожалуйста, только не морг! Пусть больной, хромой, инвалид, пусть всё что угодно, только не морг! Пусть другая баба, хоть десять, хоть все! Я соглашусь, прощу, забуду и, клянусь, приму любой его выбор, только не смерть».

С третьего раза всё же попадаю в нужные цифры и даже слышу гудок, когда звонок входной двери заставляет меня подпрыгнуть на стуле.

- Танатологический отдел... - отвечают мне в трубку, но я отключаюсь и распахиваю дверь.

- Викуль, тут к тебе, - Алла Константиновна представляет мне пожилую женщину, которую я первый раз в жизни вижу.

- Александр Юрьевич просил взять кое-какие вещи, - переминается она смущённо на пороге.

- Господи, он жив! - хватаюсь я за косяк, но она подхватывает меня быстрее, чем я успеваю сползти вниз.

И гладит меня по спине, пока я рыдаю, не в силах успокоиться. Не в состоянии поверить, что весь этот ужас последних часов для меня закончился.

- Он просил ещё телефон, - маленькая, жилистая и очень бойкая старушка бегает за мной по квартире со списком, пока я собираю вещи.

- Телефон сел, - вырываю из гнезда зарядку. Но пару звонков сделать ему хватит. Бросаю его в сумку, уже засовывая ноги в кроссовки. - Что-то ещё?

- Значит, вот вы какая, Вика, - хмыкает она как-то неопределённо, то ли с разочарованием, то ли с удивлением. - А он вас звал. Все дни, что был без сознания только одно имя и твердил: Вика! Вика!

И пока мы едем в её тарахтящей машинке к частному госпиталю, в который, оказывается, забрали Алекса, она мне рассказывает, что с ним произошло.

- Сотрясение мозга, травма головы, сломаны нос и рёбра, отбиты почки. Думали, не выкарабкается, но он ничего, сдюжил. Сегодня первый раз встал, - поглядывает она на меня мимоходом. И мне всё время кажется, что хочет ещё что-то добавить, но не решается.

- Главное, что он жив, - повторяю я как мантру, уверенная на все сто в своих словах. - А с остальным мы справимся.

И только в дверях его палаты, до которой доводит меня эта добрая женщина, мне становится немного страшно.

В тусклом свете ночника я вижу только его очертания на кровати. Но чем ближе подхожу, тем сильнее убеждаюсь: это он, он. Сердце рвётся из груди. Я не знаю есть ли здесь стул. Это неважно. Я встаю на колени возле кровати. Я беру его за руку.

- Алекс!

- Полина?

11. Алекс

- Нет. Не Полина.

Я слышу этот голос или он мне мерещится?

- Вика?! - От лекарственной сонливости в глазах плывёт, но, чёрт побери, это она! - Девочка моя!

Она бросается мне на шею быстрее, чем я успеваю подскочить.

- Алекс!

И я слышу её дыхание, частое, прерывистое. Чувствую её духи. И словно пахнет весенним городом, и зеленью юной листвы, и клубничным вареньем, и сеном, и домом, и счастьем, и свободой - всем, что я так люблю. И немного жареной капустой. Но это явно из коридора.

- Ну-ну, - глажу её по спине. По такой худенькой спине, с выступающими позвонками, словно её год не кормили. - Не надо плакать, сокровище моё. Всё хорошо. Теперь точно всё хорошо. Ай! - дёргаюсь от ледяных пальцев, которыми она меня ущипнула.

- Это тебе за Полину! - отстраняется она, вытирая слёзы.

- Это медсе... - Чёрт, да зачем я вру-то! - Она...

Но тонкий пальчик накрывает мои губы.

- Тс-с-с! Всё потом.

«Ну, потом так потом», - целую я этот любимый пальчик. И этому миру словно добавили красок. Белоснежная белизна потолков. Слепящая яркость ночника. И этот вечер за окном или ночь... господи, какая разница, когда она рядом. Рядом!

- Ты вернулась? - перехватываю её руку и прижимаю к щеке. Но моя девочка морщится от колючей щетины, поэтому спускаю её пальцы ниже, к горячей шее.

- Я не могу без тебя.

- Я тоже, - тяну её за руку к себе, укладываю на груди, целую в макушку, но она поднимает голову и тянется к губам.

«Девочка моя! В этом мире есть что-нибудь слаще твоего поцелуя?»

Они нежные, мягкие, такие желанные, её губы. Я так по ним скучал! По их влажности, податливости, сочности. Они как живой источник. Я прижимаю её к себе и растворяюсь в ней... Но она снова отстраняется.

- Кстати, давно хочу тебе сказать: ты не умеешь целоваться, Алекс Берг.

- Что?! Я не умею целоваться? - я отодвигаю её от себя, чтобы посмотреть в эти бесстыжие глаза. - Да, я... Да у меня...

- Ну, видимо, просто ни одной из твоих Полин не хватило смелости сказать тебе правду, - нагло лыбится она и не думая извиняться.

- Ах так? Ну-ка иди-ка сюда, - я пытаюсь её поймать, но момент упущен. Дёргаюсь, но боль в едва заживших рёбрах заставляет только что не взвыть. Хватаюсь руками за живот, а эта зараза и не думает меня жалеть. Нет, ну надо же! Я, оказывается, не умею целоваться! Ладно, я поправлюсь и покажу ей, как я это не умею!

- А уютно тут у тебя, - обходит она палату, заглядывает в ванную, поправляет одеяло у меня в ногах. - Я привезла телефон и одежду. Но зачем они тебе?

- Ты была в своей квартире?

- Да, Алекс. Сволочь ты всё-таки, - садится она мне на ногу.

- Я сделал всё, что мог, - развожу руками и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться и не сморщиться. Больно, костями-то, сколько бы бараньего веса в ней ни было. И понимаю, за что я её так люблю. Вот за эту независимость. За упрямство. За непокорность. За адский адреналин, на который я подсел однажды и, видимо, навсегда.

- И скрыл. И промолчал, - ёрзает она и явно специально, зараза.

- Я люблю тебя, дурочка! Я бы никогда не позволил потерять то, что тебе так дорого.

- Но если ты думаешь, что я сейчас растекусь лужицей, или надеешься получить снисхождение, потому что болен, - она всё же сползает на кровать с моих ног и наклоняется, всматриваясь в моё лицо. - То сильно ошибаешься.

- Если бы я хоть на секунду поверил, что имею на это право, на твою пощаду. На жалость. На помилование, - сжимаю я её плечи двумя руками и тяну к себе за тонкие косточки.

Боже, как я по ней скучал! Я это понимаю только сейчас, когда она рядом. Когда так взлохмачены её длинные каштановые волосы. Так невыносимо пронзителен её взгляд. Дикая. Сумасшедшая. Моя.

- Поехали домой, а? - я умираю от её близости. И первый раз за последние два месяца чувствую свои яйца. Их словно оторвали, когда она уехала. И вот они снова здесь - болят, сжимаются, мечтают разрядиться не просто где-нибудь под душем, а в её теле. В её долгожданном теле.

- Хитрец, - замирает она в нескольких сантиметрах от моих губ. Так близко, что я чувствую её дыхание. - Ну уж нет. Я хочу насладиться этим зрелищем сполна: как ты лежишь под капельницей. Обработать твои раны каким-нибудь едким раствором. Поставить тебе утку. Покормить с ложечки.

- Жестокая. Нравится видеть меня страдающим?

- Никогда. И только от моих рук. Я люблю тебя, Алекс. Больше жизни люблю. Но унизительной жалости от меня ты не дождёшься. Одевайся, если хочешь домой!

Она не вырывается. Я просто её отпускаю, и она встаёт, чтобы подать мне одежду. Чтобы поцеловать меня в плечо, когда я снимаю больничную тряпку. И во второе, когда я перевожу дыхание, так как любые движения, а особенно взмахи руками, пока даются мне непросто. Я сделаю всё, что она скажет, я пойду за ней как крыс за волшебной дудочкой Нильса, не спрашивая зачем, не думая о том, куда мы идём. Она - смысл моей жизни. Её соль, её свет. Без неё темно и невкусно. Без неё - смерть. Но с ней... я хочу жить.

12. Виктория

Утро, когда всё самое любимое рядом, стоит того, чтобы проснуться.

Открыть глаза и почувствовать счастье - стоит того, чтобы встать.

И я тихонько сползаю с дивана и иду на цыпочках мимо комнаты, где моё счастье ещё спит. Так хочется разбудить его поцелуем или пощекотать пёрышком голую пятку, что торчит из-под одеяла, уткнуться носом в ямочку между шеей и плечом, вдохнуть его запах.

И лучше всего было бы проснуться с ним рядом, но кровать слишком узкая для двоих. Могучая фигура Алекса и так едва помещается на этом скромном ложе. И он ещё слишком слаб и болен, чтобы мучить его сном в неудобной позе или недосыпом.

Хоть он и возражал, что я буду спать на диване, дорога на такси уже далась ему непросто, и подъём по бесконечной лестнице вымотал. Он устал. И я полежала рядом брёвнышком, пока он, обколотый лекарствами, не уснул, а потом сбежала. Пусть отдыхает. У меня и так есть, чем его порадовать. Например, завтраком.

Овсяная каша на воде выглядит серенько и невзрачно. Но приношу её со всем подобающим этому блюду уважением.

- Овсянка, сэр! - снимаю перекинутое через руку полотенце жестом профессионального дворецкого, пока Алекс трёт глаза и улыбается спросонья. Какой он необычный с этим коротким ёжиком волос. И с этими сходящими синяками и ссадинами вид у него определённо бандитский. - На всякий случай: я не Полина. Меня зовут Вика, и я твоя жена. Сразу пугаться не надо. Когда я сытая, я не опасна.

- А когда голодная? - всё же ловит он меня одной рукой за ноги и подтягивает к себе. Задирает кверху голову.

- Исключительно агрессивна. Но голых мужиков на завтрак не ем, - балансирую с полотенцем и тарелкой в кольце его руки.

- А поцеловать?

- А горячую кашу на грудь?

На самом деле она тёплая, но ему это знать не обязательно.

- Злыдня, - отпускает он меня и садится повыше к низкому изголовью кровати, пока я устраиваюсь на краешек рядом с ним. - Как там, ты сказала, тебя зовут? Полина?

- Упс! - набранная в ложку каша падает ровно в ложбинку на груди, и мы оба смотрим, как медленно она стекает вниз, а потом встречаемся глазами. - Извини, но это всё равно была ложка за Полину. А вот эта - за меня. И попробуй только не открыть рот.

- Я вроде как и сам есть могу. И вообще, кажется, не голоден.

- Упс! - рядом с первой падает вторая лепёшка. Алекс гневно выдыхает и всё же открывает рот. И стискивает зубы, не отдавая мне обратно ложку. - Ай-яй-яй! Плохая собака!

Всё же отбираю ложку, но в отместку ставлю ему бабушкин фарфор на грудь. А донышко всё же нагрелось.

- Чёрт! - подхватывает он тарелку, и шумно выдыхает, пока я с невинным видом слизываю кашу. - Да что же ты делаешь-то!

- Прости, прости, - вытираю остатки полотенцем. - Больше не буду. Ты всё же старенький, больной, тебе нельзя так волноваться, - глажу там, где уже так уверенно твёрдо, и пытаюсь выровнять своё моментально сбившееся дыхание. Я соскучилась по нему невыносимо, но вернулась не для того, чтобы его добить. - Кушай кашку, счастье моё!

Но куда уж мне выстоять даже против одной его руки, когда он сгребает меня в охапку, за шею, как котёнка.

- Как я по тебе скучал, - всматривается он пристально в мои глаза, посылая к чёрту все и свои, и мои шуточки. - Я больше ни за что тебя не отпущу. Никогда. Запомни это!

И я утыкаюсь в его грудь, потому что несмотря на всю эту браваду больше всего сейчас хочу плакать. Может потому, что он наконец рядом. Может потому, что он - мой, и все самые смелые из моих надежд оправдались. А может потому, что с ним так жестоко обошлись. Но в том, что у меня сердце разрывается, глядя, как он измучен, я ему, конечно, ни за что не признаюсь.

- Прости меня! - мой голос звучит тихо и жалко, но он только крепче прижимает меня к себе.

- Я простил. Ты всё правильно сделала, - прикасается он губами к моим волосам, шумно вдыхая их запах. - Я только не сразу это понял. Но это уже не важно. Главное, что ты вернулась. Или ты ненадолго?

- Как получится, - пожимаю плечами. - Надеюсь, навсегда.

- И я надеюсь, - он всё же принимается меня поцеловать. Но никак не могу позволить ему большего, чем влажно припавшие к моим его губы, требовательно заставляющие мои расступиться, открывающиеся, тянущиеся ему на встречу. Чёрт! Я почти теряю сознание, как всегда, в его руках. Плыву, теку, таю, теряю всяческое самообладание. Но ещё могу сопротивляться его сумасшедшему притяжению.

- Расскажи мне, как этой мерзкой Наденьке удалось всё провернуть? - разрываю поцелуй к нашему общему огорчению, но всё же благу.

- Очень просто, - возвращает он на грудь тарелку, которую всё это время так и держит в руке. - Как всё же легко, оказывается, убить человека, если задаться такой целью. А уж страдающего таким недугом, как аллергия, в разы легче.

- Она подсунула ему чеснок? - подкладываю под тарелку полотенце. И мягко, но настойчиво всё же заставляю Алекса глотать кашу.

Медсестра сказала, что у него совсем нет аппетита, но ему очень нужны силы. Пока ждали такси, эта мудрая женщина и рекомендации по его уходу мне дала, и даже курс медикаментов расписала. Ещё и дала в дорогу и эти самые лекарства, и складной штатив, чтобы ставить капельницы. Благо, что после ухода за больной мамой для меня с четырнадцати лет это не проблема: уколы, капельницы внутривенно. Маме не на кого было надеяться, кроме меня. И, судя по рассказам медсестры, Алексу тоже.

- Этого я точно не знаю, - напоминает Алекс о нашем разговоре. - Я в это время бегал за тобой.

- Или от меня, - улыбаюсь я, награждая его ещё ложкой каши.

- Возможно, она предварительно подменила и его таблетки, которые он постоянно пил. И не дала ему возможность сделать инъекцию лекарства, которое он тоже всегда имел под рукой. Не знаю. Приступ случился во время разговора с Громиловым.

- Со старшим? Я даже не запомнила его на свадьбе. Или не знала, что это он.

- Уверен, ты бы его узнала, - улыбается Алекс. - Они с сыном как две горошины из одного стручка. Но они приехали позже. Можно сказать, только ради этого разговора. Вот пока говорили, Ефремычу и стало плохо. Потом пока приехала скорая, пока суть да дело. Но, - Алекс открывает рот, жуёт, глотает и потом только продолжает: - Мне кажется, она и не хотела его убивать. Брачный контракт составлен так, что ей ничего не достанется в случае его смерти в течение первых лет брака. Плюс ей даже по завещанию, скорее всего, ничего не достанется.

- Так, может, это тогда был несчастный случай, - знаю, что выдвигаю сумасшедшую версию, но вдруг. - И как тогда она стала распоряжаться его имуществом как собственным?

- Добрая ты у меня, - вздыхает Алекс. - Помнишь наш брачный контракт?

- Фиктивный и подписанный фиктивным нотариусом?

- Вот нотариус как раз был настоящим, только не самым чистоплотным. И я, когда увидел его подпись на доверенностях Надежды, сразу всё и понял.

- Но как она заставила эти доверенности Демьянова подписать?

- А вот для этого у неё как раз было время между первым и вторым приступом, пока он был в её руках дома. Возможно, шантажировала его или заставила насильно. Честно, я понятия не имею. Но то, что она основательно подготовилась - бесспорно. И то, что переиграла нас с Демьяном, - однозначно.

- Почему же ты ничего не делаешь? - чуть не подпрыгиваю я на кровати.

- Вик, пусть оно иидёт, как идёт. Сейчас эето даже к лучшему. Она же сама рроет себе яму. Там всё сюлишком сложно и тонко связано. Целая финансовая пирамида, которую она неумело и бестолково ради мести разрушила. Благодаря аренде, списывались налоги и расходы на содержание зданий. Кредиты платились со счетов Демьянова, но деньги приходили с дохода клубов. И если сейчас ничего не трогать, то деньги иссякнут так быстро, что она и опомниться не успеет. А уж как их подъедают судебные издержки! Она же целую армию адвокатов наняла, чтобы отсудить у меня «Айсберги».

- А ты уверен, что не отсудит? - я даже забываю, что его надо кормить, и Алекс забирает у меня тарелку и доедает сам.

- Не уверен. Но у моих юристов за расторгнутые договора больше претензий. И я не напрасно всё продал, чтобы закрыть долги, и мои клубы не ушли с молотка.

- То есть всё под контролем?

- То есть мне плевать, что там будет дальше, - выскабливает он остатки каши, и, облизав ложку, возвращает мне грязную посуду. - И на квартиры эти плевать. Это было просто вложение денег. И я их как вложил, так и снял.

- А на «Идиллию»? - ставлю я на стол тарелку.

-   Иди  сюда,  -  возвращает   он  меня  на  кровать   и   сжимает   в  своих   ладонях   мою.  -   Честно  говоря,   на  всё   плевать.  На  клубы,  на бизнес, на большие деньги, - он обнимает меня двумя руками. - Я устал им соответствовать. Устал переживать. Устал постоянно бороться, что-то преодолевать, сражаться с системой, оправдываться, доказывать, что не идиот. Мне всё до чёртиков, до зубовного скрежета надоело. Я просто хочу просыпаться с тобой рядом, ходить на какую-нибудь обычную работу, а вечерами возвращаться домой к ужину и телевизору. И ни о чём, ни о чём сложнее, чем матч «Спартак-Динамо», больше не думать.

- Нет, - вырываюсь я. - Нет, Алекс. Я, конечно, приму любое твоё решение. Потому что и в богатстве, и в бедности. И в горе, и в радости. Я тебя ни за что больше не брошу. Но ты так жить не сможешь.

- Смогу, - набирает он в грудь воздуха. Вижу, что устал, что даже завтрак дался ему непросто, но он не показывает вида. - Если ты будешь рядом, я всё смогу.

- Ты просто болен, просто устал, - помогаю ему снова лечь. - Но поверь, тебе есть ради чего бороться за свою империю.

Не знаю готов ли он услышать про беременность, но в мои планы признаться вмешивается телефон.

- Привет, Слав! Да, всё хорошо, - отвечаю на вопрос Каланчи про свои дела. - Я на Алеутской. Нет, вещи остались в общаге. Заедешь?

И когда, получив согласие друга, поднимаю глаза на мужа, уже знаю, что зря затеяла этот разговор в его присутствии.

- И кто у нас, Слава? - не знаю, что холоднее: его ледяной голос или стальной взгляд.

- А кто у нас плохо кушал кашу? - возвращаю его обвинительный тон. И если он думает, что собираюсь оправдываться, то сильно ошибается. А если надеется, что буду послушной ласковой жёнушкой, то ошибается дважды.

Легко не будет, Берг! И хрен ты угадал, что я позволю тебе жиреть перед телевизором.

13. Алекс

У неё такие тёплые, нежные руки.

Она ставит капельницу. Невозмутимо, спокойно, не дрогнув, втыкает иглу. И весь её вид говорит: я осуждён на эту боль и не имею права на ревность.

Я - тот, кто назвал её чужим именем. Но, чёрт побери, мне это совсем не мешает травить себе этой самой ревностью душу, что корчится, словно на неё капнули кислотой. Сначала мы выжгли себе души недоверием, пока были вместе. Теперь мучаемся неведением, как каждый из нас прожил эти месяцы врозь.

Касаюсь пальцами её предплечья, где кожа так тонка и беззащитна. Веду по тугим лентам сухожилий, по голубизне просвечивающих венок. Это даже не ласка - энергетическая связь, бегущая по её коже мурашками до спинного мозга и заставляющая её передёрнуть плечами, и от кончиков моих пальцев по проводам нервов до самого паха, заставляющая меня мучительно выдохнуть и начать разговор первому. Но не с извинений, нет - я не знаю таких слов, чтобы оправдаться. С фактов.

- Полина нашла меня избитого в подворотне. И поместила в этот стационар. И поддерживала все эти дни, пока, несмотря ни на что, я ждал тебя. Ждал каждый день. Ни на что не надеясь, - сплетаюсь с ней пальцами, получаю её руку, но, увы, не взгляд, который она отводит.

- Давай не будем наступать на те же грабли, Алекс, - руку она забирает, но садится рядом. - У меня никого не было до тебя. Никого не было и после. А ты можешь похвастаться тем же?

- Вика, посмотри на меня, - жду, пока она поднимет глаза. Эта печаль в её во взгляде даже хуже осуждения. - Да, у меня было много женщин. Но тогда я был свободен и никому ничем не обязан. А сейчас я женат. Слышишь, женат. На тебе. И я не кобель, чтобы таскаться за каждой юбкой. Что бы ты ни прочитала обо мне или ни услышала, к нашей с тобой жизни это не имеет никакого отношения. Для меня есть только ты. Ты - одна. Рядом ты или далеко - не важно. Одна. Просто поверь.

- Тогда и ты мне поверь. Для меня нет никого важнее тебя. Но у меня есть друзья, однокурсники, знакомые, соседи. И не все они женского пола. И я хочу с ними общаться. Это нормально. Это неизбежно. Это - жизнь. Прими это и научись уже доверять мне, - тяжело выдыхая, она поправляет одеяло, снова поднимает глаза и вдруг усмехается. - Но просто тебе не будет, и не мечтай.

- Что ты хочешь этим сказать? - слежу, как она встаёт, снимает со стула свои вещи.

- Ну-у-у, - наконец снисходит она до ответа. - У него такая красивая машина. И тело. Он очень спортивный парень - мой старый институтский друг Слава Калашников. И я сейчас поеду с ним за своими вещами, потом в магазин, а ты пока подумай над своим поведением.

И она уходит. Вот просто берёт и выходит из комнаты, когда я лежу тут с иглой в вене и не могу ни пойти за ней, ни докричаться.

- Вика! - всё же делаю я попытку. Но слышу, как в ванной шумит вода. И я более чем уверен, что включила она её на полную мощность специально.

Машина! Тело! Поднимаю одеяло, чтобы взглянуть на потускневшие кубики пресса. Что-то я и правда распустил себя. И умеет же, зараза, зацепить! Но ничего, посмотрим кто кого. Чёртова капельница уже начинает опасно булькать, когда эта вредная жопка возвращается и её снимает.

- Веди себя хорошо, - сгибает она мою руку, зажимая ватку. - И на десерт получишь сладенькое.

- Это, интересно, что? - не верю я всем этим её многозначительным обещаниям. - Поцелуй в лоб? Или покажешь грудь?

- Первое предложение мне нравится больше, но если будешь хорошо кушать, то одну, может быть, и покажу, - невозмутимо цепляет она свою сумку и даже не останавливается.

- А поцеловать? - возмущаюсь я в спину.

- До встречи, милый, - звучит вместо ответа, и входная дверь захлопывается.

Вот зараза, а! Милый! Машина! Тело! Не дают мне покоя её слова и особенно то, что в этой машине и рядом с этим телом она сейчас рядом. Но ничего, ничего! Укрощение этой строптивой дикой кошечки мне всегда нравилось больше, чем её покорность. Но не вижу причин ей уступать.

Сажусь. Дотягиваюсь до телефона. Специально она, что ли, его положила так далеко? Из кармана брошенных брюк выуживаю знакомый прямоугольник. Подаренный телефон с просьбой вернуть владелице я оставил в больнице, но не поблагодарить Полину за всё, что она для меня сделала, будет некрасиво.

- Слушаю вас, - голос её чужой, настороженный. Тут только и понимаю, что звоню с незнакомого номера, идиот.

- Полин, это Берг. Привет!

- Алекс?! - тут же оживляется она. - Ну, привет, больной! Или ты уже выздоравливающий?

Её бодрое приветствие говорит об одном: она, видимо, не в курсе, что я сбежал, но почему-то слышать радость в её голосе неожиданно приятно.

- Полин, я уехал домой из больницы. Спасибо тебе большое, что ты...

- Ой, прекрати, Берг! - перебивает она. - Не стоит этого всего. Ещё деньги мне вернуть предложи.

- Я верну, не сомневайся.

- Только попробуй! Засуну их тебе, сам знаешь куда, - возмущается она. - А если бы я оказалась на твоём месте? Разве бы ты мне не помог?

- Как говорится, напьёшься, будешь, - улыбаюсь, отшучиваюсь и ухожу от ответа. Нет, я бы, конечно, помог, но не с такой неожиданной щедростью и размахом. - Меня жена забрала.

- Вика?! - замолкает она на пару секунд, но быстро приходит в себя и продолжает всё таким же бодрым тоном: - Значит, пропажа твоя вернулась?

- Да, и всё такая же несносная.

- Рада, что у тебя теперь всё отлично, - улыбается она, и ноль растерянности или разочарования. - Но ты не забывай старушку Полину. Хоть на огонёк забегай. Выпьем ещё по бокальчику чего-нибудь вдохновляющего. Потрещим за жизнь.

- Замётано. Как Макс?

- Хорошо. Спрашивает всё про того пьяного дядю. Думаю, ему понравится, что ты поправился и вовсе не такой пропойца, как я сдуру ляпнула, чтобы он не испугался.

- Не знаю, удастся ли мне развеять его сомнения, но буду рад познакомиться с твоим сыном.

- Значит, договорились. Прости, но не могу долго говорить. На работе. И просто такой завал, аж не знаю, за что хвататься.

- Тогда не буду отвлекать. Но ты, если что, тоже звони.

- Обязательно. Давай! До связи. Жене привет! - и она отключается.

Не пойму, может, в больнице сильно во мне взыграла паранойя и недоверчивость. А может, присутствие жены сразу сделало мой маленький мирок таким замкнутым и неуязвимым, что я больше не боюсь быть обманутым. Но сегодня Полина уже не кажется мне подозрительной.

Может, зря я ей не поверил? Может, зря побоялся довериться? И не змея она вовсе? В конце концов, я тоже имею право на друга женского пола, если уж на то пошло. И если я не имею права сомневаться в Вике, то пусть и моё сокровище принимает свои же условия по отношению ко мне.

14. Виктория

- Короче, Матрёшка, - Славкина машина, как всегда, несётся так, что уши закладывает, а мой чемодан на заднем сиденье клацает замками, как зубами. - Рад, что ты мужа нашла. Он, походу, под чужой фамилией был зарегистрирован в стационаре, потому что мы залезли в общую базу, и его там не было. Уж не знал, как тебе и сообщать. Но зато, - он стискивает мою коленку, - я знаю, в каком госпитале лежит Демьянов.

- Слава, блин, - скидываю его руку. - Завязывай с этими своими вольностями. Берг и так рвёт и мечет с тех пор, как ты позвонил. И это, конечно, полезно для общего тонуса, но лучше тебе руки не распускать. И без него, и уж, конечно, при нём. Вряд ли он заценит эти твои дружеские «обнимашки».

- Ты меня совсем дебилом считаешь? - отворачивается он обиженно.

- Нет. Но ещё раз протянешь свою лапу - и сломать не сломаю, конечно, но лицо тебе расцарапаю - мало не покажется. Я предупредила.

Показываю пальцами жест «слежу за тобой», когда он усмехается на угрозу.

- Смейся, смейся, посмотрю, как понравится твоей жене шикарный след в четыре борозды на твоей смазливой мордашке, - хмыкаю в ответ, и он вроде всерьёз задумывается о такой незавидной перспективе. - А как ты залез в общую базу? Нет, вот я, к примеру, даже не знала, что она существует.

- А я разве не говорил? У меня жена врач. Анестезиолог. И, кстати, она не ревнивая, - осторожно тянется Славка рукой к моей ноге, но замирает на полпути.

- Хочешь проверить? - укоризненно качаю головой, глядя на его хитрую рожу, когда он пугливо убирает руку. - И ты мне вообще ничего о себе не рассказывал. Ни где работаешь, ни чем занимаешься. И откуда у тебя такая красивая машина, мне тоже интересно знать, если честно.

- Так я, выходит, для тебя загадка? - лыбится он. - Крепкий орешек?

- Сейчас вот как стукну по башке, так и расколешься, орешек. Давай, не темни. Даже не представляю, чем может зарабатывать на жизнь человек, который закончил спортивный зал, коридор и университетскую столовую.

- Как раз тем, что закончил. И тем, что люблю. А люблю я спорт и пожрать, - смотрит он так, словно мне ничего не стоит догадаться и самой.

- Э-э-э, ресторан для спортсменов? - делаю неуверенную попытку. - Ларёк с диетической шаурмой?

- Балда, у меня компания по продаже спортивного питания, - ржёт он. - А сейчас мы даже свой маленький заводик строим, так что вот. Торгуем через интернет. Свой сайт, небольшой складик. Эргономично.

- Ты хотел сказать экономично?

- Не важно, - отмахивается он. - Главное, доходно. Не бедствуем. Юлька, правда, всё равно на работу собирается, чтобы квалификацию не терять. Но там у них всё так сложно с этими аттестациями, категориями.

- Короче, ты не против, чтобы она росла профессионально, - подсказываю я.

- Да, - кивает Каланча, а потом откидывает назад светлые прямые пряди. - Вот мелкой год на днях исполнится - и выйдет. Но слушай, я к чему про Демьянова-то заговорил. Она по своим источникам пробила. И там поделились, что с ним всё подозрительно, с тем пациентом. Охрана у палаты. Из персонала никого не пускают, только одну врачиху, подругу этой вашей Наденьки, да её людей.

- Боятся, что его уберут? - никак не идут на ум никакие правильные слова, кроме жаргонных.

- Как раз наоборот. Ощущение, что его умышленно в коме или на лекарствах держат, чтобы не очнулся.

- Но зачем? - хватаюсь я за ручку, когда он заходит в поворот.

- Это ты у своего Берга спроси, он наверняка больше меня понимает.

- Нет уж, это ты ему как раз сам и расскажи.

И после огромного супермаркета, куда мы заезжаем по пути, я открываю настежь входную дверь своей квартиры, чтобы пропустить в неё Каланчу с двумя неподъёмными пакетами в руках.

Алекс, что стоит, опираясь плечом на косяк, оказывается для нас полной неожиданностью. Для меня. Славка-то как раз и бровью не повёл. Поставил мешки, протянул руку, представился.

А меня эта грозовая туча в мягких домашних брюках и пуловере, которые всегда мне так нравились, смерила многообещающим взглядом. Чую, месть его будет страшна. И у меня аж дыхание перехватило, когда рука его словно невзначай задержалась на моей ягодице, намекая, какое наказание меня ожидает.

- У Славы есть очень интересная информация о Демьянове, - закатываю я мимо него в комнату свой чемодан и тоже не остаюсь в долгу - скольжу рукой по его бедру, пока Славка разувается.

- Как он? - взгляд Берга с непроницаемого тут же сменяется на заинтересованный.

Он приглашает Славку в гостиную, но я настаиваю на кухне. В гостиной воняет из клетки, в спальне - расстеленная кровать. А в кухне я хоть немного да успела с утра прибраться. Буду слышать, о чём они говорят, пока разберу сумки. И буду следить за этим стоиком, которому легче умереть, чем выглядеть слабым, чтобы в обморок ненароком не грохнулся.

- Его привезли в госпиталь после второго приступа, но, говорят, палату приготовили заранее, - делится Каланча подробностями.

Слежу краем глаза за мужем. Бледный, осунувшийся, мрачный, но сидит, прислонившись к стене, довольно уверенно. И даже двусмысленно усмехается, когда подтягиваю брюки, которые сползли, пока я наклонялась к пакетам.

- То есть лишний раз доказывает, что всё это было подстроено, - брови Алекса хмуро сходятся на переносице.

- Тянет на предумышленное. На покушение на убийство. И если сильно постараться, то ещё и на похищение, - словно выносит Славка приговор.

Я в жизни не видела его таким серьёзным. Или это он только со мной раздолбай? Да и Алекс преображается до неузнаваемости. Жёсткий, внимательный, хладнокровный, собранный. Я и так-то люблю его до безумия, но таким - ещё больше.

- Мне бы его проведать, - барабанит он пальцами по столу.

- Это пока вряд ли, - вздыхает Славка. - Но надо подумать, что можно сделать. Жена вернётся через пару дней, они с малой у тёщи, и обсудим.

- Для Ефремыча, надеюсь, за эти дни мало что изменится. И ты прав, не будем торопиться, надо хорошо всё продумать.

Я усиленно отвожу глаза, но укоризненный взгляд Берга меня всё же настигает, когда Славка отвечает на его вопросы о ребёнке и жене. И они расстаются, кажется, даже большими друзьями, чем мы с Каланчой были за все эти годы.

Меня же ждёт неминуемое возмездие. Не ожидала только, что такое немедленное.

- Машина, говоришь? Мышцы накачанные? - прижимает он меня к стене, едва за Славкой закрывается дверь. - А про жену с ребёнком, значит, лишняя информация?

Мне до потери сознания приятно стоять придавленной его телом, и чувствовать его несокрушимый напор, и необузданное желание, и томление, что вызывает во мне его близость, колкость его щетины, запах его геля для душа... Стоп! Он был в ванной без меня?!

И он выдыхает так тяжело, словно полярный кит, который всплыл, чтобы сделать глоток воздуха. Ему как будто пришлось пробить метровый лёд ради этого единственного вздоха, и я не могу позволить ему потратить все оставшиеся силы на этот безумный поцелуй. Не могу, потому что одним поцелуем это не закончится... А ещё его надо хорошенько отшлёпать за проявленную самостоятельность.

- Я же сказала: просто верь мне, - подныриваю под руку. - Пойдём, сделаю тебе укольчик и займусь обедом, пока ты будешь видеть красивые сны, где мы с Каланчой резвимся на лугу, как невинные овечки, рвём цветы и суём их себе за уши.

- Скорее уж бредёте по больничному коридору на костылях, а то ноги-то я вам обоим поотрываю, если что.

- Какой злой дяденька, - помогаю я ему лечь и достаю из упаковки шприц. - Но будешь меня слушаться - и всё у тебя заживёт, и станешь ты снова добрым-добрым, и мы сутками будем не вылезать из кроватки.

- Да я бы и сейчас не отказался, - доверчиво заголяет он изрядно исколотую ягодицу, и получает хорошенький шлепок перед уколом. - Ай! За что?

- За то, что водные процедуры принимал без моего ведома и контроля, - безжалостно вонзаю иглу. Алекс снова ойкает, когда она входит в его каменную мышцу со скрипом.

- Злыдня, - потирает он уколотую ягодицу, а потом всё равно тянет меня за собой на кровать. - Зато теперь я чистый и вкусно пахну.

- Но тебе нельзя, потому что у тебя всё «бобо», - уворачиваюсь, грозя ему пальцем, хотя ничего не хочу сильнее, чем оказаться, наконец, в его руках.

Хотя нет, хочу. Хочу, чтобы он быстрее поправился. Хочу видеть его снова здоровым и сильным, жестоким и циничным. Хочу, чтобы мой Гладиатор, как всегда, победил. Потому что даже если весь мир ополчится против него, я всё равно буду стоять за спиной и подавать ему патроны.

15. Алекс

Люблю, когда она поёт. Ходит по квартире в наушниках, выдавая волнующе низкие звуки. Подпевает какому-то незамысловатому мотивчику, а я слышу только её голос. Хрипловатый, проникновенный, незнакомый.

Весь день она вылизывает квартиру, разбирает вещи, стирает, моет, готовит. Готовит так вкусно, что я второй раз съедаю всё до крошки и даже думаю, а не попросить ли добавки.

Но, главное, она поёт. Поёт, наполняя мир радостью и это вселенское бытие смыслом. И нет ничего прекраснее, чем этот солнечный день, что проникает в окна. Ничего вдохновеннее, чем запах чистоты и уюта, которым благоухает квартира. И ничего более эротичного, чем вид коротеньких шортиков, из которых выглядывают её ягодички. Разве что её грудь, которая тёрлась об меня, когда Вика перестилала постель, а я держал подушки и делал вид, будто этот бугор в штанах - результат исключительно теплового воздействия пухо-перьевого наполнителя.

Сейчас, когда я ковыряюсь вилкой в пустой тарелке, подбирая крошки, и усердно изображаю, что занят исключительно этим, она с невинным видом стоит на корточках ко мне задом и, покачиваясь в такт музыке, трёт уже и так выскобленные до блеска половицы.

И это волшебный вид, но нет, моя девочка, я слишком долго тебя ждал, чтобы выдержать хотя бы до вечера.

Не знаю, куда ставлю тарелку. Пелена, что уже заволакивает сознание, позволяет мне видеть только эти подрагивающие мячики её попки. И моё самое желанное в мире сокровище замирает, когда я обхватывают её сзади.

- Ляг немедленно! - воинственно заявляет она, бросает тряпку, вытирает о футболку руки и сдёргивает наушники.

- Ну, ты же не думала, что можно вот так безнаказанно покрутить передо мной задницей и уйти? - трикотажные шортики легко сползают вниз вместе с тем лоскутком ткани, что был надет под ними.

- Алекс, чёрт побери, ты еле живой, - несильно вырывается она, видимо из боязни сделать мне хуже. Но я чувствую, в какой галоп отправляется её сердце. Как неровно она дышит, оказавшись у меня на коленях. Как замирает под моей рукой, ласкающей её упругий животик.

- Я люблю тебя. Я нуждаюсь в тебе. Я хочу тебя.

Ничего не говоря, она сама раздевается дальше. Поспешно стягивает футболку и оставшееся бельё. И когда её голая спина прижимается к моей груди, она уже дышит так, словно мы поднимаемся в разряженном воздухе по горному склону.

- Чёрт! - откидывает она голову на моё плечо.

- Нет, всего лишь я, Алекс, - наконец прикасаюсь к тому, о чём бредил в своих снах - к её груди. И острые соски прожигают мои ладони как угольки, разжигают огонь в пальцах, которые их касаются, в паху, в груди. Жарким маревом плавится воздух вокруг, когда я их сжимаю, бережно поглаживаю, ласкаю, дразню и сдыхаю от этих ощущений. Она накрывает сверху мои руки своими. И её острые лопатки вонзаются в мою кожу так, словно из них вот-вот прорежутся крылья.

Я знаю наизусть каждую венку на её шее, каждый позвонок, каждую родинку и каждый волосок, что непременно окажется у меня во рту, стоит только припасть губами к её золотистой коже. Но в паху ломит так, что, если она не прекратит ёрзать, я взорвусь прямо в штаны. И я перехожу от всех этих реверансов к активному наступлению.

- Подожди, - останавливает она мою руку, что уже добралась до её мягких складочек.

- Прости, но я умру, если мы сейчас не сделаем это, - шепчу ей в ухо, уже просто не в силах терпеть.

- Вот поэтому и стой, - разворачивается она.

Заставляет меня сесть на диван. Роняет на спину, и я чудом умудряюсь упасть по диагонали и не получить ещё одно сотрясение, пока она стягивает брюки. И точно знаю, что она хочет меня так же неукротимо, как я её, когда она оказывается сверху.

- Считаешь, к чёрту эту прелюдию? - пересаживаю её так, что чувствую, как пульсирует наконечник моего копья в её горячих нежных складочках.

- К чёрту всё! - сплетаются наши пальцы. И она скользит по всем набухшим венам моей вздрагивающей от нетерпения боеголовки уже такая мокрая, что сил держаться просто нет.

Какие вступительные аккорды, когда в её взгляде - поволока одержимости. Когда с приоткрытых губ срывается стон. Когда я уже внутри. Когда снова она моя, до последнего вздоха, каждой клеточкой своего тела.

Стискиваю зубы. Как? Как я жил без неё? Без этого упоительного ритмичного единения, сладостной неистовой близости, этого страстного слияния и мучительного ожидания взрыва.

- О, мой бог! Алекс! - двигается она в таком яростном темпе, что только от вида её остреньких грудок, которые подрагивают в такт её движениям, я разряжаюсь так, что меня откидывает отдачей.

Да, моя девочка! Напрягаю я ягодицы, чтобы подарить ей эти последние толчки, от которых она уже не стонет, а бьётся в такой же агонии, как я, когда мир не расцветает яркими красками - его словно накрывает белой вспышкой ядерного взрыва. И я не уверен, жив ли ещё, пока, содрогаясь в конвульсиях, я обожествляю этот самый мощный, самый крышесносный в своей жизни оргазм.

- Ты жива? - подхватываю её падающую рядом ничком.

- Не уверена, - переворачивается она на спину и ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. - А ты?

- Да я только жить начинаю, - подтягиваю её к себе, укладываю на плечо. И её влажная спина под моей рукой - лучшее лекарство от всех моих недугов.

- Я так люблю тебя, - она прижимается губами к моей коже.

- Я за всю свою жизнь только тебя и любил. И люблю, - прижимаюсь к её лбу. - И никогда не устану любить.

- Почему ты без повязки?

- Что? - не сразу понимаю я, о чём она говорит.

- Где бинты, которыми обычно стягиваю грудь при переломе рёбер?

- Они надоели мне ещё в больнице. И я чесался от них. И вообще они не обязательны. Врач сказал, можно обойтись.

- Но не через неделю же, - поднимает она голову, как злой, но любопытный зверёк.

- Не важно, - поправляю её взлохмаченные волосы. - Я же не кисейная барышня месяцами в кровати валяться. И, знаешь что, у тебя такая неудобная кровать.

- Мне удобная, - подскакивает она, обидевшись за свою старую рухлядь. - А ты просто слон, поэтому она тебе маленькая. И я с тобой вместе спать не буду, пока ты не поправишься.

Зло плюхает в ведро брошенной тряпкой, подбирает свои вещи, снова помахивая у меня перед носом задницей.

Ну, ладно, коварная! Сегодня я и правда устал. Но куда ж ты денешься с подводной лодки.

- Потому что я болен или потому что тебе тесно? - интересуюсь словно бы между делом.

- Потому что не могу откатиться от тебя на другой край кровати, - цепляет она ведро и, повиливая бёдрами, гордо идёт к двери.

Да как скажешь, родная. Тянусь к включённому ноутбуку. Будет тебе такая кровать, что ты больше не найдёшь причин спать в другой комнате. Ни одной.

16. Виктория

Сижу у Алекса на коленях и кормлю его сырником. Или он меня кормит? Макает кусочки в сметану с «головой», чтобы она текла, а я пачкалась, и потом слизывает с моих губ. И я закрываю глаза, и морщусь от его колючей щетины, и забываю дышать, когда его мягкие губы накрывают мои, а кончик языка щекочет нежно-нежно и требовательно-требовательно.

Знаю, что если поддамся, то никуда уже из этой кухни не уйду. А у меня сегодня столько дел: надо записаться к врачу, отправить отцу деньги, съездить на встречу с Натальей Владимировной, созвониться с Лоркой. Это Алексу пока даже вставать не положено, хоть он меня и не слушается, а мне с ним рассиживаться некогда.

- Кто тебя избил? - веду пальцами по зажившей ранке на брови.

- Не важно. Не думай об этом, - прижимается он щекой к моей руке.

- Нет, важно. Это же Громилов, да? И это вы с Демьяновым начали эту войну, когда сломали Павлику ногу, - тяжело вздыхаю.

Я не осуждаю, нет. Я ничего не понимаю в этих их мужских играх, мне просто больно. Идут века, а ничего не меняется. Всё те же гладиаторские бои, всё те же кровавые законы, всё тот же мужской жестокий мир, в котором женщине уготована участь ждать и плакать.

- Это ещё не война, - гладит он меня по спине.

- Видимо, это должно меня успокоить? Особенно это твоё «ещё»?

- Это была частично месть, а частично - предупреждение, чтобы я не лез. И пока я не лезу, нам ничего не грозит.

А вот это уже мне совсем не нравится. И всей душой, конечно, хочу, чтобы он сидел на попе ровно и никуда не лез, потому что нужен мне, нужен нам, живым и здоровым. Но с другой стороны, сможет ли он быть счастлив, сможет ли себя уважать, если их с Ефремычем империю разорвут на куски и она канет в небытие.

- А если полезешь? - теперь я испачкала его сметаной, но убираю её пальцем. Он не даёт мне его облизать, засовывает себе в рот. А-а-а, чёртяка! У меня мурашки от того, как сладко он его посасывает.

- Вот тогда и начнётся война, - улыбается он, глядя, как меня колбасит. - И победит уже не сильнейший, а тот, кто выживет. Но если ты не прекратишь так постанывать, то уже никуда сейчас не пойдёшь.

- А я, может, и не хочу никуда идти, - пересаживаюсь я так, чтобы его горячая твёрдость, уже активно приветствующая меня в штанах, оказывается между моих ног. Но разговор с Алексом я не закончила. - Громилов стал новым Министром Спорта?

- Выборы ещё не прошли, - засовывает он руку под резинку моих шортиков и подвигает меня к себе так, что меня уже и просить не надо.

- Может, в коечку? - обхватываю я его за шею.

- А чем тебе здесь не нравится? - рывком снимает он через голову с меня футболку, и это его колдовство, которое он вытворяет с моей грудью, заставляет меня выгнуться и простонать: «Да».

И зачем только я это сказала?

С маленького кухонного стола на пол летит всё, сброшенное одним его точным движением. А я занимаю место двух чашек, тарелки и пустой банки из-под сметаны. Но мне плевать, когда обнажёнными ягодицами я прижимаюсь к холодной столешнице, а лицо Алекса оказывается между моих ног. И кончик его языка скользит снова так нежно-нежно и так требовательно-требовательно.

Чёрт, у него же рёбра, у него же почки. Чёрт, чёрт, чёрт! Моя голова свешивается куда-то вниз, но я не хочу, чтобы он останавливался.

- О боже, Алекс, возьми меня, - я почти рычу, но он и не думает меня слушаться. Поднимает рывком, как тряпичную куклу и впивается ртом в губы. И его пальцы даже нежнее его языка. О, да! Я так люблю их с самой первой нашей встречи: и того, что ласкает меня изнутри, а особенно другого, что возбуждает меня сверху. Потирает так сладко, что я сама ритмично подаюсь ему навстречу.

- Ты сказала я не умею целоваться, - отстраняется он.

- Заткнись, - откидываюсь, повинуясь его руке и отдаюсь его великолепным пальцам со всей страстью накрывшего меня экстаза. - О, мой бог!

- Как же мне нравится, когда ты меня так называешь, - дожидается он, пока стихнут спазмы, поднимает, прижимает к своей груди, ослабевшую, вялую, пребывающую в блаженстве. И смеётся, бесстыже облизывая только что побывавший внутри меня палец. - Ты потрясающая. И такая вкусняшка. Как же мне нравится делать тебе приятно. Надеюсь, ты научишь меня целоваться?

- Да, и прямо сейчас, - обхватываю его за шею, чтобы подтянуть к себе. Но он как могучий дуб: не ломается и не гнётся.

- Мне кажется, ты куда-то торопилась, - оглядывается он на часы.

- А как же ты? - смотрю на его вздыбившееся штаны, которые его словно и не беспокоят. Словно это не его член сейчас горит огнём и дрожит, желая разрядится.

- Хочу, чтобы ты знала: чего бы я ни желал, нестерпимо, мучительно, адски, я могу остановиться, умею себя контролировать и уж, конечно, смогу это выдержать, каким бы я ни казался тебе неуправляемым и горячим.

- Но зачем терпеть, когда я здесь? - заглядываю с синеву его глаз, спокойную, как море в штиль.

- Просто есть вещи, которые мы так и не обсудили, но которые не дают мне покоя. Зачем ты вела себя как малолетняя шлюшка, когда таскала меня по общественным туалетам и всяким многолюдным местам?

- Боялась тебе надоесть, - отпускаю его и спрыгиваю со стола, когда он отходит. Одеваюсь и убираю разбросанную по кухне посуду, вытираю разлитую сметану, лишь бы на него не смотреть.

- Просто если всё это тебе действительно надо, - разводит он руками, зажимая меня в угол у мойки. - Я не знаю. Я словно совсем тебя не знаю.

- Алекс, - обречённо прислоняюсь к стене. - Попробуй представить себя на моём месте. Ты - опытный мужик, которого уже ничем не удивишь. И ты мне, вчерашней девственнице, ставишь условие: пока тебе не станет скучно. Ты не представляешь, как я этого боялась: увидеть твоё пресное лицо. Но если ты думаешь, что я притворялась...

- Глупышка, - взяв за руку, он подтягивает меня к себе и обнимает двумя руками в захват так, что его длиннющие руки заходят ему за спину. - Какая же ты глупышка. Рвала себе душу на части. Отдавалась, как в последний раз. И всё только потому, что считала: я излишне пресыщен?

- Я тоже совсем тебя не знала. Но так сильно любила, что просто не могла иначе, - прижимаюсь к его груди. Кусаю губы, чтобы не заплакать. Нет, не сожалею, но как же тяжело мне было переступать через себя, как трудно давалось то, что ему, оказывается совсем было не нужно, что становится грустно. - Я бы умерла, если бы ты попросил умереть. Но, слава богу, ты попросил всего лишь буйного секса.

- И сделал тебя ненасытной нимфоманкой?

- Если бы, - мягко, но решительно отстраняюсь. - И не мечтай. Так, слегка разбудил мою чувственность.

- Слегка? - идёт он за мной по квартире, но я прячусь от него в ванной.

- Совсем чуть-чу-у-уть! - кричу ему через дверь.

- Так значит, нам ещё есть над чем работать? - удивляется он радостно.

- Непочатый край. Так что пахать тебе и пахать.

- Ну, значит, я всё правильно сделал, - немного обескураживает он меня этой фразой, но кричать через дверь надоело. - А ты, кстати, куда?

- Я в душ, вообще-то. Хочешь присоединиться? - даже открываю ему засов, но он словно озабочен чем-то другим, даже не заглядывает.

- А потом?

- В сберкассу. В магазин В аптеку, - перечисляю я, сомневаясь, стоит ли упомянуть «Идиллию».

- За презервативами? - слышу в его голосе иронию.

Как же хорошо, что он меня сейчас не видит. Ведь, наверное, надо уже признаться. Смотрю на свой едва выпирающий, но уже такой твёрдый живот. У меня чуть сердце не остановилось, когда он его гладил. Чёрт, надо признаться, пока он не понял сам. Но не через дверь кричать - точно.

- За твоими лекарствами.

- Кстати, возьми мою карточку. А потом?

- Подружке позвоню. Не нужна мне твоя карточка. И меня, наверно, долго не будет.

- Ясно, - отвечает он рассеянно и уходит.

Ясно? Словно он сказал «отлично». Словно узнал всё, что хотел. Словно рад, что меня долго не будет. И, стоя под тёплыми струями воды, я даже не знаю, что и думать. И уже не хочу никуда ехать. Слышу, как он говорит по телефону. Вот ведь гад, специально дождался, когда я включу воду: ничего не разобрать.

- Чем будешь заниматься? - достаю из шкафа свою одежду и спрашиваю как бы равнодушно.

- Болеть, чем же ещё. Телек посмотрю, - хватает он пульт. - Там твой любимый сериал про циничного хромого доктора.

- А должен не болеть, а выздоравливать, - целую я его влажно, смачно, глубоко. И разрываю этот поцелуй, едва он начинает отвечать. - Не скучай! И не забудь выпить таблетки.

Он кивает и подозрительно улыбается, склонив голову.

- Алла Константиновна, у вас же остались ещё ключи от нашей квартиры? - удивляю своим вопросом открывшую дверь соседку.

- Да, Викуль. Тебе отдать?

- Нет, нет, будьте добры, проведайте моего мужа пару раз. Ему вставать нельзя, так что не стесняйтесь, открывайте сразу своими ключами. Если что, скажете: я попросила.

- Да неужто так плох? - всплёскивает руками добрая женщина.

- Нет, нет, он поправляется. Просто меня до вечера не будет. Переживаю за него.

- Ну тогда, конечно проведаю, отчего ж не проведать, - ещё приговаривает она мне в след, когда я уже бегу вниз по лестнице.

Вот теперь моя душенька спокойна. И какую бы шалость он там ни задумал, я слегка подпорчу его планы - что-то безнаказанно замышлять у меня за спиной.

17. Алекс

Интересно, это куда же она поехала?

Раньше ни с кем не общалась. Не было ни одной подружки, кроме Ленки, а теперь вот - пожалуйста: «Вернусь нескоро». Мне конечно, даже на руку: привезут заказанную кровать пока её не будет. Но как-то даже обидно: бросила больного мужа - и по подружкам. Ох уж эти девочки!

- Александр Юрьевич, - перезванивает через полчаса, как я и просил, главный бухгалтер.

Женщина она опытная, деловая, толковая, но повидала на своём веку столько крупных предприятий, канувших в лету, что особо в возрождение «Гладиатора» не верит, а потому хоть и подрабатывает ещё на меня, но без особого энтузиазма.

- Я перевела деньги, как вы и просили, но счета практически пусты, а после оплаты налогов там уже и переводить будет нечего, - голос у неё жёсткий, даже чуть более колючий, чем всегда, что не удивительно, ведь звоню я в последнее время только с одной просьбой. - И Елизавета завезёт документы в течение дня.

- Елизавета? - переспрашиваю, задумавшись о своём. Её монотонный голос почему-то всегда так на меня действует - отключает внимание.

- Моя помощница, Лиза, вы её видели.

- Да, да, - вспоминаю девушку, что приезжала как-то в офис, пока я ещё там появлялся. Маленькая, пухленькая, похожая на толстого мышонка. Да, да, да. И тут же вспоминаю Маринку. Как же мне её не хватает. И особенно не стало хватать, когда все эти неприятности повалили как из рога изобилия. Она и рассказала мне, куда уехала Вика. Даже круизную компанию называла. Кажется, она устроилась туда же. Но у неё своя жизнь, у них со Стасиком, у меня - своя.

- Александр Юрьевич? Что-нибудь ещё? - снова включает меня голос бухгалтера.

- Нет, нет, спасибо большое, Екатерина Александровна. Всего доброго!

Так, бухгалтерские документы скоро будут. Посмотрю на свои оставшиеся активы: сразу их продать пока окончательно не обесценились или подождать «интересное» предложение от Грома?

Теперь юридические вопросы.

- Василий, ну что там у нас? Как дела?

- Ожидаемо плохо, Александр Юрьевич, - гундосит юрист. - В суд подали на все службы, на каждый клуб в отдельности. Но вы же знаете, как это всё медленно.

- А на все по отдельности-то зачем?

- Потому что у них разные владельцы и права собственности. И так правильно. Можем, хоть один клуб отстоим. Особенно тот, что лично ваш.

- Ты простыл что ли? - морщусь от того, как он гнусавит. Или у него всегда по телефону голос такой противный, просто я раньше не замечал?

- Простыл, - кашляет он, словно в подтверждение, и, отвернувшись, сморкается. Почему-то представляю себе огромных белый платок.

Собственно, у парня в дедушкиных очках почему бы не оказаться в кармане и дедулиной портянке. Но отдать ему должное, этот сутулый доходяга один верит в успех всей этой юридической возни. Или в свой незаурядный ум. Хотя в умственных способностях парня, который так выглядит, да ещё давится соплями, вряд ли кто, кроме него, да, пожалуй, меня, знавшего его в деле, не усомнится.

- Вась, да ты сильно там костьми не ложись. Делай, что положено, и лечись давай.

- Да я уже поправляюсь, - снова кашляет он. - Александр Юрьевич, я тут только над одним вариантом всё думаю. И вот чем больше думаю, тем мне всё больше кажется, что может сработать. У нас в договоре есть один пункт, если правильно его истолковать... - начинает он опять занудствовать.

- Вась, не стоит оно того. Никому не надо. И мне прежде всего. А договоры ты же сам составлял, кому как тебе не знать.

- Вот, как знал, - оживляется он на похвалу. - Ладно, Александр Юрьевич, не буду вас задерживать. Вы, наверно, заняты. Говорят, ваша жена вернулась.

- Кто говорит? - я аж подпрыгиваю на кровати.

- Так в «Идиллии» все. Татьяна, - снова покашливает он. Но, мне кажется, тут уже по другому поводу. Ах, Татьяна, значит? - Виктория заезжала, вас искала.

- Я и забыл, да, - многозначительно ему поддакиваю. И поспешно прощаюсь: на другой линии у меня наконец-то доставка.

А я забыл? Я и не знал, где Вика меня искала и как нашла. И почему вернулась так рано, ведь у неё контракт на полгода, я видел в её документах. Там вообще много интересного, в её бумагах, а у меня было полно свободного времени. Зато пусть не как открытая книга, но я стал лучше её понимать. Глубже.

Обо всём этом я думаю, стоя у открытой двери, пока, пыхтя и ругаясь, на наш четвёртый этаж грузчики тянут огромный матрас.

- Здравствуйте, Александр Юрьевич, - улыбается мне во все свои через один зубы Галина, соседка с третьего этажа, - женщина широкой души и невысоких моральных устоев. - Кроватку решили прикупить? А я мальчикам вот подсобить решила. Держите, - протягивает она пакет, с фурнитурой, - и дверь им в подъезд открыла.

- Положите, пожалуйста, на стол, - показываю я ей рукой, а парням, что корячат матрас, - в противоположном направлении.

И эти потрёпанные жизнью «мальчики» не первой свежести заносят его и прислоняют к стене.

- Вот эту вещь ещё, пожалуйста, унесите в другую комнату, - в этот раз в направление моей руки попадает старая кровать. - А все остальные запчасти - на её место.

- Там это, кровать последняя была, - потирает бровь бригадир команды в фирменных комбинезонах мебельного магазина. - Мы не стали разбирать. Да и вам проще - не собирать, не мучиться. Только вот уголок, когда грузили, коцнули. Но если к стене, скажем, поставить... - мнётся он.

- Сильно? - соображаю я, что не собирать - это хорошо, но брак - это плохо.

- Да нет, терпимо, - пожимает он плечами. - Ну что, нести? Или будете ждать, когда новая поставка будет? Через пару месяцев.

- Хм-м-м... - делаю я вид, что думаю. Пара месяцев?! Да вы издеваетесь? Я столько не вытерплю. И, собственно, это делает выбор за меня. - То есть менеджер не знает?

- Не-а, - качает он косматой гривой. - И вы уж ему не говорите, если что. Может, сами взглянете?

- Галина, будьте добры, - вспоминаю я про разглядывающую Викины раритеты любопытную соседку. - Мне нужен ваш совет как опытной женщины. Не могли бы взглянуть на повреждения и честно мне сказать, стали бы вы спать на такой кровати. Если да, то пусть поднимают.

- Да это я мигом, - подрывается она, и приободрившийся бригадир галантным жестом приглашает её впереди себя.

Буквально через несколько минут я слышу её властный голос, раздающий на весь подъезд указания. Но перед грузчиками с кроватью поднимается «толстая мышка» с увесистой папочкой документов в руках.

- Елизавета, будьте добры, пройдите пока на кухню, тут накладочка небольшая, - показываю я ей направление. - Чайку себе налейте. Сырничек съешьте.

- Так это вам кровать несут? - не выказывает она никакого смущения и правда исчезает, видимо, прельстившись сырником.

Честно говоря, я смертельно устал. От этого шума, запаха подъезда, в котором кто-то жарит рыбу, от всей этой суеты. И я себе явно польстил, когда эту кровать ещё сам хотел собирать. Меня тошнит, я хочу лечь. Но мне вот теперь даже лечь и не на что. И я искренне рад, что к этой кровати осталось прикрутить только спинку.

- Так что, не будете жаловаться? - вытирает пот запыхавшийся бригадир.

- Я считаю, спать можно, - уверенно заявляет женщина, указывая на незначительный скол. Хотя, конечно, учитывая стоимость этой кровати... Да, хрен с ним!

- Не буду, если вы мне тоже окажете одно одолжение, - с кислой миной держу в руках документы, но медлю с подписью. - Вынесите, пожалуйста, вон ту старую рухлядь на помойку.

- Да легко, - соглашается обрадованный бригадир. - Ваня, иди-ка прикрути этот подголовник.

- Там ещё полка, встроенные светильники, - мычит недовольно Иван.

- Ты хочешь назад это нести? - рыкает на него бригадир и рассыпается в любезностях перед Галиной, когда та кидается снять постельное бельё со старой кровати, чтобы они могли её вынести.

Боже, ну наконец-то! Слава богу! Я избавился от вони этих грузчиков, от гама и споров. Я становлюсь абсолютным социофобом - смертельно устаю от людей. Падаю на стул, измученный, обессиленный, провонявшийся жареной рыбой. А сердобольная Галина ещё берётся застелить новый матрац.

И что-то рассказывает мне о своей незатейливой жизни, когда входная дверь открывается ключом.

В этой немой сцене я, видимо, мало что правильно оценил. Но Алла Константиновна, выросшая на пороге напротив, оценку увиденному дала моментально.

- Ах ты, шалава распутная! - оглашает она квартиру почти боевым кличем. - Ты что же здесь делаешь, бесстыжие твои глаза? - набрасывается она с кулаками на опешившую Галину. - Уже и постель она стелет, тварь. Жена не успела за порог. А ну вымётывайся отсюда!

И она не шутит. Хватает соседку за волосы и под её возмущенный визг тянет к двери.

- А ты кто такая? - вырастает на её пути жующая сырник и прибежавшая на шум Мышка. - А ну-ка тоже собирай свои манатки и на выход.

- Но я по работе, - подхватывает Елизавета на лету брошенную в неё куртку, даже не её - Викину, но Алла Константиновна, руководимая праведным гневом, не видит преград.

- Видали мы таких работниц! Понаехали! Давай, давай, - выталкивает она в дверь вопящую Галину.

И возвращается-таки за Мышью. И её выталкивает из квартиры тоже.

- Ай-яй-яй, приличный человек! Жена за него беспокоится, думает, больной, - качает она головой, прежде чем захлопнуть двери. - А он устроил тут. Тьху!

В полном шоке я слушаю, как они все вместе ещё переругиваются перед дверью. И вдруг замолкают.

- Что здесь происходит? - слышу я Викин голос.

Ну, вот и устроил жене сюрприз. И смех истерический, безудержный душит меня в ожидании, когда откроется дверь.

18. Виктория

Они молчат, а потом начинают говорить все сразу: Алла Константиновна, Галя с третьего этажа и незнакомая пухленькая девушка почему-то с откушенным сырником в руке.

- Я просто помочь, - визжит громче всех Галя.

- Сделала всё, как ты просила, а оно вон что, - кипятится Алла Константиновна.

- Принесла документы, - гневно жуёт девушка.

И мне ничего не остаётся, как только открыть дверь и спросить, что вообще происходит, у Алекса.

Но прямо от входа мне открывается такой вид, что я разом забываю про всё. По центру комнаты изголовьем к стене стоит новая двуспальная кровать. А Алекс сидит на стуле и вытирает слёзы, явно от смеха.

- Что за...? - бросаю я сумку и иду к этому титаническому сооружению. Оно матово поблёскивает тёмной отделкой, пахнет кожей и деревом и выглядит как инопланетный объект в этой давно не видевшей ремонта квартире.

- Надеюсь, здесь тебе не будет тесно, - у Алекса такой невинный вид - обнять и плакать. Но это не ко мне, потому что моей старой кроватки и след простыл.

Разгоняю всю эту гоп-компанию, выслушав по отдельности каждую даму, благодарю и выпроваживаю лично, извиняясь за недоразумение.

- Где моя кровать? - вырастаю на пороге комнаты, уперев руки в бока.

- Иди ко мне, - Алекс со вздохом облегчения ложится на новенький матрас и похлопывает по нему рукой, приглашая меня занять горизонтальную позицию рядом. - Зачем она тебе?

- Не зачем, а почему ты выкинул её без моего разрешения, - кипит во мне праведный гнев. - В конце концов, я провела на ней лучшие годы своей жизни. И ты не имел права распоряжаться моими вещами не посоветовавшись.

Очень бы хотелось добавить для убедительности, что потеряла на ней девственность, но, увы, мы оба знаем, что это не так.

- Вик, - повторяет он свой приглашающий жест, и вид у него скорее плутоватый, чем виноватый, поэтому неохотно, но всё же соглашаюсь. Вытягиваю уставшие за день ноги. Чёрт, а хорошо! И матрас такой приятный - слегка подпрыгиваю - в меру упругий, в меру мягкий. Алекс сжимает мою руку. - Прости. Такая была суета, а я просто не подумал, что эта ветошь тебе действительно дорога. Но ты только скажи, - поворачивается он на бок и морщится от боли. - Я принесу её обратно. Вот прямо сейчас спущусь на помойку и принесу.

- Лежи уже, принесёт он, - вздыхаю всепрощающе.

- Сама принесёшь? - удивляется он, получает от меня лёгкий тычок и, шутливо застонав, падает лицом в подушку.

- Где вот мы возьмём теперь такие простыни? - сокрушённо качаю головой, глядя как на этом стёганном плацдарме куце выглядит мой скромный полутороспальный комплектик.

- Купим, конечно. Такие мелочи, - накрывает меня сверху его тяжёлая рука. - Не хочу больше спать без тебя.

- Ты сумасшедший, Алекс, - вздыхаю и не знаю похвалить его уже или ещё поругать. Но, наверно, и не надо никаких слов. Просто обнимаю его покрепче.

- Купила презервативы? - нарушает он тишину.

- Они нам больше не нужны, - утыкаюсь носом в мягкую вязку пуловера. И начинаю волноваться: а вдруг он уже передумал, вдруг он больше не хочет детей.

- Как же я рад это слышать, - шумно выдыхает он, и волосы шевелятся от его горячего дыхания, когда он прижимает меня к себе двумя руками.

- Алекс, - набираю я воздуха в грудь, задираю голову и натыкаюсь на его тревожный внимательный взгляд, словно он ждёт плохих новостей от меня, опять какого-то подвоха. - Я беременна.

Наверно, эта пауза длится вечно. Когда брови его уползают по лбу вверх от удивления, потом на его мужественном лице появляется сомнение, потом осознание и, наконец, растерянность.

- Но...

- Третий месяц, Алекс.

- Третий месяц?! О, господи, - прижимает он меня к себе, перекатывается на спину. Я слышу, как колотится его сердце, как судорожно вздымается грудь. - Господи боже! Третий месяц! Я стану отцом! А-а-а-а-а! Спасибо!

Он отпускает руки, чтобы поднять их вверх, а потом стискивает меня в объятиях снова.

- Спасибо, родная моя! Спасибо, счастье моё! За всё! О, мой бог! - откидывается он и по привычке поправляет пятернёй волосы, как обычно делает в минуты сильного волнения, садится, не находя себе места. - Мальчик или девочка?

Я сажусь рядом с ним и пожимаю плечами.

- Я только записалась к врачу. Но ещё рано.

- Вот это новость, - обхватывает он меня за плечи, раскачивает как маятник. - Я уже говорил, что люблю тебя?

- А должен был?

- Нет. Но если вдруг забыл сказать, знай: я всё ещё люблю тебя. Я так сильно тебя люблю!

Он зарывается лицом в мои волосы. Я обнимаю его за шею. И мы так и сидим, ничего больше не говоря. Потому что нам точно больше не надо слов.

В этом жестоком, враждебном и изменчивом мире мы нашли друг друга.

Нашли, чтобы больше никогда не расставаться.

Чтобы преодолеть всё, что выпадет на нашу долю.

Поверить, что любовь существует, и никогда её не предавать.

19. Алекс

- А тебе точно можно столько секса? - откатываюсь к краю кровати, тяжело дыша.

- Не знаю, - смеётся Вика. - Но очень хочется. Ты устал? Ещё же день!

- Я?! Нет. Вообще не устал. Если что, я здесь, - поднимаю руку и хоть лежу мордой в подушку, знаю, что она на меня смотрит.

- Бедненький, - гладит она меня по спине. И капли пота, растекаясь под её рукой, холодят и щекочут.

Мы живём вместе, мы спим вместе. Я счастлив.

Она купила новое постельное бельё, подарила мне коврик для тренировок, и каждое утро теперь мы бегаем в соседнем парке. Она бегает, а я пока хожу, высматривая из-за свежей зелени кустов её каштановый, собранный на затылке хвостик.

А ещё она ходит на работу. В «Идиллию». Каждый день. Мы завтракаем после её пробежки, а потом она целует меня в щеку и уезжает. «Потому что кто-то же должен работать, - её железобетонный аргумент. - А ты ещё не здоров». И пока я оправдываю свои пешие прогулки и своё существование тем, что пью таблетки, готовлю ужин, жду, слушаю её новости и даже лежу на её коврике на полу, на тот случай, чтобы она не сказала, будто я им не пользуюсь.

Она ничего не просит, ни в чём меня не упрекает, ничего не ждёт, в общем, она такая же, как была всегда: независимая, самостоятельная, с активной жизненной позицией. А ещё она ждёт ребёнка. Нашего ребёнка. И я до сих пор не могу осознать, что это происходит со мной.

Знаю, зачем она рассказывает мне про каждое незначительное событие, что происходит в «Идиллии», знаю, почему ни разу и словом не обмолвилась, что пора бы и мне что-то уже делать - она ждёт, когда я сам захочу встать и порвать на немецкий крест своих врагов. Ждёт, когда сам приму решение.

Но я его уже принял, в тот самый день, когда она сказала, что беременна.

Я обещал положить к её ногам весь мир, и я выполню своё обещание.

Но что бы я ни делал, пока ей не нужно об этом знать. Во-первых, потому, что ей нельзя волноваться. А во-вторых, потому что я не шутил, когда говорил, что это опасно. Это война, в которой победит выживший, а не сильнейший. И выскочить с шашкой наголо в одиночестве против танковой дивизии - да она бы первая меня прихлопнула за такую слабоумную отвагу.

Поэтому для Вики, впрочем, как и для всех остальных, я никуда не лезу, ничем не занимаюсь, ничем не интересуюсь, кроме программы телепередач, ни с чем сложнее открывашки в руках не замечен. Мирный и бесхребетный семьянин.

Правда, знает она или нет, а похвастаться мне пока действительно нечем. Я просто собираю информацию, изучаю бумаги, слушаю идеи своего юриста, готовлю надёжную команду, ищу деньги и жду.

- Ты пойдёшь со мной к доктору? - Вика целует меня в плечо.

- Конечно, - я поворачиваю голову. - А разве сегодня не выходной?

- Я записалась на понедельник.

- Отлично. А какие у нас планы на сегодня?

- Надо тебя постричь, - скребёт она не в меру отросшую щетину, - купить кое-что по мелочам. И, может, пойдём погуляем?

- Просто так за ручку в парке?

- А почему нет? Сходим в кино. Посидим в кафе. Можем пригласить кого-нибудь из друзей. Или наоборот, сходить в гости.

- Давай так. Выйдем, а потом решим.

На самом деле у меня как раз уже были планы, но раз она сама предложила прогуляться, я знаю, куда мы пойдём.

- Алекс, мы точно можем себе позволить эту машину? - в который раз обходит Вика по кругу внедорожник такого пронзительно чёрного цвета, что у неё глаза горят, глядя на этого железного коня, вороного красавца, жеребца с сердцем в двести пятьдесят лошадиных сил.

- Можем, моя девочка, можем, - подсаживаю её на пассажирское сиденье. Ах, до чего она соблазнительна в этом платьице! - Я ещё не всё спустил на пиво с чипсами.

- Прямо хищник, а не машина, - осматривается она внутри.

- А смотри, как хорошо поместится на заднем сиденье детское кресло, - заглядываю в салон, и аж мурашки пробирают: так уже хочется сесть за руль этого флагмана японского автопрома. - И даже не одно.

- Алекс, прекрати, - отмахивается она, когда шепчу ей, чем ещё можно заняться в такой просторной машине, и даже на ходу.

- Кстати, детское сиденье мы вам при покупке подарим, - встревает улыбчивый консультант.

- А стакан для кофе? - оживляется Вика, увидев подставку.

- К вентиляции передних сидений, восьмицветному многофункциональному дисплею и четырём камерам панорамного обзора стакан для кофе прилагается бесплатно, - улыбается ещё шире этот явно талантливый паренёк.

- Чёрненький? Ну, чтобы в цвет? - вылезает она, опираясь на мою руку.

- Обязательно, - уверяет её консультант. - И вам очень идёт эта машина. Она вам, кстати, нужна для поездок за город или наоборот? Может, для путешествий? Поддержки активного образа жизни?

Он обращается в основном к Вике, интуитивно сообразив, что я оплачу только те дополнительные функции, что ей понравятся, но я отвечаю сам.

- Мне нужна машина жену до метро довозить, - поддерживаю её дуракаваляние со стаканом для кофе и подмигиваю. - А там уже она сама. Правда?

- И обратно, - грозит она мне пальцем.

И я иду утрясать все мелкие формальности, связанные с вложением пары с лишним миллионов в это брутальное воплощение абсолютной уверенности и несокрушимой мощи. В регулируемую адаптивную подвеску. В режим «прозрачный капот», позволяющий видеть, что находится даже перед передними колёсами. И в наше будущее.

- Второй раз в жизни мне так понравилось тратить деньги, - жму на клаксон со всей силы, выезжая из салона, словно даю гудок, означающий наше отплытие.

- А когда первый? - Вика крутит в руках лёгкий, чёрный, как и обещали, пластиковый стакан, снимая и возвращая на место крышку.

- Когда мы покупали тебе свадебное платье и кольцо, и всякие мелочи. Счастливейший день в моей жизни - когда ты вернулась. Второй после того, когда ты сообщила, что я скоро стану отцом.

- Надеюсь, не последний в череде наших счастливых дней, - сжимает она мою руку и улыбается.

- И я надеюсь, - стискиваю её пальцы в ответ. - Обещаю тебе, у нас всё будет хорошо. И мы со всем справимся. Прости, что не сказал тебе раньше, но я, кажется, знаю, как вернуть свою компанию. И я не сдамся. Теперь уже ни за что.

- Я никогда в этом и не сомневалась, - пожимает она плечами, но под моим укоризненным взглядом всё же сдаётся. Тяжело вздыхает. - Ну, разве что совсем чуть-чуть.

Ох, не нравится мне этот её вздох и как зло она бросила в подставку стакан, и как отвернулась к окну.

- Вик, я не могу иначе. Они почти сломали меня. Но ты сделала больше, чем могла, - вернула меня к жизни. Одна.

Вижу, как она сомневается, как слова рвутся с языка, но ей тяжело их произнести. И всё же решается.

- Тебя один раз уже чуть не убили. Может, пока разумнее будет ограничиться малым? Вложиться в то, что у тебя никто не забирает, а не разворачивать масштабные побоища?

- Не будет никакого побоища, - сжимаю её руку. - Обещаю. Пойдём другим путём, хоть это будет небыстро. И эта машина не прихоть гульнуть на последние деньги. А часть плана.

- Я знаю, Алекс, знаю. Ты должен не просто быть сильным, ты должен и выглядеть таким - уверенным в себе, успешным.

- Да, иначе никто не даст мне денег, - улыбаюсь я.

- Послушай, - оживляется она. - Я понимаю, что ты давно плюнул на «Идиллию» и она никогда была тебе не интересна, но я знаю, как можно поднять её с колен. Я тебе, конечно, уже с ней надоела, и ты не хочешь, чтобы Надежде капали денежки на те двадцать процентов, что у неё ещё есть. Но плевать на эту Надьку, Славка сказал...

- О, нет, только не говори, что вы там уже о чём-то договорились, - прищуриваюсь подозрительно.

- Ах ты сволочь, - бьёт она меня по коленке, - а ты сам разве уже не договорился с ним о встрече? И, между прочим, у меня за спиной.

- Тебе нельзя волноваться, - уклоняюсь от её руки с выставленными вперёд коготками. - Это просто деловая встреча.

- Знаешь что, Берг, на самом деле я волнуюсь, что ты творишь всё это у меня за спиной.

- А ты разбираешься в венчурном капитале?

- Нет, но подозреваю, что и ты тоже, а уж тем более Славка. Поэтому давай без секретов.

- Нет, давай просто начистоту. Есть вещи, которые я не могу тебе рассказать. Для твоего же блага. И мы одно целое, пока ты веришь мне. Клянусь тебе, что бы я ни делал, как бы ни поступил, о чём бы ни попросил тебя - это ради нас. Просто верь мне. Обещаешь?

- Обещаю, Алекс, - тяжело вздыхает она.

Телефонный звонок врывается в тишину салона.

- Значит, Полина? - усмехается Вика, глядя на горящий экран.

Но с Полиной мне нечего от неё скрывать. И, успокаивающе похлопав жену по коленке, я беру в руку телефон.

20. Виктория

- Не возражаешь, если я отвечу? - показывает он на телефон, но я уже знаю: что бы я ни сказала, он все равно ответит.

Он поправляется и физически и, главное, душевно, и вновь становится тем Бергом, которого я ненавидела, но потому, наверно, так невыносимо и полюбила. Тем Айсбергом, о который разбиваются непотопляемые корабли и женские сердца. Тем Гладиатором, от одного вида которого дрожат коленки.

«Красиво убить или красиво умереть» - девиз гладиатора. Есть люди, которые рождаются, чтобы драться. Алекс именно такой.

- Привет!

Его голос приторно вежливый и нейтральный. И хуже всего, что он именно изображает эту нейтральность, и уголки его губ невольно тянутся в улыбку.

- Нет, просто за рулём.... Да, только что купил машину... И не говори, дурацкое пари, но ещё одна машина никогда не повредит. Заехать? - он поворачивается ко мне. - Могу, но спрошу у жены: вдруг на этот вечер у неё другие планы?

Он прижимает руку с телефоном к груди, пока я уныло отковыриваю с приборной панели плёнку, которую сняли не везде.

- Как на счёт посидеть за чашечкой кофе в хорошей компании?

- Не возражаю, - пожимаю я плечами. Стараюсь равнодушно, но я такая плохая актриса - у меня вечно всё написано на лице.

- Да, мы приедем. До встречи! - он возвращает телефон на место. - Вик, я ничего не понимаю. Ты же хотела в кафе. Или встретиться с друзьями.

- Знаешь, Алекс, мне кажется, я имела в виду нечто другое, чем сидеть за одним столиком с твоей бывшей и делать вид, что мне глубоко всё равно как, сколько и где ты её драл, и представлять, как она визжала, оседлав тебя на больничной койке.

- О господи, Вика, - он опять привычным жестом откидывает прядь волос, которая все время падала ему на лоб, но которой теперь нет.

Волос нет, а жест остался. Наверно, физической возможности у него в больнице тоже не было, но если бы была? И как эта привычка убирать со лба волосы, его привычка волочиться за каждой юбкой ведь тоже с моим появлением могла и не пропасть. И это липкое ощущение, что между ним и этой Полиной - нечто большее, чем его благодарность, не даёт покоя. Очень беспокоят и размеры этой признательности. На сколько они могут оказаться безграничны?

- Помнится, последний раз общение с твоими подружками нам обоим не пошло на пользу, - криво улыбаюсь я.

- Так давай не будем повторять прошлых ошибок. Тем более, она мне не бывшая. И будет просто свинством с моей стороны не принять её приглашение. Я же не бешусь от того, что ты общаешься со Славой.

Он получает не ответ, а мой убийственный взгляд, пиратский, с прищуром на один глаз.

- Ну ладно, ладно, бешусь, - примиряюще поднимает он руки. - Даже несмотря на то, что у него жена и ребёнок. И даже несмотря на то, что знаю точно: у вас ничего не было, я тоже представляю его упругие ягодицы между твоими раздвинутыми ногами. Прости. Я знаю: у меня буйно помешанная фантазия, и меня, наверно, слишком сильно стукнули по голове. Но всё же я держусь, смирился, и не запрещаю вам видеться. И давай больше не поднимать эту тему.

- Давай лучше встанем где-нибудь в тихом местечке, - смотрю на него намекающе. - А то от твоих буйных фантазий что-то у меня такой зверский аппетит проснулся. И машину как бы надо обновить. Как ты считаешь?

Какое счастье, что ему не нужно намекать дважды. И, честное слово, я не виновата. Это всё явно мои бушующие гормоны.

Нас принимает пустующая парковка у строящегося здания. И пока Алекс открывает дверь, выходит, осматривает, любуясь, машину, я уже перелезаю на заднее сиденье и, как в старые добрые времена, когда я ходила ради него только в платьицах и чулочках, снимаю трусики.

И даже вешаю их на зеркало заднего вида, чтобы не потерять, пока Алекс одновременно расстёгивает ширинку и, уже задрав платье, целует меня в попку.

- Какой шикарный вид! Милые холмики, уютная пещерка, - покусывает он то одну, то другую голую ягодицу. И, если бы мы ни были в машине, я так и осталась бы стоять, млея от его забавных, хоть и пошловатых словечек, которыми он сопровождает сие эротическое действо. Но в машине слишком мало для этого места. И когда он требовательно тянет меня к себе, я, конечно, не возражаю.

- Мой сладкий мишка, лезь на шишку, - оставляет он влажный след на шее, слегка покусывает мочку уха и потом впивается в губы и одновременно входит в меня так резко, что я задерживаю дыхание.

Как давно он не был так груб. Так настойчив, бесцеремонен, необуздан. Я даже теряюсь в сомнениях: агрессивный железный хищник, которого он только что приобрёл тому виной или он занимается сейчас сексом не со мной, а с той женщиной, что хотел, но она и правда была ему недоступна?

И он кончает буквально в три толчка. Кончает так ярко, так яростно, так эгоистично, что я едва успеваю присоединиться к нему, когда он уже содрогается в экстазе.

- Твою мать, - выдыхает он, откидывая голову. - Ты, надеюсь, успела?

- Да, мой господин, - поднимаюсь я. И, черт побери, оказывается, в презервативе были свои прелести, особенно когда мы занимались этим не дома. По бёдрам стекает сперма. У меня ощущение, что её реально пара литров. И пока я стою в растерянности и, неудобно согнувшись в три погибели, подняв подол платья, просто смотрю на это безобразие, Алекс наклоняется ко мне и снова меня удивляет.

- Прости малыш, - прижимается он губами к моему животу. - Держись там! С такими родителями просто тебе не будет.

Я так и стою, а он возится с салфетками, которые нашлись у меня в сумке. Потом переползаю на переднее сиденье, а он открывает дверь, снова выходит и снова мимоходом гордится своей машиной.

И только когда он почти с языческим почитанием заводит Зверя-2, снимаю с зеркала трусики и бросаю их в бардачок.

- Э-э-э...

Ну а что ещё он может мне сказать?

- Да, - киваю я.

Вот и пусть всю эту нелёгкую для меня встречу думает только о том, что на мне нет трусиков.

21. Виктория

К запаху новой кожи, синтетики, пластика и ещё чего-то до восторга приятного, чем пахнут только новые машины, теперь примешивается стойкий запах секса. И всё то время, пока Алекс рассказывает мне историю своего спасения Полиной, и всё, что, по его мнению, ещё мне нужно про неё знать: про мужа, сына, её винный дом, даже историю с каким-то фантастическим жиголо, мы едем с открытыми окнами.

Шум города, запах весенней листвы, вид украшенных к празднику улиц врывается в салон и все же перебарывает моё вредное настроение.

- Я не уверен, но вдруг она тебе понравится, - Алекс пропускает меня в стилизованные под старинные тяжёлые двери. И одно только меня радует: я знаю точно, куда он сейчас смотрит, когда подол моего платья опасно подхватывает сквозняком.

Но его надежды не оправдались: Полина мне не нравится.

Вот сразу, с первого взгляда, с её приветствия и приторно доброжелательной улыбки я понимаю, что это - катастрофа.

Мы с ней на разных ступеньках социальной лестницы. На разных уровнях иерархии. На разных чашах весов, полюсах, планетах. И единственное, что нас связывает - вот этот мужчина, который, видимо, по какой-то ошибке выбрал меня.

Выбрал, влюбил, влюбился и, обходя этот чужой элитный магазин, держит за талию так, словно верит, что я настоящее сокровище.

Но ни меня, ни Полину не проведёшь. Обе мы знаем, как сильно он ошибается. Особенно она.

И, как никогда, в этой роскоши я чувствую себя фальшивкой, китайским золотом, которое только блестит, как настоящее, а по сути - сплав меди и какого-то щёлочноземельного мусора из таблицы Менделеева.

Меньше всего этот винный дом похож на магазин. Скорее на старинный замок с картинами, витражами, каминами и видами в украшенных портьерами окнах одновременно и на настоящую шумную улицу столицы, и на английские вересковые поля, и на Эйфелеву башню, и на каналы Венеции.

Но, двигаясь вдоль антикварных шкафов с бутылками, дубовых бочек на треногах, деревянных лотков с книгами, плетёных корзин и ваз с фруктами, мимо холодильников с закусками и застеклённых витрин с особо ценными винтажами, я вижу только восхищённый взгляд Берга и снисходительную улыбку Полины.

И меня тошнит от её осанки, от ямочек на щеках, от мягкого голоса и в буквальном смысле начинает выворачивать у витрины с сырами.

- Простите, - прижимаюсь я к груди Алекса. И одной рукой закрываю рот, а другую машинально прижимаю к животу, сомневаясь, не токсикозом ли меня внезапно накрыло. Честно говоря, мне даже хочется, чтобы меня вырвало. Испачкаю его дорогую рубашку за то, что он меня сюда притащил и возрадуюсь.

Но его запах действует на меня с точностью наоборот: тошнота, как назло, проходит.

- Тебе плохо? - к тому времени, как мне полегчало, Алекс успел переполошиться так, что готов на руках нести меня на свежий воздух, хотя в магазине и так не жарко.

- Этот запах, - фыркаю я и морщусь так, словно он исходит от Полины, насквозь пропитанной роскошью и уверенностью в себе.

- Сыр! - восклицают они одновременно.

- Пойдёмте, пойдёмте, - торопится впереди нас эта хищница в другую сторону зала. - У нас здесь есть чудесные столики у окна. Прохладно, чудный вид. И можно выпить чашечку кофе со свежей выпечкой. Или продегустировать вино.

Мне кажется, что последние слова она обращает исключительно к Алексу, но она поворачивается ко мне, когда тот с сомнением, но всё же бережно пристраивает меня на сиденье. Подозреваю, что его колени для моей голой жопки кажутся ему более подходящим местом, чем уютное креслице.

- Может, глоток вина? - в голосе Полины даже забота, а во взгляде беспокойство. - Исключительно как источник железа для повышения гемоглобина. Как мать трёхлетнего сына, я ещё ничего не забыла, - тепло улыбается она, - особенно, что такое тошнота и анемия.

И то, как легко она меня вычислила, как без труда прочитала, расстраивает меня даже больше, чем её тонкая ирония над тем, как я бледна, слаба и плохо выгляжу.

- Если только глоток, - все же пытаюсь я держать лицо и тоже ей улыбаюсь. Нет, не как Виктория Победина. С этой и так все понятно: она проиграла этой коварной обольстительнице, когда согласилась на эту встречу. Но как законная жена Алекса Берга я ещё с этой змеёй поборюсь.

Она приносит мне стакан воды со льдом и лимоном из бара и отлучается, по её словам, всего на минутку.

- Родная, ты как? - беспокойно гладит мою руку Алекс.

- Не волнуйся, я ещё не рожаю, - гоняю по стакану потрескивающие кубики льда трубочкой.

- Ясно, - словно остывает его голос. - Она тебе не понравилась.

- Я ещё не решила, - освежаю горло холодной жидкостью.

- Всё ты решила, - отпускает он мою руку и откидывается к спинке стула, сокрушённо вздыхая.

Знаю, что за моей спиной огромное во всю стену окно, в которое он смотрит. И там идут люди, смеются дети, мчатся машины по нагретой солнцем мостовой. Но он словно не видит всего этого. Хмуро сходятся на переносице его красивые брови. И синева глаз, подсвеченная видом за стеклом, кажется живой, мелькающей, беспокойной.

- Алекс, что ей надо от тебя?

- Ничего. Не знаю. Не важно, - переводит он взгляд на мой стакан, а потом опять пялится в окно. - Допивай, приходи в себя и пойдём. Я не буду тебя мучить, раз тебе здесь не нравится. Ты права, это была плохая идея. Поехали в кино, в парк, погуляем по набережной. Мне с тобой везде хорошо.

- А для тебя это важно?

- Я ей жизнью обязан, Вик. Случайно или нет она оказалась в той подворотне, но, если бы не она, ты, возможно, уже стала бы вдовой. А это, знаешь, дорогого стоит.

Он подаёт мне сумку, потому что в ней звонит телефон.

И пока я ковыряюсь, доставая телефон, обмениваюсь парой фраз с Ленкой, главный смысл которых в том, что я не могу сейчас говорить, Алекс покупает бутылку воды и, вернувшись на место, пьёт прямо из горла.

А я смотрю на него и не понимаю: права я или нет, ревность это или ощущение опасности, собственнический инстинкт или эгоизм. Но здравый смысл во мне сражается с чувством неприязни к этой женщине. И я не знаю сейчас: надо думать сердцем или головой?

- Простите, задержалась, - отодвигает Полина стул, и наши натянутые лица не остаются для не замеченными. - Что-то случилось?

- Полин, мы... - начинает Алекс, но я его перебиваю.

- ...извиняемся, что мне стало плохо. Доставили тебе неудобства.

- Господи, да что за глупости, - смотрит она то на Алекса, то на меня. - Я, конечно, понимаю, что он за тебя переволновался, но это вовсе не повод тут же везти тебя домой и запереть в четырёх стенах. Ох уж эти беременные мужчины! - улыбается она и уверенно усаживается напротив. - Никуда я вас не отпущу, и не мечтайте.

- Полина Александровна, - окликает её девушка в фирменной одежде с деревянным подносом в руках. - Там к вам по поводу дегустации.

- Ух, как они не вовремя-то, - она снова поднимается. - Алёночка, будь добра, обслужи пока моих друзей, - показывает она руками. - Это Алекс Берг, его жена Виктория. Алёна, мой лучший сомелье. Так что вы в надёжных руках.

И она уже отворачивается, чтобы уйти, когда эти надёжные руки ставят на столик поднос и его высоким бортом сталкивают на пол мой притаившийся с краю телефон.

И он не просто падает, он ударяется углом о плитку пола и разлетается на куски, осколки стекла, запчасти.

Алекс кидается их собирать, несчастная Алёна в ужасе зажимает рот рукой, а невозмутимая Полина восклицает:

- На счастье!

Только мне в её довольной улыбке уже мерещится какой-то умысел.

22. Алекс

- Ну, тут без вариантов, - складываю на стол осколки телефона. - Зато наконец-то купим тебе новый. Как ты ни сопротивлялась, а ему давно пора было на свалку.

- Простите, - расстроенная Алёна мнётся, не зная, что ей делать.

- Ничего не вздумайте покупать. У меня как раз есть лишний телефон, - вмешивается Полина, глядя, как моя девочка вздыхает над погибшим сотовым, как над живой искалеченной судьбой. - Я как раз собиралась презентовать его Алёне за хорошую работу, но раз такое дело...

Холод в её ровном голосе даже меня заставляет приосаниться. А она, оказывается, не так уж мила и нежна, эта Полина Александровна. И должность, и положение, конечно, обязывают, но как естественно у неё это получилось: она и бровью не повела, когда вроде и не лишила ничего своего сомелье, но в то же время и наказала.

- А кем был её муж? - спрашивает Вика, когда Полина уходит, и Алёна, налив положенное в огромные бокалы, в очередной раз извинившись и покаявшись, тоже удаляется.

Какая-то мрачная решимость появилась в Викином лице. Но пусть что угодно, пусть и дальше на меня рычит, пусть вредничает, только не льёт слёзы по утраченной реликвии. Она мне выброшенную кровать-то ещё не простила. Хорошо, что хоть этот телефон разбил не я.

- Я знаю только про его страсть к вину, - принюхиваюсь, стараясь уловить букет, но, как обычно, мне просто вкусно пахнет и не более.

- А про страсть к охоте? - показывает Вика на фотографии, развешенные по той стене напротив, где каждая бутылка - в отдельной ячейке, как наседка в гнезде. - Это же он? Такой высокий, сухопарый, в возрасте.

После пары капель бордового напитка моя девочка немного успокоилась и даже повеселела, если так можно сказать про её злорадство. А судя по интересу к семейным реликвиям Винного дома «Купаж», даже передумала спасаться бегством.

- Давай поближе рассмотрим, - мы встаём и прямо с бокалами в руках идём к стене.

Долго ходим молча, и оба останавливаемся у фотографии, где суровый господин Орлов держит за задние лапы подстреленного зайца. Вика гневно сопит, а я только пожимаю плечами.

- Ненавижу охоту, - отвожу её в сторонку от неприятного зрелища.

- Я тоже. А вот мой муж, к сожалению, любил, - Полина вырастает рядом, словно из ниоткуда, ведёт нас обратно вдоль стены и без наводящих вопросов даёт пояснения: - На крупную дичь не охотился, но вот даже мелкой, а похвастаться любил. Здесь с собаками, кстати, это они трюфели искали, - улыбается она, глядя, как Вика недовольно морщится. - Никто кроме сумчатых грибов не пострадал. Твой новый телефон, - протягивает она сотовый.

Даже до того, как она его принесла, я уже знал, что это будет за телефон. И не ошибся.

- Нет, нет, я не возьму, - уклоняется от подарка Вика. - Лишить девушку премии из-за случайной оплошность я не могу.

- Это телефон Алекса, - и не думает тушеваться Полина. - Я ему в больницу купила, думала, что у него всё украли. Да и Алёну я так, для порядка пожурила, не переживай. Иначе нельзя. Тут только слабость прояви, и бокалы будут подносами ронять, и бутылки коллекционного вина за пару тысяч долларов начнут из рук падать.

Забавно было бы посмотреть как они спорят, но Вика как-то подозрительно быстро соглашается и телефон берёт. Эх, их бы в бассейн с желе! Но он, похоже, отменяется. Всё же предусмотрительно отхожу в сторонку. Как раз к витрине с коллекционными винами. Рассеянно скольжу глазами, пока не натыкаюсь на ценник под знакомой бутылкой. Сколько? Подхватываю выпавшую челюсть двумя руками.

- Восемьдесят тысяч? - ошарашенно поворачиваюсь к Полине. - Эта отрыжка кометы Галлеи реально столько стоит? Это же та самая, что мы пили в больнице?

Силюсь прочитать французские буквы, но их слишком много для того названия, что сохранилось у меня в памяти.

- Нет, это Шато О-Брион девяносто второго, а то было восемьдесят пятого и стоило больше ста.

- Вот ты... сумасшедшая, - развожу руками.

- В больнице? Вино? - удивлённый, но скорее укоризненный взгляд Вики тут же заставляет пожалеть о том, что я не всё успел рассказать.

- На самом деле пила в основном, я, - поворачивается к ней Полина. - Алекс только нюхал, пытаясь уловить букет. Кстати, в том, что вы сейчас пьёте, есть похожие нотки.

- Надеюсь, оно сто тысяч не стоит, - тянет носом над тонким стеклом Вика.

- Нет, оно подешевле. Что чувствуешь?

- Я не разбираюсь. Но мне пахнет табаком, шоколадом, чем-то древесным.

- У тебя отлично получается. Всё очень правильно, - забирает Полина бокал у меня и тоже принюхивается. - А ещё немного чёрной смородиной, мхом, даже прелой листвой, - делает она глоток из моего бокала и словно катает вино на языке, - есть даже немного трюфелей.

Чёрт! А бассейна с цветным желе всё же очень не хватает. Она же это явно специально. Ведь видит, что Вика ревнует и провоцирует. Но как непринуждённо у неё это выходит. Как интимно: оставить след помады именно там, где к стеклу только что прикасались мои губы. Невольно даже хочется их облизнуть. И лишь лёгкое ироничное движение изящных бровей моей девочки говорит о том, что вызов принят.

- А у вас один магазин? - допивает Вика одним глотком. И я только сейчас замечаю, что один держал бокал неправильно: облапав всей пятернёй чашу. Моя потрясающая жена, держит бокал за тонкую ножку и, наверное, никогда не перестанет меня удивлять вот такими знаниями, а ещё своим темпераментом. Потому что, вручив бокал, она впивается в мои губы жадным поцелуем.

И я боюсь прижать её к себе сильнее, потому что чувствую, как моментально набухает у меня в ширинке. И боюсь думать о том, что она под тонким платьицем голенькая. И что, если моя рука скользнёт сейчас по спине ниже... Чёрт! Отшлёпать её мало! О, нет, нет, нет! Об этом особенно думать не стоило. Твою мать! Ставлю бокал куда попало и поспешно снимаю пиджак.

- Что-то жарко у вас, - с невозмутимым лицом прикрываюсь пиджаком, когда это необузданная стихия в платьице перестаёт терзать мои нервы и губы да нарушать приличия.

- Простите, отвлеклась, - поворачивается она к Полине. - Вы сказали: да?

- Да, магазин один, - и я бы дал этой Полине Оскар за самую понимающую улыбку в мире и самый невозмутимый вид, с которым она продолжает как ни в чём ни бывало. - Но самое главное наше богатство - склады. Точнее сказать, современные погреба. И основная торговля идёт не в розницу, а через интернет. Плюс оптовики. Плюс мы непременно участвуем в винных аукционах, - она приглашает нас вернуться к столику, как опытный экскурсовод, показывая рукой направление. Но Вика неожиданно бросает меня, а от неё не отстаёт.

- Интернет-магазин? - завладевает она вниманием Полины с неприкрытым интересом. - То есть у вас есть свой сайт?

- Конечно. Мой муж занимался вином много лет. И это вложение денег понадёжнее, чем золотые слитки, так как хорошее вино со временем только дорожает. Но настоящую прибыль именно от торговли Винный дом стал получать, только когда у него появилась я. И мы вышли в интернет.

- Скажи, как ты думаешь, а женским бельём через интернет-магазин торговать можно? - они устраиваются за столиком, словно совсем забыв про меня.

- Стоп, стоп, какой ещё интернет-магазин женского белья? - повесив пиджак на спинку, включаюсь я в разговор.

- Я пыталась тебе сказать, но ты же не стал слушать, - отмахивается Вика. - У Славки тоже такая торговля, только спортивным питанием. А у нас и товар есть, и склад, и поставки налажены. Оставить один этот главный магазин, что при складе, и позакрывать остальные, которые только за аренду тянут, а прибыли уже толком и не приносят, - горячится она.

- Вика, их и так осталось три. Из десяти. Я остальные закрыл.

- Вот именно. Закрыл, но не предложил никакой альтернативы. А это - реальный выход.

- Вика, это - отличная идея, - поддерживает её Полина. - Ты права.

Нет, это я, значит, ждал схватку в бассейне с желе, а они вина нанюхались и уже спелись? Что вообще происходит?

- У меня есть отличные ребята, которые сайты делают такие, ну, просто «делишес», - показывает жестом Полина, целуя кончики пальцев, как они великолепны. - Берут, конечно, дорого, но это не такие деньги, которые могли бы понадобиться, чтобы начать с нуля.

- Девочки, а девочки, - постукиваю я пальцами по столу, чтобы привлечь их внимание, когда они уже размахнулись оплести кружевными лифчиками весь земной шар. - Простите, что отвлекаю, но мне кажется, я всё ещё владелец этой компании.

- Ну, Алекс, - капризничает Вика.

- Алекс, слушай жену, - вторит ей Полина. - Это стоящая идея.

И они только начали меня убеждать в два голоса, когда всех отвлёк радостный детский вопль.

- Мама! Мама! Смотри, что у меня есть!

Очаровательный карапуз с разбега забирается Полине на колени, тыча ей в нос игрушечной машинкой.

- Добрый вечер, - поднимаюсь я поприветствовать пожилую ухоженную женщину, в строгом костюме и снисходительную, как английская королева.

- Моя мама, Екатерина Валерьевна, - представляет всех друг другу Полина, тоже поднимаясь. - Мой сын Максим.

- Очень приятно, - любезно кивает женщина седой головой. - Но не буду вам мешать. Полина, я пойду помою руки, и есть там что для меня?

- Да, мам, там, на рабочем столе, я всё распечатала, - отвечает она, а потом треплет сына по русой голове. - Максим, поздоровайся!

- Привет! Я - Макс, - пацан тут же бодро протягивает мне руку.

- Привет! А я Алекс, - присаживаюсь на корточки перед этим чудом с густыми загнутыми ресницами и ярко-голубыми глазами, как у его мамы.

- Ты уже поправился, Алекс? - этот неожиданно деловой тон из уст трёхлетнего пацана приводит меня в полный восторг.

- Вполне, - сажаю его на свою коленку, и он тут же начинает елозить по столу красной, похожей на гоночную, машинкой. - Это Молния Маккуин, поясняет он, не особо беспокоясь, нужно ли мне это. - А ты как лев Алекс из «Мадагаскара»? Или как мой дедушка Александр?

- А тебе как больше нравится?

- Как лев, - смущается он. - Он классный.

- Это моя жена - Виктория, - тянусь я рукой к Вике. Но застываю на полпути. Ничего не понимаю. Что у неё с лицом?

- Привет, Виктория! - снова протягивает руку малыш.

- Привет, Макс, - пожимает её моя девочка, едва сдерживая слёзы.

23. Виктория

- Как ты не заметил? Как можно этого не заметить, Алекс?

Я устала плакать, устала метаться по квартире из угла в угол, но никак не могу успокоиться.

Она победила! Победила. В этом нелепом и словно шутливом поединке за Алекса она поставила такую жирную точку, словно прихлопнула меня сверху бетонной плитой.

И я устала отвечать, но Алекс ходит за мной следом и всё уговаривает, будто я слепая.

- Он же похож на тебя как две капли воды, - разворачиваюсь и натыкаюсь на его грудь. Толкаю со всей силы. - Это твой сын, чёрт тебя побери! Твой!

- Вика! - хватает он меня за руки, не позволяя больше его бить, хоть я и вырываюсь, и в который раз поясняет спокойно и обстоятельно, правда, безрезультатно. - Ты считаешь, я бы не заметил? Не запомнил, что спал с ней? Да я первый раз в жизни её увидел, когда очнулся в больнице.

- Ты видел его глаза? Его ресницы, густые и загнутые? Пошли, пошли со мной, - тяну его в ванную и чуть не втыкаю носом в зеркало. - Посмотри внимательно. И эта синева. И если, чёрт побери, тебе и этого мало, посмотри на этот зализ на лбу. Вспомни ту прядь, что вечно падает тебе на глаза.

Всё, не могу, слёзы душат так, что не могу даже стоять. Вырываюсь и сползаю по стене в коридоре на пол. И Алекс пытается меня удержать, но я всё равно выскальзываю из его рук, как тесто, и распластываюсь на полу.

- Это же видно, что он тебе родной, - едва выдавливаю из себя между рыданий, и отбиваюсь, когда он пытается меня поднять.

- Если я не спал с ней, найди хоть одно логичное объяснение, как она могла заполучить мою сперму? Хоть одно? - голос у него ровный и несчастный. - Я никогда не пил столько, чтобы валяться в беспамятстве. Никогда. Даже когда умерла Света. А именно четыре года назад это и случилось, если мальчику сейчас три с половиной, - садится он рядом и кладёт мою голову себе на ногу. - У меня вообще ни одной женщины не было почти год. Понимаешь, ни одной.

- Не понимаю, - всхлипываю я под его рукой. Он гладит меня по голове, как маленькую. А я подхватываю Галу, испуганно прижавшую уши, но всё равно обнюхавшую мою ногу. Зарываюсь носом в мягкую шёрстку.

- Ладно, чтобы тебе стало немного понятнее, расскажу то, чего я никому никогда не рассказывал про свою первую жену. Она вымотала мне все нервы. Выжала, высушила так, что я возненавидел женщин. Всех. И думал, навсегда. Думал, больше ни к одной даже не подойду. Никогда не женюсь. Она не вырвала мне сердце, она задушила его, вытравила, выжгла. Своими истериками, своим бешенством, ломками, злостью, неконтролируемой яростью. Она была не просто неуправляемая, а конченная во всю голову. И что я только ни сделал, чтобы её спасти.

Он вздыхает так тяжело, откинувшись головой к стене, что у меня сердце сжимается. Я отпускаю кролика и разворачиваюсь, чтобы увидеть лицо Алекса, но вижу только кадык, ходящий по длинной шее, и заросший щетиной упрямый подбородок. А ещё чувствую его сильную руку, что всё ещё гладит меня по волосам.

- Куда я её только ни возил. И в лучшие клиники, и в какие-то сомнительные шарашки, и даже увозил к одному дедку в лес. У него там что-то типа колонии для наркоманов. Речка. Натуральное хозяйство. Деревянный сруб. И хоть вешайся, хоть топись, а до ближайшей деревни - день пути. И не знаю, что там этот дед с ними делал: привязывал, травами какими отпаивал, только забрал я Светку через три месяца совсем другим человеком. Я её такой и не видел никогда: счастливой, заботливой, весёлой. - Я поднимаюсь, чтобы сесть рядом, но Алекс меня словно не видит, такое отсутствующее у него лицо. - Её хватило на месяц. На чёртов месяц, когда мы были по-настоящему счастливы. Мечтали завести детей, большую добрую собаку, жить просто и мудро. Это был самый лучший месяц в нашей жизни. Но она всё равно сорвалась. Стыдно признаться, но я вызывал кинолога с собакой, чтобы проверить весь дом на наркотики. Нанимал охрану, чтобы не выпускала её ни днём ни ночью, только со мной. Но она всегда срывалась. И в этот раз всё равно где-то раздобыла дозу.

- И больше уже не остановилась?

- Слетела с катушек по полной. И всё, - он прижимает меня к себе, обнимает, зарываясь в волосы. - И ты думаешь, что после этого я мог переспать с кем-то и забыть? Нет, моя родная. Первой женщиной, что у меня появилась через год, стала Наденька. И за это я тоже расплачиваюсь до сих пор.

Вдыхаю его запах. И так хочется ему верить. Но этот мальчик...

- Мне кажется, у него мамины глаза, - словно читает он мои мысли. - И отцовский цвет волос, и этот зализ, что ты приписала мне, тоже совсем другой.

- Может быть, - соглашаюсь я. Я согласилась бы уже с чем угодно. Я устала плакать, устала его ревновать, устала в каждой юбке видеть потенциальную соперницу. И мне трудно даже представить, как от всего этого устал он. Богатый, успешный, красивый, сильный. Каких только охотниц всех мастей и пород не крутится постоянно вокруг него.

Но он выбрал меня. Женился. У нас будет ребёнок. И я обещала ему верить. Пусть. Пусть даже это его сын - я смирюсь. Его жизнь никогда не была простой и лёгкой. И я не буду его наказывать за все те ошибки, что он когда-то совершил. Я буду бороться за него и за наше счастье.

- Не знаю, как ты к этому отнесёшься, - он встаёт и подхватывает меня на руки. Несёт до самой кровати, пока я напряжённо жду, что же он мне скажет. - Но, когда я тебя искал, то заезжал к твоему отцу.

Он снимает с меня через голову футболку, снимает домашние брюки. Целует в живот, ласково, любя. Укрывает одеялом до самого подбородка, потому что от этого его нежного прикосновения, которое было адресовано не мне одной, я покрываюсь мурашками, а потом только продолжает:

- Я подумал, что твоего отца, наверно, можно вылечить.

- Он не плохой человек, Алекс.

- Я знаю. Понимаю, - вновь этот его задумчивый вид. Вновь он смотрит куда-то, словно вглубь себя.

- Он просто так и не оправился после маминой смерти. Так и не смог это пережить. Видимо, не всем дано быть сильными. И пусть меня все винят в том, что я о себе-то толком не могу позаботиться, а ещё ему отправляю деньги, но я не могу иначе. Не могу его бросить. Он добрый, безотказный, кроткий. Просто слабый. И в этом не его вина.

- Не знаю где, в каких глубинах своего сердца ты берёшь эту отвагу, но я горжусь тобой, - вытирает он большим пальцем слёзы, что всё же снова потекли от воспоминаний об отце. - Ты очень храбрая девочка и очень сильная. И всё правильно делаешь. Потому что бросить легко, забыть, отмахнуться, пройти мимо, вычеркнуть из своей памяти. Тяжело - помогать. Особенно тем, кто должен был сам о тебе заботиться. Но на то он и характер, - щелкает он меня по кончику носа снизу-вверх. - Так что выше нос, забияка моя. Всё будет хорошо. И подожди, я сейчас принесу тебе пижаму.

Его нет намного дольше, чем нужно времени, чтобы взять в ванной мои вещи и вернуться. И я не просто скучаю, я даже начинаю волноваться.

- Алекс?!

- Иду, иду, - появляется он с моей пижамой на плече и подносом. - Мне кажется, мы забыли поужинать.

Ставит на кровать полный набор разных бутербродов и две чашки чая.

- Ты сказал, что моего отца можно вылечить, - открываю я рот, потому что в руках у меня кружка, и Алекс меня кормит, бессовестно засыпая новую кровать крошками.

- Да, я подумал, что если тот дед жив, то можно отвезти твоего отца к нему на лето. Заодно и от всех своих собутыльников избавится, и воздухом свежим подышит. Там хорошо. Правда. Лес, река, грибы, рыбалка.

- Ты походу и сам бы там не прочь пожить, - проглатываю и снова открываю рот, как птенец.

- Нет. Но однажды мы построим с тобой такой же уютный домик где-нибудь подальше от людей.

- Заведём двух детей.

- Обижаешь, - засовывает он в рот остатки бутерброда, облизывая с пальцев кетчуп. - Не меньше трёх.

- И двух больших добрых собак.

- Да. И будем вместе тихо и красиво стареть. Я думаю, ты будешь очень симпатичной старушкой, - натягивает он мне на голову пижамные штаны, как бабушкин платок, и смеётся.

- Эй, я только жить начинаю, - отталкиваю я его руки. - Но мне нравится твоя идея на счёт папы. Он когда-то любил и речку, и рыбалку. И если есть хоть один шанс...

- Значит, решено, - убирает Алекс поднос и одним красивым и мощным движением стряхивает с одеяла на пол крошки.

- Алекс, блин, - укоризненно качаю головой.

- Не переживай, кролики съедят, - падает он с размаху рядом, а потом выкидывает с кровати пижаму. - Ты была права: на фиг она нам нужна.

24. Алекс

Какое-то странное чувство после этого визита к гинекологу.

Я не знаю, как правильно его назвать. Может, страх?

Двенадцать недель. Боже, ему всего двенадцать недель, этому крошечному человечку на снимке. Он размером с большой палец. В нём шестьдесят один миллиметр и десять граммов, но он уже заставляет меня бояться.

Бояться за его жизнь и здоровье, за то, что я стану плохим отцом, за то, что не смогу его уберечь или, наоборот, буду слишком опекать. Но больше всего бояться, что меня не окажется рядом, когда он будет расти. Как рядом не было моего отца.

Как же страшно, что, когда эти крошечные ручки и ножки, эти пальчики, уже видные на снимке, ушки и глазки появятся на свет, рядом не будет мужских рук, чтобы поднять его, когда он упадёт, пригрозить, когда набедокурит и дать совет, когда он ему потребуется.

Это совершенно незнакомое мне чувство - страх умереть, страх оставить их одних, и ответственность не только за свою, но ещё и за их жизнь.

После женской консультации мы ели, через нихачу, потому что врачу не понравилась Викина худоба, заезжали в аптеку, потом отправились в «Идиллию». Я два часа слушал Наталью Владимировну о текущем состоянии дел, потом Вику с её планами на будущее, потом как они спорили. После этого разговаривал с главным бухгалтером, звонил юристу, безопаснику, экономисту, бывшему коммерческому директору. В общем, всех, кого мог обзвонил и всё равно думаю о том крошечном существе, которому целых двенадцать недель.

А ещё о мальчике, которому уже три с половиной года.

Что бы я ни говорил Вике, а он тоже не даёт мне покоя. И я еду к Полине, чтобы поговорить, но не об этом.

Её нет в кабинете. Как поясняет её помощница, они на детской площадке в соседнем дворе.

И первым вижу Макса. Он возится со своей красненькой машинкой, преодолевая трассы, проложенные в куче песка, в сопровождении двух восторженных болельщиц трёхлетнего возраста. Невольно улыбаюсь: а неплохой потенциал у парня в плане успеха у противоположного пола.

Полина сидит на скамейке в сторонке от других мамашек и, глядя в телефон, делает какие-то пометки в лежащих на коленях листах.

- Привет! - присаживаюсь рядом.

- О, боги, ты откуда? - сворачивает она свои бумаги. - Привет!

- Отличная погода, - жмурюсь на яркое солнце, задирая голову.

- Берг, только не говори, что ты пришёл со мной о погоде поговорить, - усмехается она.

Не успеваю ответить.

- Привет, Алекс! - подбегает Максим вместе со своим чумазым сопровождением. Серьёзно, по-мужски протягивает руку, не забыв даже потереть её о штаны. Здороваемся, и он тут же поворачивается к матери. - Мам, я пить хочу!

- Макс, - Полина растерянно заглядывает в сумку. - Я ничего не взяла попить.

- Я принесу, - поднимаюсь с лавки. - Ты что будешь?

- Воду. Простую.

- Договорились. А дамы? - приседаю на корточки перед разглядывающими меня девочками. - Тоже воду? Сок? Холодный чай? - «Мартини «Сапфир»? Виски с содовой?» Едва сдерживаюсь, продолжая это перечисление мысленно.

- Воду, - повторяет одна, глядя на Макса, а вторая просто кивает.

- Как скажете.

Ухожу и возвращаюсь с бутылкой воды и несколькими пластиковыми стаканчиками. Умиляет, что они терпеливо ждут, стоя возле Макса, который болтает ногами, сидя на скамейке и что-то рассказывает.

- Чувствую, далеко пойдёт парень, - наливаю воды Полине, когда дети, утолив жажду, убегают, а сам допиваю остатки с горла.

- Далеко, далеко, как и его отец.

- Ты вроде говорила, его кроме вина ничего не интересовало, - давлюсь последним глотком. Что-то в её голосе такое звучит, что я аж поперхнулся. Откашливаюсь. Её взгляд тоже напрягает.

- Его биологический отец, не официальный, - усмехается она. И я едва сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не посмотреть на этого мальчишку пристальнее.

- Макс не может быть моим сыном, - выходит хрипло. Это от воды всё ещё першит в горле или его оцарапали слова?

- Почему ты так уверен? - эта женщина умеет держать лицо не хуже меня. И она вроде улыбается, но я не понимаю: это шутка или намёк?

- Потому что я бы тебя запомнил.

- О, - закатывает она глаза, - при других обстоятельствах я бы сочла это за комплимент, но ты меня как раз не запомнил.

- Полин, у меня в то время не было ни одной женщины. Вот в принципе ни одной. Даже жены, - я развожу руками. Да, без вариантов. Какого чёрта я сомневаюсь. Шансов ноль. - Ему же три с половиной?

- Немного больше, - загадочно склоняет она голову на бок. - И если хорошо посчитать...

- Всё, прекрати, - отмахиваюсь равнодушно.

Ведь понимаю, что играет как кошка с мышкой, словно прощупывает, ищет лазейку, чувствует мои сомнения на пустом месте. Рентген, а не женщина. Но я не за тем приехал.

- У меня к тебе деловое предложение.

- Ну, вот, так всегда: на самом интересном, - разочарованно вздыхает она. - Ну, пойдём тогда в офис, раз деловое. Мама отлучилась по делам и привела мне Макса на пару часов. Она за ним присматривает, пока его няня отпросилась на майские.

- А у тебя, значит, ни выходных, ни проходных, - выбрасываю в урну мусор.

- Как и у тебя, Алекс. Макс! Пошли! - окликает она сына.

И меня чуть на части не рвёт от умиления, как он прощается с девочками. Жмёт им дружески грязные руки, словно благодарит за хорошую игру. А потом и вообще сражает наповал, когда подбегает не к матери, а ко мне, и вцепляется в мою ладонь, готовый идти. Идти со мной за руку куда угодно.

Я замираю, забываю дышать, даже теряюсь, ощущая в своей руке эту доверчивую детскую ладошку. Но острый коготок его матери, кольнувший в бок, быстро приводит меня в чувства.

- Дети - это не так страшно, как кажется, - усмехается она.

Всю недолгую дорогу я слушаю пересказ какого-то мультфильма и, хоть понятия не имею, кто там кто, усиленно поддерживаю беседу.

На входе же нас встречает бабушка Макса. И мы по-мужицки прощаемся. Я - с сожалением. Нравится мне этот парень.

Остро, тягостно, пронзительно нравится.

25. Алекс

- Слушаю тебя, Алекс Берг.

Полина сидит за своим рабочим столом по центру, а я напротив, за приставленным длинным столом для переговоров. И после всяких реверансов и чашки кофе я перехожу к самому актуальному из моих вопросов.

- Скажи мне, только честно, ты и правда считаешь эту затею с «Идиллией» стоящей или просто решила шутки ради поддержать мою жену? - побарабанив пальцами по столу, встаю, чтобы подойти к окну.

- Никаких шуток. Но смотря как на самом деле у вас обстоят дела, - разводит Полина руками и встаёт тоже. - И советую рассказать честно. Ты же за помощью пришёл, если я правильно тебя поняла, а я не буду инвестировать в твои проекты, пока у меня на руках не будет полной картины.

Полина встаёт рядом со мной у окна. Я смотрю на раскидистую липу во дворе. А она прислоняется к подоконнику спиной.

- Нет, Полин, я не денег у тебя пришёл просить. Помощи, но не денег. И совета.

- Грош ему будет цена, если все твои активы принадлежат Демьянову, а ты там... не пришей, сам знаешь куда, рукав.

- Мне полностью принадлежит первый «Айсберг», вместе со зданием. И «Идиллия». Тоже со зданием и всей инфраструктурой, но двадцать процентов её акций - у его новой жены.

- «Айсберг» закрыт? - скорее констатирует она, чем спрашивает.

- Да, якобы из-за нарушений в правилах эксплуатации, но мы судимся. Но каждому клубу отдельно.

- Умно. Сам придумал? - откидывает она голову назад, чтобы на меня посмотреть. И такой соблазн сказать «да».

- Мой юрист.

- Молодой? Красивый? Холостой? - улыбается она. - Познакомишь?

- Смотря для каких целей, - сдерживаюсь, чтобы не прикрыть лицо рукой, представляя рядом с ней Васю. - Но мозг трахать он мастер.

- Значит, мой вариант. Но вернёмся к нашим баранам. Так какого чёрта ты подарил столько акций своему бывшему директору?

- Это же мировая практика, когда хороший топ-менеджер становится совладельцем компании.

- Ясно, - разворачивается она к окну. - Значит, спал с ней. Но не женился. Поэтому она так ополчилась? И что теперь будешь с этим делать?

- Я уже женат, - и совсем не удивлён, что она ознакомилась со всем, что так усиленно муссировалось прессой. - Один лысоватый товарищ корреспондент в очках, как у Гарри Поттера, проследил карьеру Наденьки от школьницы из провинциального городка до директора «Идиллии» и сделал однозначный вывод: «в том, что молодая супруга Демьянова ополчилась исключительно на своего бывшего работодателя, Александра Берга, явно личная неприязнь, связанная с несостоявшимся замужеством».

Цитирую я по памяти, откуда она могла нахвататься этих сведений. Первое время я за всем этим ещё следил, но потом забил даже заглядывать.

- Это же легко поправимо! - восклицает Полина.

- Да, Надежда выбрала более достойную пару, - улыбаюсь на её намёки. - Но мне нужна твоя помощь не с тем, чтобы её развести с мужем, а чтобы выкупить акции.

- Неумно. И это точно придумал не твой юрист, - смеётся она. - Хотя направление выбрал верное. Прежде чем вкладывать в компанию, надо полностью вернуть над ней контроль. Но что поменяется, если от одной ревнивой бабы акции перейдут к другой?

- А ты ревнивая? - опускаю её ремарку про «неумно». Там всё умно, всё продумано, проверено и просчитано, просто она сделала поспешные выводы, но и я не спешу её разубеждать. Чем сильнее она заблуждается на мой счёт, тем лучше. Чем самоувереннее себя ведёт, тем больше сделает ошибок, если попытается со мной играть всерьёз. Я никому не доверяю,  а особенно ей. Но если хочет стать другом - такой шанс у неё тоже есть.

- До жути. А ещё вспыльчивая, истеричная, временами совершенно неконтролируемая, - и, словно подтверждая свои слова, она отрывает сухой листок у стоящего на окне цветка. - Вот тебе, вот! - раздирает его на мелкие кусочки.

- Кого-то ты мне напоминаешь, - разворачиваюсь, так как превращённый в мусор листик она несёт выкинуть в урну.

- Твою жену? - отряхивает она ладони.

- Если бы. Меня самого.

Её брови ползут наверх, когда она разгибается.

- А мне казалось, ты невозмутимый и ничем не прошибаемый, но вижу, - кокетливо опирается она бедром на стол и складывает на груди руки, - в тихом омуте черти водятся.

- Ещё какие, - потирая бровь, смотрю на неё исподлобья. - И ты бы, наверно, была в курсе, если бы знала меня поближе.

- Хм, - слегка покачивает она головой, принимая справедливость замечания, но явно задетая. - Думаешь, развеял свои сомнения? Хорошо, заблуждайся на этот счёт сколько влезет.

Она даже фыркает недовольно. Но вроде смиряется. Начинает складывать ровными стопочками разбросанные по столу бумаги. И о чём-то думает.

- Скажи, а какой срок у твоей жены? - огорошивает меня неожиданным вопросом.

- Три месяца. Двенадцать недель, если быть точным. А что?

- Просто она такая худенькая, и живота ещё совсем не видно.

- Да, доктор сказал, что ей бы не мешало побольше есть, а то дитё слегка не дотягивает для такого срока.

- Мн-н-н, - оборачивается она на календарь, и, показывая пальцем, отсчитывает про себя. - Значит, она залетела где-то в середине марта?

- В середине февраля, Полин. Я был вместе с ней сегодня у гинеколога.

- Да?! - снова поворачивается она к календарю, недоумевая. - Двенадцать акушерских недель или фактических?

- Понятия не имею, - не нравится мне её нездоровая дотошность.

- Плюс две, ладно хрен с ним, - подходит она вплотную к календарю, тычет пальцем в двадцатые числа февраля. - А когда она уехала?

- Полина, тебя это не касается, - опускаю её руку. И мне неприятно вспоминать, но у врача тоже был вот такой удивлённый взгляд, когда она записывала дату последней менструации. Но доктор промолчала.

- Нет, касается, - отталкивает она мою руку. - Ты такой доверчивый Берг. Одной подарил двадцать процентов прибыльной компании. Вторую принял назад беременную, да с распростёртыми объятиями. А если это не твой...

- Третьей поверил, что она случайно нашла меня в подворотне, - перебиваю я, улыбаясь. - Да, женщины вероломны. Расскажи мне лучше, какого чёрта ты меня выслеживала.

- А почему сразу выслеживала? - хмыкает она. Идёт вдоль стола, оставляя пальцем длинный след на его полированной поверхности, а потом садится в кресло, закидывает ногу на ногу и, наконец, поднимает на меня взгляд. - А что, если я просто ждала настоящего отца своего ребёнка?

- Полина, Макс не мой сын, - тяжело вздыхаю. Не знаю, чего она добивается, вызывая во мне все эти сомнения, но разговор явно ушёл не туда. А у меня ещё столько дел, что жалко тратить время на всю эту пустую болтовню. - Если тебе нужно время подумать на счёт покупки акций, позвони, как созреешь. Если нет, давай я сразу расскажу, в чём состоит план, и будешь думать потом.

- Рассказывай, - кивает она на стул без лишних вопросов.

Но мне не приходится даже садиться. Я объясняю, чего хочу, не вдаваясь особо в детали, и трачу на это буквально несколько минут.

- Договорились, - выносит она свой вердикт. - Я участвую.

- Отлично. Тогда встретимся в «Идиллии» через пару часов.

И я почти выхожу, уже думая о том, куда отвезти на обед Вику, когда Полина меня окликает.

- Знаешь такую игру, когда партнёру по сексу завязывают глаза?

Что? Чёрт! Останавливаюсь в дверях, а память уже услужливо подсовывает воспоминания.

- Тебе понравится, Алекс, - Настя завязывает мне чёрной повязкой глаза. - Это всё равно, что заниматься сексом с другой девушкой...

И я сижу, ослепший, предвкушающий, когда мои руки прикасаются к её телу. Другим кажется всё: мой фетиш - соски, упругие, крупные, налитые; и округлость груди в ладонях ощущается более полновесной; и ягодицы более мягкие, слишком податливые. Мне нельзя притрагиваться только к лицу. И нельзя ни о чём спрашивать. Но я слышу, как она дышит.

Слышу, как шепчет моё имя... Саша.

Нет! Чёрт побери, нет! Это не могла быть Полина. Это была Настя Яновская. Та девушка, с которой я изменил Свете. Это была просто игра, и я согласился. Я бы на что угодно тогда согласился, лишь бы развеяться, лишь бы хоть на время забыть свою обдолбанную жену.

- Нет, не знаю, - едва оборачиваюсь. - Встретимся в «Идиллии».

И закрываю за собой дверь.

26. Виктория

- Это дурацкий план. Совершенно дурацкий, - расхаживаю я по кабинету, в котором четыре человека, но говорю только я.

Алекс всё рассказал мне за обедом, но я сначала обрадовалась, что он решил подключиться к спасению «Идиллии», а потом пожалела об этом. Столько авантюризма во всей этой затее с акциями, столько сомнительных моментов. И всё ради чего? Чтобы Наденька не имела наших денежек?

Наталья Владимировна сосредоточенно курит в открытое окно. Берг играет степлером, сидя на её месте. А Полина рассматривает каталог французского белья, старенький и зачитанный до дыр, как хороший порножурнал.

- Он дурацкий, потому что в нём участвую я? - даже не поднимает она глаз, но голос у неё спокойный и даже мягкий.

Берг на её реплику отвечает щелчком, с которым он усердно скрепляет две цветных бумажки для записей. А Наталья Владимировна только пожимает плечами. Она всего лишь производственник, и, так же, как и я, ничего не понимает ни в каких «акциях-хренакциях».

- С чего она должна их продать именно сейчас? И именно тебе? - оставляю и я её замечание без внимания.

- Правильно вопрос поставить не так, - откладывает Полина журнал и грустно вздыхает. - С чего я предложу ей их купить? С того, что компания вот-вот обанкротится, и я её выкупаю под свои нужды. И она либо отдаёт мне акции за копейки, либо останется ни с чем. Акции и надо покупать тогда, когда они ничего не стоят. То есть именно сейчас. Потом, когда вы начнёте вкладывать деньги в компанию, момент будет упущен. На счетах появится прибыль, и стоимость бумаг будет расти. А ты, насколько я поняла, собралась за «Идиллию» побороться, - поясняет она мне как маленькому ребёнку. - А без полного пакета - это как затевать ремонт в доме, часть которого принадлежит не тебе. Александр Юрьевич прав, Вика.

- И ты туда же, - плюхаюсь я на стул. - И почему я думала, что ты меня поддержишь? Ты такая же авантюристка.

Берг беззвучно ржёт, любуясь своими бумажками. Наталья Владимировна только разводит руками на мой укоризненный взгляд.

- Вик, ну серьёзно, - улыбается Полина. - Двадцать процентов - это значит пятая часть прибыли. И она будет уходить в чужой карман. Ни на развитие, ни в оборотные средства, ни на оплату расходов. Просто выкидываться. А ваш «партнёр по бизнесу», - пальцами показывает она кавычки, - будет их намеренно выводить. Вам на зло. Поэтому начать надо именно с этого.

- А если она не продаст? Если тебе не поверит? Начнёт следить за тобой, проверять.

- Она и проверит. И, возможно, это будет небыстро. Потому что, если я буду её торопить, она сразу заподозрит неладное. И как акционер ещё и запросит ваш баланс. Поэтому пока и нужно посидеть тихонько и никуда не торопиться.

И да, конечно, она права. И всё то же самое пояснил мне и Берг. И немного больше, то, чего Полине знать не следует.  Но только вот именно времени у меня на это ожидание и нет. Когда родится малыш, мне будет уже не до этой компании. Да и кто мне позволит! Уж точно не Алекс.

Но смиряюсь с их железобетонными доводами. Хотя упущенное время - не всё, что мне не нравится.

- Ладно, хрен с вами, - недовольно скрещиваю руки на груди.

- Вот и славно, мой боевой поросёночек, - облегчённо вздыхает Берг. - Значит, двигаемся по намеченному плану. Пока будем создавать новое юридическое лицо, - наконец, откладывает он свои бумажки, - на твою подругу Ленку.

- Вот этот пункт плана мне особенно не нравится, - встаю я.

- Но ты же ей доверяешь?

- Я-то доверяю, но...

- Значит, решено, - перебивает он и встаёт. - Даю распоряжение юристам. Полина выкупает акции. Потом переоформляем компанию на тебя - и всё, ты полноправная владелица «Идиллии», - перечисляет он, словно это просто, как мебель в комнате переставить. Это - туда, это - сюда, а это - в коридор.

- А если Ленка не согласится?

- А вот это уже твоя задача: её убедить, - обнимает он меня за плечи и мягко подталкивает к выходу. - Но раз уж мы всё равно туда едем, вот по пути убедим и Ленку, а сейчас - буду тебя снова кормить, - он зажимает мне рот рукой. - Все вопросы потом. Потом!

Как-то обидно, что он так нагло применил грубую мужскую силу. Не дал даже попрощаться. Да и сам ушёл хоть и молча, но не по-английски, как джентльмен, а вынес меня на руках, как неандерталец добычу. Поэтому всю дорогу я молчу. А Берг усиленно делает вид, что этого не замечает. Словно о чём-то сосредоточенно думает, но на самом деле просто держит лицо. Узурпатор хренов! Не удивлюсь, что всю эту аферу с акциями он и задумал только для того, чтобы я ничего не делала. Раньше же его эти акции совсем не напрягали. А теперь: нечего не знаю, без акций нельзя.

- Ты меня кормить по часам будешь? Тебе  самому что разогреть? - кричу ему, пока грохочу кастрюлями на кухне.

Признаться, я думала, что мы опять заедем в кафе, но то, что мы приехали сразу домой, даже лучше. Только выходит, это я его кормлю. А он на мои вопросы так и не отвечает.

- Алекс? - заглядываю в комнату, но он неожиданно останавливает меня рукой, не позволяя приблизиться.

Открытый ящик стола, где лежат мои документы. И сами документы, разбросанные по полу: копия контракта, памятки, которые мне прислали с агентства, черновики заявления на визу - чего там только нет.

Но у него в руках - медицинская карта. Он листает её, сидя на полу, потом откладывает. Упирается спиной в диван, кладёт на голову руки, закрывая глаза, и так тяжело вздыхает, что мне не на шутку становится страшно.

Я искренне не понимаю, что он там увидел. Но он и не ждёт вопросов.

- Скажи мне, только честно, как? Как ты уезжала не беременная, а вернулась с моим ребёнком?

27. Виктория

Я ожидала всё, что угодно, но только не его сомнений. Нет, не сейчас, когда всё так хорошо. Когда мы вместе ходили к врачу, вместе делали УЗИ. И я видела, как блестели его глаза, когда нам дали первое фото нашего ребёнка.

- Срок считается от последних месячных, - сажусь я перед ним на колени, осторожно. Не понимая, что случилось. Он не зол. Он настолько расстроен, разочарован, убит, что не может даже смотреть на меня.

- Двенадцать недель, чёрт побери, - швыряет он в меня бумагу. - Ты думаешь, я не умею считать? Это документы середины февраля. Какое там? Двадцатое? И ты не беременна. А последние месячные ты назвала врачу в январе. Да что там, я лично их прекрасно помню.

- Ах вот как? - вскипает во мне обида. И гнев. Встаю и тоже пинаю эту злосчастную медицинскую справку. - Даже не буду спрашивать, кто вложил в твою голову эту мысль. Значит, меня ты просишь тебе беспрекословно верить, а от меня требуешь доказательств?

Выбегаю в прихожую, хватаю его туфли, возвращаюсь и бросаю их прямо в него.

- Обувайся!

- Ты охренела, что ли? - потирает он ушибленную руку.

- Я сказала, обувайся! Поедем обратно в консультацию, пусть тебе любой врач, которого ты выберешь сам, популярно объяснит, почему такой срок. Да и откуда вообще беременность, мы ведь ни разу... Ах, нет, это не прокатит! Мы ведь весь февраль трахались, как кролики. Вариант, что незащищённого секса не было, никак не подходит, - поднимаю башмак и швыряю в него ещё раз. Чтобы ему было больно так же, как сейчас мне. Но он даже не уклоняется. - Обувайся, твою мать! И я буду ждать тебя на улице хоть до родов, если ты не выйдешь.

Хлопаю входной дверью. И когда он спускается, такой весь уверенный в себе, вальяжно покручивая в руках ключи, только ещё больше завожусь. И вдруг понимаю, что не хочу с ним ехать. Никуда не хочу. И вместо того, чтобы сесть в машину, бегом пускаюсь наутёк.

- Вика! - сквозь топот собственных ног слышу, как он мне кричит.

Понимаю, что он, наверное, бежит следом. Но куда ему. Это я бегаю каждое утро в парке. Хоть сегодня доктор и сказала, что лучше бы пешие прогулки, а не бег. Плевать! Уже плевать. Раз он мне не верит, раз ему не нужен этот ребёнок...

- Вика! - хватает он меня за руку и разворачивает так круто, что я врезаюсь в него со всей силы. И он держит меня, прижимая к себе, хоть сам едва справляется с дыханием. - И куда ты?

- Сделаю аборт. Раз тебе не нужен этот ребёнок, - отталкиваюсь от него руками, но мне, конечно, не справиться с этой горой. - Раз ты сомневаешься, я безотцовщину не буду плодить. И никаких тестов на отцовство делать тоже не буду. Не веришь - иди, заделай ребёночка Полине. Один у вас уже есть. Почему бы не родить второго.

- Вика, прекрати, - прижимает он меня опять. - Да, я вспылил. Прости. Сказал глупость. Засомневался. Не знаю, что на меня нашло. Вика!

Он ослабляет хватку, и я всё же вырываюсь.

- А знаешь, короткая же у тебя память, - отхожу подальше. - Однажды ты попросил: просто скажи, что он мой, и я тебе поверю. Так вот, Алекс, он твой. Но мне больше не нужно, чтобы ты мне верил.

Я не знаю, куда я иду и вдоль какой улицы, но он всё равно не отстаёт. Идёт рядом или чуть сзади, выхватывает меня из-под ног зазевавшихся прохожих, чтобы я на них не налетела, перепрыгивает через ямы в тротуаре, которые я обхожу, и молчит.

Конечно, никакой аборт я делать и не собираюсь. И пока ехала в поезде и пока тянула, сказать ему и когда, постоянно задавала себе этот вопрос: а поверит ли он мне? Но ведь он поверил! Что же теперь не так? Кошусь на его несчастное лицо. Страдаешь? Вот помучайся, сволочь импульсивная!

«Тебе нельзя волноваться», - передразниваю мысленно его слова. Вот ваще не волнуюсь. Второй день прямо как дохлый удав: спокойна, холодна и невозмутима. Достали!

Мой желудок неожиданно громко возмущается, словно поддерживая меня, почувствовав запах выпечки возле уличного кафе. Чёрт, мы же собирались есть. Да и дело уже ближе к ужину.

- Может, зайдём куда-нибудь? - Алекс легонько прижимает меня к себе, когда мы останавливаемся на светофоре.

- Какой ты дурак, Берг, - не выдерживаю я. - Она же тобой манипулирует.

- А ты - нет? - усмехается он, открывая дверь кафе, даже не посмотрев на вывеску. - Ты женила меня на себе, взяв на «слабо».

- Но это же я, - улыбаюсь, почему-то не силах на него больше сердиться. - Мне всё можно. Подозреваю, это у тебя от излишней самоуверенности.

- Нет, родная, это просто дурацкое правило. Его вложили в меня в далёком детстве: девочек бить нельзя. И с тех пор я совершенно беззащитен перед женским полом, - улыбается он, предлагая мне выбрать столик.

- Ой, это суши-бар, - удивляюсь я, глядя в меню. - Ты ешь японскую кухню?

- С тобой поведёшься, чего только делать не научишься. Заказывай! Если ты это ешь, то, видимо, и я тоже.

- Алекс, - вздыхаю я, когда официантка уходит. - Я пила гормональные таблетки, чтобы не забеременеть. Из-за них сдвинулась овуляция, и зачатие произошло уже после того, как я сдавала эти анализы, - он пытается меня прервать, но я поднимаю руку, чтобы договорить. - И, если бы я хоть на секунду усомнилась, что он твой, ты бы меня никогда не увидел. И не смей во мне сомневаться, слышишь? Никогда не смей.

Он целует мои руки и кладёт их на затылок, на преклонённую голову.

- Прости меня. Клянусь, больше никогда не буду!

Хватаю его за ёжик волос и треплю со всей силы, пока он молчит и терпит.

- Смотри у меня, - грожу ему пальцем, заканчивая наказание.

- Скажи, а зачем ты сама взяла у Полины телефон? - поправляет он бамбуковую салфетку, перекладывает палочки.

- Ну-у-у, он такой дорогой, двухсимочный, новый, твой, - перечисляю задумчиво достоинства аппарата. Но Алекс, конечно, не верит ни одному моему слову. Ждёт признания. Ладно. Правду, значит, правду. - Хочу сделать вид, что я, как наивная деревенская дурочка, попалась в её ловушку. Хочу знать, зачем она мне его всучила.

- Там должны быть её почти обнажённые фотографии, - он смущённо потирает бровь. Но я их видела ещё вчера.

- Правда? - преувеличенно удивляюсь я, а потом кладу перед ним телефон. - А ещё она только что прислала сообщение на твой номер.

«А мне понравилось. Может, как-нибудь повторим, Саша?»

28. Алекс

Ну, что ж! Я и не ждал, что отделаюсь от Полины так просто: одним словом - «нет». Не ждал, что она удалит фотографии с телефона, прежде чем вручит его Вике.

Эта чёртова Полина умна, проницательна, хладнокровна, с хваткой и отличной интуицией, но... я её не боюсь. Потому что она такая же, как я, только в юбке.

И я прекрасно осознаю её чисто женское коварство, вижу куда целится, подозреваю какие предпримет шаги. Хорошо понимаю, что она, не глядя, попадает во все мои слабые места, но внутреннего ощущения угрозы нет. Скорее наоборот: вижу, как выпускает коготки, как обнажает мои слабости, заставляет быть осторожнее, не доверять никому, не расслабляться.

А ещё разжигает азарт. И я чувствую в ней сильного противника. Равного. Но это не противостояние, не конфликт, не война. Это скорее игра. Борьба характеров. Схватка двух резвящихся хищников. Соперничество честолюбий. Поединок упрямства.

Может, я обидел её когда-то ненароком? Тем, что не заметил, прошёл мимо, недооценил? Есть что-то глубоко личное в её выпадах и исключительно женское. Просто так она, конечно, не признается. Но в любом случае я узнаю правду. Про неё и про Максима.

Но того, что обидел жену, себе я точно не прощу. Никакая Полина мне, конечно, не виновата, всё проклятый характер, ревность, вспыльчивость. Жалкие оправдания. Нет мне прощения.

Но моя девочка простила.

- Странно, что на этих фотках не ты, - смеётся она, рассматривая снимки. И я снова прикрываю руками макушку, которую она мне уже чуть не выщипала. - И что вообще за халтура? Могла бы и потрудиться, приляпать в фотошопе твоё лицо. Себе сиськи побольше. И желательно голые. А так что? Ну, она в белье. Ну, чувак какой-то рядом накачанный. Не впечатляет.

Я выглядываю из-за рук, когда она замолкает, а она оказывается рассматривает фотку.

- А, кстати, клёвый чувак. Мн-н-н, - отлистывает она назад. - А какая у него улыбка. А кубики! Твою мать! И челюсть такая квадратная. В общем, всё, как я люблю. Слушай, так, может, твоя подруга намекала, что у неё есть его телефончик?

- А две тысячи долларов у тебя на него есть? - улыбаюсь в ответ. Какая же она классная, когда стебётся. Сколько здорового цинизма. Немножко грубовато, но зато так остренько. Блин, я её хочу! Интересно, в этой забегаловке туалеты такие же маленькие, как их крошечные ролы?

Официантка как раз ставит на стол два огромных сета. Мы это точно съедим?

- Так это тот самый проститут? - Вика округляет глаза, когда девушка в чёрном самурайском кимоно уходит, и склоняется над снимком ещё ниже. - Чёрт, а плавки-то как натянулись!

- Ты не поверишь, но у меня тоже. От одних твоих вздохов, - цепляю палочками обсыпанный мелкой красной икрой кругляш. - И если ты думаешь, что я ревную... - поднимаю на неё глаза, но она даже не смотрит. Так и сидит, впившись глазами в телефон. Надеюсь, хоть не в его ширинку?

- Договаривай, - напоминает она, увеличивая фотографию ещё больше.

- То я ревную, - заканчиваю свою фразу. - И прямо сейчас хочу утащить тебя в укромный уголок, где минут десять нам никто не помешает.

- Ты наказан, - с важным видом убирает она телефон. - До завтра.

И довольно потирает руки, принимаясь за еду.

- Жестокая, - обиженно хмурюсь я.

- Я?! - хмыкает она с набитым ртом. - Я, значит, жестокая? Тогда скажи, почему никто не зовёт тебя Саша, а она зовёт?

- Никто не зовёт, - уверенно качаю головой. - Даже ты. Хотя тебе одной можно всё.

- Можно звать тебя Сашей? - удивляется она, отложив палочки.

- Ну-у-у, - морщусь я болезненно. - А тебе хочется меня так звать?

- Да, особенно, если тебе это неприятно. Теперь ведь так и подмывает... - она наклоняется над столом, глядя мне прямо в глаза, и не говорит, дрессирует: - Саша!

И только что кнутом не щёлкает. Но я словно получаю удар: дёргаюсь, морщусь, отворачиваюсь. И это не лицедейство. Это жестоко. Без шуток.

- Так звала меня только мама, - закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Не хочу вызывать у неё жалость. Не хочу портить этот с таким трудом отвоёванный у отчаяния вечер. Но раз уж эта чёртова Полина бьёт ниже пояса, пусть Вика знает больше. Пусть знает всё.

- Ты помнишь её? Маму? - смягчается Викин голос. И когда на моём лице застывает непроницаемая маска, как защитная реакция, как привычная броня, её тёплая рука гладит меня по щеке, заставляя довериться.

- Очень плохо, - прижимаюсь губами к нежной коже. - Какие-то детали. Словно обрывки старой киноплёнки. Как она кружит меня маленького и смеётся. Как стоит на мосту и ветер раздувает её волосы. Как прощается со мной в школе, уходя последний раз на работу.

- Сколько тебе было?

- Семь лет. Первый класс.

Она закрывает рукой глаза, столько боли и сочувствия в её вздохе. И кому как не ей понимать, каково это.

- А что с ней произошло? - и снова вздох, но на этот раз, чтобы справится с дыханием. Она отнимает руку, поправляет волосы. Столько поддержки в её взгляде, столько спокойного мужества, но мне уже давно не страшно вспоминать.

- Её сбила машина на том самом мосту, который она так любила, - я так и сижу, опираясь локтями на стол. Я столько раз представлял, как это произошло, что словно и сам это видел. - Мост был новый, его построили буквально перед моим рождением, взамен старого. Он соединял рабочий посёлок за рекой с основной частью города. И река-то та была, Переплюйка, но в то лето вышла из берегов, и мост покорёжило. Никто его ремонтировать не стал. Движение перекрыли, сделали объездную дорогу. Ходили по нему и то с опаской, но какой-то лихач, видимо, очень торопился, решил срезать. Его подорвало на мокром изломанном полотне, понесло. И... маму насмерть, и он улетел с моста в реку вместе с машиной, и утонул.

- Как чудовищно нелепо и несправедливо, - обнимает она меня за шею и тяжело вздыхает вместе со мной. Целует в лоб, упирается в него своим. - Это она дала тебе имя?

- Да, - киваю. - И с того дня, как она умерла, я больше никому никогда не позволял так себя называть. Я стал Алексом, совсем другим мальчиком, без мамы и папы.

- А отца ты совсем не знал? - она не ест, и я напоминаю, зачем мы здесь сидим, показывая на заставленный стол.

- Нет, - тоже засовываю в рот обёрнутый морской капустой клейкий рис с рыбой внутри, жую. - И, думаю, он обо мне тоже. Бабушка вскользь упоминала, что руководил строительством того моста один приезжий. Но мост построили, и он как приехал, так и уехал. Это было мамино решение: родить меня и растить одной. И кто я такой, чтобы её судить? Может, он был такой же дебил, как и я. Психанул, уехал и больше не вернулся. Хотя она его не забыла. И там, на мосту, часто останавливалась, потому что помнила и всё равно ждала. Не печалься, - легонько встряхиваю мою девочку за плечо. - Ешь! Всё это уже давно в прошлом. Переболело. Улеглось.

- Это никогда не переболит, Алекс, - справедливо замечает она. - Иначе тебе уже стало бы всё равно как тебя зовут: Саша или Саня, или Алекс. Но это позволяет тебе помнить маму. И это хорошо, что ты её не забыл.

Она выбирает, что бы ещё съесть из оставшегося, и я подвигаю моей маленькой мудрой обжорке свой почти нетронутый сет.

«И спасибо, родная, что ты не плачешь надо мной, как над брошенным щенком», - я не говорю этого вслух, я просто смотрю, как она ест. Чем больше мы узнаём друг о друге, тем меньше нам надо слов, чтобы друг друга понимать. И это больше, чем счастье, это на три метра выше счастья.

- А можно оставшееся мы заберём с собой? - она испачкалась и такая милая в этих крошках, что я не могу отвести взгляд.

- Конечно. Хочешь, я закажу тебе ещё? С собой, - всё же тянусь к её лицу, но она отклоняется и, к сожалению, вытирает губы салфеткой.

Отрицательно машет головой, засовывает в рот кусочек маринованного имбиря, морщится и прикрывается рукой, потому что хочет что-то сказать, но жуёт.

- Что имела в виду твоя Полина, когда сказала, что ей понравилось?

- Так давай мы у неё и спросим, - протягиваю руку, и она вкладывает в неё свой новый телефон. - Ты даже пароль не поставила?

- Мне нечего от тебя скрывать.

- Мне тоже, - протягиваю экран.

«Что именно повторим? Деловой разговор? Встречу в подворотне? Распитие вина в больнице?»

«Совместную прогулку с ребёнком», - прилетает ответ, когда мы возвращаемся домой по вечерним улицам.

- Если это твой сын, ты не имеешь права бросить его, как твой отец, - убирает она телефон, не написав ответа.

- А если это уловка? - не хочу делать вид, что сам не думаю об этом. - Если на самом деле он не мой, но она использует его, чтобы нас поссорить?

- Значит, она дура, - обнимает меня Вика за талию. - Но, увы, она такой не выглядит. Она хорошо к тебе относится, Алекс. С уважением, с сочувствием, с теплотой. А вот я ей не нравлюсь.

- Да мне срать, что она... - завожусь я с полуоборота.

- Ты, может, дослушаешь? - тыкает она меня в бок, и я невольно дёргаюсь и замолкаю. Чёрт! А рёбра-то ещё побаливают, оказывается. - Она пытается защитить тебя от меня, потому что не доверяет. Как и я ей. И если у тебя есть, что мне рассказать про неё, лучше расскажи сейчас.

- Нечего, Вика. Из того, что я помню, действительно нечего. Был только один момент, - я смотрю на часы. Меня уже ждут. Но пока доходим до дома эту историю про секс с завязанными глазами всё же успеваю рассказать.

- Надо как-нибудь попробовать, - улыбается моя проницательная жена, прощая моё прошлое. И целует у входной двери так, что мне уже никуда не хочется идти.

- Может, сейчас? - перехватываю её пониже спины.

- Тебя ждут, - а сама прижимается сильнее, плутовка.

- Мы быстренько.

- Ты наказан, - безжалостно убирает мои руки и открывает дверь Вика. - До встречи, милый.

И всю дорогу до больницы, где меня ждут, я думаю о том, как невероятно, дико, дьявольски мне повезло с женой.

А ещё о том, чем она ответит Полине. И в том, что она ответит, я даже не сомневаюсь.

Дорогие мои!

Всем добра, мира, здоровья, тепла, любви и весны в душе!

С праздником!

29. Виктория

«Не возражаю, - отвечаю я на предложение Полины погулять с ребёнком. - Завтра в шесть в парке у «Айсберга».

И Алексу не обязательно об этом знать. Впрочем, это я ещё не решила. Да и он вряд ли куда-то отпустит меня одну. Завтра разберёмся. Сегодня у меня ещё есть дела.

Что-то очень знакомой показалась мне эта история про секс с завязанными глазами. И после недолгих поисков нахожу в интернете то, где я это недавно видела - откровения Анастасии Яновской. Перечитываю спокойно, вдумчиво, отбросив ненужную сейчас ревность. И вот не кажутся они мне написанными «на заказ». Явно это именно та девушка, про которую вспомнил Алекс, и явно она поделилась тем, что действительно было.

И чем больше вопросов я задаю всезнающему поисковику, тем становится интереснее. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. И журналист, что взял у Яновской интервью, как раз пухлый, мешковатый и в круглых очках. Я бы сказала, как у Гарри Поттера, но охранник в «Айсберге» сказал «как у Берии» и, глядя на портрет мужика с залысинами, партийного деятеля советских времён, мне трудно с ним не согласиться. Похож.

Он же, этот Анатолий Донской, написал и огромную статью, в которой докопался до сути конфликта Наденьки с Бергом. И вообще его слишком много. И слишком много неприкрытого злорадства в его статьях. Попахивает какой-то мелочной мстительностью, болезненной, беспомощной, недостойной. И ни одного слова от первоисточника, ни одного интервью лично с Бергом. Только шакалье тявканье, что «Акелла промахнулся», которое подхватило такое же шакальё. Вот, сука! «Ну, ничего, я тобой займусь», - обещаю мирозданию. И это не мечта, это - уже план.

И Гремлином, этим ветхозаветным богословом, который явил миру столько сенсационных откровений о своём бывшем сопернике по рингу на встрече с этим Донским, тоже руки чешутся заняться. Причём немедленно.

- Скажи мне, Лор, а что там наша Идочка по Гремлину всё так и сохнет? - вспоминаю я, как Лорка предлагала ей видео подсунуть. И от вида гипотетически расцарапанной рожи Гремлина даже настроение улучшается.

- Да, куда ж, прости господи, она денется. Так за ним и бегает, - охотно отвечает Лариска, явно обрадованная тем, что я позвонила.

- Надо бы встретится.

- Да приходи хоть в любой день, хоть на работу. Гремлин на майские опять где-то на Мальдивах загорает, и опять не с Идой. А её работой завалил. Так она тут рвёт и мечет. Грозит его бухгалтерию снести к херам и клуб заодно спалить.

- Вот и отлично, давай тогда встретимся, заодно и потрещим. Позвоню.

Не знаю, что из этого выйдет, но свежие сплетни не помешают. Вдруг и кровушки у всех попью: и у карикатурной Иды, и у губастого Гремлина, и у этой змеи Наденьки.

Только в порыве своей жажды крови не сразу вспоминаю, что телефон мой разбит. И не знаю, сохранилась ли копия видео у Алекса. Зато, входя в комнату, которую мы теперь называем спальней, натыкаюсь на разбросанные по полу бумаги, и приступ ярости, в этот раз к Полине, которая присосалась к моему мужу как пиявка, заставляет меня вернуться в зал к ноутбуку.

Слишком уж она обо всей этой интрижке с Анастасией Яновской осведомлена. И после недолгого клацанья по клавишам нахожу подтверждения и этой своей догадке.

- Вот дерьмо! - подскакиваю не в силах усидеть на месте.

Они подруги. Эта Настя и Полина. И дружат давно. И до сих пор. И она есть в инстаграм у Яновской, с Максом, с двумя её детьми.

Мне срочно нужен какой-нибудь «успокоин». Если она и правда была той, второй подсадной девушкой, когда Алексу завязывали глаза, теоретически он может быть отцом её сына. Нет, ну что за...

Достаю из клетки притихшего кролика. Прижимаю к себе. Пахнущий свежими опилками Лион даже не вырывается, словно понимает, как мне сейчас нужен.

- Скажи мне, длинноухий, мы же справимся с этим, да? - кусаю губы, мучая бедного кроля. - Мальчик ведь не виноват, что у него долбанутая мамаша и что он решил появиться на свет не от законного отца. Я же не ждала, что жизнь с Алексом Бергом будет тихой и спокойной? Или ждала?

Лион сбегает, пока я тяжело вздыхаю. Хорошо, что этим пушистым созданиям неведомы наши проблемы, и вообще они с Галой стерилизованы.

А список моих личных врагов всё растёт и растёт.

Как Алиса в Зазеркалье по следам кролика возвращаюсь в спальню. И, убирая обратно в ящик раскиданные документы, натыкаюсь на настоящее сокровище. Флешка! Я же копировала на неё какие-то документы с рабочего стола Наденьки.

Взволнованно втыкаю её в разъём.

Документы, документы, документы. Договора, договора, договора.

Краем глазом выхватываю названия поставщиков. А это интересно: ведь я теперь в курсе всей этой кухни. Руки тянутся почитать подробнее и сохранённую рабочую переписку. Хорошо, что Надежда Андреевна была так педантична. Но то, что мне надо, как обычно, оказывается в последней папке.

Фотографии с Гремлином. Явно с поездки. Путешественник хренов! Да как красуется, поигрывая мышцами, на фоне какого-то собора. А я-то, наивная, думала, что Надежда побежала к Гремлину, когда Берг её послал. А она его, наверно, как запасной аэродром держала. Там не выгорит - так здесь. Или что?

Включаю аудиозапись.

- Ну, выйдешь ты замуж за своего Берга, а потом? - голос Гремлина хрипловатый, он кашляет, чтобы прочистить горло. - Будешь сидеть дома, рожать ему детей. Ещё и приставит к тебе охрану, как он обычно делает. Работать не разрешит. И особо дрожать над тобой не будет, потому что не любит. Заведёт гарем любовниц. А ты будешь вечно беременной и вечно злой.

- Не будет у нас детей. Ненавижу детей, - звук такой, будто она затягивается сигаретой.

- Будет он тебя спрашивать. Нарожаешь, как миленькая.

- Мне конкуренты на наследство не нужны.

- А ты что, собралась его грохнуть? - он фыркает. - Не кури мне в лицо.

- А ты не неси чепухи. Ну, неужели я не договорюсь с мужем? Разве обязательно его для этого убивать, - хмыкает она.

- С мужем, - передразнивает её Гремлин и обиженно хмыкает. - Да Берг твой не такой уж и лакомый кусочек. Вот тесть его - да. У того активы. Его мой папаша давно бы грохнул. Да времена не те, просто так бизнес не отожмёшь. Был бы, говорит, я девкой, он бы меня на нём женил, - ржёт он басом, словно поперхнувшийся Зевс-громовержец.

- А потом что? Несчастный случай? А ты счастливая вдова? - теперь противно смеётся Наденька.

- Да если его в оборот брать, там и всей возни - пара секунд. Чеснок ему в зубы - и жди, пока околеет, - снова смеётся Гремлин.

И о том, что ляпнул, не подумав, и решил судьбу стольких людей, он даже не догадывается.

Дальше пошла возня с поцелуями и требовательным мычанием, и я выключаю воспроизведение.

Вот тварь! И недалёкий Гремлин как раз был рядом, когда всё произошло. И был бы сейчас Демьянов мёртв, а у безутешной вдовы на всякий случай в кармане компромат, но что-то пошло не так. Интересно что?

Может, если получше поискать, в этой папочке найдётся и ещё что-нибудь полезное, но неожиданно покравшаяся усталость заставляет меня взглянуть на часы.

«Алекс, у тебя всё в порядке?» - отправляю я сообщение, проворочавшись пару часов в одинокой постели без сна.

И он буквально тут же перезванивает.

- Всё хорошо, моя родная, - голос его звучит бодро, даже довольно. - Не переживай. И не жди. Я буду очень поздно, может, даже утром.

- Не могу без тебя уснуть.

- Ничем не могу помочь, - смеётся он. - Я наказан.

- Так вот почему ты сбежал?

- Ну-у-у, - тянет он загадочно.

- Мне столько всего надо тебе рассказать.

- И мне тебе, - он шуршит бумагами. - Не скучай! Мне пора идти. До встречи!

30. Алекс

Мой собеседник вежливо вышел из машины, едва я набрал номер жены. Собственно, наш разговор мы почти закончили, когда пришло сообщение от Вики. Пара фраз, чтобы не волновалась, с сожалением отключаюсь и тоже выхожу.

- Спасибо, Сергей Иваныч! - жму руку своему безопаснику. Мой бывший начальник службы безопасности стал первым, кому я позвонил, выйдя из больницы. Но как истинный последователь старой школы разведки этот крепкий мужик почтенного возраста предпочитает всем средствам связи личные встречи. - После прочтения сжечь?

Показываю на оставшиеся на сиденье листы.

- Да хоть подотрись, - усмехается он. - Всё самое ценное я тебе передал устно. Разберёмся.

- Не буду загадывать, Сергей Иваныч. Пока ничего не ясно. Занимаюсь вот всякой ерундой.

- Да уж, всё бабами, - хлопает он меня по плечу, намекая на информацию, что он принёс на Полину. - Но с малого и надо начинать. И не пыли сильно. Пусть думают, что ты сдался. Решат, что припугнули, что кишка тонка. Расслабят булки. Что ещё? - прищуривается он. - По спортсмену я тебе тоже всё сказал. Не отказывайся, Александр Юрьевич, сейчас ни от чьей помощи.

- Да я вроде и не собирался, - пожимаю плечами. Это он про Калашникова, который тоже оказался не так прост, как кажется. - У спортсменов своя мафия, свои интересы. Но они вроде ничего конкретного пока и не предлагали.

- Да знаю я тебя. Опять вскипишь. Ты ж горячий, но гордый. Психанул, всех послал. Одиночка хренов.

- Иваныч, ну ты ж, как никто, должен понимать, что выбора у меня особо не было.

- Да понимаю, что войну развязывать не стал. Собой пожертвовал. Сам пошёл с Громом перетрещать. Ну и как? Договорились?

- Как видишь, - пожимаю плечами. - Никто из наших не пострадал. Здания стоят. Люди пристроены. Демьян и тот жив. Не знаю, правда, насколько.

- Да, самому только башку пробили, а так всё хорошо, - качает он сокрушённо седой головой. - Но тогда ты оказался прав. А сейчас не время морду воротить. Давай, что по Демьяну решишь, сразу звони. Мы тут без тебя не стали суету поднимать. Труханули слегонца, когда ты пропал, но виду не показывали.

- Типа, всё под контролем?

- А как иначе? Слабину, её ж, как грязные штаны, за версту чуют. Но всё это уже лирика. Жив, здоров, а там прорвёмся, - получаю ещё хлопок по плечу. А потом он уходит. В ночь. Брякает сигнализация его машины. Моргают стоп-огни.

А я иду в залитый огнями холл частной клиники, где меня никто не встречает. У меня в памяти чёткая инструкция, что сказать девушке-регистратору, где взять белый халат, куда повернуть и в каком коридоре ждать.

Чувствую себя, как в дешёвом детективе, но выполняю всё, как сказано.

- Алекс? - появляется со стороны лестницы молодая женщина, вся затянутая в больничную зелёную униформу, как в броню. Снимает с лица медицинскую маску, когда я киваю. - Я - Вера. Пойдёмте.

Она заставляет меня наглухо застегнуть халат с чужой фамилией на бейджике, надевает на нос очки, вешает на шею фонендоскоп, пытаясь выдать меня за доктора. И то ли эти комические меры предосторожности срабатывают, то ли никто и не собирался меня задерживать. Но ни один из двоих людей Грома и бровью не пошевелил, пропуская в дверь палаты девушку, а следом меня, деловито и невозмутимо перебирающего бумажки, найденные в халате, хотя меня и потрясывает то ли от волнения, то ли от нервного смеха.

Эта белая палата точь-в-точь повторяет ту, в которой недавно ваялся я. И я уже не думаю ни об охране, ни о Громе, ни вообще о всей этой бессмысленной суете, называемой жизнью. Словно подошёл не к кровати друга, наставника и почти отца, а ступил на черту, за которой нет разницы, что будет потом, а остаётся только то, что ты уже сделал.

- Привет, старина, - сжимаю безжизненную, но тёплую руку Ефремыча. Он осунулся, похудел, постарел, даже седины в волосах добавилось. Но никаких трубок, аппаратов, дыхательных систем - всё, чего я так боялся, нет. Он просто спит, положив голову набок. Бледный, серый, измученный, слабый, подключенный датчиками к монитору, но, главное, живой.

- Большую часть суток вот так, но для гигиенических процедур и еды его будят, - сообщает шёпотом Вера на мой вопрос и пугливо оборачивается на дверь. Я тоже слышу, что один из охранников явно делает контрольный звонок «другу».

- А сейчас его можно разбудить?

Поговорить с ним я, конечно, не рассчитывал, но вдруг?

- Это бессмысленно. Действие лекарств не проходит сразу, он вял, одурманен и совершенно неадекватен.

- Но это обратимо?

- Думаю, да. Хотя такие дозы нейролептиков даже для действительно психически больных людей чреваты. Вам нужно поторопиться, - снова оборачивается она. - Я вас оставлю, ненадолго.

- Вера, подождите, - останавливаю я её, когда она уже собирается сделать шаг к двери. Не вижу смысла что-то жевать Ефремычу, сведения девушки сейчас намного важнее. - Но как здорового человека держат столько времени на лекарствах, под охраной и никто этим не заинтересовался?

- Есть медицинские показания, по которым действительно рекомендован такой курс реабилитации. После анафилактического шока, гипертонического криза, инсульта и интенсивной терапии, которая была проведена, было принято решение и не одним врачом, а медицинским консилиумом: предложить именно такую схему лечения. И жена её подписала. Всё законно, подтверждено документами и всеми нужными подписями.

- Но вы же этому не верите?

- Вы же не хуже меня, надеюсь, знаете, что есть парадный фасад, а есть кухня, - поправляет она намертво прикреплённую заколками к волосам шапочку. - И люди, которые здесь не первый год работают прекрасно понимают, что пациентов в такое дорогое частное лечебное учреждение помещают по самому разному ряду причин. Знать которые нам не положено.

- Вера, если его вывезти отсюда. Сейчас. Нужны медикаменты, специалисты для восстановления или только время?

- И то, и другое, и третье. Обязательно, - смотрит она на меня сочувствующе. - Дозы нужно снижать постепенно, эти препараты нельзя отменять резко, и, - она испуганно разворачивается на торопливые шаги за дверью, но они звучат мимо. Облегчённо вздыхает. - В общем, много нюансов. Всё что я должна была вам сказать, я сказала. Если хотите побыть один, я приду за вами позже. Но если мы уйдём вместе и сейчас, будет лучше.

- Хорошо.

Я даже не присел, хотя кресло стояло рядом. Не важно.

- Держись, старина, - склоняюсь к самому уху одного из самых близких мне людей. - Я вытащу тебя отсюда.

Мы выходим беспрепятственно.

Я возвращаю реквизит, искренне признательный и доброй девушке за помощь, и Славкиной жене, организовавшей эту встречу. И даже выходя на улицу, успеваю набрать самого Славку и сообщить, что всё прошло хорошо. Но на стоянке меня поджидает сюрприз.

Прислонившись к капоту своей машины, курит Наденька.

31. Алекс

Хотел бы я сказать, что она не изменилась, но, увы, Надежду не узнать.

Она всё такая же худенькая, стройная, лёгкая, как фарфоровая балерина на неизменно тонких каблуках. И медь коротких волос отливает в голубоватом свете фонарей парковки. Но на неё словно наложили старящий грим. Набросили паутину морщинок, прорисовали синяки под глазами, слегка размазали косметику и взъерошили, растрепали волосы, обычно лежащие волосок к волоску.

- Какая встреча, Берг, - усмехается она, делает затяжку, медленно тонкой струйкой выпускает дым. И может всему виной этот нездоровый бледный свет, но даже её руки кажутся мне суше и костлявее. - Я всё думала, какая же из этих машин твоя. Но вижу, не ошиблась. Снова грозная, большая, чёрная. Хищник.

- Зверь, - щелкаю сигнализацией и иду к машине. Видеть эту женщину до брезгливости противно. - Я зову его Зверь.

- Не составишь компанию?

- Не курю. И тебе не советую, - открываю дверь, хоть знаю, что уехать молча не удастся. Наденька приехала поговорить.

- Считаешь меня сукой?

- С чего бы, - усмехаюсь. - Такая любящая добрая жена, так хорошо заботится о своём муже и его состоянии, и вдруг сука?

- Люди Грома доложат, что ты приезжал.

- Демьянов - моя семья. Никто не запрещал мне его навещать. Да и вреда от этой встречи никакого.

- Как и пользы, - ещё раз затягивается она. И рука её с сигаретой так дрожит, что мне становится не по себе. Ведёт-то она себя вызывающе, высокомерно, с гонором победительницы, но что-то творится с ней неладное.

- Удачи, Наденька!

- Помоги мне, Берг, - она пытается ещё раз затянуться, но не может, опускает руку, которая ходит ходуном.

- Ты слишком много куришь, Надежда. И явно не то, что надо, - встаю я на подножку и не думая тормозить.

- Мне самой не справиться, Берг! - выкрикивает она.

Я только пожимаю плечами.

- Я не знаю, что мне делать!

- А до этого знала, что делаешь?

- Пожалуйста, Алекс! Они всё равно его убьют, как только придумают, как обойти закон. А потом, наверно, и меня, когда подпишу бумаги.

- А мне-то что? Демьянов всегда знал, что не умрёт старым и в своей постели. Это был его выбор. А я больше никуда не лезу, Наденька. У меня теперь совсем другая жизнь.

Сажусь и захлопываю дверь, но она бежит к машине.

- Алекс, пожалуйста, - пытается она открыть дверь. - Хотя бы выслушай меня, Алекс.

- Было очень много вопросов, ответы на которые я хотел получить именно от тебя, - в открытое окно меня обдаёт смесью табака и перегара. Да она не только курит, она ещё и бухает. - Но это в прошлом. Сейчас мне не интересно, что ты скажешь.

- Алекс, это благодаря мне Игорь ещё жив, - вцепляется она в проём. - Я потому и держу его на лекарствах, что, если он очнётся, его заставят подписать нужные бумаги. А если умрёт, то всё это заставят подписать тебя.

- Так ты, оказывается, обо мне заботишься? - завожу машину.

- Он всё оставил тебе по завещанию, - я медленно выезжаю, а она так и идёт, вцепившись в окно.

- Тогда действительно тебе его смерть неинтересна.

- Я тоже так думала, Алекс, когда не позволила ему умереть. Но теперь это другое. Я люблю его. Правда, люблю, - повторяет она, когда я презрительно морщусь. - Его самого, а не его деньги.

- Побойся бога, Надежда. Сколько раз слышал эти слова от тебя я? Подозреваю, ты понятия не имеешь что это такое - кого-то любить. Но мне всё равно.

- Алекс, помоги мне хотя бы забрать его из больницы и спрятать. Ради него, не ради меня. Он не выдержит столько лекарств!

- Раньше нужно было думать, Надь.

- Алекс, пожалуйста! Я подпишу всё, что захочешь, только помоги.

- Что подпишешь? - усмехаюсь я. - Дура ты, Надь, если до сих пор думаешь, что от тебя что-то зависит. Тобой попользовались и выкинули, как драную кошку. И жизнь твоя жалкая никому не нужна, можешь за неё не беспокоиться.

- Я верну тебе «Айсберги», - всё ещё хватается она за машину, словно ноги её не держат.

- Они никогда и не были твоими. И никогда не будут.

- Алекс!

- Прощай!

Машина взревает двигателем, сдавая задом, и Наденька отстаёт. Вижу, как беспомощно она опускает голову, как закрывает рукой глаза. И как вздрагивают от рыданий её худенькие плечи, когда она остаётся одна на пустой парковке.

Я нормальный человек, меня трогают женские слёзы. Меня беспокоит её отчаяние. Встревожили её слова. Я волнуюсь за Ефремыча. Я с ума схожу от беспокойства за свою семью. Но я не могу поехать со всем этим сейчас к своей жене.

- Сергей Иваныч, ну прости, что никак не могу с тобой расстаться.

- Понял тебя, Александр Юрич, - не задаёт лишних вопросов бывший силовик. - Собираемся тогда в «Айсберге».

- И пару литров кофе прихвати. Боюсь, посиделки будут долгими.

32. Виктория

Не знаю откуда Алекс заявился под утро, весь пропахший табачищем. Если захочет - расскажет сам. Если нет - не буду выпытывать. Я и сама едва разлепила глаза, когда начал звонить телефон, а Алекс даже не дёрнулся.

И он продолжает спать, а я хожу по кухне, пытаясь поставить чайник, пытаясь проснуться и, наконец, понять, чего же на том конце провода от меня хотят.

- Вика, это - Нина. Мы познакомились в гостинице, - произносит женский голос раз в третий и почти по слогам.

- Нина, я поняла, кто ты. Я никак не возьму в толк, что за конференция и причём здесь я.

- Объясняю. Наш волонтёрский корпус проводит конференцию в рамках фестиваля молодёжных организаций... - эту фразу я тоже слышу уже несколько раз, но и она проходит, словно сквозь меня, не задерживаясь.

- Давай дальше. Что там было про лекцию?

- Да не лекция. Мастер-класс, Вика. От танцевального тренера из Пуэрто-Рико. С ним должна была приехать представитель культурного центра при посольстве для встречи со студентами и заодно как переводчик. Но у неё какой-то форс-мажор, она не приедет, а дядька готов провести мастер-класс и без неё, но он не говорит по-русски.

- Ты хочешь, чтобы я была его переводчиком?

- Ну, да! - облегчение в её голосе заглушает звук закипевшего чайника. - Только у нас благотворительная организация, и бюджет не позволяет заплатить за эту работу, но, если ты согласишься, мы оплатим такси.

- Погоди, погоди. Пуэрто-Рико - это где?

- Да какая разница. Он сказал, что говорит по-испански. Уверена, ты справишься. Ну что, я могу на тебя рассчитывать?

- Сегодня?

- Да! Вот буквально через полтора часа, говорю же! Запиши адрес и бери такси.

Да что ж такое! Я мечусь по квартире в поисках бумаги с ручкой, но нахожу только карандаш и бумаги, которые принёс муж. На них и пишу.

- Позвони, как приедешь, я тебя встречу, - заканчивает наш разговор Нина.

Вот только её и не хватало на мою голову! Наконец наливаю кофе. Слабенький, со сливками, как рекомендовал доктор.

Жаль, что некогда выпить сидя. Глотаю на ходу, пока одеваюсь.

Нежным поцелуем от мужа добиваюсь только улыбки и невнятного бормотания, поэтому оставляю записку, где я и почему, и убегаю.

Приезжаю даже на сорок минут раньше назначенного срока.

- Классно, нет, вот прямо круто, что ты согласилась, - трясёт Белка своими рыжими волосами, ведя меня по каким-то коридорам, и не закрывает рот ни на минуту. - Уверена, ты не пожалеешь. Здесь, на фестивале, вообще здорово. Группы студентов приехали со всех городов страны. И вся молодёжь такая открытая, позитивная, глаза горят, всё на «ура», за всё хватаются, всё интересно. Хотели мастер-класс даже без переводчика проводить. Типа, танцы же - и так всё понятно. Но классно, что ты согласилась и приехала пораньше. Мы тогда у Мануэля ещё и интервью возьмём.

- Так, это Вика, знакомьтесь, наш переводчик с испанского, - прямо от входа в большую и пока пустую аудиторию представляет меня Белка. - Руководитель нашего корпуса - Анна Витольдовна. А где Мануэль?

- Его взял в оборот Роман, - тепло пожимает мне руку женщина средних лет, худенькая, маленькая и очень бойкая, а потом поворачивается ко второму входу. - Вот и они. Понятия не имею, как они общались, - улыбается она, - но, судя по всему, смогли.

И кто из этих двоих Мануэль, а кто Роман, определить несложно. Ибо горячий пуэрто-риканский танцор - всего лишь полноватый дядька, кареглазый темноволосый и низкорослый. А вот правая рука Анны Витольдовны, как она его представила, - высокий стройный голубоглазый мужик с ровным загаром на идеальной коже, ёжиком выгоревших на солнце блондинистых волос и татуировками, что выступают и из ворота белой рубашки-поло, и из коротких рукавов на обеих руках. Но главное - у него такая завораживающая белозубая улыбка, что я, имея прививку Алекса Берга от такой вот смазливой чумы, и то не сразу могу отвести взгляд.

- Кажется, я понимаю, почему именно он отвечает за набор новых рекрутёров, - делюсь с Белкой, когда выясняем, что с Мануэлем мы отлично понимаем друг друга, и одна из девушек даже приносит Нине список вопросов, подготовленных для интервью.

- А ещё почему в нашем корпусе столько баб, - шепчет мне Нина, пока упитанный бывший танцор устраивается поудобнее на стуле.

Собственно, пока сеньор Фронтьера охотно делится подробностями своей карьеры преподавателя, откровенно бахвалится, строит всем без разбора глазки и подфлиртовывает, я исподтишка наблюдаю за Романом.

Ему лет тридцать пять. И чем дольше я на него смотрю, тем увереннее делают вывод, что он всё же не смазливый. Он скорее харизматичный и слегка уставший. И взгляд у него цепкий, внимательный, не томно-раздевающий, а скорее деловой. И сам он слегка худоват, без раскачанных мышц и пафоса, такой жилистый, как акробат, гибкий, подвижный. И что-то в нём такое есть, внутреннее, тянущее к себе, как магнит, что приходится заставлять себя отворачиваться и смотреть на расточающего комплименты Мануэля.

Интервью как раз подходит к концу, когда зал заполняется шумной галдящей молодёжью почти полностью. И после вступительного обращения, мои услуги больше и не требуются.

- Уно, дос, трес, - вот и всё, что сеньор Мануэль говорит, повторяя свои на удивление изящные для его комплекции па под ритмичную музыку.

- Уно, дос, трес, - танцую я вокруг Алекса, пока мы идём к машине.

- Хорошо хоть адрес догадалась написать, - ругается он.

Потому что телефон, лежащий в сумке, во всём этом гаме и шуме я, конечно, не слышала. И Алекс бегал по всем залам этого огромного дворца, чтобы меня найти.

- Никогда так не делай, - получаю поджопник, забираясь в машину.

- Я тебя будила, но ты же не проснулся, - справедливости ради замечаю я. А вообще у меня отличное настроение. Во-первых, я получила огромный заряд позитива. Во-вторых, Нина оказалась по образованию журналист, и я уже знаю, как смогу использовать обещанную помощь. Ну, а в-третьих, за мной приехал муж и явно заслуживает за это долгожданного поцелуя.

- Я ужасно соскучился, - ещё тянется он за моими губами, требуя добавки.

- До дома потерпишь? - достаю я листы, которые оказались подо мной на сиденье. Там написан моей рукой адрес на тыльной стороне, но я разворачиваю их лицом.

И застываю, глядя на фотографии. Роман? Роман и Полина?!

33. Виктория

- Думаю, уютная постелька после бессонной ночи мне понравится больше, чем заднее сиденье, - улыбается мой чертяка-муж, глядя на дорогу и не замечая моего удивления. - Потерплю. Ну, рассказывай, какого хрена ты попёрлась на это мероприятие?

Я вкратце объясняю, но эти листы, что у меня в руках, интересуют меня больше.

- Это что? Досье на Полину? - скольжу я глазами по сухим строкам.

Отец, мать, единственная дочь в семье. Несколько школ, несколько городов - помотались они в детстве по стране. Последняя школа в столице. Потом университет. Факультет психологии. Прагматика и менеджмент культуры. О, как! Да она культуролог, оказывается. Успела поработать в туристическом бизнесе, в центре по изучению традиций малых народов. И в двадцать пять выскочила замуж за Романа Олеговича. Стала из Тимофеевой Колчановской, а потом уже Орловой, выйдя замуж второй раз.

- Да, ничего криминального, - поясняет Алекс. - Это то, что я тебе хотел рассказать.

- Подожди, - переворачиваю я лист и с недоумением разглядываю фотографию парня. - Роман Олегович Колчановский? Это тот самый её муж-аферист?

На распечатанной фотографии он довольно молодой. И фотография явно старая. Но это точно он, тот мужик, которого я сегодня пару часов к ряду рассматривала. Сейчас он как раз и выглядит на те тридцать пять лет, что дальше отмечены в его биографии.

- Да, тот самый, - кивает Алекс, а я дальше скольжу глазами по распечатанным строкам.

Родители, школа, институт - ничего особенного, а вот ниже - впечатляющий список из девяти, нет, десяти жён. Просто какая-то неизлечимая потребность жениться. Или он как честный человек женился на каждой, с которой переспал? И кто бы мог подумать: Полина-свет-Александровна на почётном девятом месте. Подчёркнуто. Так вот ты какой - тот, перед кем не устояла Железная Полина. И где-то в глубине души я её даже понимаю.

- Я знаю этого парня, - показываю Алексу фото. - Ну, как знаю. Мы только что познакомились.

Возвращаюсь к фотографии «афериста». А он реально цепляет. Даже с такого «паспортного» снимка. Зачитываю вслух, подтверждая кивком каждый пункт описания его внешности.

- Глаза голубые. Рост метр девяносто. Волосы русые. Телосложение худощавое. Из особых примет: татуировки на плече и голени. Шрам от ножевого ранения в живот. Неужели одна из жён? Из ревности? Шрам от ожога на спине. Досталось ему, - переворачиваю страницу, но там пусто. - В общем, с того времени как был сделан этот снимок, цветных чернил на его коже явно добавилось. Но при желании теперь его труп я опознать точно смогу.

- Где, ты сказала, вы только что познакомились? - подозрительно заинтересованно смотрит на меня Алекс.

- Он один из руководителей волонтёрского корпуса «Вега», который пригласил меня сегодня переводчиком.

- Вега?! И у них такой знак в виде летящей белой звезды на синем фоне, а за ней - путь в три полосы?

- Светя другим - освещаешь путь себе, - тут же вспоминаю я, как билась над переводом этого слогана для любопытного сеньора Мануэля.

- Да ты просто умничка! - добавляет к моему хорошему настроению неожиданную похвалу Алекс, но меня беспокоит другое.

- Подожди, подожди, а ревности что не будет? Я между прочим два часа пялилась на его... татуировки, - мне даже обидно.

- А он на тебя пялился? - тут же ревниво приподнимает одну бровь Алекс.

- Ну, а почему бы и нет, - кокетливо откидываю я волосы, приосаниваюсь, поправляю грудь.

- Значит теперь у меня не одна, а целых две причины пригласить этого Романа Олеговича на встречу, - хмыкает он, а потом хитренько улыбается. - Но самое главное: у меня потрясающе талантливая жена, которая не перестаёт меня удивлять.

- Фу, подлиза, ещё и ревнивая, - смеюсь я, хотя, конечно, безумно приятно, что он мной гордится. - Это же ещё не все новости.

- Правда? - делает он большие глаза.

- Твоя Полина - подруга Анастасии Яновской, откровениями которой завален весь интернет.

- Да ты просто монстр по поиску информации, - улыбается он. Сволочь! Вижу по довольной роже, что всё это он уже знает. Но у меня есть ещё тузы в рукаве.

- И, если ты отпустишь меня сегодня с Полиной на встречу. Одну. То возможно я узнаю намного больше твоего информатора, - снова складываю я листы на сиденье и сажусь на них. - И прямо из первых рук.

- Одну я тебя, конечно, не отпущу, - прищуривается он. - Но я тут позвонил своему бывшему водителю. Вот Михаил за тобой заодно и присмотрит.

- Ах ты, тиран несчастный, - ударяю его по ноге. - Мне что, теперь и шагу без охраны сделать нельзя?

- Не-а, - лыбится он. И, несмотря на его довольную улыбку, я понимаю, что он не шутит. - И почему сразу несчастный. Я очень даже счастливый тиран.

Ещё показываю ему язык, ещё дурачусь, притворно дуюсь, но где-то там, глубоко внутри меня, словно включается датчик на бомбе замедленного действия.

Я знаю, я безошибочно чувствую это: наша беззаботная счастливая жизнь закончилась. Он принял решение. Началось!

34. Алекс

- Куда?! В «Олимпикус»?

Вот какого чёрта? Сказал же: не лезь на глаза Гремлину, когда сбрасывал ей то старое видео. «Я к Лорке. Я к Лорке», - передразниваю мысленно свою упрямую жену. И знаю, что Громилова-младшего на месте нет, но всё равно. Ры-ы-ы...

- Да, я понял тебя, Миша. Спасибо! Иди с ней, куда она хочет. Только не выпускай её из поля зрения ни на секунду, - устало вздыхаю в трубку на уверения своего бывшего водителя. Даже не ожидал, что Михаил так обрадуется возможности вернуться и приступить к своим новым обязанностям. - Я не сомневаюсь в тебе. Я просто волнуюсь за неё. Давай! Потом поговорим!

Ну вот! Уже дёргаюсь. Уже переживаю. Уже дую на воду.

И так хорошо понимаю сейчас тех царьков, что запирали своих жён в неприступных башнях... или в темницах? Короче, не важно где, но стойкое желание Вику где-нибудь запереть в надёжном месте под неусыпным присмотром уже появилось.

- Да, знаю, что так нельзя, - ворчу вслух, листая в ноутбуке ссылки, которыми поделилась Вика. - Но собственничество во мне неизлечимо.

Кошусь на смятую постель. А как чудесно могли бы продолжить. Опять я - сверху, она - снизу. Или она - сверху, а я - в полном её распоряжении. Или нет, всё же надо было привязать её к кровати...

И воображение ещё рисует картинки одна красочнее другой, чем мы могли бы заняться, если бы она не уехала по своим делам, но лицо журналюги в круглых очках напрочь отбивает все эротические фантазии.

На всех публикациях и правда стоит одна и та же фамилия. Чем же я мог обидеть этого упитанного Гарри Поттера? Хотя, что за глупый вопрос? Когда я с кем церемонился? Ту же Полину вон видел с Настей и даже не запомнил. Или не видел?

Откидываюсь на неудобном стуле. Надо бы хоть кресло поудобнее из офиса притащить, раз большую часть времени всё равно работаю дома.

- Наконец-то, - хватаю трубку, когда мне перезванивает юрист.

- Александр Юрьевич, да, вы правы. Эта «Вега» действительно приезжала в парк, когда «Айсберги» закрыли. Но договор мы с ними никакой не заключали, это же волонтёры. Они добровольно убрали весь парк, вывезли мусор. Но я рад, что вы наконец меня услышали, и эту поправку к договору мы как раз и используем на суде.

- Это не я, Вася, это моя жена заставила меня к тебе прислушаться. Плюс она предлагает надавить общественным мнением. В общем, ты знаешь, чем заняться.

И так весь день. Отвечаю на звонки, даю указания, вношу пометки. Поглядываю на часы. Пора ехать. Вызываю такси.

Вот могли бы в парке погулять вместе, хоть и недолго.

Но Вика запретила мне даже близко приближаться к ним с Полиной, с которой они встречаются вечером. И я учусь не только ей доверять, не только слушать - учусь слушаться. Или хотя бы делать вид, что слушаюсь.

В первом «Айсберге», том самом, который мой и в парке, у меня теперь офис. Или штаб, или «мужской клуб». Тут кому как нравится.

Именно здесь теперь мы решаем все деловые вопросы, ведём переговоры, принимаем гостей. И «мужской» он, потому что какой-нибудь ладной фигурки в юбочке, чтобы глаз отдыхал от этих небритых мужских рож, конечно, не хватает. Хотя бы просто варить кофе. Но пока довольствуемся кофе из термоса, затоптанными полами, разбросанными бумагами и стойким запахом табака, от которого не избавляют даже настежь открытые окна.

- Это плохая идея, Алекс, - Полкан, он же Егор Михайлович, верный пёс Демьянова, на мой вкус, тип мутный, но пользовавшийся безграничным доверием Ефремыча, стоя постукивает пальцами по столу у меня перед носом. - Если мы выкрадем Демьяна из больницы, то ты и спрятаться не успеешь: прихлопнут как муху.

- А смысл? - возвышается над ним почти на голову с другой стороны стола Сергей Иваныч, его между собой мы зовём Седой. Возраста они почти одного, но Полкан, мясистое лицо которого покрыто рытвинами, а нос - красными прожилками, выглядит против моего поджарого силовика как безобразный орк перед русским богатырём. - Убивать его не станут. Иначе это уже исполнили бы. Да и эта договорённость досталась Александру Юрьевичу дорогой ценой. Напротив, пока Демьянов жив, в Берге им нет никакого прока.

- Если мы Ефремыча не заберём, то жить ему останется недолго, - жестом прошу их обоих присесть: и мне голову не задирать, и им, как бойцовым петухам, грудью не сталкиваться. Хотя они и не спорят. Так, думают вслух. - Ищем надёжное место. Дорабатываем детали. Чтобы красиво и без шума. И нам нужен врач.

- У него уже есть врач, - сидя продолжает барабанить пальцами по столу Полкан. И эта его нервозность не нравится не только мне. - Надежде нужна была помощь. И мы помогли всем, чем смогли, в том числе врачом. А дальше там уже рулил Гром. Нам сказали не лезть, мы не лезли. Люди мы подневольные.

- Да никто тебя ни в чём и не винит, Егор, - прищур у Седого тяжёлый, а маленькие глазки Полкана бегают. С ним и так всё ясно. Кто кормит лучше, тот и хозяин. Он Демьянова со счетов уже списал. Но я на него и не рассчитываю. Так, присматриваюсь от кого удара в спину ждать. И Полкан явно не в нашей команде, Сергей Иваныч прав. Но держим его якобы в курсе всего. Как же без него. Пусть принюхивается, держит нос по ветру, докладывает своему новому хозяину.

Башка пухнет от дум, но в этой чёртовой многоходовке на самом деле всё просто: Демьяна надо спасти. И самое сложное - создать видимость, что мы делаем одно, а сами при этом занимаемся другим. Мне не привыкать. Иногда это сложнее, иногда проще, но я не первый год так живу.

Когда Полкан со своими людьми уходит, остаётся моя команда: я, Вася, мой коммерческий директор Костя, Седой и его люди.

И, не заставив себя долго ждать, к нам сегодня присоединяется Каланча со своими спортсменами. Поговорить.

- А мне казалось, мы по разные стороны баррикад, - усмехается Седой, здороваясь с парнем.

- Уже нет, - знакомлю Славу с остальными. Чёрт, чувствую себя Лениным на броневике. Но куда деваться. Речи сегодня толкать мне.

- Итак, обстановка такова. На кону выборы. И на нашей маленькой политической арене два лагеря. В зависимости от того, кто победит, тот и займёт кабинет Министра Спорта. Но в политике, как и везде, всё решают деньги, а на чьей они стороне - тот и в дамках. Демьянов решил поддержать Громилова. Но, видимо, Гром решил, что уже Министр Спорта и что возьмёт всё, что ему надо и так. Поэтому мы теперь сами по себе, или играем на стороне другого кандидата. Да, Вячеслав?

- Да, Алекс, да, - закидывает одну ногу на другую Славка, развалившись на стуле. - Если бизнес обеспечит поддержку Селиванова, мы поддержим бизнес.

Вот так коротко и ясно выразил свою позицию Викин друг ещё на первой нашей встрече. И, собственно, это определило наши отношения. А личная встреча с Селивановым, которая состоялась буквально вчера, определила и предпочтения.

- То есть если Министром Спорта будет Селиванов, - чертит Седой замысловатые узоры на столе, - выиграют все?

- Гром давно уже зажрался. Слишком много на себя берёт. Берегов не видит. Единолично решает, где какие турниры проводить, какие клубы выигрывают и получают бабки, а какие сосут лапу. Даже каких людей на работу принимать, а каких нет. Попал в чёрный список Громилова и всё - ты на обочине. Дошло до того, что с детских клубов уже деньги берут.

- Это как? - оживляется глубоко женатый и порядочный семьянин Костя, у которого двое детей школьников.

- Элементарно. Хочешь, чтобы твой ребёнок делал спортивную карьеру, места занимал, медали получал - плати. Как бы не было дитё талантливо, плевать. Деньги есть у родителей - будут успехи. Нет - в вечных аутсайдерах, - поясняет Славка.

- Это что везде так? - хмуро сдвигаются белёсые брови коммерческого.

- Ещё в секциях, что под патронажем мэра и выше, есть порядок. Всё, что контролирует Гром, давно прогнило. В общем, «много кушать» стал дяденька. И сынок его тоже варежку раззявил уж больно широко. Неплохо бы им обоим подобрать слюнки и челюсть прихлопнуть.

- Ну, собственно это всё, - развожу я руками, подводя итог.

И далее, как обычно, болтаем так, ни о чём. Костя на явно животрепещущую для него тему детского спорта. Вася привычно отбрыкивается от подначивания о своей сутулости и худобе. Седой просто усмехается и помалкивает. Искренне пожимаем друг другу руки, на сегодня прощаемся со спортсменами.

- Это так ты отсиживаешься в сторонке? - вздыхает Седой, когда мы остаёмся одни.

- Я всего лишь выслушал их предложение. Пока никуда и никак не лезу.

- Тебе-то чем это всё поможет?

- Ты как будто первый день меня знаешь, Сергей Иваныч, - смотрю, как стремительно опускается на город майский вечер. - Столкнём их лбами - и пусть бодаются между собой. А мы тем временем поднимем на ноги Демьяна. А чтобы убедить, что мы слабы, скинем «Ледовую Арену», пусть погрызутся ещё и за неё.

- А не жалко?

- Она один хрен прибыли не приносит, через неё муниципалитет только бабки отмывает. Но этого ж никто не знает, счета переполняются регулярно. Вот её и выбросим на аукцион.

- И куда же чиновники без этих бабок? - понимающе прищуривается он.

- Как куда. Будут очень заинтересованы, чтобы аукцион выиграл я. Но мне она не нужна, а значит, обескровим Громилова полностью, как он меня этим пожаром, ибо я буду торговаться до последнего, как за своё. А потом ещё что-нибудь придумаем.

- А Надька тебе её отдаст?

- А мне её разрешение не нужно. Но вы за ней присматривайте, как обычно.

- Да мы присматриваем. Ох, рискуешь ты Алекс.

- Как всегда, Сергей Иваныч, как всегда, - хлопаю старину по плечу и снова возвращаюсь к своим бумагам, возле которых уже танцует лезгинку юрист.

- Рассказывай, Вася, - смотрю тоскливо на часы.

Видимо, сегодня рано вернуться снова не получится. Зато в телефоне горит красным маячком сообщение.

«Не знаешь, почему, я так тебя люблю?»

«Рискну предположить, ты до сих пор не дома и боишься трёпки за это», - медленно, матерясь на проклятый Т9, но всё же набираю ответ вместо того, чтобы просто позвонить.

«Да. Но я всё равно тебя люблю», - моя жена щедро приправляет сообщение «поцелуйчиками» и «сердечками».

Судя по сообщению Михаила, они до сих где-то вместе.

С Полиной и Максом. И я знаю, кто такая Полина. Догадываюсь, почему была в парке в тот день, когда меня спасла. Уверен, что Макс мне не сын. Но пусть моя девочка услышит это не от меня. И пусть она решит, что нам со всем этим делать.

Я доверяю её женской интуиции, полагаюсь на её житейскую мудрость. Знаю, что она рассудит правильно, потому что любит меня, потому что так будет лучше для нас, а я просто ей доверюсь.

Отправляю одно большое пульсирующее «сердце» в сообщении.

Эх, с этими девочками каких только глупостей творить не научишься!

35. Виктория

Я, конечно, и не ожидала, что Полина удивится, увидев меня без Алекса. Она и не удивилась. Вытягивала меня этой перепиской, якобы с Алексом, на встречу. И обе мы прекрасно знали кто и с кем переписывается и зачем.

- Спасибо, что пришла, - от низкой оградки, что отделяет детский городок, она отходит улыбаясь. - Очень надеялась, что ты будешь одна.

- Я не одна, - не оборачиваюсь, но знаю, что Михаил, водитель и по совместительству мой охранник, где-то рядом.

- Это не считается, - машет она равнодушно рукой, безошибочно выхватывая его высокую фигуру у меня за спиной, и выставляет на асфальтированную дорожку похожий на муравья детский велосипед. - Макс! Пошли покатаемся!

Мальчик тут же отделяется от кучки детей, и, пока бежит, весь взмокший, взъерошенный нам навстречу, я невольно вздыхаю. Он похож на Алекса. Очень похож. Это бесспорно. И от Полины не ускользает этот вздох, который я и не скрываю.

- Привет, Виктория! - с радостью забирается Макс на свой яркий велик, и своё приветствие я говорю уже ему в спину.

- Привет, Макс! Можно просто Вика!

- Родственники часто похожи между собой, - Полина пристраивается к моему неторопливому шагу, вслед за уверенно крутящим педали ребёнком.

- Да, особенно отцы с сыновьями.

- Даже не представляешь насколько ты права, - улыбается она, демонстрируя свои мягкие ямочки. - Но это Алекса я жестоко дразню на этот счёт, тебе скажу правду: Макс не его сын.

- Но он же... - я останавливаюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

- Он не его сын, Вика, - и хоть слова её словно снимают груз с моей души, ни сострадания, ни доброты в её холодном взгляде нет. - А ты не боишься, что твой ребёнок не будет похож на отца?

- Нет, - усмехаюсь я. И не знаю, зачем я это говорю, но всё же слова сами рвутся наружу. - Алекс первый и единственный мужчина в моей жизни. И это его ребёнок. Хоть тебя это и не касается.

- Серьёзно? - удивляется она, а потом спохватывается, что Макс уехал уже далеко, и мы ускоряемся, чтобы его догнать. - Сознайся, только честно, ты ведь смирилась с тем, что у твоего мужа на стороне мог быть сын? Согласилась, что он будет с ним общаться? С ним, со мной.

- Ребёнок ни в чём не виноват. И да, я приняла это. У Алекса и так была нелёгкая жизнь, чтобы наказывать его за ошибки прошлого. Мы уже прошли это, - снова выравниваем мы шаг, пока Макс объезжает нас кругами. - И недоверие, и ревность, и недопонимание, и все те страхи, что бывают в начале отношений, мы преодолели.

- И что, больше ничего не боишься? - оглядывается она, когда Макс выписывает восьмёрку между Михаилом и заваленной мусором урны.

Парк вообще невероятно грязный.

На неухоженных клумбах среди свежей зелени и неубранной прошлогодней листвы - свежие бумажки. Фантики, обёртки, пустые пластиковые бутылки - под каждым кустом. Бродячие собаки роются в переполненных контейнерах. Как только люди ещё не брезгуют и не боятся приходить сюда с детьми. С той поры, как клуб закрыли, парк превратился в настоящую помойку.

Я разглядываю мусор. Но не потому, что мне надо подумать над своим ответом. А потому, что парк приезжали убирать волонтёры, руководил которыми бывший муж Полины. Её любовь. Та, что не проходит, не забывается, не лечится. Та, что навсегда. Алекс просил не упоминать Романа и всего того, что нам теперь известно о Полине. Но ощущение, что я тоже знаю её болевые точки, даёт такую уверенность - я даже позволяю себе усмехнуться.

- Боюсь. Боюсь даже больше, чем прежде. Но совершенно других вещей.

- А того, что его убьют, если он ввяжется в войну за свои клубы, не боишься? - всё же заставляет она меня снова остановиться.

- Ты вроде сама взялась ему помогать, - хочу прибить её взглядом. За то, что так легко говорит о том, о чём я даже думать боюсь.

- Я - да. Но я не его жена. Мой ребёнок не останется без отца оттого, что я сподвигла мужа на эту борьбу.

- Ты обвиняешь меня в том, что я его поддерживаю? - не верю своим ушам. Просто задыхаюсь от возмущения. - Осуждаешь за то, что не бью его по рукам? Не выношу мозг, напоминая, как это опасно? Или за то, что позволяю ему делать то, что он должен? Завершить то, без чего перестанет себя уважать. Ты думаешь, это я подталкиваю его в это ввязаться?

- Я не знаю, ты мне скажи, зачем вернулась, - разводит она руками. - Лично я сразу была о тебе невысокого мнения. Выскочила замуж за богатенького, вернулась с пузом, а он оказался бедненьким. Вот и настраиваешь его всё вернуть, чтобы не остаться у разбитого корыта.

- Да как ты смеешь, - хватаю ртом воздух, стиснув кулаки, и никак не могу подобрать слов, чтобы её обозвать. Шлюха - сомнительно. Сука - беспомощно. Тварь? - Змея ты скользкая. Что ты вьёшься вокруг него кольцами? Что тебе надо?

- Надо, чтобы рядом с ним была женщина, которую он заслуживает, - и не думает она пасовать. - Чтобы он растил своих детей, а не нагулянных.

- Уж не себя ли ты имеешь в виду?

- Нет, не себя, - хмыкает она. Но я и так уже услышала достаточно, чтобы и дальше это терпеть.

- Это твой муж растил чужого ребёнка, а не мой.

- Мой муж был бесплоден, - произносит она едва слышно, словно у неё резко пропал голос, и бледнеет. - И это было наше общее решение.

- А не ты ли довела его до могилы своим ядовитым язычком?

- Ах ты... Да как ты... - открывает она рот и тоже явно подбирает слова пообиднее, но не успевает. Я слишком долго её терпела, а мои вежливость и понимание тоже имеют предел.

- Ещё раз увижу тебя, коза драная, рядом со своим мужем, выдеру все космы к херам. Ясно? Надоело с тобой церемониться. Надо было сразу слать тебя ко всем чертям. Вали на хрен! - выплёвываю ей в лицо слова и с трудом сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в её покрывшуюся красными пятнами рожу. - Кто ты вообще такая, чтобы мне указывать? Помогла и спасибо тебе. Но чтобы ноги твоей больше рядом с моим мужем не было.

Вижу, как Михаил заботливо отвозит Макса на велосипеде подальше, отвлекает, что-то спрашивает, занимает мальчика трелями клаксона, которые заглушают мои вопли.

- А вот это вряд ли, - Полина выдыхает, стиснув зубы, а потом продолжает спокойно и с достоинством. - Так просто избавиться от меня у тебя не получится.

- Ошибаешься. Плевать мне на тебя, - я тоже выравниваю дыхание. - И Алексу плевать. Тем более, раз это не его сын.

- Не сын, - ещё раз шумно выдыхает она и вздёргивает вверх подбородок. - Но ему я не враг. Я - его сестра.

«Кто?!» - ещё клокочет внутри меня гнев, но сомнение, колючее, цепкое, как репейник, уже запуталось в моих словах, не давая им, злым, ненужным, лишним вырваться наружу.

Невольно скольжу взглядом по её лицу. Пристально, испытующе. Надеюсь, что она дрогнет, но она только упрямее стискивает зубы. Чёрт, совсем как Алекс.

И тёмные волосы, и ярко-голубые глаза, и эти густые загнутые ресницы - всё это я видела тысячу раз, но словно вижу впервые. Алекс был прав: у Макса её глаза. Но и я не ошиблась - это глаза и Алекса тоже.

- Сестра?! - единственное слово срывается с моих губ.

- Единокровная, - разводит руками Полина. - У нас один отец на двоих.

36. Виктория

- Ты это только что придумала? - ещё пытаюсь я откреститься от очевидного.

- У меня ДНК-тест есть. И там без вариантов, - вздыхает она так глубоко, словно сбросила с души очень тяжёлый камень.

- Какого ж чёрта ты...

Не знаю, что сказать. Не знаю, почему я ей верю. Но верю уже безоговорочно. Твёрдо. Искренне. Не знаю, как в Максе я это сходство увидела сразу, а в ней смягчённые, более тонко выписанные, изящно прорисованные те же черты и не разглядела. Или ревность слепила мне глаза. Сердцем чувствовала, что не враг она Алексу, но ведь даже в голову не пришло, что они родные.

- Я же не могла сразу заявить ему это в лоб, - делает она шаг назад, словно отступая.

- Почему? Думаешь, он бы не поверил?

- Нет, Вика, нет. Не поверил бы. Закрылся. А то и вовсе вышвырнул бы меня из своей жизни. Он же никого не подпускает близко. И я понятия не имею, как он относится к отцу. Я так и побоялась его спросить. Не смогла. И до сих пор боюсь ему сознаться.

- Поэтому решила изводить его своими дурацкими намёками? Трепать нервы? Дразнить, провоцировать, задирать?

- Нет. Решила стать для него сама по себе чем-то большим. Другом, поддержкой, человеком, который ему близок, - усмехается она.

- Странный ты выбрала способ.

- Знаю, - пожимает она плечами. - И всё же он сработал. Если бы ты только видела, как он был подавлен. Начни я его жалеть, и он бы раскис, сломался. А он... - она закрывает лицо рукой, вздыхает, проводит по волосам. - Если бы ты нашла его в таком состоянии, как я, - она укоризненно качает головой. - И я зла на тебя только за одно это. Ты бросила его.

- Да нет же! Всё было не так! - горло сжимает спазм. И чёртовы слёзы щипают глаза. - Всё было так сложно между нами. Эти обиды, недоверие. Но я ни за что бы его не бросила, если бы знала...

Я не позволила себе заплакать в больнице. Запретила рыдать, когда забрала Алекса домой. Но сейчас эти проклятые слёзы катятся сами.

- Я и представить не могла... - вытираю я глаза рукой.

- Знаю, знаю, - прижимает она меня к себе. И в аромате её духов, в нашем едином тяжёлом вздохе и теплоте ладони, гладящей меня по спине, чувствую то, чего в те трудные дни так не хватало Алексу - поддержку, дружеское плечо.

Ведь она сделала то же, что и я: не разрешила себе проявлять жалость. А она нашла его раньше. И слово «спасла» вдруг обретает для меня всю глубину той пропасти, в которую сползал Алекс. И только её хрупкая рука держала его на поверхности. Не давая захлебнуться болью, горечью поражения и жалостью к себе.

- Прости, я наверно, была не справедлива.

- Прости и ты, - мягко отстраняется она. - Я была такой сукой.

- Я бы убила за него, - улыбаюсь я.

- Не сомневаюсь, - вытирает она влажные глаза и тоже улыбается. - И он убьёт за тебя и не поморщится. Но если ты думаешь, что мне это нравится, то сильно ошибаешься.

- А если ты думаешь, что я просто так отступлю, то попробуй встать у меня на пути.

- Боевой поросёнок, - смеётся Полина.

Она берёт меня под локоть, но словно сомневается: в сгущающихся сумерках идти снова вглубь парка или уже на выход. Не сговариваясь, обе смотрим на часы.

- Поехали со мной, а? - предлагает она неожиданно - Мне нужно завезти Макса родителям, вот заодно и заедем.

- Я не поеду без Михаила.

- Так давай все вместе. А свою машину я заберу потом.

- Миша!

- Макс! - кричим мы почти одновременно.

И пока Михаил засовывает в багажник велосипед. И переносит детское кресло из их машины в нашу, успеваю отправить Алексу несколько сообщений. Большое пульсирующее сердце как раз прилетает от него в ответ, когда машина трогается.

- Как ты оказалась в этом парке в тот день? - спрашиваю я, пряча телефон.

- Алекс мне не поверил, да? - улыбается Полина. И первый раз её ямочки кажутся мне так похожи на морщинки на щеках Алекса, когда улыбается он.

- Абсолютно, - всё же злорадствую я.

- Никогда не умела врать. Клянусь, - прикладывает она к груди руку. - Ни единым словом ему не солгала.

- Вы же подружки с Анастасией Яновской? - не хочу особо распространяться при водителе, но Полина прекрасно понимает, о чём я. А Михаил, давно привыкший ни на что не реагировать и не прислушиваться, добавляет громкость радио.

- Я думала, что он пороется в сети и догадается раньше. Вспомнит, где меня видел.

- Ну и где же?

- Уж точно не у себя на коленях, - сообщает она шёпотом тихо-тихо. - Я в этих её забавах не участвовала. Хотя и знала про них.

- А девушка действительно была другая или та же самая?

Она с чувством пожимает плечами.

- Да кто ж его знает. Иногда другая, иногда нет. Это, знаешь, как русская рулетка. Тем и интересно. Настя с парнями знакомилась всегда в спортивном зале. Повиснет на каком-нибудь тренажёре или велотренажёр оседлает и высматривает. В тот день я тоже с ней была. Но я тогда жирнее была килограммов на восемь. Набрала после разрыва с первым мужем. Комплексовала страшно. В общем, подальше там от них жиры сбрасывала. Поздоровались мельком. Глаза долу, и сбежала. Даже толком Алекса и не рассмотрела.

- Что же изменилось сейчас? - поднимаю Максу с пола машинку, с которой он, похоже, не расстаётся.

- Многое, Вик.

- Ты похудела, - улыбаюсь я.

- Да, да, да, - смеётся она. - А ещё Алекс раньше был коротко стрижен, вот, примерно, как сейчас. А когда в прессе началась вся эта шумиха из-за «Айсбергов», волосы у него были намного длиннее. И если отец сейчас будет дома, ты поймёшь, почему в этот раз я так заинтересовалась Алексом Бергом.

- Дедушка Саша будет дома? - подключается любопытный Макс.

- Да, мой золотой. Наверно, будет дома. Дедушка. Тоже Саша.

- Никто Алекса так не зовёт.

- Я заметила. И Настя тогда рассказала. Но я вспомнила об этом позже. Он так болезненно реагирует из-за отца?

- Нет, из-за мамы. Он думает, что отец и не подозревает о его существовании.

- Думаю, так и есть. Для него это тоже будет такой удар, - тяжело вздыхает она. - Но будем решать вопросы по мере поступления.

- А ты уверена, что он его отец?

- Вик, я сделала ДНК-тест, когда Алекс был в больнице. Говорю же: там однозначно.

- Чёрт, - теперь у меня сдавило грудь. - Алекс будет в шоке. Даже не знаю, как ему и сказать. А чем занимается твой отец?

- Он директор Департамента градостроительной деятельности и архитектуры. А в тот год, когда он встретил маму Алекса, был руководителем Мостоотряда.

- Строили мост в том городке, где вырос Алекс?

- Да, так и есть. А что касается встречи с Алексом. В общем, я прочитала всё, что смогла на него найти. И мы стали гулять с Максом в этом парке. Я всё думала, наберусь смелости и подойду, Алекс первое время часто туда приезжал, в "Айсберг". Правда, потом у меня появилась ещё одна причина бывать там, но об этом потом. А в тот день я слышала его разговор по телефону, когда он договаривался о встрече в подворотне. Видела, как он пришёл. Но что именно произойдёт я и представить себе не могла. Иначе ни за что не потащила бы туда Макса.

- Я рад, что Алекс поправился, - снова вставляет своё веское слово Макс.

- А уж я-то как рада, - треплю его по русой голове.

И у меня ещё столько вопросов, только мы приехали.

- Привет, дед! - выпрыгивает Макс из машины первый, едва его отстёгивают из кресла.

- Ну, здравствуй, Максим, - протягивает ему руку дед.

Теперь я точно знаю, как будет выглядеть мой Алекс в преклонном возрасте. И эта прядь, что падает статному широкоплечему мужчине на глаза, и одно точное движение, которым он её убирает. Я словно переношусь во времени лет на двадцать пять вперёд, глядя на него.

- Виктория, - так же строго и по-деловому, как Макс, протягиваю я руку.

- Александр, - представляется этот мужчина, так невыносимо похожий на моего мужа. Горячо, энергично пожимает мне руку. - И можно без отчества.

37. Алекс

- Ты же знал, да, что она твоя сестра? - она уклоняется от поцелуя, сидя у меня на коленях.

- Догадывался, - выдыхаю я в её доверчиво обнажённую шею. Скольжу по ней губами вниз, до ямочки у плеча. А руками вверх по её бархатной коже, до груди. Заставляю её привычно вздрогнуть и прижаться сильнее к горячей плоти, что не хочет сейчас никаких вопросов. Хочет сладенького. Хочет её узкой глубины. И влажности. И усталого блаженства.

- И промолчал? - негодует Вика и снова отклоняется от моих изнемогающих без её поцелуя губ.

- Девочка моя, если я буду рассказывать тебе всё, что у меня на уме, тебе будет со мной неинтересно.

- Я же чуть все волосы ей не выдрала, - убирает она руки с моей шеи, наказывая меня.

- Об этом я тоже догадывался, - улыбаюсь.

Михаил для того и был к ней приставлен, чтобы не упустить ни слова. Но о том, что разговор выйдет у них таким эмоциональным, а проще говоря, что они сцепятся, как две дикие кошки, честно, не ожидал. Им же вроде нечего уже делить. К тому же, одна с ребёнком, вторая - беременная. Могли бы поговорить спокойно, как леди. Но как две истинные женщины они оказались непредсказуемы.

Жду, что же моя необузданная придумает дальше. Явно она не отдастся сегодня без боя. А значит ночь будет жаркой. А значит в копилку наших безумных бессонниц упадёт ещё одна золотая монета. Обожаю, когда она злится.

- Я ни секунды не сомневался в твоей победе, иначе ни за что бы тебя не отпустил.

- Сволочь, - скручивает она мои соски.

А-а-а! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Хватаюсь я руками за кровать. Ах, вот как? Хочешь жёстко? Ну иди сюда, коварная!

Разворачиваю её спиной и припечатываю к простыне между лопаток. Ну, как припечатываю: прижимаю нежно, как нашкодившего котёнка. И она шипит и вырывается, подставляя мне свою упругую попку. Подхватываю её снизу. Скольжу рукой по кругленькому животу. «Держись, малыш! Обещаю, твоей маме понравится!» И не жду, когда она попросит. Она и так уже выгибается под моими пальцами так, что я едва дышу от нетерпения.

- А так?

Моему локомотиву не нужно разрешение для входа в этот тоннель. И хоть это и тупик, но это самый сладкий тупик на свете.

- Сволочная сволочь, - стонет моя жена и подаётся сама. - Ненавижу твою скрытность.

- Да, моя девочка! - Неужели я ещё могу говорить? «Ненавижу» у неё всегда выходит круче, чем «люблю». И она отдаётся всей своей ненавистью с такой страстью, что я уже не слышу, что там она ещё ненавидит, я уже закатываю глаза и чувствую только одно: как ходит в ней мой кожаный поршень, а она выжимает последние судороги, сжимая его волшебными спазмами.

- Боже, беременность - это такое счастье, - прижимаюсь к её влажной спине. - Хочу, чтобы ты вечно ходила беременная.

- Дурак, - смеётся она. - Подожди, когда это будет полноценных девять месяцев. Посмотрю, что ты тогда запоёшь.

- Я буду звать тебя дирижабликом. И приносить в зубах вкусности. Потому что ходить тебе будет трудно. И ты всё время будешь хотеть есть.

- Кто тебе наговорил таких глупостей? - смеётся она, уткнувшись лицом в постель. - Скажи лучше, как ты хочешь отметить свой день рождения.

- О, боже! - она не видит, но я морщусь так, словно укусил лимон. - Не напоминай. Ненавижу свой день рождения. Но раз уж ты спросила, - веду губами по выпирающим позвонкам. - Давай проведём его в постели, пока ты не превратилась в дирижаблик.

- Я серьёзно, Алекс, - разворачивается она. Её губы так близко, но, честное слово, говорить - это самое бесполезное, для чего они сейчас нужны.

- И я серьёзно, - скольжу по ним языком, но она ловит его и прикусывает. Чёрт!

- У тебя не получится уйти от разговора.

- Хорошо. Тогда не хочешь рассказать о моём отце? - подпираю рукой голову. - Ты же ждала, что я спрошу сам?

- Ну-у-у, - копирует она мою позу. И не смотрит в глаза. Гладит по плечу. Понимаю: старается беречь мои чувства. И, честно говоря, когда я узнал об отце, первым желанием было поехать и встретиться с ним, с этим Александром Тимофеевым, или просто посмотреть со стороны. Но я решил, что пока не готов. Слишком уж это неожиданно. И я не знаю, как ко всему этому относиться.

- Он мне чужой человек, не стесняйся. Как он тебе?

- Вы очень похожи, Алекс, - вздыхает Вика. - Но он такой суровый, строгий, замкнутый. Мне показался очень требовательным, даже жестоким. Жена при нём и слова не смела сказать. Чай остыл, пока он расспрашивал, чем я занимаюсь. И он её даже не попросил, зыркнул на чашку, и она тут же пошла менять.

- И что ты ему рассказала? Чем ты занимаешься? - щекочу Вику кончиком её же волос, чтобы убрать с её лица эту серьёзную хмурость, видимо, отражающую выражение лица моего отца.

- Женским бельём, конечно, - передёргивается она, покрывается мурашками и убирает мою руку. - Это был такой неловкий момент. Но у него было такое невозмутимое лицо, вот совсем как у тебя сейчас. Как у тебя всегда, когда ты так усиленно стараешься скрыть свои чувства.

- И что же я скрываю? - подвигаю её к себе, убираю волосы, чтобы прижаться губами к её коже. Она так волшебно пахнет. Но мой номер опять не проходит.

- Наверно, тебе обидно, что его не было рядом. Что он никогда не интересовался тобой. Не вспоминал твою мать. Не пытался вернуться, её найти.

- Он пытался, - усмехаюсь я. - Пытался дважды. Один раз мама как раз была в роддоме. И второй раз, через год, бабушка ей тоже не сказала, а сама даже не пустила его на порог.

- Почему? - теперь она льнёт сама.

- Я не знаю, может, пыталась уберечь её от лишних разочарований, - обнимаю её покрепче. - Но она жалела об этом всю свою жизнь.

- Я возьму это на себя, мой несокрушимый ранимый Айсберг. Твою встречу с отцом.

Моя добрая, смелая девочка. Зарываюсь лицом в её волосы. Моё сокровище. Самое главное, что у меня есть. Моё счастье, что не просто упрямо сопит со мной рядом, она где-то давно глубоко внутри меня. В самом сердце, пульсирует, бьётся, качает горячую кровь. Часть меня, неотделимая, лучшая, и теперь уже навсегда.

- Я сделаю это сам. Я...

- Нет, - не даёт она мне договорить. - Доверься профессионалам. Мы с Полиной уже всё придумали. Но обещаю, что я буду рядом.

- Ты обещала научить меня целоваться, - заглядываю я в её блестящие хитринками глаза.

- Ах, да! Ты же у меня совсем дикарь, Алекс Берг, - приподнимает она мою голову за подбородок. - Тогда слушай. Правило первое: на девушку не надо набрасываться, как на кусок мяса. Смотри, вот так, - нежно касается она моих губ.

- Вот так? - сгребаю я её в охапку и не даю ей больше говорить. Не позволяю вырываться, ловя губами каждое её учащающееся дыхание, лаская, погружая в чувственные глубины, в которых и сам уже тону.

- Почти, - жадно ловит она воздух. - А о чём мы говорили?

- Что я люблю тебя. Хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Что ты лучшее, что у меня есть. Мой мир. Моя жизнь. Моя задорная зайка. Мой боевой поросёночек.

- Чур, я сверху, - заваливает она меня на спину, распластывая на кровати. - А тебе завяжем глаза.

Ну вот и признавайся ей после этого в любви!

38. Виктория

- Полина, нет, я понятия не имею, что это за ресторан. Давай ты выберешь на свой вкус. Нет, никого лишнего. Однозначно. Славка с женой. Остальных ты знаешь. Да, мы рассчитываем сегодня же и вернуться.

Я мечусь по квартире, не зная, за что хвататься. Ухом я прижимаю к плечу телефон, в руках у меня сумка, в которую я пытаюсь засунуть купленные Ленке подарки. Где-то за спиной, в другой комнате, матерится в свой телефон Берг. Бубнит включённый телевизор. И по второй линии тоже кто-то пытается прорваться, чтобы что-то уточнить, узнать или спросить.

Этот дурдом продолжается несколько дней. Я и не думала, что эта беспокойная Белка развернёт такую бурную деятельность. По территории парка теперь нельзя ступить, чтобы не наткнуться на митингующих с транспарантами «Верните городу парк!» или не вступить в собачью кучу, или не нарваться на новостной телеканал, желающий взять эксклюзивное интервью исключительно для их программы.

- Включай, включай новости! - оглушает меня Нина боевым кличем, когда принимаю её настойчивый звонок. - Центральные! Первый!

И пока я ищу пульт, пока добавляю громкость, узнаю от неё, что это интервью с директором Департамента благоустройства города.

- Скажите, как вы можете прокомментировать действие муниципальных властей, закрывших спортивный клуб «Айсберг»? Ведь это по их милости парк погряз в нечистотах.

Дядька что-то мычит, что да, согласно договора именно за счёт средств и сил «Айсберга» функционировал парк.

- Значит, своими недальновидными действиями, администрация лишила людей экологически-чистой зоны отдыха и препятствует исполнению «Айсбергом» своих обязательств? - настаивает бойкая журналистка.

И чиновник опять что-то мычит. А Белка в моей трубке ликует.

- Как тебе? Как? Мы ещё и перед зданием суда устроим демонстрацию.

Я прикрываю глаза рукой, когда камера в телевизоре наезжает на собачьи «колбаски» у ног чинуши.

- Вы бы привели сюда своих детей? - давит корреспондент.

- Скажи мне, Нин, а собачьего дерьма это тоже вы натаскали?

- Никому не говори, - понижает она голос до шёпота. - Мы как раз в одном собачьем приюте работали. Ну и, в общем, решили: зачем добру пропадать.

- Вот вы одержимые, - смеюсь я.

- Что бы ты там себе ни возомнила о нашей бескорыстности, а я лично заинтересована, чтобы «Айсберг» открыли.

- Это ещё почему?

- Твой Берг обещал меня взять к себе секретарём. А если у меня будет работа, то я могу не возвращаться в свой Задроченск, а значит... Ой, Вик, всё, до связи, побежала я, - отключается она.

- Бе-е-ерг! - кричу я, ещё наблюдая, как чиновник с той стороны экрана покрывается испариной и красными пятнами.

- Да что ж ты так орёшь та, - вырастает Алекс прямо у меня за спиной.

- Ты обещал взять Белку на работу?

- Угу, - жуёт он жареную курицу, держа ножку за косточку. - У меня не было выбора. Она обещала натаскать собачьих какашек в офис, если я не соглашусь. Будешь?

- Нет, - отмахиваюсь я. - И опять ничего мне не сказал?

- Про какахи? - продолжает он жевать с невинным лицом, но уклоняется молниеносно, и мой кулак вместо его солнечного сплетения, уходит в пустоту. - И кстати, она так владеет компом. Как настоящий хакер. Просто находка, а не девушка, - уклоняется он ещё раз. - Ты у меня всё же лучше всех!

Третий удар он всё же ловит своим каменным прессом, но зажимает меня в кольце рук:

- Ты готова?

- Если мне не придётся заново жарить курицу, что я приготовила в дорогу, то да, - укоризненно смотрю я на обглоданную кость.

- Если что, там полно забегаловок по дороге. Я найду, где тебя покормить, - трётся он холодным носом. И всё же получает свой поцелуй.

- Плохая собака, - вытираю я испачканные губы.

- Давай спускайся, я пока подгоню машину к самому подъезду. Вот этот баул - это всё, что мы берём с собой? - подхватывает он сумку, чтобы переставить её к двери, а потом выглядывает. - А ты уверена, что это всё нам пригодится? Мы всего на день.

- Иди отсюда, - машу на него рукой. И бегу упаковывать оставшиеся продукты.

Алла Константиновна провожает нас у подъезда.

- Покормлю, покормлю ваших зверушек, - машет она нам рукой на прощание.

- Наше первое путешествие вдвоём, - улыбается Алекс, глядя, как я устраиваюсь, пристёгиваюсь.

- Я не влезла в свои любимые джинсы, - вздыхаю я. Не то чтобы это печально, это было неизбежно, просто я не ожидала, что так быстро.

- Это же здорово, - протягивает он руку. - Мы растём.

- Скажи, почему мы отправились в дорогу так поспешно?

- Мы же собирались, - у него такое невинное лицо.

- Да, только с Ленкой я договорилась по телефону. А за папой поехал Михаил, причём на своём личном автомобиле. И Ленка даже уже забрала у отца дубликат ключей.

- А ремонтникам она их уже передала? Они обещали приступить хоть завтра.

- Алекс, не заговаривай мне зубы. Что происходит? Нам нужно уехать из города?

- Расскажешь мне, о чём вы говорили с Лоркой?

- Торгуешься?

- Не-а, - нагло лыбится он. - Выпытываю информацию. Хочу узнать, что ты там затеваешь у меня за спиной, чтобы хоть к этому быть готовым.

- Там ничего криминального. Ревнивая женщина. Острые ногти, - пытаюсь и я создать интригу. Хотя никаких секретов у меня нет. Просто рассказала Иде про Наденьку. А кого бы она ни решила пустить на лоскуты: Надежду, Гремлина или «Олимпикус» - нам всё на руку. - Твоя очередь.

- Да, мы должны были уехать из города, - делает он серьёзное суровое лицо, как партизан под пытками. - Потому что никуда никогда с тобой вместе не ездили.

И знаю, что он нагло врёт. Но, ничего, у меня тоже есть секреты.

39. Алекс

Что я могу ей сказать? Что ответить на её испытующий взгляд?

Что сегодня очень трудный и важный для нас день? Решающий. Поворотный. День, с которого всё понесётся в тартарары. Или, наоборот, начнётся трудный и рискованный путь в гору. День, с которого не останется времени на раздумья.

Сегодня мы забираем из больницы Ефремыча. Его отвезут на томографию, пока Надежда будет на встрече с Полиной, а обратно он уже в свою тюрьму-палату не вернётся.

Для Полкана: всё должно произойти не сегодня. Для спортсменов: они берут на себя ответственность за похищение, но понятия не имеют, когда оно состоится. И только Славка, я и Седой знаем, что всё случится в ближайшие часы.

И да, меня нет даже в городе. Моих людей весь день онлайн транслируют новости. К нам никаких претензий - мы не участвуем в этой краже человека из больницы. Плюс в суде округа сегодня слушается дело по поводу закрытия первого «Айсберга» - нам совершенно не до Демьянова.

Что касается суда. И можно было уже попробовать заплатить, чтобы эта чёртова комиссия посчитала клуб соответствующим всем нормам технической безопасности, но с дачей взятки сейчас легко можно влететь на ещё большие неприятности. Поэтому мы пошли другим путём. Привлекли волонтёрский корпус, пригласили журналистов, и то уточнение к договору, что парк принадлежит муниципалитету, но его содержание ложится на плечи «Айсберга», теперь играет нам на руку.

Я не знаю, за что переживаю сильнее: за Ефремыча или за суд, но мою беременную девочку больше не заслонит ни одна тучка, особенно на моём лице.

- Эй, поросёночек мой, не дуйся, - трясу её равнодушную вялую руку. - Мы едем туда, где я родился и вырос.

- В твой город? - оживляется она.

- Да, познакомлю тебя со своим прошлым. Раз уж оно так неожиданно ворвалось в нашу жизнь. Может, после этого мы будем смелее смотреть в будущее?

- Скажи лучше, будущее, а если эту аудиозапись разговора Надежды и Гремлина предъявить в суде, его посадят?

- Сомневаюсь, - пожимаю я плечами. - Да и за что? Демьянов жив. Всё что с ним произошло - всего лишь проблемы со здоровьем и ничего криминального.

- Значит, она бесполезна? - расстроенно вздыхает она.

- Ничего не бывает бесполезно. Скушай лучше яблочко и не думай про плохих дядей и тётей, которые играют в плохие игры и тебя расстраивают.

- Берг, - рычит она. - Прекрати разговаривать со мной, как с маленькой девочкой. Я беременная, а не слабоумная. Даже не больная. И я хочу быть в курсе всего, что происходит. А ещё лучше - в центре. И помогать тебе, чем смогу.

Ну, вот что с ней поделаешь? Может, и правда, отвлечь её «Идиллией»? Там тихо, спокойно, много красивого кружевного белья. Я бы и сам там поселился, в том белье. Но главное - эта «Идиллия» никому не нужна, а значит безопасна.

- Ты мне очень поможешь, если не будешь ни во что ввязываться, - не сдерживаю вздоха. - Но я тут подумал...

- Да хватит уже молчать! - не выдерживает моя нетерпеливая паузы даже в пару секунд. - Говори!

- Я думаю, можно уже начинать делать твой интернет-магазин.

- Серьёзно?! - подскакивает она.

О, как я люблю, когда у неё так горят глаза. И ведь хотел затянуть, отложить, свести на «нет» эти бесполезные телодвижения с «Идиллией». Создать видимость бурной деятельности и под шумок избавиться от этого белья совсем, продать, сбыть с рук и забыть. Навсегда. Надеялся, моя девочка поиграет в деловую даму, а потом и думать забудет про весь этот бизнес. Ведь беременность важнее. Наивный. Рассчитывал, что она будет таскать меня по детским магазинам, вязать пинетки, сидеть на форумах каких-нибудь мамочек. Хрен! Чего только ни предлагал. И вот! Стоило только снова заикнуться про «Идиллию» и всё: глаза горят, ногами топочет.

- Совершенно серьёзно.

- Да, да, да! Хочу, хочу, хочу! Спасибо! - лезет она целоваться прямо на ходу.

- Даже дам тебе денег на это дело.

- Не нужны мне твои деньги, Берг, - гордо вскидывает она нос. - У меня свои есть, между прочим.

- Неужели? Откуда? - улыбаюсь я. Хотя мы оба прекрасно знаем, что это деньги за покупку квартиры.

Как мало всё же надо для счастья. Вот она улыбается и всё - я поплыл. И пусть мир рушится, земной шар трещит по швам, а вселенную грозится поглотить какое-нибудь апокалиптическое пространство - плевать! Она счастлива, и я счастлив вместе с ней.

Даже и не догадывался, что на самом деле она так много всего придумала для «Идиллии». И не представлял, столько потратила времени на изучение того, как лучше всё устроить. Но она всю дорогу не умолкает, рассказывая мне разные тонкости. Например, что многие интернет-магазины не имеют запаса своего товара и закупают его только при поступлении заказа. Это кажется выгоднее, но на самом деле это не так. И если иметь товар сразу на складе...

Я ещё машинально киваю, когда отзванивается Седой.

- Как там погода на твоей малой родине? - его ровный бодрый голос заставляет меня облегчённо выдохнуть.

- Пасмурно, Сергей Иваныч, - выглядываю я на сгущающиеся за окном тучи.

- И у нас ведь передавали дожди, а на небе ни облачка.

Я подмигиваю Вике, потому что стой сейчас Седой хоть под проливным дождём, а на его языке «ни облачка» означает, что всё у нас получилось. Ефремыча забрали, и он теперь в безопасном месте с врачом и под нашей охраной.

- Что там Вася, не отзванивался? - интересуется Сергей Иванович. И я автоматически смотрю на часы.

- Нет ещё, но жду с минуты на минуту.

-Тогда не буду тебя отвлекать. Позвони, как будут новости. Привет жене! - и он отключается.

- А мне Белка обещала позвонить, они там прямо у здания суда с журналистами, - хвастается Вика, давая понять, что у неё тоже всё под контролем.

- Надеюсь, они там для собравшейся прессы не будут стриптиз из здания суда показывать? - усмехаюсь я, припоминая ей одну нашу встречу под вспышками фотокамер, и вдруг вспоминаю, откуда я знаю этого журналиста в круглых очках.

- Что?! - смотрит она на меня испуганно, когда я рефлекторно нажимаю на тормоз.

- Я же заставил его удалить выложенные записи со всех видео-хостингов и саму запись забрал. Не лично, конечно, но люди Седого были очень убедительны. Вот за что он и мстит, Донской этот.

- Подожди, видео, где мы сексом в сгоревшем клубе занимались? - догадывается она и даже прикрывает открытый рот рукой. Не знаю, смущение это или стыд, но она так искренна.

- Да, отмечали нашу первую брачную ночь. Ох, и дорого мне обошлась твоя безумная идея. Хоть месть твоя и была сладка.

- Чёрт, я столько глупостей тогда наделала, - вздыхает она. - И ты мне ещё потакал.

- Я наделал их не меньше, - сплетаю со своими её тонкие пальцы, и двигатель снова набирает обороты, подчиняясь вдавленной в пол педали газа. - Но я так боялся тебя потерять. Мне кажется, я вообще не думал.

- Ты думал, только не о том и не тем местом. Кстати, - оборачивается она на заднее сиденье. - Зря ты разгоняешься.

И что-то мне подсказывает, что вовсе не про обед она сейчас подумала.

- А где наша любимая плётка?

- Плётка-то тебе зачем, беспощадная моя? - паркуюсь я между шелестящих молодой листвой деревьев.

- Хотела тебе показать, что я сделаю теперь с этим журналистом, жадным до пикантных подробностей, - она впивается в мои губы яростным поцелуем.

И под стук первых капель дождя, барабанящего по машине, под треск пуговиц рубашки, павшей под агрессивным натиском, а потом под дикие стоны моей неукротимой тигрицы, я думаю: а так ли она шутила, когда грозила этому журналюге расправой. Ни для кого не секрет, как она опасна в гневе.

Но о том, как она в нём прекрасна, надеюсь, знаю только я.

40. Виктория

Боже, как я люблю его! До дрожи, до самоотречения, до слёз. Я могу уничтожить за него, предать, проклясть, приговорить, спалить до тла и развеять пеплом. Могу убить и умереть. Спуститься в ад и подняться в рай. Я всё могу. Никогда я не чувствовала себя такой сильной, как рядом с ним. Ничто не сделает его слабым, пока я рядом. Даже его прошлое.

Мы стоим под большим зонтом и проливным дождём на кладбище. И его тепло, его руки, его жёсткая грудь за моей спиной - как скалы, как крепость, как стена, что отделяет меня от остального мира. Мой бастион, моя опора, защита, средоточие моих чувств, центр моего мира.

Три заросших многолетним бурьяном могилы перед нами - его семья. Дед, бабушка, мама. Люди, что были в его жизни главными, но ушли, оставив после себя пустоту, которую не заполнить. Ничем. Даже моей любовью. Места, что они занимали в его жизни, так и останутся белыми пятнами, выцветшими фотографиями, утерянными воспоминаниями и невыносимым одиночеством, с которым он живёт всю жизнь. Он не выбирал свой путь одинокого воина - жизнь выбрала за него. Но Алекс выбрал меня. И привёз сюда, чтобы познакомить со своей семьёй.

И это значит для меня больше всех слов, что он мог бы сказать.

Мы стоим молча, вглядываясь в черты на мокрых портретах. Для меня - это лишь незнакомые лица. Для Алекса - целая эпоха: детство, отрочество, юность. Взлёты и падения, радости и печали, встречи и прощания, а ещё похороны, похороны, похороны...

Но против его сиротской обделённости теперь моё невыносимое желание быть частью его жизни. Частью его самого. Его добром и светом. Миром и чистотой. Его утешением в невзгоды, поддержкой и опорой. Сгустком энергии, в котором он питает силы. Тихой гаванью, к которой он пристанет после скитаний. Песком, на который упадёт усталый или измученный. И морем, что будет омывать его ноги, смывая пыль дорог, что привели его на этот берег.

Нам не надо слов. Я знаю: что бы он ни сказал о своих родных - этого будет мало. И слова - это не то, чем можно передать его чувства сейчас. Но его руки, прижимающие меня крепче - красноречивее слов, что он так и не произнёс. И его вздох, губы, прижатые к моим волосам, тепло, заслоняющее меня от непогоды - убедительнее фактов, ни один из которых всё равно не передал бы их истинной ценности.

Я пыталась порвать на могилах хотя бы сорняки, но Алекс мне не позволил. И дождь, что зарядил, словно поддержал его в этом желании не нарушать того покоя и умиротворения, что царит в том месте, где живые - просто шорох травы.

«Спасибо за то, что дали ему жизнь. За то, что он вырос именно таким. За то, каким он стал. И за то, что он у меня есть, такой сложный, трудный и единственный, спасибо!» - прощаюсь я с блёклыми портретами, пытаясь навсегда сохранить в памяти их черты.

Алекс увлекает меня за собой обратно в машину.

- А ваш дом сохранился?

- К сожалению, нет. Я оставил его соседям, что помогали бабушке. Вместе со всеми вещами. И новые хозяева построили другой дом, а всё, что было в старом, вынесли на помойку. У меня не осталось даже ни одной детской фотографии, ни своей, ни маминой, - мы едем по тихим улочкам маленького городка, пока он рассказывает. - Но зато я научился не привязываться ни к вещам, ни к домам.

- А отчество Юрьевич?

- Оно досталось мне от деда, как и фамилия.

- Я так и подумала, когда читала таблички на памятниках. А твои друзья?

- Наверно, у меня плохо получалось дружить, - усмехается Алекс, а мои невысказанные возражения перебивает телефонный звонок. - Говори, Василий Вениаминович. Я готов ко всему. Плохие?

Вижу, как он стискивает зубы, как играют желваки, пока он слушает, и невольно скрещиваю пальцы. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...» - и сама не знаю, о чём прошу, но чем бы ни закончилось заседание суда, я найду слова, чтобы Алекса поддержать и утешить.

- Да, понял, чо, - хмыкает он и останавливает машину прямо у обочины. - Разрешаю. Напейся.

Его рука с отключённым телефоном безжизненно падает на коленку.

- Ну всё, писец, - поднимает он на меня глаза. И я ещё пытаюсь разглядеть если ли надежда за этой непроницаемой маской, когда она сменяется счастливой улыбкой. - Теперь придётся работать. Мы отсудили «Айсберг».

Вот засранец! Ругательства и похлеще рвутся у меня с языка, но к чёрту их все, когда я бросаюсь, чтобы его обнять.

- Как я рада за тебя, сволочь! - прижимаю я его к себе покрепче.

- За нас, родная моя, за нас, - стискивает он меня так, что мне трудно дышать. - Мы сделали это. Сделали!

И я бы долго ещё его не отпускала, но теперь телефон в моей сумке заливается нетерпеливыми трелями.

- Да, Нина, - я едва успеваю убрать трубку подальше от уха, чтобы не оглохнуть.

- Йи-и-и-и! - визжит она. - Вика, мы победили! Ура-а-а-а! Скажи Бергу, я хочу стол у окна.

- Не Берг, а Александр Юрьевич, - отвечает ей Алекс в телефон, зажатый моей вытянутой руке. - Соблюдайте субординацию, Нина Леонидовна.

- Александр Юрьевич, я вас всего разочек поцелую можно? В щёчку?

- Разве что разочек, - косится он на меня. - И кстати, кофе я люблю чёрный и без сахара. На работу не опаздывать. И два раза я не повторяю.

- Бе-бе-бе, бе-бе-бе, - дразнится она. - Вик, как ты живёшь с этим тираном?

Эту фразу и все последующие она говорит уже мне в ухо. И пока я выслушиваю подробности, Берг тоже времени не теряет: вызванивает своего коммерческого директора, даёт указания, оставляет распоряжения, распределяет обязанности, уточняет детали.

И только когда мы останавливаемся у моста через небольшую речушку, я понимаю, что при всей этой суете, он ещё и не забывал, где мы и куда едем.

- Ладно, Костя, остальное ты сам всё знаешь. Звони, если возникнут вопросы. Я на связи, - затягивает он ручной тормоз на небольшом склоне.

- Выйдем? - я пытаюсь достать брошенный на пол мокрый зонт, но Алекс останавливает меня рукой.

- Нет. Старый мост давно снесли. Но тебе я идти туда не позволю. Просто посидим в машине, - он обнимает меня за плечи, привлекая к себе.

И под шарканье дворников по лобовому стеклу, мы сидим, обнявшись, пока по солидному сооружению из бетона и стали, грохоча проносятся машины, а бурные воды беспокойной реки уносят Алекса, наверно, в далёкие детские воспоминания.

- Я думаю, что готов встретиться с отцом, - целует он меня в макушку. - Хоть ты и решила, что спрашивать у меня не обязательно.

- Алеск, нет, я хотела, - становится мне стыдно, что я ведь действительно решила пригласить его отца на день рождения сюрпризом.

- Но я хочу, чтобы ты не заблуждалась на его счёт и кое-что знала. Это он заставил Романа развестись с Полиной. Выставил парня в её глазах брачным аферистом, и кредиты оплатил, и деньги за квартиру возвращать запретил, оставив ему эти средства в качестве оплаты за развод с дочерью.

- С его привычкой жениться, опорочить его явно было несложно. Но зачем, если на самом деле он не такой? - поднимаю я голову. - Или это у них семейное? Полина же тоже пыталась оградить тебя от меня, избавиться, как от аферистки.

- Видимо, семейное. А может, как раз личный опыт, - усмехается он. - Не знаю, чем уж не угодил ему Роман. Видимо, благотворительность и волонтёрство, всё то, чем он всю жизнь занимается, не нашло должного отклика в нашем прагматичном, консервативно мыслящем и деловом отце. Но есть кое-что, о чём он не знает.

- О Максе?

- Да, Максим - родной сын Романа. И он о существовании сына тоже даже не подозревает. Я хотел это использовать. Вернее, не так: я могу это использовать, - он заводит машину и протягивает руку. - Но только когда точно узнаю, чего на самом деле хочет от меня Полина.

- А ты считаешь, что она до сих пор не до конца откровенна? - вкладываю я в его горячую ладонь свои пальцы.

- Не знаю. Мой циничный отец во мне говорит, что ей вряд ли нужен конкурент на наследство. Но что-то доброе, что воскресила во мне ты, видит в ней потерянную девочку, которой тоже в своё время не хватило любви и старшего брата, которому она могла бы поплакаться, рассказать секреты, получить защиту и поддержку.

- Я - за старшего брата.

И хоть знаю, что он прав: Полина умная, сильная и жизнь научила её бороться, но я бы предпочла видеть её в друзьях.

Надеюсь, жизнь нас и рассудит.

41. Алекс

Радость, что «Айсберг» снова будет работать, казалось, переполняла стены спортивного клуба, изливаясь в окружающее пространство шумом, смехом, громкой музыкой, топотом, криками, бесконечно звонящими телефонами и нескончаемым шумом.

Весёлой суетой заполнились коридоры, тренажёрные залы, и в каждом помещении, куда ни загляни, шла уборка. Воняло очищающими средствами и сквозило предвкушением открытия. Даже само здание «Айсберга», похожее на большого белого кита на изумрудной траве газона, словно очнулось ото сна и теперь блестело наружными панелями и отмытыми от пыли окнами на ярком солнце.

Первоначально планировалось нанять клининговую компанию, чтобы привести слегка запущенное строение и территорию в божеский вид, но волонтёрская активность привлекла к себе такое внимание горожан, что пространство парка убиралось исключительно силами добровольцев. Внутри же здания усердно трудились будущие тренера и весь персонал, до этого вынужденно отправленный в отпуска без содержания. И желание людей быстрее привести в божеский вид свои рабочие места не только было понятно, но и воодушевляло.

Только в моём кабинете, пахнущем, наконец, чистотой и свежим кофе почти тихо. Я за рабочим столом стоя раскладываю скопившиеся бумаги. А Полина у окна нервно постукивает пальцами по подоконнику.

- Мне кажется, это бесполезно, - вздыхает она шумно.

Я не особо крадусь, но она всё равно вздрагивает, когда я останавливаюсь рядом. Она тут же переводит взгляд в другую сторону, но я точно знаю, куда она до этого смотрела. Подтянутая фигура её первого мужа возвышается в толпе очередной группы желающих оказать парку посильную помощь с уборкой. Роман Олегович привычно раздаёт инструмент, мешки для мусора и указания. А что чувствует Полина, глядя на него... хотел бы я спросить, только захочет ли она поделиться?

- Прости, Берг, но мне кажется, я её не уговорю, эту Надежду Андреевну, - отворачивается она от окна.

- Что-то быстро ты сдалась. После единственной встречи. Как она тебе вообще?

- Потому и сдалась, что она совершенно неадекватна. Дёрганная, вся какая-то развинченная, постоянно курит, и вид у неё такой подержанный, словно эту сучку держали в каком-то подвале и использовали строго по назначению. Она и слушать меня не стала.

- О чём же вы разговаривали столько времени?

- О тебе, - хмыкает Полина. - И о том, сколько сил, труда и здоровья она вложила в твою компанию, а ты вышвырнул её на улицу.

- Я надеюсь, ты активно поддержала это невысокое мнение обо мне?

- О, конечно! Это было нетрудно, - улыбается она. - Я охотно подтвердила, что ты продаёшь «Идиллию» и, конечно, никто по сравнению с Демьяновым. И что без неё всё развалилось и на ладан дышит. В общем, подчеркнула её незаменимость и твою никчёмность. На том мы и разошлись.

- Видимо, мне должно быть обидно, - хмыкаю, озадаченно почёсывая подбородок. - Но если всё так плохо, почему ты думаешь, что акции она не продаст?

- Потому что ей не нужны деньги. И не нужны эти акции. Впрочем, как и тебе. Скажи, зачем ты меня к ней отправлял?

- Ну, ты же умная, придумай сама, - усмехаюсь я. - Как в анекдоте, знаешь?

- Когда мужик говорит жене: ну ты же умная, придумай сама, почему у меня на трусах помада?

- Ты хотела помочь? - отвечаю я ей кивком головы. - Ты мне очень помогла. Видишь, даже характеристику дала отменную. Мне важно было твоё мнение.

- И суета, которую теперь затеет твоя Наденька. Я правильно поняла?

- Полин, никогда нельзя точно сказать, во что на самом деле выльется то или иное действие. И думаю, буквально в ближайшие день-два будет ясно, к чему привёл твой визит.

Да мне пальцев на двух руках не хватит, чтобы перечислить всё, ради чего я привлёк к покупке этих акций Полину. Это и задуманная реорганизация, и подготовка к продаже. И желание избавиться от «Идиллии», но в то же время затянуть с переоформлением, чтобы Вика перестала беспокоиться об этой компании. Плюс если бы Полина была как-то связана с Надеждой, это тоже сразу бы выплыло, едва я попросил её пойти на встречу и сделку. Ну, и, конечно, мне нужно было напомнить Наденьке о себе, чтобы у неё был повод со мной связаться. С того времени, когда я всё это задумал, много воды утекло. Многое стало неактуально. Многое совсем изменилось.

И мои подсчёты относительно Надежды тоже оказались неточными. Она заявилась буквально пару часов спустя после нашего разговора с Полиной.

- Я же сказала: не пущу без разрешения. Александр Юрьевич! - загородила Нина собой входную дверь в буквальном смысле слова. Хм, таких секретарш, чтобы грудью и на страже, у меня ещё не было. - Если вы не хотите разговаривать с этой дамой, я её выпровожу.

- Спасибо, Нина, - делаю вид, будто знал, что рубежи этого кабинета настолько неприступны. - Пусть Надежда Андреевна проходит.

- Нахалка! - одёргивает кофточку Наденька, всклокоченная, недовольная, и сама захлопывает дверь перед носом у Нины, а потом со всего размаха припечатывает к столу свою сумку. - Это ты его забрал из больницы, Берг?

Собственно, в том, что она приедет именно ко мне, когда Ефремыча заберут, я и не сомневался. Но жду, что же она добавит ещё. Выдерживаю ледяную невозмутимую паузу. Судя по её ходящим ходуном рукам, ночь у Наденьки была трудная. Опухшие глаза, искусанные губы. Не в том она состоянии, чтобы играть со мной в молчанку.

- Скажи, падла, что это ты, и я выдохну, наконец, с облегчением, - поднимает она сумку и снова шарахает ей об стол.

- Хочешь сказать...

- Ой, всё, всё, - вытягивает она вперёд руку. - Можешь не ломать со мной эту комедию. Грому уже сообщили, Селиванов уже рубаху на груди рванул: а докажи, что это я. И ты им уже нахер не нужен, Берг. Сцепились между собой. - Она трясёт свою многострадальную сумку, извлекая из неё бумаги, а потом швыряет их мне на стол. - На! Пусть твои юристы делают с этим, что хотят. Пусть оформляют сделку. Я отдам тебе все акции твоей «Идиллии». И вообще пусть составляют любые бумаги. Я всё, что хочешь, подпишу, оставьте только меня в покое. Не надо подсылать ко мне своих шавок, - снова вытягивает она трясущуюся руку. - Не нужно мне больше этого ничего.

- Наигралась в мужские игры?

- Да пошёл ты, Берг! Пошли вы все! - сметает она со стола бутылку с водой, стаканы, всё, что попалось ей под руку.

Она направляется к выходу, но, словно потеряв ориентацию, вместо распахнутой Ниной двери неожиданно врезается в стену. Схватившись за голову, Надежда медленно сползает на пол, пока мы кидаемся к ней с Ниной одновременно.

- Женщина, что с вами? - Нина оказывается ближе, и я отправляю её за водой, когда худенькие плечи Наденьки начинают трястись от рыданий.

- Надь, пожалуйста, - прижимаю я её к себе. Как бы я ни был на неё зол, как бы ни ненавидел, но вид избитой, покалеченной собаки, которая недавно так зло кусала меня за ноги, терзает душу. - Выпей! - сую ей воду, что уже принесла секретарь.

Она слушается. Клацает зубами о стакан. Руки её трясутся, губы тоже. И всю её колотит такой крупной нервной дрожью, что Нина одними губами предлагает «скорую», а я отвечаю ей кивком.

- Если бы ты только знал, что мне пришлось пережить за эти недели. Я ничего больше не хочу. Я жить не хочу. Я держалась, потому что не могла бросить Игоря, просто не могла. А сейчас дайте мне спокойно сдохнуть.

Она так и плачет у меня на груди до приезда бригады. И рассказывает вещи, от которых мне Громиловых обоих хочется придушить голыми руками. Особенно, старшего.

А потом ей делают укол, и последнее, что я слышу из «скорой помощи», как она звонит маме. Просит прощения и снова плачет. Но это уже совсем другие слёзы. Слёзы облегчения человека, с чьих плеч сняли огромный груз. И слёзы женщины, забывшей, что быть слабой можно только за надёжной мужской спиной.

- Вик, пойдём куда-нибудь поужинаем? - откидываюсь я в рабочем кресле, услышав её родной голос.

- А что есть повод?

- Конечно. Я только что понял, что у меня лучшая в мире жена.

- Тогда пойдём. Я знаю одно чудное место. Заодно скажешь, что ты о нём думаешь.

- Ты всё никак не успокоишься с моим днём рождения? - закатываю глаза, но она слышит только мой тяжёлый вздох.

- Не дождёшься, Берг! - смеётся она.

И мы оба знаем, что у меня всегда не хватало аргументов против моей обнажённой жены, а против беременной - их и того меньше.

42. Виктория

- Полин, я конечно догадывалась, что ты сумасшедшая, ещё когда ты играла в эти опасные игры с Бергом. Но, во-первых, это был Алекс, а он не такой, как остальные, и во-вторых, всё это было так, на словах. Но то, что ты предлагаешь сейчас... просто ни в какие ворота.

Я хожу по рабочему кабинету Полины, размахивая руками, как ветряная мельница. Но у меня больше нет аргументов, чтобы заставить её отказаться от безумной идеи мести злополучному журналисту, которого после её жестокого предложения меня так и подмывает назвать «несчастным».

- Вика, да это не так опасно, как кажется, - отмахивается она.

И глаза у неё горят таким заразительным огнём, что я сажусь в кресло напротив неё, чтобы, видимо, смириться и выслушать детали «операции».

- Я уже узнала. Всё узнала. И предпочтения этого писаки. И слабости. И вообще он не избалован женским вниманием. Так что, поверь мне, затащить его в гостиничный номер будет просто.

- И ты делала это тысячу раз? - пытаюсь я остудить скепсисом эту чёртову авантюристку. Но куда там!

- Делала. Не тысячу раз, но приходилось, - подскакивает она, не в силах усидеть на месте. - И вся прелесть моей идеи в том, чтобы побить врага его же оружием. Он хотел дешёвой популярности, используя скабрёзные подробности вашей жизни. Собирал на Алекса всякую грязь. Вылил просто тонны помоев. Но я восстановлю справедливость. Я сделаю видео, где этот Донской будет выглядеть мерзопакостно. И пусть только попробует не вернуть безупречно благородный облик Алекса Берга этому миру. Сотру, суку, в порошок. Ославлю его не только в интернете, но и по центральным каналам запущу. Не то что работу не найдёт, поедет в тайгу к медведям спасаться от позора. Или к Насте вон, в Канаду.

- С Настиных слов, кстати, он написал правду, - справедливости ради замечаю я.

- Да не хрена подобного, - прислоняется Полина спиной к подоконнику. - Наврал он там и про Настю. Ещё и фотку эту тиснул старенькую. И выдал всё так, будто это было вот, вчера, а не сто лет назад. Хорошо, что её муж наши новости не читает. Она там тоже чуть не поседела, когда увидела статью. То, что она рассказывала этому Донскому «не для протокола» он как раз и написал, а то, что типа интервью брал - всё ушло в корзину.

- Вот падла!

- Да не то слово. Но, - поднимает она палец, - зато у нас теперь куча информации о нём. Ибо сам он тоже с Настей кое-чем делился. Так что, не парься, подружка. Я знаю что, как и когда я с ним сделаю. И это будет мой подарок Алексу на день рождения - его честное имя.

- Вижу, Анастасия Яновская многому тебя научила, - усмехаюсь я. - Хоть ты и говоришь, что не принимала участия в её забавах.

- Не принимала, - улыбается она, демонстрируя свои великолепные ямочки. - Просто у меня были свои. Но тебе не понять.

Я корчу ей в спину рожицу, пока она возвращается к звонящему на столе телефону. Вечно она подкалывает меня с моей неопытностью. Подшучивает, что я столько лет просидела в девках, а теперь вышла замуж за ревнивца и собственника, каких поискать. Типа, от него не погуляешь. Не знаю, подшучивает или провоцирует по своей явно врождённой привычке, всё равно. Я ей восхищаюсь.

Она рисковая, отчаянная, авантюрная. Выйти замуж за «афериста», отдать ему все деньги, влюбиться в него без памяти, да что там - родить от него ребёнка, когда муж согласился на банк спермы. А этот жиголо в гостинице, пока муж несколькими этажами ниже отыгрывал свои деньги в казино? И это только то, что я знаю от Алекса. Что она сама могла бы рассказать - мне страшно и спрашивать. Но то, что она рисковая, бесстрашная, но ужасно везучая, в отличие от меня, вечной Беды, наверно, и нравится мне в ней больше всего.

- Да, папа, хорошо. Я всё поняла, - заканчивает Полина разговор.

- Ты уже сказала ему? - смотрю, как зло она отшвыривает папку, из которой что-то диктовала отцу.

- Нет. Не выбрала подходящего момента. Сегодня скажу. Хотя, честно говоря, - отшвыривает она и карандаш, что попался ей под руку. - Порой мне хочется, чтобы он не знал. Он всю жизнь хотел сына. Но его не заслужил. Потому что меня ни в грош не ставит. Я, видите ли, баба.

Она садится, резко ссутулившись, и подпирает голову рукой.

- Честное слово, я его порой ненавижу. Я из кожи вон лезу всю жизнь, чтобы получить от него жалкую похвалу, а он вечно мной разочарован и недоволен. Вот что за... - разводит она руками.

- Дискриминация? - улыбаюсь я.

- Ну, типа того, только поменьше букв. Ладно, что там по банкету? Всё посмотрела? Всё нормально?

- Слушай, - оживляюсь я. - Мы же были как раз с Алексом накануне в этом ресторане. Там живая музыка, микрофон. И я тут подумала. Ничего, если я спою?

- Споёшь?! - поднимается она и нависает надо мной, аж открыв рот от восторга. - В качестве подарка? Песню?

- Ну, не песню, - смущаюсь я, одумываясь, уж не поторопилась ли я ляпнуть, - так просто его поздравлю. Пару слов.

- Класс! Я - за. Ты - песню, я - видео. Папашу заставлю станцевать, - смеётся она. - Я бы и сама на это посмотрела. Но шутки шутками, а мысль классная. Пой! Ну что? Теперь займёмся твоим интернет-магазином?

Она присаживается рядом, когда я открываю папку, в которой собрала все свои идеи.

- Это ерунда, - откидывает она лист. - Честно, ты сдохнешь, если будешь сама писать весь этот контент. Как бы ты ни владела языком, поверь, описание товара должно быть вкусным. Любого, будь то вино или лифчик. Всё равно. Поэтому найми профессионалов, причём разных. Весь заказ не отдавай в одну контору, иначе все описания будут одинаковые, они начнут халтурить. Отдавай разные марки белья в разные руки. И у каждой странички будет своя атмосфера. Ага?

- Угу, - качаю я головой и открываю следующий лист. - Смотри, я тут уже даже выбрала несколько компаний, которые мне понравились. Доброслов, Розовый слон, Изюм, - перечисляю я.

- А говорят, у нас большой город, - смеётся она. - Я сама пользовалась «Розовым слоном». Чудное креативное агентство.

И я бы с радостью слушала Полину и дальше, но её снова отвлекает телефон. Собственно, всё, что я хотела с ней обсудить, мы уже обсудили. Собираю свои бумаги.

- Кстати, могу познакомить тебя с владельцем «Изюма». Такой козёл, мн-н-н, - смеётся она.

- Как тебе не стыдно предлагать такое беременной жене своего брата? - застёгиваю сумку.

- А чего я такого предложила? Фамилия у него такая. Козлиная.

- Бородкин? - ляпаю я первое, что приходит в голову.

- Хуже. Рогов. Они кстати будут украшать «Айсберг» к открытию. Он лично обязательно зайдёт спросить, всё ли вам понравилось. Так что подумай: у тебя будет отличный шанс.

- А ты в ресторане будешь с кем?

- С самым главным мужчиной в моей жизни, - поправляет она выпавший из причёски локон и улыбается.

- Тогда Максу привет! Думаю, встретимся уже в зале.

- Вик, - останавливает она меня уже в дверях. - А ты умеешь водить машину?

- Нет. А мне зачем? - пожимаю плечами.

- На всякий случай, - повторяет она мой неопределённый жест. - А ЛэндРовер, например, тебе нравится?

- Да не разбираюсь я в машинах, Полин. Мне бы ехать, а не шашечки, - не понимаю я к чему эти её вопросы. - Хотя у Алекса до этого был РэнджРовер. Я его, правда, немножко битой отрихтовала. Но он и после этого был ничего. Зверь номер раз.

- Серьёзно? - ползут на лоб её глаза.

- Ага. У меня вообще с битой давние и неоднозначные отношения. Это не только Алекс, Славка тоже может рассказать.

И я машу ей на прощание, уже опаздывая. Мне ещё нужно подарок забрать, и в магазин зайти, и вообще столько дел, столько дел.

43. Алекс

Я слышу, как она вошкается. Чем-то шуршит, гремит на кухне, ходит по комнате на цыпочках, стараясь меня не разбудить. А я усиленно делаю вид, что сплю, но на самом деле всегда просыпаюсь, стоит ей встать с постели.

Не просто кровать, что-то в пространстве словно пустеет вокруг меня: стоит ей отодвинуться дальше, чем на метр, и я сразу это чувствую.

Не могу без неё. Я зависим, болен, одержим ей. Мне сегодня исполняется тридцать семь лет. И я с уверенностью могу сказать, что я самый счастливый человек на свете. У меня есть Она. Моя муза, моё счастье, моя победа. Моя жена.

Она садится на корточки перед кроватью, и я чувствую её взгляд на закрытых веках. Физически ощущаю и больше не могу притворяться - улыбаюсь и открываю глаза. И первое, что получаю в подарок - её поцелуй.

- С днём рождения, любимый!

Сгребаю её в охапку, затягивая на кровать так осторожно, как только могу. Нависаю, глядя, как она смеётся. Как я её люблю! Какие поздравления, когда у меня есть она - мой лучший из подарков. Но она ведь всё равно сделает по-своему. Поэтому послушно сажусь. Жду.

- Помнишь, однажды я подарила тебе яхту? - достаёт она из пакета модель «ПоБеды».

- Разве об этом можно забыть? - целую её протянутую руку.

- И ты подарил мне к ней паруса, - достаёт она с пластиковой палубы кулон.

- Я?! Правда? Не может быть, - помогаю ей застегнуть цепочку. - Неужели я когда был таким романтичным?

- Берг, - грозит она пальцем. - А теперь скажи мне: чего не хватает? Яхта. Парус. Ну? - показывает она по очереди.

- Не знаю. Моря?

- Почти, - смешно морщится она. - А ещё?

- Ветра?

- Точно, - одаривает она меня довольной улыбкой. Лезет руками за спину. - Закрой глаза.

- Слушаюсь и повинуюсь.

- Только ветер - это что-то изменчивое и непостоянное, - чувствую на своей шее её руки и что-то холодное, что ложится мне на грудь. - Поэтому я решила подарить тебе крылья. Смотри.

Я опускаю глаза. На подвеске на два золотых крыла, а между ними меч.

- Гладиус?

- Да, мой одинокий воин. Теперь у тебя полный комплект: гладиаторский шлем и меч. Но главное - крылья. Чтобы где бы ты ни был, не ждал попутного ветра и всегда мог вернуться домой. Ко мне. К нам, - кладёт она руку на живот. А я боюсь поднять глаза, глядя на эту руку. Я так растроган, что у меня в глазах слёзы. - С днём рождения, Алекс!

- Спасибо, родная моя, - прижимаю её к себе, - за всё. И особенно за возвращение.

- Я приготовила тебе завтрак, - выскальзывает она.

И когда между нами уже стоит поднос, заставленный разными хрустящими, скворчащими и поджаренными вкусностями, я поднимаю чашку кофе, чтобы сказать тост.

- За возвращение?

- За тебя, - закусывает она ароматный напиток моим поцелуем. И меньше всего на свете мне хочется сегодня куда-то ехать, идти, бежать, когда так хорошо рядом с моей девочкой дома, но о той жизни перед телевизором в трениках мне осталось только мечтать.

- Нет, мы ничего не будем делать с этими документами, - отшвыриваю я бумаги, - пока Демьянов не поправится и пока Надежда не вернётся из больницы. Как минимум, это подло - использовать её слабость и подавленность. И как бы она ни поступила со мной, я не буду ей уподобляться.

- Алекс, чёрт побери, - всплёскивает руками Седой, перебивая мямлящего юриста. - На войне все средства хороши. И это было её желание. Хочет отдать тебе акции - бери. Хочет перезаключить договор на аренду «Айсбергов», так это в ваших общих интересах. И всё вернётся на круги своя и станет, как было.

- Нет, Сергей Иваныч, ничего уже не будет, как прежде, - вздыхаю я, откидываясь в кресле. Я и сам-то с трудом разобрался, что к чему, а уж прямолинейному силовику куда до всех этих тонкостей. - Согласно документам, они разорвали арендные отношения не только с «Айсбергами», но и со всеми остальными арендаторами. Огромные многоэтажные офисные здания стоят пустые. Значит, скоро будет нечем платить налоги, и по всем остальным пунктам расходов тоже сформируются огромные долги. И не только. Да, Вася?

- У меня тут столько вариантов, - вздыхает юрист и открывает исписанную аккуратным ученическим почерком тетрадь. Ведёт пальцем по странице, сплошь исчерченной стрелочками, останавливается, поднимает на меня глаза. - Например, есть лазейка в брачном контракте. Если Демьянова признать невменяемым, то и условия контракта, и новое завещание, которое было составлено буквально накануне бракосочетания, где всё отходит вам, автоматически считаются недействительными. А Наденька становится законной супругой, имеющей право на наследство.

- Я правильно понял, что нужно усилить охрану Демьянова? - садится рядом Седой. - У них же на руках сейчас как раз выписки из госпиталя.

- Это лишнее, - качаю я головой на его взгляд.

- Так если признают, Селиванов Громилову будет не указ. Это пока он его крепко взял за яйца. Полкан говорит, поверили они, труханули.

- Так я с ним зря, что ли, встречался, - усмехаюсь. - Сейчас жду, что Громилов сам прибежит. Так, что там дальше, Василий Вениаминович?

- Надежда в наследство может вступить только через полгода после смерти Демьянова. И если она отпишет всю собственность на Грома...

- Вот вообще не вариант, - перебиваю я. - Так как ему придётся заплатить за недвижимость такие налоги, что на хрен она такая красивая нужна.

- Так выдаст её замуж за Гремлина, - вновь предлагает прямолинейный Седой. - Вижу, особо они и не торопятся. Завязали змею узлом. Деваться ей некуда.

- Но и ставки на неё делать - очень уж накладный вариант. И ненадёжный, - поправляет очки Вася. - Думаю, что здесь было бы правильнее поступить иначе. Пока Демьянова признают недееспособным, долги вырастут настолько, что Громилов просто выкупит их у Надежды вместе со зданиями. И два зайца одним выстрелом: нулевая налоговая нагрузка, ибо долги. И уголовная ответственность Надежды Андреевны за неуплату, которой её припугнут, а оплачивать самой ей, естественно будет не с чего.

- То есть опять занимать, и у кого, как не у Громилова. Или, например, у меня, - поднимаюсь я, глядя на часы. - И хорошо, что мы до этого уже давно додумались, а они ещё нет, иначе охраняли бы Надежду лучше. И мы с ней если и не задружимся, то точно не будем подличать. Правда, Сергей Иваныч?

- Правда. Ваша правда, Александр Юрьевич, - поднимается вслед за мной и Седой. - Думаю, они всё же делают ставки на Демьянова. Говоришь, этот кучерявый громовержец скоро прибежит к тебе договариваться?

- А куда ж он денется, - снимаю со спинки кресла пиджак. - Селиванов удар держит. Сейчас я ещё по всем своим связям проеду, с людьми пообщаюсь. Начнут ниточки натягиваться, и потянут не туда куда надо Громилову. Боюсь, не всё так радужно у Грома в перспективе, как он рассчитывал. Ладно, ребятки, ждут меня.

- Давай, Алекс, хорошо тебе отметить, - пожимает мне руку Седой.

- А ты набери меня, ещё кое-что хочу уточнить по твоим вариантам, - хлопаю по костлявому, как у Кощея Бессмертного, Васиному плечу.

- Хорошо отпраздновать, - кричит мне вдогонку Нина, - Алекс...андр Юрьевич. Вике привет!

Грожу ей пальцем за это панибратство. Но девчонка молодец, старается. Да и настроение у меня сегодня хорошее.

Ладно, на этот раз прощу.

44. Виктория

В уютном ресторанчике вечером в будний день почти пусто. Тихо поёт музыка. За окнами шумит дождь. И в приглушённом свете люстр кажется, что мы в другой реальности. В иллюзорной, альтернативной, параллельной. Потому что в этой представить за одним столом меня и Алекса, Славку с Юлей и Полину с маленьким Максом я со всей своей богатой фантазией никогда бы не смогла.

- Не знаю, где она взяла биту, но к тому времени, как я выскочил на улицу, машина превратилась в плачевное зрелище, - рассказывает Алекс под общий смех. Для меня загадка, как ему удаётся, но эти мои самые ужасные и постыдные воспоминания вызывают у него восторг и какую-то особую нежность. - Ну как после этого я мог на ней не жениться?

- С битой у Вики вообще отношения давние и тесные, - смеётся Славка. Рядом со своей женой, хрупкой улыбчивой брюнеткой с огромными карими глазами, он выглядит таким счастливым, безмятежным и благополучным, словно полный лунный диск. Совершенный, законченный, сияющий. - Мы же тоже познакомились благодаря бите.

- Калашников, ты хотя бы не приукрашивай, - предупреждающе качаю я головой.

- Рассказывай, рассказывай, не слушай её, - хитро косится на меня Полина. И, может, кажется, но в неярком свете мне мерещится на её шее тщательно замазанный засос, который скрывает высокий ворот платья, а ещё трагические круги, как у панды, под глазами, словно она долго плакала или очень мало спала.

- Нет, на самом деле, я ей жизнью обязан, - обнимает Славка свою жену. - Уже не помню, что я там не поделил с этими старшекурсниками.

- Да язык у тебя длинный, что же ещё, - прислоняется к его плечу затылком Юля.

- Видимо да, - сияет он, словно она его похвалила. - В общем, там была даже не стрелка, а тупо они меня выловили в пустом спортзале и били. Втроём на одного.

- Вчетвером, - поправляю я. - Именно это меня тогда и возмутило. Ну ладно бы ещё втроём, я бы мимо прошла. А тут посчитала, что четверо. Думаю, помогу, а то вообще нечестно.

- Так вон оно что, - улыбается Каланча. - Нет, сколько-то времени я, конечно, продержался и без Беды. Парень я был типа спортивный, здоровый, да после армии. Но силы, увы, были неравны. И когда они меня завалили на пол, я уже решил просто сгруппироваться и не дёргаться. И тут прибегает эта безумная с битой, и давай ей размахивать.

- И почему я не удивлён? - прикрывает ладонью глаза Алекс.

- А вот я очень удивился, - смеётся Славка. - В ней и веса-то было - одни кости, и ростом она не вышла. Но парни реально охренели, когда она, не задумываясь, давай хреначить их битой. Кого куда попала - не важно, но я пока поднялся, она двоих уже с ног свалила, ну а с остальными уже я сам.

- Сам он, - передразниваю я. - Сам ты валялся, как мешок картошки, да голову руками прикрывал.

- Ладно-ладно, - корчит он мне рожицу и покрепче стискивает жену. И уверена: сиди я сейчас рядом, он бы и меня обнял. - Я же говорю, что жизнь мне спасла. Наверно. Это вообще-то был тактический манёвр.

- Ну-ну, видела я тот манёвр. Не схватила бы биту, и тактически остались бы от козлика рожки да ножки.

И мы ещё немного по привычке препираемся, пока не приносят какие-то новые закуски. А потом поднимаем бокалы за Алекса.

- Тебе точно можно шампанское? - склоняется к моему уху муж.

- Я совсем чуть-чуть, для храбрости, - испуганно возвращаю на место фужер, такой у него коварно-строгий голос.

И, честно, я бы сделала глоток побольше, если бы не боялась, что это повредит малышу, потому что очень волнуюсь. Едва сдерживаюсь, чтобы не оглядываться поминутно на дверь, к которой сижу спиной, и не поглядывать на сцену, где уже вальяжно-небрежно настраивают свои инструменты музыканты, проверяют микрофоны, переговариваются.

- Тебе не о чем волноваться, когда я рядом, - обнимает меня мой великолепно невозмутимый муж. Но, увы, мне далеко до его хладнокровия, когда я знаю, что должен приехать его отец. - Всё будет хорошо, - касаются моей шеи его губы, - но, если что, я знаю один проверенный способ.

- Алекс, - отстраняюсь я укоризненно.

- Нет?! - хнычет он обижено и продолжает волнующим шёпотом. - А раньше помогало. И вообще ты же не откажешь имениннику.

- Очень даже откажу, - шиплю я в ответ, как змея. Что на него производит ноль эффекта. Он всегда умудряется себя вести так, что в любой толпе кажется, будто мы одни.

Если бы ещё дело было только в его отце. Я волнуюсь, что скоро мне идти к микрофону. Вздрагиваю, когда после громкого шороха, зал оглашает низкий глубокий голос местной певички.

- Дамы и господа, приветствуем вас, - начинает говорить женщина в облегающем блестящем платье, привлекая к себе внимание. И Алекс протягивает мне руку, когда, поздравив его с днём рождения, специального для нас она объявляет медленную композицию.

Есть что-то невероятно волнующее в том, как Алекс держит меня за талию. Как мягко, бережно ведёт, подчиняясь музыке. У меня кружится голова от его близости, от проникновенной мелодии, от бархатного голоса исполнительницы.

- Спасибо за чудесный вечер, счастье моё, - склоняются над моими его губы. И почему я думала, что он этого не сделает? Но он меня целует. Адски нежно, оглушающе, взахлёб. И останавливается, чёртов наглец, только с последними аккордами песни, срывая аплодисменты.

Я иду в туалетную комнату, попудрить носик, когда Алекс возвращается к остальным гостям за стол. И у зеркала ко мне присоединяется Полина.

- Как всё прошло? - тревожно наблюдаю, как она всё же подмазывает синяк.

- Что? А, это, - она показывает на шею, а потом отмахивается. - Ерунда. Пришлось пожертвовать шеей. Но, главное, всё получилось, - порывшись в сумке, протягивает она флешку. - Держи. Дома посмотришь.

- Я не об этом, - отказываюсь и кидаю маленький прямоугольник обратно в клатч. - Как отец?

- Будет с минуты на минуту, - как-то неестественно дёргает она головой. Она и вообще кажется мне весь вечер, как никогда, нервной.

- Что-то случилось, Полин? - краем глаза ловлю, что макияж бы надо поправить, но пока не до него.

- Ничего такого, из-за чего тебе стоило бы переживать, - достаёт она из небольшой сумочки пушистую кисть и вместо того, чтобы ещё раз пройтись по своему лицу, окунает в рассыпчатую пудру и, подняв моё лицо за подбородок, начинает обмахивать. - Явно макияж делала сама.

- Полин, я же вижу. У тебя что-то случилось, - подчиняюсь я её рукам.

- Вик, мы не настолько подруги, чтобы я с тобой делилась личным. Но если ты обещаешь, что никому не расскажешь...

- Алексу не расскажу, - тру я нос, чувствуя, что вот-вот чихну. - А больше мне и некому.

- Человек, который мне важнее всех на свете, встретил меня, когда на шее у меня появилось вот это, - показывает она рукой на засос. И глаза её вдруг наполняются слезами.

- Он обвинил тебя в измене?

- Господи, да какая измена, - бросает она кисть и слегка оттягивает нижние веки, задирая кверху лицо. - Не ему обвинять меня в неверности, он женат в одиннадцатый раз. Но мне, - и губы её всё же начинают предательски дрожать, и слёзы текут по только что припудренному лицу, оставляя тёмные дорожки. - Мне обидно. Понимаешь?

Нет. Не понимаю. Совсем ничего не понимаю. Кроме того, что говорит она, скорее всего, про Романа, отца своего ребёнка и первого мужа. Но горе её так искренне.

- Я увидела его в этом парке, когда ждала Алекса, - всхлипывает она. - Первый раз спустя почти четыре года. Он приехал на уборку вместе со своей «Вегой». Я думала смогу его забыть. Думала, всё в прошлом. Он гад, каких поискать. У него таких, как я, - пачками. Но, сука, - хватает она воздух ртом, - я просто увидела его мельком, и меня словно прострелили. Навылет.

- Понимаю, - и вот это я действительно понимаю. Когда навылет. Навзничь. Навсегда.

- И словно не было этих четырёх лет. Этого опостылевшего брака. Этой работы до темноты в глазах. Когда только одно держит тебя на плаву - сын. Его сын.

Она достаёт бумажный платок. Но подаёт его мне. И пока я вытираю потёкшую тушь, достаёт второй и, шмыгая, осторожно промокает глаза.

- Но я увидела его - и всё снова: бессонные ночи, слёзы в подушку, дыра в груди и невыносимое чувство, что он где-то совсем рядом. Дышит, потеет, смеётся. Существует, только не рядом со мной. И только ежедневные прогулки в парке в слабой надежде, что он там снова появится, дают силы верить, надеяться и дальше жить.

- Значит, ты высматривала в парке не Алекса?

- Не настолько Алекса, как Его, - опирается она спиной на стену и тяжело вздыхает.

- И что случилось вчера? Вы, наконец, встретились?

- В гостинице, - закрывает она глаза, но слёзы всё равно текут. И она их не вытирает. Подхватывает на подбородке мягкой салфеткой. - Когда я вся такая в декольте, растрёпанная, с засосом. Просто ужас.

- И что он тебе сказал?

- Привет, - отшвыривает она платок. - Он мне сказал: «Привет!», неловко улыбнулся и прошёл мимо.

Она сползает по стене на пол. И словно не было всех этих предыдущих слёз, словно не имеет значения, что и макияж она только что поправила, начинает плакать.

- Представляю, что он обо мне подумал. Представляю, как я выглядела со стороны. И да, ты была права, - закрывает она лицо руками, - это была плохая идея. Ужасная. Глупая. Дурацкая.

- Полин, - опускаюсь я перед ней на колени. - Если он женат. Если для него давно всё в прошлом, неужели это для него важно?

- Это для меня важно, - дёргается она, когда я беру её за руку. - Я же выглядела как дешёвая шлюха. И если бы эта падла присосался в такси не к моей шее, а к шее той девчонки из эскорт-агентства, как и было задумано, ничего бы и не было. И он же, сука, так нажрался, что ему в принципе было всё равно. И мне вообще не нужно было вмешиваться. Но проклятая жажда острых ощущений.

- Можно сказать, что ты их как раз и получила, - вздыхаю я, но Полина одаривает меня таким злым взглядом, что я тут же жалею, что это ляпнула. И хочу спросить, а что делал Роман в той гостинице именно тогда, когда там оказалась Полина, но решаю не нарываться. «Для Романа давно всё в прошлом». Именно эта фраза ей не понравилась, осознаю я с опозданием.

- Ладно, к чёрту всё это, - принимает она мою руку, чтобы подняться. - Я взрослая сильная женщина, - медленно выдыхает она перед зеркалом. - У меня всё хорошо. Я богатая, успешная, умная. Одинокая. Я же просто клад, - ходит по её щекам мягкая кисть. - Вот сейчас напьюсь и подцеплю первого встречного, на кого положу глаз в этом кабаке. Плевать.

- А что сказал отец? - мне, конечно, неловко перебивать её сеанс аутотренинга, но хочется хоть немного быть готовой хоть к этому.

- Было весело, - равнодушно бросает она в косметичку пудру. - Мама плакала, отец орал, что понятия не имел о внебрачном сыне. Обвинял её в том, что женился по залёту, а она соврала и даже не была беременной. В общем, всем понравилось. И если сейчас он приедет один, то они так и не помирились. Ты готова?

- Я и была готова, - развожу руками.

- Надо бы научить тебя правильно краситься, и по магазинам с тобой съездить. Да и вообще так многому не мешало бы тебя обучить. Как держать лицо, спину, - поддевает она пальцем мой подбородок. Подозреваю, это и есть расплата за мои необдуманные слова.

- Спасибо, - отталкиваю её руку. Вот прямо очень придало мне уверенности в себе, но пусть разберётся сначала со своими проблемами. - Я как-нибудь сама.

- А ты гордая, - догоняет она меня уже в дверях. - Хоть и наивная.

Но мне искренне плевать на её шпильки и совершенно не до неё.

У входа в маленький зал стоит отец Алекса, а мой муж поднимается из-за стола ему навстречу.

45. Алекс

Не знаю, с чего Вика решила, что мы с отцом похожи. У меня нет ощущения, что я смотрю в зеркало. Хотя в жизни Александр Анатольевич Тимофеев определённо интереснее, чем на снимках в интернете. Нина даже нашла мне интервью трёхлетней давности. Короткое, на три минуты, но я посмотрел его раз двадцать, готовясь к этой встрече. Чёрт!

Наверно, я должен что-то сказать или сделать. Но я стою истуканом и просто вглядываюсь в его уставшее лицо, в прядь волос, что так же, как у меня, падает на лоб, в стиснутые губы, упрямый подбородок.

Мы начинаем двигаться одновременно, но он оказывается решительнее. Стискивает меня в своих объятиях.

- Рад встрече... сын.

Меня душат его сильные руки, запах его терпкого одеколона и его слова. Горло сжимается, но я так и не могу сказать ему в ответ «отец». Впрочем, он и не ждёт. Отпускает. Я приглашаю его к столу.

- Деда! - радостно кричит Макс.

- Здорово, Максим, - протягивает ему дед руку.

А я представляю ему по очереди всех гостей.

- Александр, - представляется он по очереди. - Можно без отчества.

- С моей женой вы уже знакомы, - сжимаю, поглаживаю худенькие плечики жены, давая понять, что всё в порядке. Всё хорошо, родная. Всё хорошо! - А Екатерина Валерьевна?

- Нет, моей жены не будет, - выбирает отец стул между мной и Славкой. - Полина, ничего не хочешь сказать?

- Алекс, - прочищает она горло. И мне кажется или она зарёванная? - Мы тут приготовили тебе небольшой подарок. В общем, вот, - протягивает она перевязанную бантом коробочку. - С днём рождения! А сейчас слово твоей жене.

Вика выдыхает и вдруг направляется к маленькой сцене.

Переговаривается вполголоса с музыкантами и получив несколько согласных кивков подходит к микрофону.

Чёрт! Я-то почему волнуюсь? Слышу, как она слегка покашливает, потом вдыхает в микрофон.

- Хэппи бёз дэй ту ю, - слегка хрипит её низкий голос. И все мои внутренности словно поднимаются вверх к горлу, когда она поднимает на меня блестящие глаза. - Хэппи бёз дэй ту ю. Хэппи бёз дэй, мистер Алекс Берг. Хэппи бёз дэй ту-у-у-у ю-у-у-у!

Музыканты подхватывают последнюю ноту торжественными аккордами. Зал - аплодисментами. А я просто подхватываю со сцены мою охренительную женщину.

- Моя великолепная жена, господа! - произношу я в микрофон, пока она прячется у меня на груди. А потом кланяется. А потом для нас исполняют одну из потрясающих композиций, кажется, Мэрилин Монро, а может, Далиды. Я в этом плохо разбираюсь. Я знаю, что мне нравится этот вечер. Этот праздник. Этот день рождения - лучший за все мои тридцать семь лет.

И какое-то странное, необычное ощущение вдруг накрывает меня за столом. Я вдруг осознаю, что у меня есть семья, у меня есть друзья, моя жизнь сама по себе стала что-то значить независимо от того, богат я или беден, успешен или не очень, преуспеваю или у меня ничего не получается. Я сам по себе, такой как есть, кому-то нужен, важен и необходим.

И в порыве этого всепоглощающего чувства я беру на себя смелость и делаю звонок, без которого праздник этот всё же выглядит неполным.

- Да, она приедет, - обнимаю Вику, которая нервно кусала губы, пока я говорил с мамой Полины.

- И Роману тоже позвони, - прижимается она ко мне покрепче в прохладном пустом вестибюле.

- Зачем? - заглядываю в её глаза, удостовериться, что она не шутит.

- Она страдает.

- Ладно, - ищу нужный номер. - Позвонить позвоню, только дальше пусть разбираются без меня. И без тебя, - грожу, пока идут длинные гудки.

- Не-а, - качает моя упрямая головой. - Без меня там никак. Но разреши мне с ним танец.

- Нет, - качаю головой. - Роман, привет! Это Берг.

- Один, - показывает она, уже выскользнув из рук и пятясь.

- Нет, - произношу одними губами. Только она уже исчезает за дверью.

Колчановский соглашается так просто, что я охотно понимаю, как парень мирится со всякими неудобствами, когда мотается по миру. В его послужном списке преподавание в школе в Боливии, спасение черепах в Таиланде, работа с беспризорными детьми в Перу, а ещё Гондурас, Мексика, и, конечно, Корпус мира, с которым он объехал больше тридцати стран.

Наверно, только моему отцу мог не понравится этот Человека Мира. Хотя имею ли я право судить. Вот когда будет у меня взрослая дочь, я сам захочу ли ей такого мужа, который к тому же женится на каждой встречной?

И я ещё додумываю свою мысль, когда мой отец присоединяется ко мне в вестибюле.

- Я не знал, - садится он рядом со мной на лавочку у большого, во всю стену, окна.

За окном темно. Тихо шуршит дождь. В маленьком мокром палисаднике создают уют бледные круглые фонари. И я киваю вместо ответа.

- Я приезжал. Не буду врать, будто чувствовал про беременность, про ребёнка. Даже не подозревал. Но я просто её любил. И, может, если бы настоял, дождался, не поверил твоей бабке, что она замужем, - он вздыхает. - Что уже теперь. А ведь я потому и приехал, что никак не решался жениться. Стоял у запертой калитки за глухим забором и всё думал: если она сейчас выйдет, я её ни за что не отпущу. И гори оно всё синим пламенем. Заберу, увезу, не буду даже спрашивать её согласия.

- Мать ей даже не сказала, что ты приезжал. Но она тоже тебя ждала, - сердце сжимается от его откровений.

И эта скользкая, жалящая мысль, что ведь и правда всё могло сложиться не так. Только кто же знал.

- Не повторяй её ошибок со своей дочерью, - хлопаю его по ноге и встаю.

- Саша, - окликает он меня. Я замираю, разворачиваюсь. И хоть с языка рвётся привычное «Алекс», не поправляю его. Первый раз не возражаю. Он протягивает мне старенький снимок. - Это единственная фотография, что у меня была.

Они такие молодые. И такие счастливые на этом блестящем свежеструганными перилами мосту.

- Я однажды спросил, почему она назвала меня Саша, - вглядываюсь в мамино лицо. А ведь я думал, что её забыл. Но нет, она именно такой и осталась в моей памяти. Красивой, женственной, всегда улыбающейся.

- И что она тебе ответила?

- Что не знает имени лучше, - возвращаю я снимок.

- Оставь себе, - встаёт он. - Полина сказала, у тебя ничего не осталось.

- Спасибо, - усмехаюсь, пока прячу снимок в карман. Вот что-что, а шпионка из моей жены так себе: всё разболтала. Но, наверно, это и к лучшему, что он знает так много. Что мне ничего не придётся объяснять самому.

- Твоя мать была лучшим воспоминанием в моей жизни. Я и представить не мог, что она подарит мне так много. Сына, - разводит он руками. - Сына, о котором я всю жизнь мечтал.

- Не торопись с выводами, отец, - я всё же произношу это слово. И оно даже не режет слух. Не застревает в горле. Не звучит чем-то чужеродным. - Я тот ещё подарочек.

- Твоя жена беременна?

- Да, - улыбаюсь. Есть что-то новое в том чувстве, что скоро и я стану отцом. Что кто-то тоже совсем скоро назовёт меня «папа». - И, пожалуй, мне пора присоединиться к ней.

- Конечно, пойдём. Я надеюсь, у нас ещё будет время поговорить, сын, - хлопает он меня по плечу.

- Надеюсь, - открываю я дверь в зал.

Но телефонный звонок, на рингтон которого я не могу не ответить, заставляет меня задержаться.

- Вера? Что-то случилось?

- Нет, Александр Юрьевич. Здравствуйте. Всё в порядке, - голос у врача из госпиталя, которая согласилась присматривать за Демьяновым и дальше, ровный и сдержанный. - Я хочу просто передать трубочку кой-кому.

И до того, как я успеваю согласиться, слышу шорох, когда телефон передают из рук в руки.

- Здорово, Санёк! - хриплый, но бодрый голос, который заставляет меня улыбнуться.

- Здорово, старый чёрт, коли не шутишь.

- Что, с именинами тебя, пройдоха?

- Спасибо, Ефремыч. Рад тебя слышать.

- А то ж не рад, - то ли смеётся он, то ли кряхтит, покашливая. Но ослабшие голосовые связки не мешают ему выматериться, когда что-то грохается на пол. - Неуклюж я что-то пока, как медведь. Но ты же приедешь навестить старика?

- Да чего же не приехать, - улыбаюсь я.

- Хоть обниму тебя, засранца. Да перетрещать надо. А то меня тут какими-то байками кормят.

- Приеду, Ефремыч, приеду.

«Вот прямо сегодня, может быть, и приеду», - смотрю на часы, прикидывая сколько времени мы ещё просидим, сколько уйдёт на дорогу.

- Не буду тогда тебя задерживать. Празднуй. До встречи! - отключается он.

И я позволяю себе хоть недолго, а расслабиться за праздничным столом.

46. Виктория

Есть очень немного вещей, которые я, наверно, не смогу простить своему мужу. Наверно, таких вещей даже нет. А глядя на две трогательных пары на маленьком танцполе, я добавляю к его счёту два дополнительных очка. Чтобы, если однажды он сделает что-то, что мне очень не понравится, прежде чем его казнить, я бросила эти два камня на чашу весов, и она качнулась бы в пользу помилования.

Раз. Его отец помирился с женой. И они - очень красивая пара. Просто идеальная: высокий статный мужчина и ухоженная женщина с осанкой английской королевы.

И два. То, как прижимает к себе Полину Роман, заставляет мурашки бегать табунами по моей коже.

Я вижу. Нет, я буквально чувствую это: как дрожат его руки, как коротко, мучительно вздымается его грудь и как он хватает ртом воздух, словно не может вздохнуть, потому что она рядом. В его руках. В его объятиях. Словно в его бесконечной череде женитьб и разводов, она та самая, неповторимая. Женщина, которую он всю жизнь искал или так и не смог забыть. Интересно, он каждую девушку умеет убедить, что она единственная? Или он действительно относится к Полине по-особенному?

Мне так хочется верить в последнее. И так хочется понять, любит ли он её. По его взгляду. По нервно ходящему кадыку. Но боюсь, это не моя весовая категория - разобраться что истинно в хитросплетении их взглядов, а что игра. И играют ли они? Что Роман, что Полина. И я со своей простотой, наивностью и прямолинейностью вовек не разгадаю что в их чувствах правда, а что красивая ложь. Мне Берга-то понять - всей жизни не хватит. Он такой же: двух, трёх, нет, многодонный. Сколько его ни выводи на чистую воду, всегда оказывается, что в рукаве у него ещё один туз.

Вроде поддался на мои уговоры пригласить Романа, но что на самом деле у него было на уме? И за то, как он едва заметно усмехается, глядя на эту пару, пожалуй, добавлю третий камень на чашу весов. За то, что мне его никогда не разгадать. За то, что он умеет балансировать между работой и семьёй, между друзьями и недругами, между недосказанностью и чужими домыслами.

Вот о чём он сейчас думает? Помогает Максу размалёвывать книжку-раскраску, слушает одну из историй, которыми всегда щедро делится Каланча, а сам лыбится, как чеширский кот. И даже спрашивать не буду.

Танец заканчивается. А Юля со Славкой собираются уходить: время позднее, добираться далеко, дома маленькая дочь.

Идём с Алексом проводить их на улицу.

- Куда?! По каким делам? - возмущаюсь я на обратном пути, когда Алекс обнимает меня, чтобы согреть, и сообщает, что ему тоже надо ехать.

- По важным и неотложным, - прижимает он меня к себе спиной, стискивает, растирает мои руки.

- Алекс, у тебя сегодня день рождения. У тебя гости. Здесь вся твоя семья, - пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

- Ты моя семья, - целует он меня в шею. - И ты устала. Поэтому я отвезу тебя домой, укрою тёплым одеялом, поцелую крепко на ночь, а сам уеду.

- Нет, - хнычу я обиженно. - Или ты останешься, или я поеду с тобой.

- Не сердись. Я сделал всё, что ты просила. Всем позвонил, всех пригласил. Позволил тебе устроить этот праздник. И с радостью согласился на него прийти. Даже разрешил тебе шептаться с этим Колчановским, пока он тебя бессовестно лапал.

- Вот ты сволочь! Да мы просто разговаривали и танцевали, - снова пытаюсь вырваться я с возмущением. Да я даже про Полину и гостиницу ничего ему не сказала, хотя именно ради этого и пригласила. Но как-то глупо оказалось выступать адвокатом да разбалтывать то, что сообщила мне Полина по секрету.

- Спасибо за чудесный день, моя неугомонная. Но я правда должен ехать. И здесь все взрослые люди, чтобы не понимать, что беременность требует бережного отношения к здоровью, - буквально вносит он меня в зал и сразу обращается к гостям: - Мы приносим свои извинения. Но я должен отвезти жену домой.

Обнявшись со всеми на прощание, мы уходим.

- Вика, пока! - машет мне вслед рукой Макс. Он сидит на руках у Романа, и даже боюсь представить, что сейчас чувствует Полина. Скажет она ему? Или как с Алексом: сначала позволит привязаться к ребёнку, а потом огорошит?

- Ты специально оставил их, чтобы они могли поговорить? - делаю я попытку выпытать у Алекса его мотивы, планы, тайны - как повезёт.

- Нет, родная моя, - улыбается он. - Думаю, они найдут и время, и место и без меня. Мне правда нужно ехать. К Демьянову.

- Он поправился?!

- Можно и так сказать.

- Я с тобой! - устраиваюсь я на сиденье так, словно не собираюсь выходить из машины, когда мы приедем. Только если он выведет меня силой.

- Нет, - произносит он спокойно, и его взгляд красноречиво говорит о том, что он именно так и сделает.

Ладно, хрен с тобой, тиран несчастный! Я отворачиваюсь к окну, давая понять, что тогда буду играть с ним в молчанку. Но чёртов Берг и не собирается со мной разговаривать - кому-то звонит. Отвечает зло, коротко, односложно, пока я слушаю радио, которое всегда включает Михаил.

- Чёрт! - удар по спинке кресла заставляет меня повернуться. И ещё один удар кулаком, теперь уже по сиденью. Алекс откидывается к спинке. Вижу, как ходят желваки. И лицо у него такое: не подходи - убьёт.

Не знаю стоит ли сейчас к нему лезть, но остаться в стороне и промолчать тоже не могу.

- Что-то случилось?

- Нет.

И за это очередное по счёту «нет» мне становится обидно.

- Я и так не лезу в твои дела. Но хоть какие-то элементарное объяснения я заслужила? Ответы на свои вопросы?

- Я уже ответил: нет. Ничего не случилось. Хочешь ответы, задавай свои вопросы, - снова лезет он в телефон и начинает тыкать по клавишам.

Не знаю, о чём его спросить. Но точно не об этом звонке, что так вывел его из себя.

- Скажи, отчего умер муж Полины?

- Орлов? - даже не поднимает он головы от экрана. - Сердечный приступ. Обширный инфаркт.

- Настоящий? Или это Полина позаботилась? - я тоже злюсь.

- Считаешь, она могла? - снисходит он до косого взгляда в мою сторону и вновь утыкается в телефон.

- Не знаю. Ты мне скажи. Опостылевший старый муж. Молодая вдова, наследница его состояния. Иногда она мне кажется настолько отчаянной и одержимой, что, наверно, и на убийство могла бы пойти.

- Отчаянной, как в случае с этим журналистом? - и вид у него такой, словно он спросил, не слышала ли я прогноз погоды на завтра. Уже невозмутимый. Чего никак не скажешь обо мне. Мои нервы сдают.

- Ты знал про журналиста?! - я вырываю у него из рук телефон, чтобы наконец взглянуть в его бесстыжие глаза.

- Вика, - он протягивает руку ладонью вверх, но вместо того, чтобы вернуть телефон, я только дальше прячу за собой. - Ты как-то меня недооцениваешь. Ну, неужели ты думаешь, я позволю затевать что-то у меня за спиной или пущу это на самотёк? С твоей способностью влипать в неприятности? С твоим безрассудством?

- Но меня там не было. В той гостинице. И близко.

Чёрт! Уже жалею, что не взяла предложенную Полиной запись. Уже интересно, что же там.

- Зато Полина была, - подтягивает он меня к себе, словно и не замечая, что, скорее из вредности, но я всё же сопротивляюсь.

- Значит, Роман там оказался не случайно? Ты же в курсе да, что они там встретились?

- Скажу тебе больше, - улыбается он и явно нарывается: держит мои руки силой и прижимает меня к спинке сиденья. - Это я его пригласил туда. И он не ожидал там увидеть Полину не меньше, чем она его.

- Но зачем? - Не могу сказать, что я боюсь его. Но первый раз, как я вернулась, Алекс держит меня силой. Держит так, что я чувствую себя совершенно беспомощной. И эта уязвимость, и зависимость словно относят меня в то время, когда он действительно был груб. Он умеет быть таким животным, а я уже и забыла это. Дёргаюсь. - Алекс!

- Прости, - он моментально отпускает. Но я уже ничего не хочу. Ни ответа на свой вопрос, ни ехать с ним, ни уж тем более знать, куда он поедет сам и зачем. Мне плохо. Мне тошно. Мне страшно, что на самом деле я его совсем не знаю.

- Никогда так не делай. Слышишь? Больше никогда, - я выскакиваю из машины, едва она останавливается. И мне кажется, что это он идёт за мной. Но, к моему великому разочарованию, дверь в подъезд мне придерживает Михаил. А машина Алекса, взвизгнув на повороте, стремительно уезжает.

- Михаил, спасибо, что проводили, - открываю я дверь квартиры. - Может, чаю? Пока приедет такси?

- Не откажусь, - кивает этот невозмутимый и незаменимый мужчина спортивного телосложения. - Но такси - это вряд ли. У меня приказ быть с вами, пока Александр Юрьевич не вернётся.

47. Алекс

Не знаю, что на меня нашло. Наверно, я просто устал. Наверно, тупо сдают нервы, когда приходится контролировать всё, даже собственную жену. Когда всех и вся вынужден подозреваешь. Когда любая мелочь может оказаться роковой, а кругом - одни идиоты.

И как бы я жену ни любил, ни берёг, ни дорожил, именно она оказывается первой, когда из меня начинает переть эта неконтролируемая ярость. Хотя вовсе не она виновата в том, что всё вдруг затрещало по швам. Вся тщательно выстроенная схема, все выношенные с таким трудом планы - и всё коту под хвост после единственного звонка.

- Какого хрена? Вот скажи мне, Ефремыч, какого хрена тебе приспичило звонить своему псу до того, как мы поговорим?

Все формальности с приветствиями и дружескими объятиями мы, конечно, соблюли. И домик его в три окошка, больше похожий на двухэтажный сарай, я осмотрел со всем вниманием, но мне уже сообщили о его встрече с Полканом, и меня просто выворачивает наизнанку от бешенства.

- Угомонись. Угомонись! - остужает меня своим ледяным властным тоном бывший тесть, когда я мечусь по мансарде, в которой кроме его кровати, продавленного кресла да тумбочки ничего и не поместилось.

- Какого хрена ты говорил с Полканом? - врезавшись башкой в балку, я всё же падаю в кресло, потирая лоб. - Он же продался Грому. Там же всем, и твоей женой, и твоими людьми помыкал Громилов.

- Полкан делал то, что ему было велено. И дальше будет делать, чтобы ты о нём ни думал, - он садится на свою кровать. Такой худой, постаревший, осунувшийся, скребёт плохо выбритую щёку, но глаза его с прищуром смотрят колюче, внимательно, холодно, словно проверяя меня на прочность. - А вот в какое дерьмо ты влез по самые уши, ты в курсе?

- В курсе, - отворачиваюсь я.

В единственном окне, распахнутом в ночь, видна тонкая полоска огней: то ли мост, то ли просто дорога, а может, большой город видится отсюда лишь мерцающей полосой на горизонте. В саду стрекочут цикады. Слышен лай собак. И в развевающие занавески ветер приносит запах цветущей сирени. Тёплый летний вечер. Благодать, если откинуть обстоятельства, которые меня сюда привели. Только их, увы, не откинешь.

- И что ты собираешься делать?

- Даже не знаю, стоит ли тебе теперь говорить, - вдыхаю полной грудью сладковатый запах. И как никогда хочется бросить всё и свалить. Вот прямо далеко-далеко. И насовсем. Или эта чёртова сирень, и этот проклятый день рождения на меня так действуют?

- И не говори. Давай я тебе скажу, - Ефремыч вздыхает. - Разводись, идиот!

- Нет, - трясу я головой, но он только усмехается.

- У тебя нет другого выхода. Девчонка беременная. И ждёт твоего ребёнка. Ты их обоих погубишь из-за своего упрямства. Обоих, Сань. Ты не сможешь их защитить. И ты не хуже меня это знаешь. Как бы ни закончились выборы. Кто бы ни победил. Тебе не простят. Разведись, откажись от ребёнка. И им ничего не будет грозить. И тебя через них не достанут.

- Им и так ничего не грозит, - я встаю. Снова налетаю на балку, но в этот раз успеваю увернуться. Опираюсь руками о верх окна. Жадно хватаю ртом воздух. - Только мне. Даже если отдам «Айсберги».

- Айсберги-хуясберги, - звучит мне в спину хриплый голос. - Ты же понимаешь, там кроме клубов ещё всего столько. И все договора трёхсторонние. Всё долевое. Взялись-то за меня, но и без тебя там уже ну никак. И как моей жене выбора не оставили, так и твою не пощадят. Избавь девчонку от такой участи. Если она тебе дорога - особенно. Порви с ней все связи. Дай всем понять, что ничего она для тебя не значит. Что ребёнок не твой. Сейчас иначе нельзя. Когда она будет втянута в эту мясорубку, уже будет поздно. Это я тебе и как друг, и как отец говорю.

- Не убедил, - сажусь я на подоконник к нему лицом. - И давай начистоту. Ты думаешь, может дойти до того, что ей будут руки выкручивать, чтобы я подписал какие-то бумаги? Да я и сам бы их уже подписал, если бы это было так просто. Не в одной недвижимости дело, Демьян. В схемах, по которым всё это работало. В сферах влияния. Во всём том сложном механизме, когда всё связано: банки, коммунальное хозяйство, муниципалитет, частный бизнес, - загибаю пальцы. - Ну, закрыли «Айсберги», расторгли договора аренды - и всё встало. Где налоги в казну? Не платятся. Где откаты муниципалитету? Иссякли. Где все те мелкие частные конторки, которые снабжали нас всякой хренью, начиная от туалетной бумаги и заканчивая средствами дератизации, занимались ремонтом, обстирывали, кормили? В жопе. Клиника, которая медосмотры проводила, и та уже заскулила. И офисы без работающего клуба опустели, не тот интерес, не та проходимость, не тот и доход. А дальше - больше. Сломать твой Гром всё сломал. Но сам же на бобах и остался. Потоптался как слон в посудной лавке. А смысл? Все эти «нужные люди», которые доверяли нам, к нему не обратятся. Там как за оголённые провода: голыми руками не схватишься. Надо репутацию иметь. И он-то не его сынок тупоголовый, понимает, что погорячился. И без меня там хрен что наладится. Или без тебя. Мне ещё могут руки повыкручивать, но моей жене уж точно ничего не грозит, пока она далека от этого бизнеса, как север от юга.

- Да, когда всё это работает, это не те деньги, что можно на одной недвижимости собирать, - покачивает он головой. - Недвижимость должна приносить доход, а то на одних налогах разоришься. Но все ли это понимают?

- Так это ты у своего Грома и спроси. Ты же на него ставку сделал. А потом лежал два месяца пускал пузыри.

- Гром, Гром, - поднимается Демьянов, кривляясь. - Что ты прицепился к этому Грому. Я просто выбрал меньшее из зол. По дружбе.

- Ой ли, - смотрю прямо ему в лицо. - Значит так это теперь называется? Значит, жену твою он трахал тоже по дружбе? Чтобы без тебя не заскучала? Такой жест доброй воли - в топку дровишек подбрасывать, пока муж в коме. По очереди с сынком. Не знаю уж, как там они между собой договаривались...

- Заткнись, - и «сука» я читаю по его дёргающимся губам. - Неужели ты думаешь, твою жену эта участь минует? - зло усмехается он. - Кто бы из них ни пришёл к власти, рано или поздно, а они ткнут в твоё незащищённое брюшко, мальчик мой. А твоё самое слабое место и искать не надо - беременная баба. Победишь - накажут, проиграешь - растопчут. Сделают так больно - и не рад будешь, что родился. И если ты думаешь - это я так, тебя попугать, то спроси у моей жены. Разводись, дебил, к чертям собачьим! И слушай, что я тебе говорю!

Он идёт к кровати, давая понять, что разговор закончен. Но не для меня.

- Да пошёл ты! - дожидаюсь, когда он развернётся. Когда уставится на меня своим стальным серым взглядом. - Всю жизнь я тебя слушаю, Ефремыч. Всю мою грёбаную жизнь. Саня надо. И Саня делает. В этом поединке лечь. В этом нужна зрелищность - стоять, никакого партера. Жениться на Светке? Да говно-вопрос! Ну как же, надо заканчивать с этой карьерой, пока последние мозги не вышибли. Вот тебе клуб. Вот тебе деньги. А потом что? Четыре года ада и всё: ни семьи, ни детей. Только твои указания. Только твои проекты. Шага не ступить без твоего надзора. Я сыт тобой по горло, Демьян! Делай что хочешь, а у меня семья, жена, ребёнок. И это всё, что мне нужно. И я не дам их в обиду, потому что не полезу в бутылку, как ты. Если ничего не выгорит, значит не выгорит. Я не гордый: проиграю - значит проиграю.

- А если выиграешь? Думаешь, победителей не судят? Думаешь, сможешь поставить все точки так, что ни одна тварь потом не захочет отомстить?

- Думаю, да. По крайней мере, постараюсь. А ты, если уж мне друг, то лучше не мешай.

- А если нет, то что?

- То я тебя уже не смогу защитить.

- Знаешь, в чём твоя беда, Санёк? Слишком ты сентиментальный.

- А знаешь в чём твоя? - встаю я, уворачиваясь от балки. - Ты мне до чёртиков надоел, - рывком дёргаю ручку, рискуя оставить это жилище без двери. Оборачиваюсь напоследок: - И, кстати, у меня есть отец.

Шаткая лестница скрипит под моим весом, грозясь обрушиться. Да пусть хоть весь этот курятник завалится, мне всё равно. Не прощаюсь с Верой, не реагирую на молчаливые кивки охраны. Запрыгиваю машину, зло хлопаю дверью. Двигатель взревает, когда с места жму в пол педаль газа. И под грохот гравия из-под колёс, картечной дробью обстреливающего забор, покидаю к чёртовой матери это место.

Ну вот и поговорили! А я так ждал, когда он поправится. Так надеялся на его помощь, совет, поддержку. Ну, вот и дождался: «Разводись!»

И хуже всего, что он прав. Что для меня нет ничего важнее моей малышки, но именно я для неё сейчас - самая главная угроза.

Только как? Как ей это сказать? Где найти слова, чтобы объяснить и не поджечь этот сухой порох недоверия, что всегда готов вспыхнуть где-то у неё внутри. Мне проще руку себе отрезать или вырвать язык, который скажет, что мы должны расстаться.

Слепя фарами, навстречу проносится до боли знакомый автомобиль. Наденька. Ну кто бы сомневался, что после своей «шестёрки» Полкана, Демьянов захочет видеть жену.

Не ожидал я, что с ним мы окажемся по разные стороны баррикад. Не мог даже и подумать, что и ему придётся противостоять.

Как это ни горько, но он прав: я слишком сентиментален.

Серый, как старая застиранная рубашка, рассвет встречает меня на въезде в город. Пустые улицы расстилаются ковровыми дорожками мокрого асфальта. Но для меня сегодня это словно дорога на эшафот.

Сразу с порога начать невыносимый для меня разговор или лучше с утра? - ещё мучает меня вопрос, когда, проверив карманы, вспоминаю, что ключи я забыл. Не хочется Вику будить, но звоню.

Раз. Другой. Третий. И удара с третьего вышибаю эту дверь, когда на звонки так никто и не отвечает.

Плечо невыносимо болит, но это не имеет значения - квартира пуста. Ни Вики, ни Михаила.

И только оба их телефона по очереди отвечают на мои звонки, трезвоня на пустом кухонном столе.

48. Виктория

Выломанный замок неожиданно удивляет. Хотя, чему я удивляюсь? Если Алекс вернулся раньше и не застал меня дома... Это же был Алекс?

Михаил заходит первым, каким-то чудом протискиваясь в небольшую щель. Я же толкаю дверь, освобождая себе проход, и она распахивается со страшным скрипом.

- Вика! - подскакивает мне навстречу муж, и моё имя больше похоже на вскрик. На взволнованный вскрик. Господи, он же с ума тут сходил! Господи, как я ему скажу, что мы должны расстаться?

- Зачем же ты...? - рассеянно показываю на раскуроченный замок. - Ведь у Аллы Конс...

Алекс не даёт мне договорить. Стискивает в объятиях.

- Вика! Слава богу! Родная моя!

Обнимаю его поперёк туловища. Нет, нет, только не расплакаться. Я должна быть сильной. Я должна держаться. В чужой прокуренной машине я ещё как-то себя уговаривала, но сейчас, прижимаясь к его груди, у меня совсем не получается найти слова.

- Всё хорошо, Алекс! Всё хорошо, - выдавливаю я из себя. И пока он ощупывает моё лицо, заглядывает в глаза, ужасаюсь тому, как он выглядит. Он словно постарел на двадцать лет за эти несколько часов. Ввалившиеся глаза, тёмные круги, трясущиеся губы. Наверно, он меня уже похоронил, столько пережитого горя на его лице, что я не знаю, смогу ли сейчас сказать то, что собиралась. Я просто снова обнимаю его, зарываясь носом в его рубашку.

- Господи, где ты была? - гладит он меня по голове. - Миша, какого хрена...

- Алекс, он не виноват, - перебиваю его, поднимая голову. - Я сама согласилась поехать. Правда, я думала, что ты там тоже будешь. Ведь ты сказал, что тебе надо к Ефремычу.

- Ты ездила к Демьянову? - я просто физически ощущаю, как всё обрывается у него внутри. И он знает. Он всё знает. Всё, о чём попросил меня его старый друг и наставник.

- Приехали его люди, Александр Юрьевич, - подаёт голос Михаил. - Очень спокойно, культурно. Извинились за поздний визит. Объяснили, что разговор срочный. Виктория Викторовна приняла решение поехать. Ни оставить записку, ни взять с собой телефоны нам не разрешили.

Берг ничего не говорит. Он просто выдыхает, тяжело, мучительно. И просто мотает головой, как конь, закусивший удила. Наверно, только бранные слова идут ему сейчас на язык, но он открывает и закрывает рот, но их не произносит.

- Едь, Миш, домой, - кидает он ключи от машины.

И измученный, не спавший всю ночь, уставший, как и мы все, Михаил уходит, не задавая никаких вопросов.

- И что он тебе сказал? - Алекс подпирает дверь стулом, чтобы она хотя бы не открывалась. Но едва он меня отпускает, я понимаю, что ноги меня просто не держат.

- Не важно, что он сказал, - бреду я к кровати и, опускаясь на её зовущую мягкость, понимаю, что я сейчас ничего не хочу. Не то что говорить, а даже рот открывать. И не хочу ни переживать, ни думать, ни вспоминать все те увещевания, что произносил Демьянов. Я даже поделиться ими не могу. Но я и не хочу. Ничего. Только лечь и закрыть глаза.

Именно так я и делаю, завалившись на бок. Заботливые руки Алекса разувают меня, укладывают ноги на кровать, нежно стягивают через голову платье, кутают в уютную пижаму, накрывают мягким одеялом. И я чувствую всё это сквозь своё небытьё, готовая вот-вот отключиться, но, когда матрас прогибается под сильным телом Алекса, меня прорывает.

Прорывает слезами, которым я так и не дала пролиться.

- Я знаю, что так надо, - обнимаю я его за шею, глажу по голове, по лицу по плечам. - Не думай об этом. Не беспокойся за меня. Делай, что должен. Мы справимся.

- Вика, нет, это не обязательно, - его руки делают те же движения. Мы как слепые, что только ненадолго прозрели. Словно пытаемся наглядеться друг на друга впрок. И страшно даже думать, что мы последний раз вместе перед долгой разлукой.

- Это обязательно, Алекс, - я произношу это вслух, и где-то там, внутри, оборванной струной что-то подсказывает мне, что я всегда это знала. Что не может быть так хорошо долго. Обязательно что-то случится. Нас разлучат. Нам придётся расстаться. - Но ты не должен из-за этого переживать. Это просто часть плана. Пусть не самая лучшая, но важная. И я обещаю: со мной всё будет хорошо.

- Я буду тебе писать. У меня плохо получается с этими маленькими кнопочками, но я буду учиться.

- Нет, - улыбаюсь я, утыкаясь в его шею. - Иначе будет только хуже, если твоё сообщение отследят. Но зато у тебя будет стимул побыстрее со всем этим закончить.

- Да, - я чувствую, как он кивает. - Ты уже знаешь, куда поедешь?

- Знаю, но я тебе не скажу. И не пытайся искать со мной встречи. Как бы ни было тяжело. Мы справимся. И я вернусь. Очень скоро. Ты даже и не заметишь.

- Да, ты всегда возвращаешься.

- Я уезжаю уже завтра, то есть сегодня. И не пойми меня неправильно, но будет лучше, если, когда я проснусь... - голос мой срывается, но чувствую, как он снова кивает.

- Меня здесь не будет, обещаю. Только заклинаю тебя: береги себя. Ешь вовремя. Одевайся теплее.

- Алекс, лето на улице.

- Это неважно, ты же и летом умудришься простыть.

- Ладно, - шмыгаю носом. - Буду кутаться в тёплый плед от сквозняков, много есть, читать только хорошие добрые книжки, радоваться тому, что есть, регулярно навещать врача. И когда мы снова встретимся, ты меня наверно, не узнаешь, такой я стану толстой и неуклюжей.

- Это я ни за что не пропущу.

- Обещаешь? - смотрю в его улыбающиеся глаза.

- Клянусь, - целует он меня в лоб. Обнимает и ещё даёт мне последние указания, а потом говорит что-то очень приятное, нежное, ласковое, но я уже не разбираю слов, слышу только его голос под звук которого засыпаю.

А когда просыпаюсь, в раздёрнутые шторы комнату заливает солнце. Оба кролика сидят, прижавшись друг к другу в солнечном квадрате. С улицы доносится шум города и весёлые крики детворы. Кто-то снова жарит рыбу. Всё как всегда. В этом мире словно ничего и не изменилось.

Только рядом со мной больше нет Алекса.

Я стараюсь об этом не думать, собирая вещи, которые могут мне пригодиться. Алекс сказал: три месяца. Всё должно решиться в течение трёх ближайших месяцев. И, скидывая в сумку купальник, шлёпанцы и крем от загара, я усердно настраиваюсь, что это недолго. И до конца лета уже всё закончится.

Представляю, что я еду в какой-нибудь загородный санаторий. А как мне объяснила Крошка, её дача именно на такое место и похожа. И я настраиваюсь, что это пойдёт на пользу прежде всего малышу - свежий воздух, овощи и ягоды прямо с грядки.

- Да брось ты это старьё, - Крошка критически осматривает то выломанный замок, то тёплую кофту, которую я пытаюсь засунуть в переполненную сумку. - Там всего достаточно. А уж бабушкиных вещей особенно.

Она кивает своему водителю. Мужчина подхватывает чемодан. Валерия выходит вслед за ним, но ждёт меня на площадке. А я ещё мечусь, то собираясь втайне прихватить с собой рубашку Алекса, то сомневаясь, не позвонить ли соседке.

- Сам выломал, сам пусть и ремонтирует, и беспокоится о своём добре, - фыркает Крошка, разрешая мои сомнения. И поучает уже в машине: - Угораздило же тебя к нему вернуться. Ещё и залететь. На что ты надеялась? Что этот бабник исправится? Или что этому эгоисту нужен ребёнок?

Эту байку про свою измену Алекс придумал сам. И кто-кто, а уж Крошка точно знает, что он именно такой. И охотно мне верит. И легко соглашается помочь. Клуб бывших Алекса Берга в действии.

- Люди не меняются, подруга, - обнимает меня Валерия. - Но не стоит из-за этого кобеля плакать. Поверь мне, он сволочь, каких поискать.

И, вытирая слёзы, я надеюсь, за эти три бесконечных месяца ей всё же не удастся меня в этом убедить.

49. Алекс

Этот хитрый жук Демьянов всегда всё делал по-своему.

И ведь знал, что я не соглашусь на развод, и тут же уложил меня на обе лопатки. Сумел убедить Вику. И двух зайцев одним выстрелом: показал моё самое слабое место, как легко до него добраться, и одновременно заставил меня так испугаться за жену, что я в одну секунду понял: соглашусь на что угодно - на развод, на лоботомию, на кастрацию без наркоза, только бы с ней ничего не случилось. Что я в самую глубокую задницу засуну всю свою гордость и принципы, лишь бы она была в безопасности.

Только как мне на самом деле трудно без неё, лучше не думать. Как невыносимо возвращаться в опустевший дом. Как мучительно просыпаться в одинокой постели, когда со сна ещё кажется, что она рядом, но рука натыкается на холодную подушку. И никаких вкусных запахов, и никакого поцелуя на ночь. Обыденных приятных мелочей, из которых, оказывается, и складывается счастье.

Я без неё устал. Стал злым, нервным, желчным. В общем, тем Бергом, каким я всегда и был. До неё. Жестоким, раздражительным, циничным.

И стойкое ощущение, что вся эта суета не имеет значения, раз моей девочки нет рядом, только усугубляет мой сволочизм.

Правда, этой суеты так много, что можно себя загружать до беспамятства и ни о чём больше не думать.

- Кофе, Александр Юрьевич? - моя новая секретарша раздражает меня тем, что все свои вопросы предпочитает задавать лично, а не в коммутатор. Проверяет жив ли я или уже намертво врос в рабочее кресло и одеревенел?

- Неси, - даже не поворачиваю голову от монитора.

Чёртов Донской прислал черновой вариант видеоинтервью, прежде чем опубликовать. Такой стал щепетильный. Не просто прогибается - стелется. И сразу бывших работников нашёл, которые в меня верят, и собрал целых хорал тех, кто сказал много добрых слов в адрес бывшего начальника. Даже шлюшек этих, что трясли грязным бельишком, пожурил. А после освещения во всех новостях открытия «Айсберга» расстарался этот журналёныш пуще прежнего.

На войне все средства хороши. Хоть идея у Полины, конечно, и возникла дикая: напоить его, привезти в гостиницу, привязать к кровати, поразвлекаться и снять это на видео, но она сработала. Правда, лично участвовать она в этом не собиралась. Обратилась к профессионалам, заплатила, и парня подставили по полной программе - он даже испугаться не успел. Проснулся с жуткой головной болью, ему предъявили компромат и пояснили, что поступил он плохо и свою ошибку надо бы исправить.

Как известно, того, кто продался один раз, всегда можно перекупить. Но в данном случае отрабатывать свои грехи парню в очочках приходится бесплатно. И я прижал бы его грубее, но платить ему за это никто всё равно не собирался. Он признался, что всю эту профанацию заказал Гром, вот пусть и радуется, что дали ему возможность свою карьеру журналиста не слить в унитаз. Пусть крутится.

Дохожу в записи до самого щепетильного места.

- Расскажите о вашей личной жизни, - заглядывает в свои бумажки журналист. - Вы недавно женились?

- Оставлю это без комментариев, - спокойно улыбаюсь я с экрана. - Не будем уподобляться жёлтой прессе. Вы же серьёзный журналист, верно?

- Д-да, да, - нервно поправляет очки Донской и переходит к следующему вопросу.

Останавливаю запись, когда Нина приносит кофе.

- Там должна приехать Надежда Андреевна, - смотрю на часы. - Грудью на амбразуру не надо. Она звонила. Пусть проходит.

- Хорошо, - кивает Нина, и вижу, как скользит глазами по экрану монитора. Вздыхает. Хочет сказать мне что-то, что мне явно не понравится, но под моим тяжёлым взглядом сникает.

Пусть сочувствует Вике, пусть считает меня тупоголовым тираном, пусть ненавидит и общается с моей женой - всё пусть. Пусть все верят, что я гад, не умеющий держать свою ширинку застёгнутой. Пусть. Так надо.

Для полноты картины даже прошу Нину посмотреть не ошибка ли в документе, тыкая наугад пальцем в строку, а сам устремляю заинтересованный взгляд в вырез её блузки.

Её глаза вспыхивают праведным гневом, но жду, что, выходя, она сильнее обычного начнёт вилять задницей. Хорошо бы ещё облапить её как-нибудь или лучше нежно поправить за ушко огненно-рыжую прядь? А то мою руку на чужой ягодице моя вспыльчивая девочка может мне и не простить. Хотя ведь рыжая ей и не скажет. Или скажет? Вспоминаю острые коготки жены, зло впивающиеся в мою кожу. Чёрт, ну зачем я об этом подумал? Даже не посмотрел, как Белка вышла.

И интервью не досмотрел: Надежда нарисовалась, как секундная стрелка, ровно в назначенный час.

Отправляю Донскому указание вырезать кусок про личную жизнь, когда, скупо поздоровавшись, Наденька подплывает к столу.

- Держи, - кидает она документы. И вздох вырывается из её груди, но, похоже, вздох облегчения. - Все мои акции теперь принадлежат твоей жене. Это копии, чтобы ты мог ознакомиться. Там ещё по просьбе Демьянова я тебе приложила документы на расторжение нашего брака и аннулированное завещание, что было в твою пользу.

Не удивлён. Даже рад. Такой груз с моих плеч. Даже невольно улыбаюсь - первая хорошая новость за последние дни. Если что, теперь меня не прибьют за Демьяновские активы. А сам пусть делает с ними, что хочет: хоть Громилову их отдаёт, хоть отписывает церквушке, у скромного здания которой он когда-то по молодости так же скромно жил.

- Что, даже не присядешь? - откладывая в сторону документы, наблюдаю, как Надежда возвращается к двери.

- Присяду, просто кофе себе закажу у твоей новой подстилки.

Надо же, я только подумал, что надо бы изобразить особый интерес к Нине, а Надежда уже приписала мне несуществующие заслуги. Уж не по красным ли пятнам смущения на лице секретарши прочитала она эту информацию?

- Ты же в курсе, что я уезжаю? - она возвращается с чашкой и опускается в мягкое кресло, которых теперь в кабинете два. Для приятных дружеских бесед. И хоть не считаю Надежду ни другом, ни приятной собеседницей, занимаю второе со своей порцией остывшего напитка.

- Уезжаешь?

- До чёртиков сыта столицей. А женщина я теперь свободная. Вот улажу все оставшиеся дела и рвану куда-нибудь во Францию или Испанию. Или помнишь тот маленький итальянский городок, родину Пуччини?

- Лукка?

- Вот туда, - улыбается она загадочно. - Помнишь телятину с кровью? А торт по рецепту матушки композитора?

Я, конечно, помню. Но меня сейчас интересуют далеко не общие с Наденькой воспоминания. Ведь в прошлую нашу встречу на одну короткую секунду я всё же поверил в её чувства. Не ко мне, к Ефремычу. Что-то было в глубине её глаз, что-то настоящее, искренне. Неужели показалось?

- Решила снять там квартирку на всё лето, - делает она глоток кофе. И я ничего не могу прочитать ни по её лицу, ни по её взгляду, опущенному в чашку. Даже то, что она сожалеет о содеянном. Или о своём расторгнутом браке. Словно ничего и не было. Ничего не случилось. - Хотя нет, пожалуй, это слишком далеко от моря. Остановлюсь где-нибудь в Виареджо. Помнишь, мы ездили на рыбалку из этой деревушки?

- Помню. Я обгорел как рак, потому что решил, что день будет пасмурным, а это было всего лишь утро, а твою шляпку гондольера унесло ветром в море.

- Да, да, купленное тобой в Венеции канотье с синей лентой на тулье. Оно так тебе шло. Чудесная была поездка, правда, Алекс?

- Рабочая, - пожимаю я плечами. И как-то машинально отодвигаюсь. Неужели она снова за старое? Вот чего-чего, а только любвеобильной Наденьки мне сейчас и не хватало.

- Не напрягайся, - замечает она моё непроизвольное движение. - Я на одни и те же грабли не наступаю. И ты, Берг, правильно сделал, что развёлся. Ну, какой из тебя муж? Так, племенной жеребец.

Она делает ещё глоток кофе, а потом отставляет почти полную кружку.

- И ты своих ошибок не повторяй, - поднимается она и красноречиво кивает на дверь, явно намекая на Нину. - Не подбирай похотливых потаскушек на улице. А то тебе активов не хватит со всеми так щедро расставаться. А они не все безобидные несчастные котятки, порой такие острые прячут коготки в мягких лапках.

- Да, ты тоже, Наденька, аккуратнее, - встают вслед за ней и останавливаюсь напротив стола, на котором она копошится в своей сумке. - Не все богатые дяденьки ведут себя честно. Не все и с жёнами церемонятся. Особенно с теми, кто так много и охотно говорят о любви, а потом - несчастный случай и «прости любимый, так получилось».

- Дурак ты, Берг, - усмехается она, вешая сумку на плечо. - Так ничего и не понял.

- А что я должен был понять? Что ты нагадила, как испуганная кошка, а теперь, чуть дверь приоткрыли - и дёру? Что королевы из тебя не вышло? Или что все твои грандиозные, хитроумно выстроенные планы рухнули, как конструкция из домино?

- Да, я проиграла, Берг - вскидывает она подбородок. - Дрогнула. Проявила жалость. А надо было прикончить вас обоих: и Демьянова, и тебя. Было бы и проще, и эффективнее. Не брать себе в помощники этого тупоголового идиота Гремлина. Не ложиться под его ублюдочного папашу. Осталась бы единственной наследницей огромного состояния.

- Чисто из интереса, не поделишься, и как бы ты это провернула?

- Элементарно, Берг. Стала бы вдовой по закону. Как супруга Демьянова. А брачный контракт с очень невыгодными для меня условиями - это не свидетельство о браке. Лишний документ, который легко был бы аннулирован, когда у нотариуса, что его подписал, отобрали бы лицензию.

- Хм, а я-то думал, ты будешь на невменяемость мужа давить, но юристы у Грома, сморю, башковитые. Нашли способ как устранить такую мелочь, как контракт. Значит, слили бы продажного нотариуса?

- А почему нет, - откидывает она волосы. - У меня и на него припасён компромат. Только свеженькое завещание в твою пользу, подписанное тем же нотариусом, тоже признали бы недействительным.

- Да мне-то, дохлому, было, наверно, уже всё равно.

- А мне вот нет, Берг. Ведь останься это завещание действительным, пришлось бы избавляться ещё и от твоей беременной шлюшки, которая тебя на себе женила.

- Я так проникся, Надежда, какой участи, оказывается, избежал, аж Гремлина хочется расцеловать в обе щёчки за своё чудесное спасение. Но, пожалуй, воздержусь, ведь всё это уже неважно. Демьянов сам легко избавил тебя и от супружеских обязанностей, и от тяжкого греха на душу. Ну, и меня заодно - от ответственности за его добро.

- И ты от своей шлюшки-жены, я вижу, тоже успешно избавился. Что, живот таки не твой? Нагуляла? Сам бы ты её хрен бросил, явно эта потаскушка тебя зацепила. Заглотил наживку, как та корюшка, по самую жопу.

Наверно, я слишком поздно справился с лицом. Может, в глазах мелькнуло желание придушить эту Наденьку голыми руками. Или картина её расколотой о стену кругленькой головы, что я слишком ярко представил, материализовалась на секунду в воздухе. Но эта змея вдруг перестала шипеть и уставилась на меня с интересом. Только и я уже справился. Уже плотоядно ей улыбнулся.

- Ну, раз и я избавился от жены, и ты снова свободна, может, окунёмся в наше прошлое поглубже? - нежно касаюсь её подбородка. - Нам же нечего терять, правда? Вспомним жаркие ночи в Тоскане. Прямо сейчас, - подтягиваю её к себе, и этому придыханию в своём голосе и сам верю. - Вот на этом столе. Ум в женщине так возбуждает. Явно я был не прав, когда тебя недооценил. Вместе мы смогли бы так много.

Веду большим пальцем по её губам, размазывая помаду. А второй рукой расстёгиваю свой ремень.

- Может, поедем ко мне? - скользит она рукой по ширинке.

Ну, давай, друг, не подведи! Пусть она поверит. Надежда едва заметно усмехается, желая ощутить естественную упругость. Но у меня и раньше-то на неё не стояло. А теперь ещё и тошнит.

- К тебе? А что, сегодня у старшего выходной? Или Громилов-младший взял тайм-аут от твоих сомнительных прелестей? - жадно шепчу ей в ухо.

Она пытается меня ухватить побольнее, но реакция у меня всегда была неплохая. Я даже не отскакиваю, отодвигаюсь и многозначительно оглядываюсь на дверь.

- Ты была права: всё же рыженькая и моложе, и свежее. И не так потаскана, как ты, - усмехаюсь ей в лицо. - Люблю подстилки поновее. Свободна, Наденька!

Она улыбается в ответ на мой кивок, но добавить ей явно нечего.

- До встречи, Алекс! - вскидывает она подбородок, возвращает на плечо сумку и вальяжно идёт мимо открывшей дверь Нины, смерив её взглядом.

- Ну, это вряд ли. А ты ещё раз войдёшь без стука, - демонстративно застёгиваю я ремень, глядя на испуганную секретаршу, - уволю - и пикнуть не успеешь.

50. Виктория

- Блин, Вик, хорошо, что ты его бросила, - ковыряет Белка изысканный стол из плетёного ротанга, не поднимая глаз, пока я открываю запечатанный пакет с документами, что она привезла. - Он такой козёл, твой Берг!

И хорошо, что я на неё не смотрю. Хотя, наверно, даже глядя ей в глаза, я бы с чистой совестью это подтвердила. Ему приходится быть именно таким - бесстыжим наглым самцом, чтобы не стать другим козлом - козлом отпущения. Уж слишком много людей постоянно чего-то от него хотят.

И пока Нина рассказывает, что она там подсмотрела и подслушала в кабинете Алекса, под большим парусиновым тентом, что уютно защищает нас от солнца, я вчитываюсь в документы.

Берг переписал на моё имя «Идиллию» и «Айсберг». Самый первый, самый дорогой для него клуб и компанию, что досталась ему от жены. Я читаю бумаги молча, подавив тяжёлый вздох. Теперь, что бы с ним ни случилось, мы с дитём будем обеспечены, но именно это и пугает. А ещё заявление о разводе, уже оформленное от моего имени более поздним числом, чем предыдущие документы, которое тоже осталось только подписать.

Но всё это просто формальности, а я чуть не на свет просматриваю бумаги в надежде получить от Алекса хоть какой-нибудь знак, что он меня не забыл. Что скучает, любит. И нахожу: выдавленное по бумаге крошечное сердечко возле моего имени.

- Чему ты улыбаешься? - прерывает мою лёгкую эйфорию Белка, когда рядом с его именем я тоже дорисовываю ногтем сердечко.

- Думаю, да пусть бы ещё пару раз изменил, если будет и дальше так щедр, - сжимаю руками виски, чтобы она не видела моего счастливого лица.

- Ты только не вздумай не подписать, - звучит у меня за спиной голос Ленки, и Ванька на её руках громко радуется, увидев блестящий голубой водой бассейн. - А то знаю я тебя, гордую, - садятся они рядом, хотя её карапуз вырывается изо всех сил. - Ваня, да сейчас пойдём. Сейчас пойдём купаться. Погоди, мама разденется.

Она сажает сына на стол, а сама стягивает халат, оставаясь в купальнике.

- Блин, а я купальник не взяла, - осматривается Белка. Не думала, что у тебя тут так круто.

Я и сама не ожидала, что эта «дача» на самом деле окажется огромным загородным домом со всеми удобствами, бассейном и красивым садом.

Но ожидала, что Алекс не бросит меня здесь одну и без присмотра. И в Алексе не ошиблась.

Место помощницы по хозяйству чудесным образом заняла Маргарита Алексеевна, его бывшая домработница, которая, конечно, многозначительно улыбалась и великолепно делала вид, что мы совершенно не знакомы.

А спортивный садовник с профессионально внимательным взглядом не сразу справился с газонокосилкой, зато прекрасно разобрался в устройстве охраны периметра. А ещё неожиданно увлёкся испанской поэзией. Причём томик у него нечаянно оказался с собой. До боли знакомый потёртый томик, в котором бабушкиной рукой были сделаны пометки, а моей - переводы слов.

Ещё нежданно-негаданно подарки, что я накупила Ленке, волшебным образом попали в мою комнату, стоило только подруге принять моё приглашение приехать.

С Ленкой стало классно. А, получая от Полины, Нины, Славки оприходовано информацию о том, что у Берга всё хорошо, жизнь на этой даче стала казаться мне не такой уж и печальной.

- Я подпишу, подпишу, Лен, - расписываю я на конверте ручку, что дала мне Белка. - Нин, в моей комнате, в шкафу, выбери любой купальник, что понравится, и надевай, не стесняйся. Такой чудесный день. Жаль, если не искупаешься. Там же и халат, и полотенце, - кричу я вслед, когда у той уже только пятки мелькают.

- Не делилась бы ты с ней ничем личным, - шепчет мне Ленка, едва удерживая скачущего в нетерпении Ваньку.

- Тебе не нравится новая секретарша Берга? - спрашиваю скорее машинально, ставя свои подписи. И сейчас, когда мы остались одни, тяжело вздыхаю, подписывая заявление на развод. Но даже к нему морально я уже готова.

- Не люблю рыжих, - фыркает Ленка.

- Правда? А мне кажется у кого-то просто рыльце в пушку, вот и ищет теперь врагов в других.

- Какая ты всё-таки, - Ленка осторожно опускает Ваньку в детский надувной бассейн и подпрыгивает, тут же получив порцию водяных брызг.

- Какая? - складываю всё подписанное обратно в конверт. - Это же ты всё разболтала обо мне и Бергу, и Славке. А я-то наивная думала, что мы с Каланчой случайно встретились.

- Вика, блин, - вытирает она лицо полотенцем. - Ну, это же был Славка. Славка!

- А это был Берг! Бе-е-ерг! - показываю я на подписанные документы.

- Да, ты права, - садится она рядом, но смотрит на сына. - Все мужики сволочи... кроме моего Артурчика.

И не хочу с ней даже спорить. Мне и не положено по статусу. Я гордая женщина, которой изменил муж. Я не имею права его защищать. Но вот Каланче, за то, что не сознался о той встрече на вокзале, я эту ложь ещё припомню. И вообще, что это я, правда, развредничалась. Сказано: все мужики - сволочи, значит сволочи. Подпись. Печать.

На самом деле это совсем не трудно - нести свой крест обманутой женщины, когда все меня жалеют. Очень неловко только врать отцу Алекса. Он прилагает столько усилий, чтобы нас помирить.

И мне было очень неловко рассказывать ему несуществующую историю, как сильно мы поссорились после дня рождения. Как я уехала к подруге, а когда утром вернулась, то застала Берга в постели с другой женщиной.

И, подозреваю, что для отца это не просто мужская солидарность. Может, попытка не дать Алексу повторить ошибку его молодости. Может, стремление загладить свою вину. А может, просто мудрость, позволяющая видеть не всю эту пену на поверхности: ссоры, измены, психи, несовпадения характеров, а глубже. Истинные ценности: любовь, преданность, дети, семья.

Он не защищал Алекса, но умолял простить дурака. Ради малыша дать ему шанс. И находил такие проникновенные слова, что, честное слово, я бы Берга уже простила, уже поддалась бы на уговоры, если бы не должна была выглядеть непримиримой.

И этот развод для отца, наверно, будет большим ударом. Большим, чем для Полины. Но они на редкость выступили единым фронтом. Хотя, по логике вещей, должны бы встать на сторону Алекса, хоть он и не прав.

Полина, выслушав по телефону мои слёзы (это было несложно, так я невыносимо скучала первые дни по Алексу, что слёзы и не высыхали), тут же явилась с советом не торопиться с решением его казнить.

Выслушав и её железобетонные аргументы, я, честное слово, уже простила бы Алексу и большие прегрешения, чем какой-то случайный срыв. И поверила бы, что его подставили. И она убедила бы меня, что ничего не было, даже если бы я своими глазами всё видела. Только я ещё не забыла, как активно Полина пыталась нас разлучить. Как подозревала меня и в корыстных интересах, и в том, что это не ребёнок Алекса. Поэтому просто выслушала, но, конечно, своего решения не изменила. Несмотря на то, что теперь Полина неожиданно заняла позицию строго противоположную.

Она уговаривала меня забыть о том, что существует понятие «развод», остыть, соскучиться как следует, поговорить с мужем, выслушать, а потом только принимать решение.

Более того, взялась меня опекать. Возить по аква-гимнастикам, массажам и салонам красоты. Показала три шикарные клиники, чтобы я выбрала, в какой из них буду рожать. Наняла человека, который два раза в неделю обучает меня светским манерам и разным тонкостям этикета и ведения бесед. И сама даёт мастер-классы, как разбираться в вине.

Полина со всей своей одержимостью явно решила взрастить во мне несокрушимую уверенность в себе. И сделать из меня светскую леди, такую, что действительно будет соответствовать статусу моего мужа. Чтобы я везде чувствовала себя уютно: на вечеринках, и в респектабельных домах, и на светских приёмах, хоть к английской королеве на чай меня приглашай.

И гора брендовой одежды, в том числе купальников, в одном из которых нарисовалась у большого бассейна Белка, - тоже заслуга Полины.

Моя подруга-тряпичница Ленка на неё просто молится, на эту гору и на сестру Алекса. А я махнула рукой, смирившись, что мне не повредят ни уверенность в себе, ни шмотки, ни аква-аэробика, и просто ждала решение Берга, которое он сегодня и озвучил.

Теперь даже интересно, как Полина отреагирует на развод.

Она приезжает, когда несчастная рыжая Белка уже мажет покрасневшую кожу средством после загара, проклиная свою беспечность. А Ленка дрыхнет, передав полномочия нянчиться с неугомонным Ванькой мне.

Я даю Полине документы. Но вид у неё такой, что ей, кажется, всё равно.

- Ясно, - она кивает, возвращая их мне, ознакомившись.

И дальше весь вечер ведёт себя также рассеянно. Отвечает невпопад. Над ужином, который заботливая Маргарита Алексеевна накрывает в саду, о чём-то напряжённо думает. И вообще выглядит отстранённой и озабоченной.

И только когда Нина уезжает, а Ленка уходит, она поднимает на меня усталый взгляд.

- Я понимаю, что в твоём положении сообщать плохие новости, наверно, жестоко. Но, мне кажется, ты должна знать.

Чайная ложка падает у меня из рук на пол.

Усилием воли заставляю себя не спросить: Алекс?

Нет, я физически не могу это спросить - эти слова застрянут у меня в горле, но первым всегда идёт на ум самое страшное.

- Полина, что случилось? - слышу я свой голос словно со стороны.

- Демьянов умер.

51. Алекс

Стоять не пепелище жутко.

Тлеют догорающие доски. Истошно воняет дымящийся утеплитель. Двухэтажный сарай, в котором жил Ефремыч, сложился как карточный домик и выгорел почти дотла, забрав его с собой.

Вера плачет на плече у мужа. Я слышу только её всхлипы, пока из обрывков фраз, что остались в моей голове из её рассказа, пытаюсь сложить картину произошедшего.

Врача здесь вообще не должно было быть, она уехала домой, как обычно, под вечер. Но под утро подскочила, словно что-то почувствовала, стала искать телефон. А когда оказалось, что она забыла его здесь, не раздумывая, и приехала. И попала в самый разгар пожарища.

Огонь, подхваченный ветром, неистово пожирал ветхое строение. Гул, смрад. Жар стоял такой, что выгорел почти весь сад плюс зацепило соседский забор. А стреляющий шифер разлетался на десятки метров.

По свидетельствам охраны, вспыхнуло именно на втором этаже, где Демьянов спал один. И пожар распространялся с такой быстротой, что дверь уже почернела, пока они пытались её открыть. И не успели отойти, когда дверь вырвало, словно взрывом. Лестница на второй этаж тут же занялась и рухнула. Одного из парней увезли в больницу с ожогами, второго - с переломом ноги. И сделать уже ничего не смогли. А пока приехали пожарные, строение выгорело дотла. Пожарные и извлекли останки.

Я стою у сгоревшей дотла сирени. И даже сквозь гарь и копоть чувствую её сладковатый запах. Горько. Больно. Невыносимо тяжело. И рыдания Веры рвут душу в клочья.

Наверное, я никогда не смогу себе этого простить. Нет, не того, что оставил Демьянова без своей охраны. Это было его решение. А того, что наш последний разговор был таким злым. Что мои последние слова были о том, что он мне не отец. Что я больше так и не приехал. Что не сказал ему спасибо за всё, что он для меня сделал.

Едва сдерживаю защипавшие глаза слёзы. Нет, не здесь. Не сейчас.

- Видимо, бросили что-то в открытое окно. Что-то очень горючее и едкое, - выводит меня из задумчивости Седой, положив руку на плечо. - Сначала просто разлилось и заполыхало, а когда рвануло саму ёмкость и вышибло дверь, занялось в полную силу.

- Вера говорит, он ещё и на снотворном настоял. Потому что после всех этих лекарств очень страдал от бессонницы. Они никак не могли его нормальный цикл сна восстановить, - похлопав его по руке, отхожу от погибшей сирени.

- И охрана, поди, расслабилась, спала, - уходит вслед за мной с пепелища Седой.

- А где Полкан? - оборачиваюсь на его виновато притихших людей.

- Поехал на опознание, - отвечает мой безопасник. - Езжай и ты, Алекс. Что толку тут ползать? Какое бы заключение ни дали пожарные, поджог или несчастный случай, а Демьянова уже не вернёшь.

И его справедливые слова сушат душу похлеще пустынных ветров.

Напрасная надежда во мне ещё отказывается принять действительность. Упрямство ещё пытается доказать, что, если бы Демьянов меня послушал, всё было бы иначе. Боль жжётся и кусается, заставляя скрипеть зубами. И какая-то вселенская усталость накатывает волнами до тошноты.

- Надежде звонили? - ещё оборачиваюсь у машины.

- Она сказала, что не будет его хоронить. Просила сообщить дату и время, - вздыхает Седой.

- Ясно. Сами, - отвечаю я и, уже захлопнув дверь машины, набираю Полину. - Орлов же был довольно влиятельным человеком? Подскажешь мне контору для организации подобающих похорон?

Как оказалось, два года назад все траурные обязанности взвалил на себя отец. Как выяснилось, за это время мало что и изменилось. И именно его помощь и поддержка в эти тяжёлые дни пришлась как никогда кстати.

- Честное слово, если бы я знал, что пригожусь тебе для этого, то предпочёл бы ещё пару десятков лет не знать о твоём существовании, - шепчет он мне в траурном зале, глядя на заваленный цветами закрытый гроб.

- Если бы я знал, что так получится, и я бы многое сделал не так. А это кто? - спрашиваю, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, когда очередной дорогой «костюм» ставит венок из живых цветов.

- Это из министерства транспорта, - даёт отец краткую справку. - Марат... чёртов склероз! Не помню, хоть общался лично.

- В общем, тоже нужный человек, - резюмирую я, подавив тяжёлый вздох. Единственный человек, которого я хотел бы сейчас видеть рядом - моя жена. Не на похоронах, конечно, здесь ей делать нечего, а вообще. Но именно она стала и единственной недоступной для меня роскошью. А стоило ли оно того?

И снова задаю себе этот вопрос, когда уже на кладбище к нам с отцом присоединяется Селиванов.

- Я искренне соболезную, Алекс, - прикладывает руку к груди этот высокий худой мужчина лет пятидесяти, с таким интеллигентным лицом, украшенным очками в тонкой металлической оправе, что ему бы на канале «Культура» передачи вести об искусстве. И то, что он замминистра спорта, кажется нелепейшим недоразумением.

Я киваю, а потом мы оба, не сговариваясь, поворачиваемся в сторону обоих Громиловых. Старший, тоже кучерявый, но с тёмным цветом волос и поблёскивающей в них сединой, даже трёт платком покрасневшие глаза. И такая искренняя скорбь на располневшем с годами лице.

Младший кладёт цветы. И оба они тоже подходят высказать соболезнования.

Стоило ли оно всё жизни человека? Стоит ли оно всё таких жертв?

Ведь смотришь вокруг - все мы одинаковые люди. Все из плоти и крови. И вроде все выглядим нормальными, адекватными, деловыми, современными. А всё так же убиваем друг друга за кусок добычи, как дикари.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не отвернуться. Стискиваю зубы до скрежета, чтобы не плюнуть в заплывшую рожу. Все свои последние нервы, я, похоже, оставлю сегодня на этом кладбище.

К гробу подхожу попрощаться последним. После Надежды. Вот кому хладнокровия не занимать. Она хоть и в тёмных очках, но ни трясущихся губ, ни дрожащих рук. И тонкие каблуки так прочно держат её на земле, что она ни разу не спотыкается, когда уходит и оставляет меня одного. Вот такая любовь.

- И вот такая жизнь, старина, - кладу я руку на гладкое полированное дерево. - Прости меня за все жестокие слова, что я тебе сказал. Прости и за те добрые, что не успел сказать. Надеюсь, что ты, старый циник, и так знал обо мне всё. Ведь ты был мне самым близким человеком на свете. Спасибо тебе! Надеюсь, когда-нибудь свидимся...

Мне даже слышится его хриплый голос: «Надеюсь, нескоро!». Почему-то уверен, что на моих похоронах он сказал бы именно так. А ещё добавил бы: «Ты как знаешь, Санёк, а я ещё небо покопчу!»

Какая жестокая ирония. Откоптил.

Слёзы застят глаза. И уже как в тумане вижу, и как опускают гроб, и как летит из моей руки вниз пригоршня песка.

Вот и всё!

Только пропади оно всё пропадом!

Где-то в середине поминок, сумев влить в себя лишь полстопки водки, я срываюсь, прыгаю в машину и выжимаю до упора газ.

Есть только одно место, где я сейчас хочу быть. Только один человек на земле, которого хочу обнять и просто поплакать. Только в её руках я смогу поверить, что всё ещё будет хорошо. Просто услышать её голос. Вдохнуть её запах. Прижать к себе и забыть обо всём хоть ненадолго.

Подрезавшая меня машина, заставляет нажать на тормоз так резко, что если бы не встроенная антиблокировочная система, колеса бы заклинило.

Но машина и так идёт юзом. Каким-то чудом выруливаю на обочину, но столкновения всё равно не избежать. Пусть вскользь, но всё же сношу бок тёмного седана. И выскакиваю из машины с твёрдым намерением, если не убить этого идиота - водителя, то уж точно покалечить.

Но и он бросается мне наперерез.

- Какого чёрта, Полкан?! - начисто забываю я имя бывшей Демьяновской «шестёрки».

- Остынь, Алекс! - он получает толчок в грудь, но не сдвигается с места.

- Что за нахрен?! - я не просто рычу, я реально готов его порвать. Вцепиться в его лживую глотку. Стереть тварь с лица земли.

- Угомонись! - откидывает он меня. С усилием, но всё же откидывает. - Не делай глупостей! Не езди туда, Алекс!

- Ты мне не указ! - вцепляюсь в его грудки. - Демьянова я бы ещё послушал, но тебя - нет.

- Я тебе и не указываю. Я обещал тебя остановить. И я выполню своё обещание, чего бы мне это ни стоило. Потому что, если ты сейчас к ней поедешь, смерть Демьяна будет напрасной. Слышишь меня?

Он даже не убирает мои руки. Просто смотрит прямо в глаза, и в том, что он будет биться до смерти, но не отступит, исполнит приказ, я даже не сомневаюсь. Что-то есть в его взгляде, отчаянное, упрямое, честное, что заставляет меня остановиться.

- Что же вы, Егор Михалыч, наделали? - отпускаю я его одежду и пячусь, пока не упираюсь спиной в машину.

- Надеюсь, мы всё сделали правильно, Алекс, - вырывается из его груди тяжёлый вздох. - Только ты теперь не подкачай. Делай, что должен. А время нас рассудит.

52. Виктория

- Всё хорошо, - сжимает мою руку Полина. - Клянусь тебе, Вика, с ним всё хорошо. Он держался как кремень. Ни один мускул на лице не дрогнул ни когда к нему Громилов подошёл, ни когда Наденька приехала. Вот прямо как ты сейчас, - улыбается она. - Неужели так и не хочешь с ним поговорить? Ведь любишь, переживаешь, страдаешь. И он так же.

- Нет, - уверенно качаю я головой.

Не хочу? Да я едва держусь, чтобы не сорваться, не рвануть к нему бегом. Чуть с ума не схожу, так за него переживаю. Это я с Демьяновым была едва знакома, а для Алекса он был больше, чем отец. Это я знаю, что всё это было спланировано и то дёргаюсь, а как он там всё это переносит, боюсь себе даже представить. Но я обещала, что буду сильной. И он обещал, что со всем справится. И пока у меня нет ни одного повода, чтобы ему не доверять. Зато есть стойкое чувство, что даже без меня он больше не один. У него есть отец, есть сестра, есть замечательный племяш - один из лучших его антидепрессантов.

И мы обе с Полиной поворачиваемся на весёлый крик Макса из бассейна.

- Папа, подбрось меня ещё! - едва выныривает он из воды, но явно снова хочет прыгнуть в воду с сильных рук Романа.

- Макс называет его папа?! - поворачиваюсь я к Полине скорее с ужасом, чем с недоумением. Эту отчаянную женщину мне, наверно, никогда не понять. - А не боишься, что его отец упылит на полгода в очередную Уганду? И в очередной раз женится? Или...

- Вик, - перебивает она меня. - В нашей жизни так многое случается не по нашему сценарию, что не хотелось бы откладывать жизнь на завтра. Я не боялась сердечного приступа у мужа, а он случился. Но на каждый кирпич не перекрестишься. А Ромка - настоящий отец Максима. И это навсегда, что бы ни произошло между нами. Как и отец Алекса - настоящий. И никто из них не виноват, что узнали они друг о друге так поздно.

- Как он, кстати, отнёсся к возвращению Романа?

- Сложно, - опускает она глаза и начинает рассматривать идеальные ногти. - Очень сложно. И всё было бы ещё хуже, если бы не вмешался Алекс. Не знаю, что уж он там отцу наговорил, но Рому тот принял. А вот на меня опять обижен. Но я верю, что и это поправимо. У него такой тяжёлый характер. Но я его дочь, - разводит она руками и улыбается, - и это тоже навсегда.

- А у Романа есть ещё дети?

- Нет.

- Столько жён, а детей нет?! Да ладно! - незаметно подкрадывается сзади Ленка.

- Думаешь, это сложно? - смеётся Полина. - Он вообще в этом плане очень щепетильный. Видимо, работа с обездоленными детьми накладывает отпечаток.

- Как же ты преодолела этот его недостаток, простите, эту его щепетильность? - улыбаюсь я, принимая из Ленкиных рук яблоко.

- Залюбила его до смерти, - смеётся Полина, показывая на мой кругленький животик. - Вот примерно, как ты.

- Полин, ну, скажи, - канючит Ленка, а потом понижает голос: - Случайно залетела? Или подставила мужика?

- Тебе-то зачем? У тебя всё хорошо. Муж, сын, любовь, согласие. Дитё здорово. Ну, что ещё надо для счастья? А некоторым приходится своё счастье когтями выцарапывать.

- Прорвала ногтями презерватив, да? - шепчет неугомонная Ленка.

- Да, - так же шёпотом соглашается Полина. - Я решила оставить себе немного больше, чем его прощальный поцелуй.

И о том, что из неё не вытянешь больше ни слова, я даже не сомневаюсь. Сиди и думай: правда это или Ленка сама подсказала ответ? Ну, ни дать, ни взять - Алекс в юбке.

- Полина, иди к нам! - кричит из бассейна Роман.

- Мама, иди к нам! - вторит ему Макс.

- Пойду, - скидывает халат сестра Алекса. - Куда ж от них денешься.

А я записываю в свой мысленный блокнот ещё один вопрос, который стоит задать Бергу: про Полину и её беременность. За это бесконечное лето, боюсь, у меня накопится столько вопросов к моему мужу, что я их все позабываю до встречи.

Да и чёрт с ними! Лишь бы он вернулся с победой. И даже если не победит - вернулся. Но моя бабушка всегда говорила: «Не стоит идти на компромисс, если хочешь и то и другое. Верь. Стремись. И никого не слушай». Вот и я буду верить, что он и победит, и вернётся. Даже несмотря на то, что мы развелись.

- Девочки, мальчики, ужинать! - кричит нам с крыльца мама Полины.

Собираемся за большим столом. И Крошка, что сегодня к нам присоединилась, не смотрится хозяйкой этого дома, скорее, почётной гостьей.

- Ты знаешь, подруга, - шепчет она мне за столом. - Если это семья Алекса и они тебя так поддерживают, даже я уже хочу, чтобы вы помирились.

- Мы развелись, - упрямо качаю головой.

- Да ты кремень, - хмыкает она. - Но тоже правильно. А то он может специально своих родственников к тебе подсылает. Ему же репутация бабника сейчас ни к чему. Из него бы добропорядочного семьянина сделать.

- Вот пусть и делает, только я-то здесь при чём? - уже и не рада я, что села с ней рядом. Но, к счастью, слово берёт Роман.

- Друзья, - обращается он к собравшимся, а потом опускает взгляд на бокал вина, зажатый у него в руке.

- Блин, какой красивый мужик, - Крошка только что не облизывается, глядя на него с нескрываемым восторгом.

- Небольшое признание, - продолжает он. - Но сначала вступление. Постараюсь тоже небольшое, -  прочищает он горло. - Однажды тибетский монах мне сказал, что вся моя жизнь будет связана с цифрой, и написал тринадцать. И я всю жизнь находил этому подтверждения. Родился тринадцатого числа. В тринадцать лет сменил страну проживания. Тринадцать лет посвятил волонтёрской работе по всему миру. Но только недавно узнал, что в тибетской литературе существовала традиция обозначать цифры словами. И один - это свет. Три - материнские начало. А тринадцать - безумие. В общем, друзья, - он переводит взгляд вниз, туда, где сидит Полина и заставляет её подняться, - Эта женщина - свет моей жизни, мать моего сына, и моё безумие. А ещё мы расписались. И так уж вышло, что я женился тринадцатый и, надеюсь, последний раз.

- Тринадцатый?!  - удивляюсь я. Значит, так же, как и о татуировках, сведения у Алекса о Роме были неполными.

- Расписались?! - всплёскивает руками Крошка, а потом в общем шуме, аплодисментах, возгласах склоняется ко мне. - Вот так всегда. Только встретишь шикарного мужика - и либо бабник, либо уже женат. Эх, выпьем, подруга. Ну, пусть будут счастливы, что.

И пока они надевают кольца, которые Роман достал из кармана, отец Полины сокрушённо качает головой, Макс хлопает в ладоши, а я только это и успеваю увидеть, Крошка выпивает и снова наливает себе вина.

- Подожди, а ты разве не замужем?

- Замужем, конечно. Но я смотрю на этот брак как на удачную сделку. Я при деньгах и положении. Вялый член моего мужа обласкан и доволен. А всё остальное никого не касается. Но я вот тут подумала, - поднимает она свой бокал. - Значит, Берг, говоришь, свободен?

И у меня только одно желание: чтобы она подавилась этим вином.

Какой чёрт меня дёрнул обратиться именно к его бывшей подружке? Правда, скорее всего, она просто меня подкалывает, ведь у меня всё на лице написано.

Что-то то ли с тоски, то ли очередной всплеск гормонов, но я становлюсь не в меру раздражительной. Смотреть на чужое счастье нет сил. Под предлогом, что устала, ухожу в свою комнату.

Хочу увидеть Алекса хотя бы в новостях. Но только зря травлю себе душу. Временами я держусь, но иногда без него просто невыносимо. И после этих фотографий хоть вой. Но мне нельзя.

Хорошо, что прилетает письмо от программиста. Заставляю себя погрузиться в работу. Это не сложно. Только так и держусь.

Мой сайт потихонечку разрастается. Становится всё красивее, всё полнее, всё интересное. Очередная партия товара как раз на подходе. Хоть на работу теперь каждый день и не езжу, но общаемся с Натальей Владимировной по скайпу.

И я ещё листаю присланные ей документы, привычно положив руку на живот, как вдруг ощущаю толчок. Да такой явный, что сижу растерянная и потрясённая, боясь пошевелиться.

- Малышка моя, - прижимаю обе руки к животу. И хоть доктор сказал лишь «скорее всего», я уверена, что это девочка. - Моя умничка. Заинька. Радость моя, поздоровайся с мамой.

Получаю ещё один уверенный толчок. И знаю точно, что скажу её отцу при встрече: «Это лучшее, что с нами случилось в жизни».

А ещё, конечно, что безумно их обоих люблю.

53. Алекс

- Девочка?! - я застываю посреди кабинета Полины, не дойдя до её стола. - Сказали точно, что девочка?

- Точно-точно, Берг, - хмыкает моя сестра, глядя как я глотаю воздух.

Вах! Вот это новость! Как же здорово: девочка.

Мои девчонки!

Дыханье перехватывает в груди. И я, конечно, выдаю свои чувства с головой, судя по тому, как хитренько лыбится Полина. Но это для неё и не тайна, как я отношусь к Вике.

Только не позволяю себе долго радовать её своей благостной улыбкой. И повод, по которому я пришёл, не подразумевает счастливого лица. И мне немного жаль, что эту новость сообщила мне не жена.

Собственно, официально у меня больше и нет жены.

- Документы о разводе, - кидаю Полине на стол папку и сажусь, не дожидаясь приглашения. - Всё, как ты хотела. Ты же именно этого хотела? Чтобы я развёлся?

- Господи, - закатывает она глаза, словно я сказал несусветную глупость. - Неужели ты о том дурацком пари, Берг? Да забудь! Какое уже это имеет значение. Мы его заключили, когда и жену-то твою я в глаза не видела. И не знала, что она беременная. Я уже забыла. И ты забудь.

- Полина, я развёлся. По твоей милости или нет, а на сегодня это свершившийся факт. И я хочу знать не просто правду, а всю правду об этом.

- Алекс, - отодвигает она папку, чтобы положить на стол руки и наклониться ко мне. - Это и есть вся правда. Ты всё прекрасно знаешь обо мне. И не сверли меня своим убийственным взглядом, мне по хер на него, потому что нечего от тебя скрывать.

- Понял, быстро не получится, - тяжело вздыхаю, закидываю ногу на ногу. - Что ж, пойдём долгим путём. Только с чего же начать? Может с того, что дела у винного дома «Купаж» идут совсем не так хорошо, как ты изображаешь? Или с того, что твоя семья не настолько состоятельна, чтобы бесконечно залатывать дыры в твоём бюджете? - смотрю как сползает с её лица улыбка. - Или начнём с твоей связи с Селивановым?

- Пф-ф-ф, - фыркает она с облегчением и разводит руками. Это вызывает у неё явно не болезненные ощущения, ровные. - Связь! Слова-то какие! Да, была у нас связь с Селивановым, только что с того? Он красивый мужик, я - свободная женщина. Орлов познакомил нас на каком-то там банкете, но мы начали встречаться уже после смерти мужа. И да, не будем ханжами, мы спали. Трахались, чтобы слово «встречались» не прозвучало слишком уж обтекаемо в том обвинении, что ты мне вынес. Было дело, да. Только давно прошло.

- Что-то ты всего пару лет как побыла вдовой, а говоришь об этом так, словно и правда оно случилось в прошлом веке, - я скрещиваю руки на груди. Пусть расслабится, возмущённо пофыркает, как кошка. У меня ещё много к ней вопросов. - Он уже тогда был замминистра. И уже тогда их противостояние с Громиловым существовало.

- И что? Меня-то ты в чём подозреваешь Берг? - принимает она такую же закрытую позу, уже собираясь защищаться. - Да, мы пару раз перепехнулись и разошлись как в море корабли. К тебе всё это не имеет отношения. Земля вращается не вокруг тебя, Алекс. И мир тесен. Было и было.

- И про людей Селиванова ничего не знаешь?

- Первый раз слышу. А что с ними не так?

- С ними всё так, просто вокруг крутятся его люди, приставленные, чтобы за мной следить и сливать информацию.

- Какая неожиданность, - картинно всплёскивает она руками. - А ты сам поступаешь не так? Не вынюхиваешь, не следишь, не роешься в чужом грязном белье? Нет? Можно подумать, твоих людей в окружении Селиванова нет. И лично я вас обоих не осуждаю. Только раз ты об этом прекрасно знаешь, я-то тут при чём?

- При том, Полин, что он и за тобой, возможно, приглядывает.

- Неудивительно. Я же твоя сестра.

- И вы «встречались», - показываю пальцами кавычки. - Скажи, а Селиванову, уютно устроившись на его плече под одеялком, ты тоже рассказывала про своего «афериста»?

- Может, и рассказывала, - пожимает она плечами. - Я, может, когда пьяная, всем рассылаю фотки того американского жиголо и плачусь о своей несчастной судьбе.

- Ну, уже можно не плакаться. Прости, что не прислал подарок к вашей очередной свадьбе, что-то было не до того.

- Обойдусь, - морщится она. - И прости, в упор не понимаю причём здесь Роман.

Правда, несмотря на то как рьяно Полина бросается на защиту своего мужа, на самом деле Человек Мира, наверно, попал в моё поле зрения случайно. Он вроде и не прятался, не скрывался, не привлекался, никакого отношения ни к бизнесу, ни к политике никогда не имел, но тоже - большая шкатулка секретов. Как и Полина. Она, возможно, и хотела использовать меня против отца в борьбе за своё счастье с Романом.

У меня много мыслей на эту тему, но и мои размышления, и наш разговор прерывает помощница Полины.

Пока они разговаривают, я успеваю сходить в бар за кофе и снова уютно устроиться в офисном кресле.

- А против того, что дела в твоём магазине идут плохо, возражения будут? - сдуваю я в сторону пенку с большой кружки капучино, когда мы вновь остаёмся одни. Хоть и люблю чёрный, но что-то настроение у меня сегодня такое, хочется хоть горький кофе смягчить.

- Будут, Берг, - встаёт Полина. - Хотя и не знаю, почему я должна и перед тобой оправдываться, - распахивает дверцы шкафа, скользит пальцами по корешкам папок. - Интересно, что из этого тебе будет по силам: данные с последней инвентаризации складов или бухгалтерские выкладки? Чёрная бухгалтерия? Потянешь? - разворачивается она, подходит и нависает над моим столом. - Боюсь, тебе и в белой-то разобраться будет сложно без посторонней помощи. Просто скажи: в чём ты меня обвиняешь Берг.

- В том, что ты попала по-крупному, Полина, и скрываешь это от меня. Закупила огромную партию контрафактного вина, которое пришлось вывезти на помойку. Если бы опять не вмешался отец, и на штрафы бы влетела, и, возможно, на уголовную ответственность, а ещё такой разразился бы скандал, что бизнес твой пришлось бы однозначно прикрыть.

- Какой же ты злой, Алекс, - толкает она стол, расплёскивая кофе, а потом уходит к окну. - Такой же, как и твой отец. Ни жалости, ни сострадания, ни сочувствия. Это же он снабдил тебя этой информацией? - она не поворачивается. Я не отвечаю. Впрочем, она и сама знает ответ. - Да, я наделала много глупостей после смерти мужа. Но не моя вина, что меня обманули.

- Не важно, не хватило тебе опыта управления такой сложной компанией, обманули тебя или ты просто слишком азартная, а потому постоянно ввязываешься невесть во что. Важнее факты. Эта история плюс ещё несколько подобных, но мельче, и в бюджете твоей компании стала зиять огромная брешь, которую срочно надо чем-то заделать.

- Да, такое бывает в бизнесе, тебе ли не знать, - разворачивается она, опирается на подоконник. Опять скрещивает руки на груди. - Или пан, или пропал. Только это решается элементарно. Могу продать большую часть коллекции. Да любой банк даст мне кредит.

- Коллекция - это будущее твоего сына, это вложения, которые приносят прибыль, их трогать нельзя. Кредиты надо отдавать, да ещё с процентами, - встаю, чтобы расположиться с ней рядом у окна. - А твоя кредитная история и так не блещет. Может, поэтому тебе в голову пришла гениальная мысль - использовать меня?

- Тебя?! - О, сколько наигранного высокомерного презрения! - Да, я тебя даже не знала.

- Правда? - столь же искренне разыгрываю удивление. - Зато, когда узнала, быстренько сообразила, как взять меня в оборот.

- Это как же? - и снова презрительное передёргивание плечами.

- Может, ты мне расскажешь? - делаю слабую попытку, но знаю, что тщетную.

- Нет, нет, я хочу это послушать.

- Легко, - равнодушно пожимаю плечами. - О том, что человек я небедный, а наследников у меня нет, ты, конечно, смекнула быстро. Жена бросила и укатила в неизвестном направлении. Значит, брак трещит по швам. Значит, чуть-чуть надави - и развод неизбежен. И больше ни детей, ни матери. Только отец. А тот, по счастливой случайности, и твой отец тоже. Значит после моей смерти всё достанется семье. Я тебя заинтересовал именно как источник дохода. И вовсе не испугал как возможный претендент на твоё наследство. Там и наследовать нечего. Отец - чиновник, причём, до педантичности честный. И всё, что у них есть, - дом, записанный на мать, что мне не родная, да довольно скромная для твоих запросов на счетах отца сумма, позволяющая им жить безбедно. И больше ничего, - я развожу руками, подводя итог. - Вот такая она, сестринская любовь.

- Считаешь, это я хотела тебя убить? - сколько оскорблённой добродетели в этом голосе. Сколько достоинства.

Я понятия не имею, правда ли всё то, что я сказал. Но уверен: она всё равно не сознается. Пусть просто знает: что бы она ни задумала, я глаз с неё не спущу.

- Увы, это был Громилов, - усмехаюсь. - Да и я на тот момент был ещё женат. Пришлось бы делиться даже тем, что у меня осталось. Хотя, как сказала моя жена, с твоей одержимостью, наверно, ты смогла бы и убить. Только зачем довольствоваться частью, если можно получить всё? И ты решила втереться в доверие. И, собственно, разрушить мой брак, который в твои планы никак не входил, - я иду к столу и возвращаюсь с принесённой папкой. Кладу её на подоконник перед Полиной. - Так что вот. Я разведён. Ты своего добилась, вышло ли это по твоей воле или нет.

Она молчит, и гримасы сменяются на её лице одна хлеще другой. То она кривит губы набок, то вытягивает их трубочкой, поджимает, выпячивает, потом морщит нос, пока долго и тяжело о чём-то думает. А потом шумно выдыхает, словно подводя своим раздумьям итог.

- Господи, как же вы мне дороги со своей паранойей, - швыряет она папку на пол, но не зло, а презрительно, как грязную тряпку. - И ты, и твой отец. Со своей вечной подозрительностью, с необоснованными обвинениями. С недоверием к женскому уму, с высокомерной снисходительностью к нашей слабости. А ещё с нетерпимостью к чужим ошибкам.

- Давай только без этих показных слёз. Я совершенно к ним невосприимчив.

- Не дождёшься, Берг, - испепеляет она меня взглядом. - И пусть я знаю: всё, что скажу, ты так же, как и твой папаша, потом используешь против меня, но я всё же скажу. Это всё лажа, Алекс.

Она ждёт моей реакции, но я лишь равнодушно пожимаю плечами.

Всё это на самом деле может быть и ерундой. В том виде, как это сложил я, в пазле действительно не хватает деталей. Но ведь это может быть и правдой, просто не столь грубо по-мужски слепленной, а сложенной мягче, изящнее, тоньше женскими руками. Именно так, изысканно и красиво, могла бы всё организовать Полина. Но, как я и предполагал, она решила всё отвергать.

- Лажа, Алекс, - качает она головой, - лажа от первого и до последнего слова. Если бы я взялась такое провернуть, то ты бы и не сообразил, что тобой манипулировали. А отец и не узнал бы, что у него есть вожделенный сын, пока его не пригласили бы на чтение завещания. А Селиванов, которого ты приплёл, понятия не имел, что ты мой брат до всех этих событий.

- Значит, вы общаетесь? До сих пор? - я даже не удивлён. А мне то уже начало казаться, что это было правда обычное обострение моей паранойи.

- Да, Берг, - кривится она разочаровано. - Наши дети ходят в один частный садик. У него девочка. Наконец-то, после трёх мальчиков, и он в ней души не чает. Не всем же так сразу везёт, как тебе. Он нормальный мужик. Серьёзный, умный, рассудительный, дальновидный. Я бы сказала, порядочный, но вот был грешок. Все мы не без греха, - намекает она на мои измены. И ведь одна из них действительно была.

- Почему ты не сказала? - собственно, это последний вопрос, что у меня остался.

- О чём, Алекс? О Селиванове? - она поднимает с пола брошенную папку. - А ты разве посвящал меня в свои дела? Я только когда увидела его на похоронах рядом с тобой, тогда и узнала, что вы знакомы.

- А где ты возьмёшь деньги закрыть свои долги? - меняю я тему, пока не пришлось рассказывать свои секреты.

- Что-нибудь придумаю, - пожимает она плечами, обнимая пластиковый конверт, а потом прищуривается. - Или ты хочешь сделать мне нескромное предложение?

- Просто подумал, что ты у нового старого мужа попросишь, - усмехаюсь я многозначительно.

- Колись, сволочь, - и не думает она отступать.

Ладно, я собственно, за тем и пришёл. Но должен был решить для себя, смогу ли я ей поручить столь важное дело. И решил, что с её характером и опытом - как раз могу. А больше я ничем и не рискую.

- Считай это деловым предложением. Мне надо, чтобы ты приняла участие в аукционе. Я продаю одного известное здании. Но тебе не надо его покупать. Твоя задача поднять планку до суммы, которую я хочу выручить. И всё, что ты сумеешь выторговать сверху, - твоё.

- Вот ты падла, Берг, - припечатывает она к моей груди папку, и я едва успеваю её подхватить. - Ты устроил мне эту выволочку, просто чтобы заставить участвовать в своих махинациях?

- Всего лишь предложил, - улыбаюсь я, рассматривая прозрачный пластик. - Зато смотри, как чудно поговорили, как много нового узнал.

- А уж сколько я узнала о себе нового, - улыбается она в ответ. - Страшно и вспомнить.

- Ну что, по рукам? - протягиваю ладонь.

- По рукам! - ударяет она с чувством. - И знаешь, я тут подумала и всё же решила оставить наше первое пари в силе. И попробуй только ещё раз наехать на меня как танк, женю тебя на такой грымзе, мало не покажется.

54. Алекс

Телефон в офисе две недели не затыкался - столько было волнений у растревоженного, как улей, муниципалитета, который испугался потерять такую крупную кормушку.

Приходилось много и лично встречаться с людьми, пояснять, успокаивать, извиняться, выслушивать истерики, маты, угрозы, а порой и вытирать слёзы, словно я любимую игрушку всего детского сада решил забрать.

Изначальный план, что я буду выступать покупателем, пришлось изменить. Смерть Демьянова везде внесла свои коррективы. Плюс приходилось думать наперёд. Ещё не всплыло его завещание. Никто не предъявил права на его часть бизнеса. И всё это создавало дополнительную нервозность к и без того имеющимся сложностям.

В час «икс» вся наша команда собралась в моём офисе. Несмотря на то, что сами торги вряд ли обещали быть долгими, Нина заготовила целые подносы бутербродов и термоса кофе, словно мы на зимовку собрались, а не сделать Громилова владельцем большого красивого, но бесполезного здания, попутно облегчив его кошелёк на восьмизначную цифру.

- А он точно зарегистрировался? - Полина снова и снова просматривает лот участников.

- Да. Под номером семь, - киваю я, жуя бутерброд и невнятно произношу название компании, оформленной им на какую-то троюродную тётушку или внучатую племянницу.

Под чьим именем он будет выступать, я узнал, можно сказать, из первых рук. От Иды Сергеевны, главного бухгалтера всех этих разрозненных компаний, а заодно и спортивного клуба «Олимпикус». Встречу с ней организовала мне Лорка. И, надо сказать, после визита Вики и, видимо, просмотренного видео, эта девушка с кроваво-красными губищами, в соку под тридцать, как охарактеризовала её моя жена, закопать Гремлина вместе с его папашей настроена очень решительно.

- А если я выиграю аукцион? - нервничает Полина. - Где я возьму такие деньжищи?

- Так не выигрывай, - улыбаюсь я. - А то будешь мне должна, как земля колхозу. Твоя задача вытянуть его на такую сумму, чтобы стала для него ощутимой, но по зубам. Поэтому сильно не усердствуй. И я тебе её уже озвучил. А вообще, чего ты дёргаешься, ты же профи.

- Берг, да мои лоты торгуются обычно в пределах ста тысяч, а здесь такие астрономические суммы, у меня аж руки трясутся.

- Не переживай, - массирует её напряжённые плечи, стоящий позади муж. - Если что, я найду тебе деньги. Не отдам тебя на пожизненное рабство к этому тирану.

- Вот, Рома найдёт деньги, - ржу я. - Разведётся с тобой, транжирой, охмурит какую-нибудь престарелую и чертовски богатую вдову. Думаю, умрёт она быстро и непременно с улыбкой на губах, с его-то опытом. А все её денежки он отдаст тебе, обездоленной и угнетённой.

- Берг! - вспыхивает праведной яростью Полина. - Какой ты злой!

Но её муж только улыбается на мою тираду. Его вообще невозможно вывести из себя, обидеть, оскорбить, задеть. Они как лёд и пламень с моей вспыльчивой сестрой. Весь расписанный под «хохлому» какими-то символами и узорами, каждый из которых, уверен, появился на его теле не просто так и что-нибудь значит, этот Человек Мира видел голод и болезни, нищету и нужду, смерть и лишения, всю изнанку этого мира и не ожесточился. Словно способен излучать свет среди темноты и видеть чистоту среди грязи. Не завидую. Каждому своё. Но искренне уважаю.

- Господи, как же страшно, - поглядывает Полина на часы. Осталось несколько минут. - Берг, как ты можешь жрать, когда родина в опасности, - возмущается она и оглядывает кабинет, в котором мужиков - пять и все жуют. - Как вам всем кусок в горло лезет?

- Да ещё как лезет, - ворчит Нина, убирая пустые тарелки. - Как будто их месяц не кормили.

- До чего у тебя вредная секретарша, Берг, - смеётся Седой.

- Нина Леонидовна, пожалуйста, - парирует та, хрустя одноразовой посудой.

- Всё! Понеслась! - прекращает их шутливую перепалку Полина. Выдыхает, как на занятиях йогой, медленно, с чувством и в гробовой тишине делает своё первое предложение цены в торгах.

Я не хочу даже смотреть. Ни в монитор, ни на сосредоточенную Полину. Отворачиваюсь к окну и пытаюсь отвлечься, разглядывая воробьёв, таскающих хлебную корку. Наверно, серьёзность момента один я и сознаю. Внешне, кто бы ни купил «Арену», мы ничего не теряем. Но надо чтобы её купил именно Громилов. Это личное. Это настолько личное, что у меня начинают болеть сломанные по его указке рёбра и руки невольно сжимаются в кулаки.

- Первый рубеж преодолели, - озвучивает Роман. Это значит, что минимальную сумму, что я хотел бы получить, уже превзошли.

Я облегчённо, но едва слышно выдыхаю. Киваю, но пусть пока видят только мой затылок. Честно говоря, не рассчитывал, что будет столько желающих. Но оказывается богатых буратин у нас много, а охочих до коммерческой недвижимости - и того больше.

Слышу хлюпанье термоса, выдающего очередную порцию кофе. С улицы доносятся звуки беззаботного летнего дня. Из приёмной - нескончаемые звонки и неизменно вежливый голос Белки. Но щелчки клавиш клавиатуры для меня сейчас звучат громче всего остального.

- Чёрт, - шепчет Полина.

- Преодолели второй, - голос Романа спокойный и ровный. А вот меня начитает уже внутренне потрясывать, особенно после её чертыханий.

- Что не так?

- Или нас слишком много. Или Громилов сдувается, - комментирует Полина, но я уже решительно иду сам.

- Вот, видишь - показывает она в только что сменившуюся цифру. - Очень долго думает. Повышает ставку на минимальный размер шага. Чёрт!

Она рычит, барабанит пальцами по столу. Я ни черта не понимаю кроме того, что Полине это не нравится. Заглядываю в распечатанные аукционные листы. Судя по номеру участника вперёд вырывается фирмочка, название которой мне ни о чём не говорит.

- Вася, хватит жрать, - заставляю я поперхнуться своего юриста. - Ищи, кто это, и нужно решать, что с ними делать.

Он бросает откушенный бутерброд, поправляет очки и зависает над своими талмудами.

- Полина, повышай, - возвращает мой взгляд к монитору Рома. Полина, время.

Даже у меня в зобу дыхание спёрло, но эта, вдруг ставшая хладнокровной и собранной женщина, успевает в последнюю секунду.

- Давай, давай, зараза, делай свой ход, - щелкает она мышкой, преображаю картинку. Там, как в компьютерной игре, номера участников подсвечены зелёными огоньками. И их осталось не так уж и много. Вот только что ещё один погас - вышел из борьбы.

Не мигая, я сморю на номер «семь». Даже номер ему, падле, достался счастливый. Хотя, как посмотреть. Как сказал Рома, согласно тибетской нумерологии цифру семь обозначают - гора, держащая землю, или конь. Вот конь ему очень подходит.

- Ну! Конь педальный, давай! - не выдерживаю я.

И словно услышав меня, номер «семь» повышает ставку, сразу избавившись ещё от трёх участников.

- Нас осталось четверо, - не поддавшись общему вздоху облегчения людей, собравшихся у монитора, сухо выдаёт Полина. - А мы не прошли нужный рубеж.

- Может, хрен с ним, - подаёт голос прагматичный Седой. - Всё равно ему придётся солидно раскошелиться.

- Не настолько, чтобы почувствовать себя несчастным, - парирую я и, вторя моим словам, Полина поднимает ставку.

Её тут же выбивает номер четырнадцать, «Космос». А нашему третьему оппоненту, тридцать второму номеру, мы значение так и не выбрали, разве что «Зубы».

- Время, - вновь напоминает Роман.

И вдруг из четырёх оставшихся огоньков гаснет именно Конь, когда Полина повышает ставку.

Нет. Нет, нет, нет, нет!

- Падла! - отталкивает Полина клавиатуру.

- Я же говорил, хрен с ним, - матерится Седой.

Костя не выдерживает и начинает, как маятник, метаться по кабинету. Время тикает, и мы, похоже, сами покупаем у себя «Ледовую Арену».

Зашибись! Нас перехитрили.

Выдыхаю. Ну, что ж, факир был пьян - и фокус не удался. И ровно в тот момент, когда я встаю, уже готовый принять это как данность, Космос снова повышает ставку.

- А он настырный, - оживляется Полина. Её пальцы замирают над клавишами там, где косо лежит сейчас клавиатура. - Вау! А Зубы шагнули даже за верхний предел.

- Полина, нет смысла больше торговаться. Гром вышел. Кто бы там сейчас ни выиграл, уже не то пальто, - машу я рукой.

- Стойте, стойте! - буквально подскакивает с места Вася. - Я нашёл. Нет, я вспомнил, что где-то это видел, а теперь нашёл. Эта компания, ваш Космос, номер четырнадцать, это же тоже Громилов. Вот смотри, - подскакивает он ко мне. Видишь? - тычет он пальцем в распечатку.

Но я вижу другое, Полина, услышав это, играет дальше. И делает то, за что бы я её сейчас убил. Повышает ставку сразу на пять шагов.

- Что, твою мать, - зависаю я над ней коршуном, - ты делаешь?

- Отвали, Берг, - и не думает она меня слушать. И цифры уже не просто меняются, они мелькают с космической скоростью.

Зубы. Полина. Зубы. Космос. Полина снова перебивает. Космос. Зубы долго думают, а потом выходят из игры.

Мы все молчим, чтобы не толкать её под руку. Костя застыл посреди кабинета. Седой у меня над ухом, похоже, даже не дышит. Вася вцепился в свои бумаги, чтобы они не шуршали. Но уверен, в головах у всех одно и то же: пусть забирает, пусть. И мы выиграем, и всё это, наконец, закончится. Вижу, как Полина, не шевелясь, гипнотизирует экран. И только Роман безмятежно рассматривает свои пальцы, словно его это не касается.

Напряжение такое, что даже воздух в комнате сгущается.

- А если так? Как тебе? - произносит эта безумная женщина, словно не повысила ставку, а собралась сделать Громилову расслабляющий массаж простаты. Если бы у неё были яйца, они бы точно были титановыми.

Но я больше не могу это видеть. Второй раз пережить своё поражение за день - я это просто не выдержу. Отворачиваюсь, но не в состоянии сделать и шага. Спинным мозгом чувствую, как движутся секунды на экране.

Если у меня сейчас будет инфаркт - в этом будет виновата она. Потому что сердце сбоит и стучит в висках точно через раз.

- Умничка, - произносит она так тихо, что я даже не уверен: не показалось ли мне. - Ром, тебе не придётся ублажать какую-нибудь престарелую нимфоманку. - На этих словах я поворачиваюсь, а Полина откидывает голову за спинку стула. - Я превысила твою планку в два раза, Берг. А теперь дайте мне закурить.

55. Виктория

Славка приезжает в «Идиллию» в разгар трудового дня.

А точнее сказать, прибывает в район стихийного бедствия, которое теперь называется у нас работа. И мой кабинет - эпицентр катаклизма. Ибо весь этот хаос создала я.

В своё оправдание я могла бы сказать, что безобразие это вполне управляемое. Но, увы, на самом деле неразбериха творится полная.

- Охренеть, - застывает Каланча на пороге и, всё ещё оглядываясь назад, разводит руками. - Я словно лабиринт Минотавра преодолел, пока тебя нашёл. Матрёшка, ты что тут творишь?

- Какие люди! Здравствуй, дорогой друг Карлсон! Ну, и ты тоже проходи, - поднимаю я голову от монитора. - И дверь закрой, пылища летит.

- Привет! - сидится он на стул, закидывая одну на другую свои длиннющие ноги. - У тебя ремонт тут, что ли?

- У меня тут чего только нет. И ремонт, и фотосъёмки, и разборка товара, и собеседования одним за одним.

- Кого набираешь?

- Курьеров, операторов в колл-центр для приёма заказов, специалистов по работе с клиентами и кого только не набираю.

- Вот это ты размахнулась, мать, - присвистывает он.

- Пока не размахнулась. Но перестройку мы тут затеяли с перспективой расширения. А ты, подлая рожа, я надеюсь, пришёл мне рассказать всю правду о своём чудесном появлении?

И это я пытаюсь шутить. На самом деле на Каланчу зла. Явился не запылился он спустя столько лет, ещё и соврал, что случайно. И спелся с Бергом, друг называется.

- Ленка раскололась? - смеётся он. - Продалась за отдых в домике у бассейна?

- Давай рассказывай, сволочь, - не поддерживаю я его шутливое настроение. - Ради Берга вспомнил про меня, да?

- Паранойей, вижу, тебя муж явно наградил, - склоняет он голову, но вовсе не повинно.

- Бывший муж, - поправляю я. - И зубы мне не заговаривай.

- Вик, клянусь, - он тянется, чтобы взять меня за руку, но я не позволяю. - Всё было именно так, как было. Я задался целью тебя найти. Заехал, поспрашивал по общим знакомым, а потом позвонил Ленке. И, так уж вышло, позвонил именно в тот день, как ты уехала. Вот и решил устроить тебе на вокзале сюрприз. И про Берга своего ты же мне и рассказала. А потом уже тут всё само завертелось.

- Уж слишком подозрительно быстро завертелось, - корчу я ему недовольную гримасу и отворачиваюсь.

- Матрёшечка моя, - встаёт он и, преодолевая моё сопротивление, всё же обнимает. - Зуб даю, я понятия не имел, что ты окажешься не просто с этим всем связана, а прямо в гуще событий.

- Вот Бергу донесут, что ты меня тискал, и быстро расстанешься не с одним, а со всеми своими зубами, - отталкиваю я его, но уже не зло.

- А ты разве не свободная женщина? - делает он вид, что я победила, поднимая руки. И так хитро улыбается, что я понимаю: Полина зря потратила деньги на моё обучение. Не умею я врать, не умею держать лицо и скрывать свои эмоции. Как ни старалась делать вид, что между нами с Бергом всё кончено, но, кажется, все всё прекрасно понимают и просто активно мне подыгрывают.

Ладно, при Славке точно можно не кривляться. Всё же он никогда меня не обманывал. Не думаю, что и сейчас изменился.

Просто это я становлюсь слишком мнительной. Может, после всего, что случилось, недоверчивость и не помещает. Но я знаю, что свою былую беспечность мне уже никогда не вернуть. И не Каланча тому виной. Я просто скоро стану мамой. И это моё беспокойство уже навсегда.

- А я, между прочим, хорошие новости тебе принёс, - решает прогуляться по моему маленькому кабинетику Каланча. - Я ты даже не спросила, зачем я приехал.

- Так и зачем ты припёрся? - поднимаю на него глаза.

- Нет, если, конечно, новости о бывшем муже тебя больше не интересуют, - ковыряет он носком сандалии пол.

- Ты же догадываешься, что сейчас будет? - осматриваю я стол в поисках предмета потяжелее, чтобы в него запустить.

- Конечно, - уворачивается он от летящей ручки и ржёт. - Но пока ты не подтвердишь, что простила его, ничего не скажу.

- Да и ладно, - складываю я руки на груди, не поддаваясь на его провокации. - Мне Белка всё и так расскажет. Или Полина.

- Уверяю тебя, они этого не знают. Но, может быть, тебе просто не за что его прощать? - прищуривается он, ожидая ответа.

- Это ты у Берга спроси, - сколько бы ни сверлил он меня взглядом, я не сдамся.

- Дай пожму твою мужественную руку, - протягивает он ладонь, но я кладу в неё не руку, а яблоко, которое не доела. - Молодец! Всегда знал, что тебя просто так не расколоть, - как ни в чём не бывало откусывает он и бубнит с набитым ртом: - В общем, Вик. Всё у него получилось. Потерпи ещё немного. Вот, - выкладывает он на стол из заднего кармана изрядно помятый конверт.

- Это что? - я пытаюсь не волноваться, Славка же сказал, что вести хорошие. Пытаюсь казаться невозмутимой и равнодушной, но этот белый прямоугольник... я не могу отвести от него глаз. Он слепит, он словно излучает сияние, и всё меркнет, становится тусклым и неважным на его фоне. Он - белая дыра, что тянет меня к себе. И невыносимо хочется остаться с ним один на один.

- Прости, немного помялся, - пытается Каланча расправить письмо одной рукой и, уже уходя, даёт последнее наставление: - Сжигать не обязательно. До связи, Матрёшка!

Руки мои дрожат, когда я разрываю конверт.

Расправляю лист.

«Там, где мы встретились. В пятницу. Восемь вечера»

Без подписи.

Но я узнала бы этот почерк, даже если бы ни разу его не видела.

56. Алекс

Как бы я ни остался доволен результатами аукциона, но пока не пришли деньги, радоваться было рано.

А их перечисляли так долго, что я уже успел подумать: Громилов пошёл на попятную. Только через три дня, показавшиеся мне вечностью, все до копеечки упали на счёт.

- Алекс, - развернул ко мне Вася экран монитора с банковской выпиской. И его резко охрипший голос сказал всё.

Собственно, это и было всё. Громилов забил в крышку своего гроба последний гвоздь, и дальше было делом техники, когда и где поставить в этой истории жирную точку. Остался последний раунд - мой.

Гром позвонил сам. Самодовольный, напыщенный, важный. Назначил встречу. Проявил милость к павшим и снисходительно позволил мне самому выбрать время и место. Это позволило мне лишний раз убедиться: я всё сделал правильно. Потому что только это и требовалось: моё место и указанное мной время.

День «икс» выдался на редкость душным. Весь день в офисе не отключались кондиционеры. Болела голова из-за этого безжизненного воздуха и роящихся мыслей, от которых весь день никак не получалось избавиться.

Но вечер всё же принёс долгожданную прохладу. В открытые окна ворвался живительный кислород, а вместе с ним внутри появилась знакомая пустота, как перед ответственным боем. Ни чувств, ни эмоций, ни мыслей. Только сосредоточенность на предстоящем разговоре.

- Готов? - Седой внимательно осматривает меня с ног до головы, и я даже не сдерживаюсь: прохрустываю шеей, разминаю кулаки, прыгаю на месте, словно не в костюме с галстуком иду на важную встречу, а именно на ринг и выхожу.

- Готов, - прикладываю я руку к груди, где кожу приятно холодит подарок моей девочки. - И не вздумайте вмешиваться, а то спугнёте гниду.

- А ты не боишься, что...

- Не важно, чего я боюсь. Людей и так мало. У всех семьи, дети. А это уже не просто война. Войну мы выиграли. Это личное. И я сам доведу дело до конца.

- Как скажешь, Алекс. Удачи! - хлопает Седой меня по плечам.

А я вспоминаю Ефремыча. Тот всегда добавлял: «Хотя она тебе не понадобится. Ты - Айсберг. Просто выйди и порви его».

«Я выйду и порву его, Демьян. За тебя, за всех нас. За моих девчонок».

Выйду пусть не на ринг, а в парк, но это мало что меняет. Красиво победить или красиво умереть. И я всё тот же Гладиатор, и всё так же сражаюсь не на жизнь, а на смерть.

Лоснящийся от пота Гром поджидает меня в назначенном месте на тенистой лавочке. И я, как всегда, один, а он, ссыкло, как всегда, с группой поддержки.

Его люди пытаются мимикрировать под стриженные кусты, но у них, как обычно, получается плохо. Вот не убрали бы тут мусор да собачье дерьмо, они бы, пожалуй, вписались в пейзаж. А так уж очень контрастируют с беззаботно гуляющими людьми.

- Хорошо выглядишь, - поднимается замминистра Спорта мне на встречу, не скрывая гаденькой улыбочки. - Для человека, который просрал всё, что имел, даже очень хорошо. Пройдёмся?

Нет, на ринге определённо было легче. Там не приходилось ни говорить, ни улыбаться. Я бы молча заехал ему в рожу, а не проглотил его «комплимент», отвешивая реверансы. Но никто не обещал, что будет легко. У меня задача пока «лечь под противника», а не норов показывать. Пусть почувствует себя победителем хоть ненадолго, расслабится. И просто дойдёт со мной по парку до нужного места.

- Пройдёмся, Андрей Евгеньевич, почему нет, - киваю я безропотно, как барашек на заклании. - Я тебя слушаю.

- Да, нет, это я тебя хочу послушать, - вытирает он платком лоб и буравит меня своими масляными и блестящими, как у хорька, глазками. - Расскажи мне, Алекс, как ты продался Селиванову. Столько вложил в тебя Демьян, а ты как был дураком, так и остался.

- Да, куда уж мне, дурачку, с умными дядями тягаться, - улыбаюсь, глядя в его раскрасневшуюся от жары, а может, от гордости за себя, рожу. - Видимо, не дано мне.

- Видимо, надо слушать, что тебе говорят. И делать, что говорят. А не лезть куда не следует. Не проявлять самостоятельность, - трясёт он щеками, выплёвывая изо рта слова. - Демьяну ещё сорок дней не прошло, а ты уже клубы, считай, потерял, деньги спустил, и всё, на что он жизнь положил, - отправил псу под хвост.

Ишь, как дяденьку понесло! Ну, пусть выговорится. Выскажет всё, что из него лезет, как паста из мятого тюбика. Он даже идёт неровно, то и дело сбивается и задыхается от переполняющих его эмоций.

- Хорошо, я подсуетился, хоть «Ледовой арене» не дал пропасть, когда её выставили с молотка, - приосанивается он.

- Так это ты её купил? - даю ему возможность насладиться своим триумфом. Потрясённо останавливаюсь.

- А ты неужели думал, что я позволю себя обставить? Или твоя жалкая сучка со своим «винным домиком» её перекупит? Думал, я уступлю тебе? Нет, она, конечно, попыталась, но куда ей. Так что, смирись, - царственно хлопает он меня по плечу, и продолжает идти. - Не тебе со мной тягаться.

Он оглядывается на своих людей, проверяет, не отстают ли, но сильно не беспокоится, чувствует себя патрицием, въехавшем на колеснице в побеждённый город.

- Демьяновскую кормушку выкупил я, - бьёт он себя в грудь волосатыми пальцами. - И остальные его активы тоже выкуплю. Вот выставят твои долги на погашение, потому что тебе заплатить будет нечем, и выкуплю. А тебе определённо заплатить будет нечем.

- А тебе самому будет чем? - вопрос, конечно, провокационный, потому что на самом деле выгреб он со своих закромов всё до последней копеечки, даже на счета «Олимпикуса» залез, но я задаю его с таким невинным лицом, что ему смешно.

- Конечно, Алекс, - смеётся он довольно. - Да не оскудеет рука дающего, - видимо, нескромно намекает он на своё взяточничество. Да уж, зарвался дядя, даже не стесняется. - И Демьяновская «Арена» теперь будет мне денежки приносить. Мне! Не тебе.

Он снова тычет себя в грудь и вытирает пот ладонью.

- Зря Селиванов выкрал Демьяна. Его на сырой мякине не проведёшь. Не стал Демьян ему управление передавать, - расплывается его пухлое лицо в злорадной улыбке.

- А может, по твоей милости не успел? - остужаю его браваду.

- Ты на меня зверем не смотри, - вздёргивает он подбородок, и губы его зло кривятся. - Я к этому отношения не имею.

- Правда? Неужели, действительно неисправная проводка? - продолжаю давить взглядом гниду. - Да как вовремя.

- Э, нет, - машет он ладонью. - Ты чужие грехи на меня не вешай. Селиванов твой к этому руку приложил или несчастный случай, а только не я. А он, значит, решил на меня стрелки перевести? Вот сука!

И то, как он возмущённо расходится, как яростно сыпет матами, меня искренне обескураживает. Это был точно не Селиванов, ведь Ефремыча на самом деле забрал я. Но если и не Гром, то кто? И смутные догадки, что всё это Демьянов подстроил сам, перерастают в спокойную уверенность, что если это так, то на этом пути мы не так уж много и потеряли. Но пусть Громилов расскажет мне свою версию.

- Селиванову-то зачем? - прерываю я гневную тираду кучерявого божка. - Чисто гипотетически. Уж, наверно, с живого Ефремыча было бы больше толку.

- Да не скажи. Я тоже так думал, когда решил, что Демьян окажется полезен, и пошёл с ним на сделку. А он, сука, давай мне условия ставить. Давай брыкаться. Ну и на хрен мне сдался такой сивый мерин? На тебя надо было сразу давить. Ты и был его слабым звеном. И оказался не крепче, чем его баба, - брезгливо хмыкает он, намекая, на то как он меня припугнул, и я сдался. - Но, прости, - сально скалится он, - с ней дела было вести приятнее. И твой Селиванов быстро понял, что надо бы вывести Демьяна из игры и давить на тебя. Только опоздал, я уже надавил. И что бы он теперь ни предпринял, мне по барабану. Ясно?

- Не ясно, - прищуриваюсь, прикрываясь рукой от клонящегося к закату солнца, когда мы поворачиваем по аллее. - Значит, пожар не твоих рук дело?

- Не имею я к нему отношения, вот те крест, - осеняет он себя истово, размашисто.

И я даже ему верю.

- И травил Демьянова, может, не ты? - усмехаюсь на его неожиданную набожность.

- Не я. Несчастный случай. А не веришь, так у бабы его спроси, - скалится он. - Да уже и какая разница? Демьяна-то не вернёшь - мели Емеля. А вот тогда ты бы рот раззявил со своими подозрениями, пришлось бы тебе его насильно прикрыть.

- Так ты и прикрыл, Гром, - приглашаю я его в подворотню, где состоялся наш последний разговор.

- Ты погляди-ка, - хмыкает он. Даёт команду своей охране остаться снаружи, а сам протискивается мимо ограждения. - Как символично.

- Памятное место, правда? - эхо каменного свода отражает звук моего голоса, делая его громче. Ну, мы, собственно, пришли. Можно больше не миндальничать.

- Для тебя - может быть, - осматривается он без интереса. - А я так хоть в прохладе постою. Но я как прошлый раз тебе сказал, так и сейчас повторю: не дёргайся, Алекс. Ты проиграл. У тебя ничего больше нет. Ни денег. Ни клубов. Ни поддержки. Селиванов тебя предал. Демьянов на том свете. Мог бы лифчиками торговать, - хмыкает он, - да и теми ты от бывшей откупился. Как там её звали? Викуся? Так что выхода у тебя нет: теперь будешь работать на меня.

- А если я откажусь?

- Откажется он! - складывает он мятый платок, пока эхо разносит его смех. - А куда тебе деваться-то? Или ты думаешь, я не найду, как тебя достать? На новую твою бабу надавлю. Думаю, такая уже  наверняка есть. Я ж не поленюсь - узнаю. А если нет, так сестрёнка твоя с «винным магазинчиком» - тоже вариант.

- А ты, я смотрю, всё с бабами воюешь? И после этого ещё мужиком себя считаешь?

- Ты осторожнее с выражениями, сынок. Не заговаривайся, - убирает он платок в карман, да так и остаётся стоять, засунув руки в карманы.

- Это ты своего сына предупреждай. А я сам как-нибудь разберусь. Счастливо оставаться!

- Ты видимо не понял? - повышает он голос мне в спину. - Это я теперь решаю: уходишь ты или остаёшься.

- Правда? - поворачиваюсь я, широко улыбаясь. Честно говоря, я бы и не ушёл. Но он таки напросился. - Нет, это ты не понял, что время твоё только что закончилось, Гром. И ты, может быть, и купил «Арену», только это я её продавал.

- Как это ты? - ещё усмехается он, не воспринимая мои слова всерьёз.

- Очень просто. Хоп! - щёлкаю я пальцами. - И твои денежки стали моими. А продал я её тебе, потому что прибыль она не приносит. Деньги через неё просто отмываются. А Демьянов устал быть прачкой для таких вот ушлых чинуш, как ты, потому и вывел её из общих активов. Оформил на левую фирмочку, и только бухгалтеру платил.

- Так значит, я, - бегают его глазки, но осознание приходит мучительно медленно, а в слова оно обрекается ещё дольше, - зря... вложился?

- Ну почему же зря, - улыбаюсь я. - Теперь у меня есть деньги оплатить долги. И ни «Айсберги», ни Демьяновские здания не уйдут с молотка. И юридически мало того, что я имею полномочия распоряжаться ими по своему усмотрению, так ещё и преимущество при выкупе его доли.

- Так ты, сука, значит, меня подставил?

- Нет, это ты сука. Но рад, что до тебя, наконец, дошло, что Демьяна ты никогда не заменишь. И бизнес ни его, ни мой тебе никогда не достанется. И я не только не буду что-то делать для тебя, я поимел тебя по полной. За мой сгоревший «Айсберг» ты в несколько раз больше переплатил. И как бы ни бахвалился, а ты пуст, как выеденное яйцо. А деньги тебе бы сейчас ох как понадобились.

- Деньги - дело наживное, - хмыкает он. - Или ты думаешь, я тебя не достану?

- Я думаю, что ты не понял самого главного. Достать меня сложнее, чем Демьяна. Потому что я, в отличие от него, ещё жив. И стою здесь перед тобой. Один на один. Ну, докажи, что ты не баба.

Глазки его трусливо бегают, но в тот момент, когда он набирает в грудь воздух, чтобы позвать своих зазевавшихся парней, я и выкидываю вперёд правый кулак.

В ответ на короткий жёсткий удар, его голова откидывается, и он врезается спиной в стену.

- Это за мою жену, имя которой ты посмел произнести своим грязным ртом. Это за сестру, - второй удар левой он не ожидает, но я одинаково бью с обеих рук. - А это не за мои сломанные рёбра, - от третьего удара он едва устоял на ногах, но не упал. - Это за всех обиженных тобой женщин. За всех не получивших заслуженные награды детей. И гнить тебе за решёткой долго. Но, если что, - смотрю на сбитый о его зубы кулак, - я тебя и там достану.

- Да, зря я тогда оставил тебя в живых, - шатается он и сплёвывает кровь. - Но я это сейчас исправлю.

- Да неужели? Ну, рискни, - разворачиваюсь я, чтобы уйти. И пусть делаю это спокойно и уверенно, именно сейчас и должно решиться, кто же мне на самом деле друг, а кто враг. Подставил меня Селиванов или нет. Останусь я здесь лежать с пробитой головой уже навсегда или уйду и навсегда забуду об этом.

Самые долгие три шага в моей жизни.

- Стоять, Берг! - орёт Громилов мне в спину, как и прошлый раз. И в проёме подворотни, как и прошлый раз, появляются его люди.

Ну, что ж, красиво победить или красиво умереть. У меня был выбор.

Я расстёгиваю пиджак, чтобы не мешал, и последний раз прижимаю к груди Викин подарок.

«Прости, родная, что я опять тебя подвёл. Клянусь, я старался. Я сделал даже больше, чем мог. Но не всё получилось. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь меня простить. Поцелуй за меня нашу дочь. Береги её. Надеюсь, тебе хотя бы расскажут, что я не сдался без боя».

Разворачиваюсь к стене, чтобы не получить удар в спину. Только с двух сторон, как тени, следом за людьми Громилова, появляются парни с автоматами в масках и чёрной униформе.

Мне молча указывают на выход кивком головы и я, наконец, облегчённо выдыхаю.

Нет, парни, вам я точно не буду мешать.

И мне даже неинтересно знать, что там орёт Громилов мне в спину, не важно видеть, как ему заламывают руки, плевать как неласково его парней укладывают мордой в пол, а его запихивают в служебную машину.

Я выхожу на Набережную, которую так и не отремонтировали. И вдыхаю полной грудью такой упоительно сладкий вечерний воздух.

- Алекс! - кидается мне на встречу Седой.

- Сергей Иваныч, - развожу я руками, глядя на кусок арматуры в его руке. - Я же приказал.

- Да знаю, знаю, - оглядывается он куда бы её бросить и чуть не попадает Васе по ноге.

- Вася, ну а ты-то куда? - прикрываю я глаза рукой, глядя на ржавую трубу, которой размахивает этот дистрофик, шагая навстречу.

- Ну, неужели ты думал, что мы тебя бросим, - браво закидывает он обрезок на плечо, но не удерживает равновесие, оступается, едва успевает подхватить очки.

- Нас мало, но мы в тельняшках, - откуда-то со спины подходит и Ромка, сверкая своей белозубой улыбкой и это тоже, надо сказать, оружие массового поражения - ослепляет.

- Вот за тебя Полина меня точно прибьёт, - хватаюсь за голову двумя руками. - Отца, я надеюсь, вы не притащили?

- Нет. Но ты бы поторопился, - показывает на часы Каланча. - А то, боюсь, тебе по-настоящему не поздоровится. С твоей женой это не с Громиловскими клоунами воевать.

И Селиванов рядом с ним только разводит руками:

- Ох, не советую, Алекс, опаздывать на первое свидание.

Он выходит вперёд и встаёт рядом с Васей.

- Как тебе наши маски-шоу? Понравились?

- Не знаю. Не смотрел, - отмахиваюсь я. - Но ты определённо был прав, когда сказал, что не стоит дожидаться выборов.

- Не видел смысла дольше тянуть, - улыбается Селиванов. - Да и что нам выборы? Мы с тобой и так знаем, чем они закончатся. Надеюсь, ты всё выплатил по своим личным счетам?

- Спасибо, Вадим, - протягиваю руку. - Да, с Громом мы теперь в полном расчёте.

- Тебе спасибо, Александр, - пожимает он её крепко и кричит уже возвращаясь к машине: - Созвонимся! И жене привет!

57. Виктория

Не знаю, зачем я приехала на час раньше.

Обхожу весь торговый центр, но так и не могу решить, где же лучше ждать Алекса.

Останавливаюсь в растерянности в центре небольшого холла. И, уставившись на вмонтированный в стену телевизор, не верю своим глазам: в вечерних новостях показывают арест Громилова-старшего.

На экране мелькают фотографии, кадры оперативной съёмки и слова диктора повторяются бегущей строкой:

«Заместителю министра Спорта предъявлено обвинение в коррупции, злоупотреблении должностными полномочиями, мошенничестве, вымогательстве, давлению на крупные компании...»

Неужели и правда всё закончилось? Ошалело опускаюсь на мягкий диванчик. Неужели всё? И хоть СМИ уверенно сообщают о возбуждении уголовного дела и сыплют номерами статей, по которым Громилову грозит долгое тюремное заключение, поверить не могу.

Пока не увижу Алекса, пока он не скажет мне, что всё действительно хорошо, радоваться не буду. И мысли о предстоящей встрече заставляют меня не идти, бежать. Я знаю, точно знаю, где он будет меня ждать.

В свете ярких огней многоэтажного здания, рядом с нарядными витринами других бутиков меня встречает запах пончиков, что лежат на лотке, поблёскивая разноцветной глазурью, как раз напротив бывшего отдела «Идиллии».

Заклеенное бумагой стекло, брызги краски, расстеленные на полу газеты. Ремонт. Заглядываю в щёлочку, но догадаться, что же будет там вместо элитного белья, невозможно.

«Там, где мы встретились» - написано в его записке. Делаю шаг назад. А память услужливо подсказывает как это было.

Я налетела на Алекса на улице. Потом пыталась купить здесь лифчик. А потом он окликнул меня у эскалатора. Что же он тогда сказал? «Девушка, постойте?»

- Может, выпьем по чашечке кофе? - и настоящий живой голос Алекса заставляет меня не просто замереть - застыть каменным изваянием, забыть дышать, разучиться говорить. Потеряться во времени. Да, он спросил меня именно это. Но это ведь не слуховая галлюцинация?

Это же он стоит сейчас позади меня? Стоит так близко, что я чувствую дымный, терпкий запах его одеколона, его дыхание на своих волосах, тепло его тела, стук его сердца. Чувствую и боюсь в это поверить.

Десять недель я жила одним ожиданием этого момента. Семьдесят дней рассказывала нашей ещё не рождённой дочери о её отце. Семьдесят ночей желала ему «Спокойной ночи!», прежде чем уснуть в одиночестве. И тысячу шестьсот семьдесят часов - да, я посчитала сегодня даже это - провела без него.

И вот он рядом, а меня словно парализовало: я боюсь повернуться.

И поверить боюсь.

Его рука с розой опережает мою попытку закрыть от страха глаза.

- Чертовски одинокий вечер, - словно обволакивает меня его низкий голос. - Но раз уж мы встретились, может, это знак?

Мамочка, роди меня обратно! Если я сейчас умру, пожалуйста, роди. Чтобы я снова могла это услышать. Чтобы снова жила ожиданием этой встречи и обязательно дождалась.

Я не могу ему ответить даже «да» или «нет», не потому что мой язык прилип к нёбу, хотя и это есть, ведь я глотаю воздух ртом. А потому что в моём алфавите сейчас всего пять букв. И я могу сложить из них только одно слово: Алекс. Суть моего мира. Центр моего мироздания. Смысл моей жизни.

И я просто принимаю его цветок.

Касаюсь его пальцев. Глажу запёкшуюся кровь на сбитых костяшках.

Мой долгожданный. Я словно обретаю его заново. Принимаю медленно, дробно, дозами, как сильнейшее лекарство от тоски, которое нельзя пить залпом. Сначала бархат его голоса. Потом живительное тепло его кожи. Теперь таящая нежность прикосновения.

Он протягивает раскрытую ладонь, и я вкладываю в неё свои пальцы.

И к каменной твёрдости его груди, на которую я опираюсь затылком, добавляется горячая влажность его губ, целующих мою руку.

Казалось, время остановилось, но вряд ли прошло дольше пары секунд.

Горло стискивает, сердце вырывается из груди, и к глазам уже подступают предательские слёзы.

- Родная моя, - легонько привлекает он меня к себе, и я больше не хочу стоять к нему спиной. Я слишком соскучилась. Я так долго его ждала. Я хочу всё.

- Алекс, - разворачиваюсь и обнимаю его со всей силы, а потом только поднимаю лицо, чтобы на него посмотреть. И ничего не вижу из-за слёз, и вижу самое главное: это он. Он.

Его гладко выбритый квадратный подбородок, его скулы, его синющие глаза с густыми загнутыми ресницами, влажно блестящие и всматривающиеся в моё лицо так же жадно, как и я в его.

- Девочка моя, - вытирает он дрожащими пальцами мои слёзы, но это бесполезно, их не остановить. Я обхватываю его за шею и рыдаю. Рыдаю, не в силах это прекратить, пока он гладит меня по спине, зарывается лицом в волосы, целует в макушку, в висок, в лоб и волнуется так, что я чувствую, как его сердце бьётся о рёбра, грозя пробить грудь насквозь. - Господи, как я соскучился.

- Я не выдержала бы дольше ни дня, если бы ты сегодня не пришёл.

- Клянусь, я тоже.

- Твои руки. Там кровь, - я откидываю голову, чтобы на него посмотреть. Глажу его по лицу. Такому родному, до последней морщинки любимому лицу.

- Это всё такие пустяки, родная моя. По сравнению с тем, что ты снова рядом, всё - такие пустяки.

- У нас всё хорошо? - заглядываю я в его глаза.

- Всё хорошо, любимая, - ловит он мою руку, прижимая к губам. - Теперь всё хорошо.

- Точно? - вздох получается прерывистым.

- Если прекратишь тыкать в меня шипами, - шепчет он в самое ухо, - то точно.

Вздрагивает, приподнимая плечи, когда я царапаю его колючим стеблем прежде, чем убрать, и улыбается. Господи, как я люблю его улыбку.

Как я его люблю!

- Не хочу больше с тобой расставаться, - утыкаюсь лбом в жёсткую грудь. - Никогда.

- Тогда давай и не будем. Покормить тебя или всё же по чашечке кофе?

- К чёрту кофе. К чёрту еду, - поднимаю я лицо. - Алекс, поехали домой.

- Не возражаю, - гипнотизирует он меня, и я чувствую, как сами собой тянутся друг другу наши губы. И его рука нежно-нежно ложится на мой выступающий живот. Я накрываю её сверху своей и тону, задыхаюсь от тоски по его поцелуям. От отчаянного томления по его рукам.

- Ты права, здесь слишком много народа, - разрывает он поцелуй, едва справляясь с дыханием.

И увлекает к выходу.

- Виктория Викторовна, - кланяется мне Михаил, открывая дверь машины.

- Боже, где это ты так? - рассматриваю я поцарапанный кузов.

- Это я, - смеётся Алекс, помогая мне подняться. - Неудачно припарковался.

- Вот на каких-то десять недель нельзя одного оставить, - сокрушённо качаю головой, но он не даёт мне даже договорить, снова впиваясь в мои губы.

Не хочу ничего знать. Не хочу ни о чём говорить, и ничего спрашивать, пока не буду пьяна от его поцелуев до беспамятства. Пока не устану от его ненасытных рук, не напьюсь досыта тяжестью его тела, не утолю голод по его ласкам... Только есть она вещь, которую я должна ему сказать прямо сейчас.

- Алекс, - жадно глотаю я воздух, отстраняясь. - Демьянов... жив.

Он на секунду замирает, а потом снова закрывает мой рот поцелуем, словно это не стоит его внимания.

- Алекс, - упираюсь я в его грудь. - Ты меня слышал?

- Ну, слышал, - обречённо откидывает он голову на спинку сиденья.

- Прости меня - глажу его руки, опустив глаза.

- Тебя-то за что? - прижимает он меня к себе, подавив вздох.

- За то, что я даже не намекнула.

- Видимо, так было нужно, - равнодушно пожимает он плечами.

И по этим небрежно дёрнувшимся плечам, по скептически изогнутым губам, по хмуро сошедшимся на переносице бровям понимаю, как сильно он переживал, как тяжело далось ему это известие. Как невыносимо он страдал.

- Я говорила, что это слишком жестоко, - прижимаюсь губами к его шее. «Мой сильный, мой стойкий, мой самый лучший, прости меня». - Но Ефремыч сказал, что ты мужик или где. И ты справишься, потому что будешь зол. А потом рассвирепеешь ещё больше и тогда точно всех порвёшь.

- Вот и хрен тогда я к нему поеду в его Италию, раз он меня так хорошо знает. Сдох и сдох - его личное дело. Но если бы он и тебя не предупредил, этого я бы ему никогда не простил, - целует он меня в макушку и молчит всю дорогу до самого дома.

И я не нарушаю его далёкого одиночества. Я только крепче прижимаюсь к его груди, чтобы впитать в себя его скорбь, его обиду, его боль. Очистить его раны от этого тлена. Потому что, когда они заживут, останется только радость, которую я тоже чувствую в нём. И я точно знаю, что пусть не сразу, но мне по силам его вылечить.

- Вот мы и дома, - нажимает он звонок на новой металлической двери.

Я морально готовлюсь к тому, что меня не было больше двух месяцев, только дверь нам неожиданно открывает Маргарита Алексеевна.

- А я думала у вас сегодня выходной, - хлопаю я глазами, опешив. Ведь она лично меня предупредила вчера вечером, покидая моё временное пристанище.

- Можно и так сказать, - улыбается она и буквально через пару минут убегает, оставляя нам вкусные запахи с кухни и сверкающий чистотой дом.

- А я думала опять уборка, стирка, мытьё кроличьей клетки, - с блаженством растягиваюсь поперёк любимой кровати.

- Разве я мог так с тобой поступить? - аккуратно садится рядом Алекс. - Хотя Маргарите Алексеевне, конечно, досталось, чего уж греха таить.

Вижу его взгляд, направленный на мой обтянутый тонкой тканью платья живот. И не спрашивая, кладу его руку на эту уже приличную округлость. Но Алекс прикасается ещё и губами.

- Привет, маленькая моя, - нежно целует он живот, а потом трётся щекой. - Как же ты выросла.

- Подожди, - поднимаюсь я на локтях и кладу рядом свою руку, но даже рта не успеваю открыть - наша малышка толкается.

И обалдевшие глаза Алекса, когда он чувствует это - лучшее, что я когда-нибудь видела в своей жизни.

- Надо же, - поднимает он голову, чтобы пристроить обе руки.

- Да, - смеюсь я, - она такая.

- Ого, - вздрагивает он, когда получает ещё ощутимый толчок. - А биты там у неё с собой, случайно, нет?

- Она же наша дочь, - пожимаю я плечами.

Наши глаза встречаются. И нам по-прежнему не надо слов, чтобы сказать, как мы истосковались друг по другу. Не надо и долго думать, чтобы понять, как мы друг другу нужны.

И словно не было тех месяцев, что нас разлучали.

Пусть дни шли. Пусть земной шар даже слегка повернулся вокруг своей оси - для нашей любви не существовало времени. Она живёт в наших сердцах, пульсирует в опухших губах, дрожит на кончиках пальцев. Она дышит в нас, даже когда мы врозь. И накрывает шквальным ветром, когда мы вместе.

Иди сюда, - читаю я по его глазам.

Я здесь. Я рядом. Я твоя, - отвечает ему моё сердце.

58. Алекс

- Может, я хоть за хлебом схожу? - утыкаюсь лицом в её шею. И поближе подтягиваю Вику к себе, такую горячую со сна, такую сладкую, тихую, нежную.

- А что, мы уже всё съели? - даже не открывает она глаза, зевая и устраиваясь на моей руке удобнее.

- Опять третий день не вылезаем из постели, - щекочу её кончиком волос и улыбаюсь, когда она смешно отмахивается и прячется от меня в подушку.

- А зачем нам хлеб?

- А чего ты хочешь сегодня? - целую её в помятую щёчку.

- Тебя, но ты колешься, - улыбается и снова отворачивается она.

- Да, я два дня не брился. Я третью неделю работаю «два через два». У меня второй час разрывается телефон, но ты меня не отпускаешь.

- Слушай, а нам вообще нужно работать? - она разворачивается, чтобы обнять меня за шею, и я чувствую живот. Её кругленький беспокойный животик, который так доверчиво прижимается ко мне.

Это какое-то крышесносное чувство знать, что это мой ребёнок. Что наша девочка растёт, толкается, уже требует к себе внимания. Что она, может быть, будет похожа на меня. Но в отличие от её мамы, к сожалению, сейчас я не могу не расставаться с ней ни на минуту.

- Тебе - нет, - целую я свою упрямицу. - Но я должен ехать. Сегодня обязательно.

- Какой ты зануда, Берг, - потягивается она. - Что будешь на завтрак? Хорошо прожаренные трупы своих врагов или освежёванного мамонта?

- А можно просто яичницу, кровожадная моя? - натягиваю я брюки. - И можно даже без бекона. Что-то мясного резко перехотелось.

- Мне булочку с повидлом, - кричит она вслед.

- Растолстеешь - и я тебя разлюблю, - успеваю заглянуть в комнату, прежде чем выйти и увидеть, как она показывает мне язык.

И булочку свою она доедает уже по дороге, безбожно засыпая машину крошками и пачкаясь повидлом.

Я сам за рулём. Михаила отправил с разными поручениями, о которых Вике знать пока нежелательно. А самому мне подготовить сюрприз было бы затруднительно, поскольку третью неделю мы не расстаёмся. И третью неделю говорим, говорим, говорим и никак не можем наговориться. И насмотреться, и надышаться, да что там, по двое суток не вылезаем из постели. И, чёрт побери, как же классно, что мы можем себе это позволить.

- Здорово, что ты предложил и «Айсберги», и новую «Идиллию» открыть в один день, - жуёт мой дирижаблик, запивая сдобу соком через трубочку.

- Рад, что ты согласилась. Давай, сначала заскочим ненадолго ко мне, а потом поедем к тебе, посмотрим, всё ли там готово.

- Берг! - вдруг разворачивается она так резко, что я только что не подпрыгиваю. - Это правда, что ты приставал к Белке?

- О, господи! - выдыхаю я шумно и закатываю глаза. - Да не приставал я к ней. Один раз заглянул в вырез блузки, да и то скорее инстинктивно: она сама нависла надо мной своим декольте, ну я и посмотрел.

Интересно, если я скажу «да, приставал» ей это аппетит испортит? Кошусь, но она пьёт сок - и ноль эмоций.

- А тебе не кажется она странной?

А вот это уже интересно.

- В каком смысле?

- Ну, знаешь, я тут выяснила, что Каланча встретил меня на вокзале не случайно. И он оказался связан с Селивановым. И эта Нина, - она доедает и стряхивает крошки со своего пузика на пол. Я укоризненно качаю головой, но на самом деле это так мило, что хочется прослезиться. - Ну, что? - обижено дует она губки. - Здесь всё равно грязно.

- Да, потому что кто-то всё время ест в машине. Так что там с Ниной?

- Понимаешь, вот как-то подозрительно она оказалась и в этой общаге, и потом этот её звонок, и то, что она вместе с Романом в одной команде оказалась. А потом ещё и в секретарши к тебе напросилась. Берг! - и я опять подпрыгиваю, - зачем ты её взял?

- Прекрати так выкрикивать «Берг», я скоро заикаться начну. А взял я её не «зачем», а «потому что». Потому что тоже подозревал. Ты бы слышала, какую ересь мы несли на совещаниях, какие версии фантастические выдвигали, у Васи аж очки от стыда перед юриспруденцией потели. Но мы боялись утечки информации, и её подозревали в первую очередь, поэтому старались, как могли. И знаешь, вот горжусь твоей подозрительностью, вот ты самая настоящая моя жена, раз сделала такие же выводы.

- Я тебе не жена, - ударяет она меня по ноге и улыбается. - Ну так и что вы на неё накопали?

- Не поверишь, ничего. И так проверяли, и сяк. Седой даже в её Мухосранск человека отправлял. Не к чему придраться. Видимо, действительно бывают в жизни такие совпадения. И я к ней не приставал.

- А к Наденьке? - прищуривается она хитро.

- А вот мимо Наденьки пройти не смог, - трагически вздыхаю. - Тем более парень я холостой, свободный.

Но она, увы, не ведётся на мои провокации.

- Это в тот её визит ты догадался, что Демьянов в Италии?

- Честно говоря, не сразу, - перехожу я на серьёзный тон, раз уж Вика так настроена. - Хотя сомнения, что на самом деле этот хитрый жук всё подстроил, были. Но я списывал их на естественное «отрицание» его смерти как таковой. А когда Надежда стала вспоминать Тоскану, я просто возмутился, как уверенно, даже нагло она себя вела. Но потом этот разговор с Громом, и ни капли её слёз на похоронах, и желание Ефремыча переехать куда-нибудь в край кипарисов, холмов и виноградников.

- И всё сложилось в едино?

- Да, моя золотая. Ещё чего-нибудь хочешь? - пытаюсь вытереть её испачканные повидлом губы, пока мы стоим на светофоре. Но конечно, этим не ограничиваемся. И сахарная пудра, и повидло - всё это остаётся у меня во рту, когда поцелуй затягивается, а в открытые окна доносится недовольная брань водителей стоящих позади машин. Я ненадолго отрываюсь. - Поедем? Или подождём, пока не загорится следующий зелёный?

- Тебя же сожрут живьём, - сползает она в кресле пониже, делая вид что её здесь нет.

- Пусть попробуют, - и бровью я не веду, заглядывая в приветливо открывшийся вырез.

- Ну и сволочь же ты, Берг. Поехали, - виновато оглядывается она.

- Как скажешь, моя королева, - стартую я.

- Расскажи мне ещё про Рому, - садится она удобнее.

- Что именно ты хочешь про него знать?

- Почему он так часто женился?

- О, нет, - поднимаю руки. - Это уж ты сама спроси. Мы такие вещи между собой не обсуждаем.

- Мы это кто? - смеётся она. - Брутальные мужики, да?

- Вот жучка, а! Вот отшлёпать тебя, да?

- Не имеешь права, - показывает она на пустой безымянный палец.

- Ладно, ладно, посмотрю, как ты после свадьбы запоёшь.

- Так ты сначала женись, - кокетничает она. - И я, пожалуй, дам тебе максимум месяц. Как только наскучишь мне в постели, разведусь.

- Я ещё вроде тебе и не предложил, - поднимаю удивлённо бровь.

- Пф-ф-ф, Берг, когда мне нужны были твои предложения? Только штамп в паспорте. А уж способ его поставить я как-нибудь найду.

Мы сворачиваем на пригородную трассу, и Вика удивлённо выглядывает в окно.

- Ты же сказал, что мы едем в офис?

- Есть нечто более важное, чем какие-то текущие дела, - протягиваю ладонь, чтобы сжать покрепче её тоненькие пальчики. - Твой отец вернулся, Вик.

- Ты забрал папу? - удивляется она.

И так блестят её глаза, глядя на меня, что во мне растёт непреодолимое желание всю жизнь до последнего вздоха её восхищать и баловать, баловать, баловать.

59. Виктория

- Папа! - прижимаюсь к худому отцовскому плечу. И от этого родного, знакомого с детства запаха хочется плакать.

Он тоже трёт повлажневшие глаза, когда я его отпускаю и смотрит вниз, как всегда, виновато.

По сравнению с Бергом он вообще выглядит щуплым, худым, маленьким, хотя роста он среднего да и телосложения обычного. Эти месяцы в лесу явно пошли ему на пользу. Он посвежел, окреп и, несмотря на плотный загар, на фоне которого лучики морщинок на лице стали заметнее, смотрится помолодевшим, посветлевшим и здоровым.

- Как ты, пап? - присаживаюсь напротив него в кресло.

- Хорошо, дочка, - тоже присаживается он на край.

В этом большом чужом дорогом доме он явно чувствует себя неуютно.

Алекс сказал, что возвращаться к себе в городок ему ни в коем случае нельзя. Иначе опять сорвётся: старая жизнь, старые дружки - и понесётся всё по проторённой колее, а в этом Демьяновском доме как в настоящем заповеднике: нетронутый лес, живность, озеро на участке.

- Пап, если тебе здесь не понравится, я тебя отсюда заберу, ты не переживай, - после обмена парой общих фраз я иду с ним на экскурсию по дому. Я тут вообще первый раз, и он, проживший здесь целую неделю, выглядит для меня настоящим старожилом.

- А твой муж сказал, что, если тебе здесь понравится, вы сюда переедете, - смущённо поправляет он торчащие вихры. - Дом большой, места много.

- Алекс, это правда? - нахожу я «своего мужа» в одной из спален с хмурым и озабоченным лицом.

- Что именно? - с трудом отвлекается он от своих мыслей, встаёт нам на встречу и бросает на кровать тетрадь, которую до этого держал в руке.

- Ты хочешь, чтобы мы переехали в этот дом?

- Только если тебе здесь понравится. И если мне удастся уладить юридические вопросы. По истечение полугода всё это может стать ничейным, и я уже с ног сбился разыскивать следы хоть какого-нибудь старого Ефремовского завещания, но пока безрезультатно.

- Но если этот дом станет ничей, - растерянно разводит руками отец.

- Виктор Петрович, ни о чём не переживайте, - похлопывает его по плечу Берг. - Это моя забота. В любом случае, мы с Викой будем строить свой дом. Большой, его тоже на всех хватит. И пока стройка будет идти, как раз присмотрите за теми работниками. Вы же раньше прорабом работали?

- Да, Александр Юрьевич, - потирает подбородок отец, но даже приосанивается. - Только когда это было. Уже и нюх не тот, и глаз не тот.

- А мой отец раньше мосты строил. Только старый конь борозды ж не портит, - улыбается он. - Тоже обещал и место выбрать помочь, и бригаду хорошую найти. Ну, чтобы и вам поменьше нервотрёпки.

- Да это ж разве нервотрёпка, - улыбается отец. Я уже и забыла какая тёплая и добрая у него улыбка.

- Ну, вот и договорились. А пока осваивайтесь. Миша будет продукты привозить и покупать всё, что надо. Иван вам в помощь, он тут по хозяйству. С Маргаритой Алексеевной вы уже знакомы, она тоже сюда скоро переедет. Плюс Лена с Ваней и Артуром, они теперь всей семьёй  к нам в отпуск. Так что скучно вам не будет. И мы будем на выходные приезжать, а как поженимся, так, может, и насовсем переедем.

- Так вы разве не женаты? - удивляется отец.

- Это такая долгая история, Виктор Петрович, но когда-нибудь Вика вам её обязательно расскажет.

Его  отвлекает телефон. Алекс извиняется и уходит.

- Пап, а бассейн здесь есть? - выглядываю я в окно.

- Два, - уверенно сообщает отец. - Один - с той стороны дома, - машет он рукой, - а второй - в нижнем этаже, - показывает он пальцем, - там и с подогревом вода, и ванна с пузырьками стоит, и парилки всякие разные.

- Значит, Ленке точно понравится, - идём мы осматривать территорию.

- Ох и егоза твоя Ленка, - сокрушается он, но первый раз за долгие-долгие годы вижу, что он воодушевлён и даже счастлив.

- Ты, я смотрю, всех в оборот взял, - завожу с Алексом разговор на обратном пути. Но хмурая морщинка между его бровей мне совсем не нравится. - Что-то случилось?

- Нет, Вик, - сжимает он мою руку. - Всё, что случилось, случилось уже давным-давно. Только кто бы мог подумать, что отголоски этого прошлого будут долетать до сих пор.

- Эта тетрадь, - оборачиваюсь я на заднее сиденье, где покоится большая записная книжка в потёртой кожаной обложке.

- Твой отец привёз. Дед, что его лечил, просил её передать мне. Это Светин дневник.

- Твоей первой жены?! Дочери Ефремыча?

Он кивает. И я боюсь даже спрашивать. Но что бы он ни сказал, ещё больше я боюсь, что он замкнётся. Опять сбежит, закроется в своём прошлом. И будет страдать один. Молча и одиноко.

- Ты его прочитал?

- Ещё не успел. Но то, что прочитал, - он качает головой и тяжело выдыхает. - В общем, я не знаю, что мне теперь с этим делать. Оказывается, это Надежда снабжала мою жену наркотой.

- Наденька?! Свою лучшую подругу?

Он опять кивает.

- То есть ты жену лечил, нанимал кинолога, приставлял охрану, а лучшая подруга приходила к ней в гости и притаскивала дозу?

- Именно так, - выдыхает он.

- Так о чём ты переживаешь? И так ясно, что она всегда была гадиной. Сначала дочь убила, потом пыталась и отца. Но у меня в голове не укладывается, - тянусь я к тетрадке. - Можно, я почитаю?

- Прости, но нет, - протягивает он руку.

Ладно, понимаю, это личное. Слишком личное. Вкладываю в его руку загрубевший от времени коричневый переплёт.

- Конечно. Только скажи, что тебя так мучает, - смотрю как он бросает дневник в бардачок.

- Ефремыч. Он ведь простил её, Надьку. И, чёрт побери, Вик, но только с ней и был по-настоящему счастлив. Я часто думал об этом после его смерти. Ну, когда ещё не знал, что на самом деле он жив. Он умер бы счастливым. Если бы умер в день их свадьбы, то умер бы счастливым. Да и он что-то словно разбудил в ней. Что-то настоящее, искреннее. Она хоть и злилась на меня, но как та кобра пережила свой яд, так и Надежда - свои чувства ко мне. Они были в ней словно по привычке, но она давным-давно ко мне перегорела. А в нём что-то разглядела. И как теперь я ему скажу, что это она по сути убила его дочь?

- Никак. Иначе ты убьёшь его заново, - кладу руку ему на колено, и он накрывает её своей.

И хоть я не читала этот дневник, так хочется посмотреть в глаза Наденьке и узнать, а как она-то себя чувствует.

Бойтесь своих желаний.

Кто бы тогда мог подумать, что эта возможность мне совсем скоро представится.

60. Виктория

Открытие всех «Айсбергов» разом, съёмки этого события, интервью, что давал Берг в каждом из клубов, запуск шаров, голубей и фейерверков, фуршет в отремонтированном здании «Идиллии», празднование открытия сайта, переход на другой формат работы - вся эта сумасшедшая череда дневных мероприятий должна была закончиться тихими посиделками «для своих» в «Пещере Алладина».

Мы с Алексом не принимали участия в организации этого застолья, поэтому наивно решили, что наконец расслабимся в узком кругу друзей и родных. Но не тут-то было.

Полина развернула такую бурную деятельность и организовала такую насыщенную программу с шутихами, конкурсами и приглашёнными артистами, что даже мне с моим животом пришлось участвовать.

И хуже всего, что не было никакой возможности отказаться.

Посреди одной из подсобок ресторана Полина пытается обвязать меня поперёк туловища бантом из серебристой упаковочной бумаги.

- Вика, тебе ничего не придётся делать, - расправляет она шуршащие концы на моём животе. - Просто посидишь на стульчике в коробке, подождёшь, пока тебя вывезут, - и всё.

- Я что-то вроде живого подарка, что ли? Девушка в торте? - скидываю туфли, когда она наконец разрешает мне занять своё место на платформе на колёсах. Стопы ломит. Ноги к вечеру опухли. И у меня искренне нет сил. Но я обещала себе, что я это выдержу ради Алекса. Он сказал, что это важный вечер. И я терплю.

- Я столько в тебя вложила, всему научила, - щебечет она, уже обмахивая пуховкой моё лицо. - Поэтому сейчас освежу тебя маленько и вручу твоему драгоценному Бергу, как самый лучший в мире презент.

- Какая-то глупость, - отмахиваюсь я от её кровавой помады. Может, это из-за усталости, а может, Полинина нездоровая активность вызывает во мне раздражение, но я определённо злюсь. - Алекс устал, он весь день на ногах. А ты решила доконать его каким-то дурацким никому не нужным розыгрышем?

- Дурацким? Он проиграл пари, - отрезает она. И всё же лезет ко мне с этой помадой. - И вообще Алексу не привыкать.

- Мне не идёт алый, - делаю я последнюю попытку, ибо знаю, что выгляжу с любой помадой как портовая шлюха. Но мой аргумент ожидаемо не учитывается. - Какое пари?

- Мы поспорили, ещё в больнице, что он расстанется с тобой. И он развёлся, - растушёвывает она помаду, не давая мне говорить. - Был уговор, что если так, то следующую жену ему выбираю я.

- Отлично, - отталкиваю я её руку и стираю помаду. - Просто супер! А ты выходит, выбрала меня? Какая честь! А если бы мы не расстались?

- Я отдала бы ему свою машину. Но всё это просто шутка, Вик! - не позволяет она мне встать. - Просто повод сказать ему, что выбора на самом деле и не было. Это всегда будешь ты и только ты. Потому что вот, - она открывает висящую на ней сумочку и протягивает мне фотографию. На запачканном кровью снимке моё улыбающееся лицо. - Давно собиралась тебе это показать. Это всё, что у него было с собой. Он свой выбор сделал. Давно. Раз и навсегда. Даже когда ты взяла его на «слабо», это уже был его выбор. И когда я пыталась вбить между вами клин, я сомневалась в тебе, но не в нём. И очень рада за вас обоих, что он в тебе не ошибся. Что ты тоже всегда выбираешь его.

- Не отдашь это мне? - смотрю, как она прячет фотографию назад.

- Отдам, если ты когда-нибудь снова засомневаешься в нём.

- Тогда знаешь, - усмехаюсь я. - Ты проиграла Бергу машину. Потому что я в нём никогда не сомневалась. Это был фиктивный развод. На самом деле мы никогда и не расставались. И даже не ссорились.

- На самом деле я это знаю. Иначе бы меня рядом с тобой все эти дни и не было. Но, пожалуй, ты права. Он выиграл. Только ему это знать не обязательно, правда? - умоляюще складывает она руки. - А машину подарю вам на свадьбу.

- Если она состоится, - пытаюсь я возразить, но по её сигналу меня накрывают сверху огромной картонной коробкой. И почему-то мне кажется делают это раньше, чем надо, только чтобы я больше ни о чём не спрашивала. Я не успеваю даже сказать, что мне нужно в туалет.

Ладно, потерплю, если это недолго.

Темно. И сначала ничего не видно. Я даже блаженно прикрываю глаза. Но потом они привыкают к темноте. Сквозь тонкий картон мелькают тени и неясные силуэты. Это даже забавно. Полины по-прежнему много. Но потом она уходит. Музыка, голос ведущего, аплодисменты. Кто-то ходит мимо коробки, наверно, работники ресторана. А потом меня куда-то везут и становится тише.

И всё бы ничего, но в туалет хочется уже нестерпимо.

Поднять лёгкий короб не составляет труда, но вот согнуться, чтобы из-под него вылезти, удаётся с трудом. Но я и с этим справляюсь. И оказываюсь на полу в пустом коридоре.

Слышу аплодисменты, голоса. Оказывается, они есть. Вход в зал совсем рядом, просто за поворотом. А вот до туалета придётся идти. Причём босиком. За ненавистными туфлями обратно в коробку я точно не полезу. Заведение тут приличное, надеюсь, в туалете чисто. Ещё бы от этого шуршащего банта избавиться. Хотя если честно, мне уже всё равно, я почти бегу.

К счастью, действительно чисто. И бант выше всех стратегических мест - не мешает, хоть и хрустит невыносимо. Со всем справляюсь. Выхожу из кабинки с чувством глубоко морального удовлетворения и облегчения.

Операция «быстренько пописать» почти удалась, только выход из туалета мне перегораживает Надежда Андреевна.

Стоит в дверях, дёрганная, напряжённая.

- Я понимаю, что не имею права тебя ни о чём просить, - нервно теребит она на пальце кольцо. - Но я весь день езжу за вами, чтобы с тобой поговорить, и у меня никак не получается застать тебя одну. Вика, пожалуйста, помоги мне!

Она хватает меня за руки, и я с трудом пресекаю её попытку встать на колени.

- Да что случилось-то, объясни, - пытаюсь я понять это какой-то очередной розыгрыш или она просто не в себе.

- Если можно, я всё объясню по дороге. Но мне очень надо, чтобы ты поехала со мной.

- Э, нет, - открываю я дверь, шурша дурацким бантом.

- Вик, я знаю, мне ты не доверяешь, но можешь поверишь ему? - показывает она мне за спину.

- Виктория Викторовна, простите, - смущённо кашлянув делает шаг вперёд мужчина. Я помню и его рытвины на лице, и некрасивый бугристый нос с красными прожилками. Это он возил нас с Михаилом прошлый раз к Демьянову.

- Егор Михалыч? - даже вспоминаю я его имя.

- Это действительно важно, - кивает он.

- Но меня ждут. И Алекс, - показываю я в сторону зала.

- А обещаю, что Александра Юрьевича я немедленно предупрежу. И мы не причиним вам ни неудобств, ни вреда. Только, пожалуйста, пройдёмте в машину. Это действительно важно.

- Но я босиком, - приподнимаю одну свою босую ногу.

- Держи, - тут же снимает Наденька свои туфли.

- И надо снять этот бант, - втискиваю я опухшие ноги в её узкие туфли.

- А вот его, пожалуйста, оставь. Так будет даже лучше.

- Ты тоже хочешь кому-то преподнести меня в качестве подарка? - усмехаюсь я, пока мы идёт к машине, а Полкан дозванивается Алексу.

- Да, Гремлину, - отвечает Надежда.

61. Алекс

- Куда? Что значит с тобой? Ты вообще в своём уме?! - ору я в трубку, хотя в зале, полном народу, стоит гробовая тишина. - Егор Михалыч, или дай ей трубку, или я за себя реально не отвечаю. Если хоть волос упадёт с её головы...

- Алекс, это я, - перебивает Вика мою гневную тираду. - Со мной всё хорошо. Не переживай, пожалуйста. Просто это действительно важно.

- Вика, - понижаю я голос на несколько тонов, но всё равно скорее кричу, чем говорю. - Как бы это ни было важно, тебя это не касается. Ты не должна...

- Должна! - перебивает она упрямо. - Должна и я хоть что-нибудь сделать, а не отсиживаться у тебя за спиной.

- Ты никому ничего не должна. Вика, тебе рожать скоро. О чём ты думаешь?

- Берг, ты порой такой гадкий, - фыркает она. - Встретимся на месте. Ты же всё равно приедешь, я тебя знаю.

Конечно, я приеду! Куда я денусь? Хоть на край света отправлюсь. Но зашибись! Я ещё и гадкий.

Падаю на первый попавшийся стул, дослушивая Полкана. Да, я знаю где находится «Олимпикус». И обещаю, что не буду вмешиваться, дам им время, а всё происходящее смогу видеть через веб-камеру. Отключаюсь, откидываюсь на спинку стула.

Вот где-то внутри меня сегодня весь день свербило чувство, что всё это добром не закончится. Ждал, что это дурацкое пари вылезет мне боком. Или ещё какая-нибудь ерунда. Нервничал, как мальчишка, потому что собрался при всех сделать Вике предложение. Но то, что она сбежит с праздника да ещё отправится помогать Надежде... никак не ожидал. Её вообще можно предугадать, эту Беду?

И я даже не знаю, как описать свои чувства, когда Полина объявила, что этот подарок - её выбор. Она - «та самая», а в пустой коробке от «той самой» остались только брошенные туфли.

- Всё хорошо, - хлопаю отца по руке, которую он положил мне на плечо, и встаю, чтобы обратиться к притихшим гостям: - Друзья, простите за заминку. Не о чем волноваться. Спасибо всем огромное, что собрались. Вот так, наверно, и рождаются байки про беременных женщин, - шучу, чтобы разрядить обстановку. - Оставайтесь, отмечайте, вечер только начался. Вы заслужили этот праздник. А мне деваться некуда, надо ехать.

- Мы отдельной машинкой, правильно? - шёпотом с совершенно непроницаемым лицом спрашивает Седой.

- Как всегда, - киваю я и иду на улицу к своей машине через чёрный ход.

- Алекс, - уже у самой двери хватает меня за руку заплаканная Полина. - Алекс, прости меня, пожалуйста! Мне нельзя было оставлять её одну в этой коробке. Я так виновата. Её похитили? Я правда хотела просто праздник. Просто пошутить.

- Ха. Ха Ха, - зло открываю дверь. - Шутка удалась. Нет, она поехала сама. Пока не пойму, что они там задумали, но точно сегодня кого-нибудь пришибу. Виновного или первого, кто попадётся под горячую руку. Всё равно. Но тебе лучше оставаться со всеми.

Дверь хлопает за моей спиной. Отдать должное Полкану: к веб-камерам подключиться удаётся быстро. Их даже две.

И пока закрепляю смартфон на приборной панели, вижу, зачем позвали Вику - на роль живца. И бант ещё этот завязали. И Надежда выглядит настолько безумной, когда предъявляет «подарок» Гремлину, что тот, кажется, чуть не обсыкается со страху.

Я видел, как Вика сама заклеила себе рот скотчем, хоть и скрипел зубами от ярости. И всё равно проезжаю на красный свет светофора и матерюсь всё то время, пока Полкан её отвязывает, уже после того, как Надежда уводит испуганного, ошалевшего Гремлина для разговора.

- Ты вообще в своём уме? - орёт он. Даже искажённый эхом спортивного зала, голос Гремлина дрожит. И в том, что Надежда полоумная, я с ним полностью согласен. - Притащить её сюда? Беременную жену Берга?

- А разве не такой был уговор? - в отличие от трусливого Павлика, Наденька - сама стальная рельса, холодная и прямая. - И Бергу она больше не жена. Он с ней развёлся.

- Это не важно. Он же меня в порошок сотрёт! - визжит тот, как поросёнок. «Раздавлю, разотру и развею, можешь даже не сомневаться». - Развяжи её немедленно! И отпусти. И что это с вами за мужик?

- Человек надёжный, не бойся.

- Я не боюсь, - судя по топоту и гремящему железу, мечется он по залу, спотыкаясь о гантели. И на самом деле боится, ещё как боится. - Просто не хочу больше в этом участвовать. Отца посадили с конфискацией, клуб закрыли, бабки на нуле. У меня и так забот полон рот, ещё ты на мою голову.

- Так я, считай, твоё спасение, хоть это - всего лишь часть сделки. Ты просил девчонку и «Айсберг». Так вот тебе девчонка, а клуб теперь принадлежит ей. Развлекайся... или женись... И хоть ты своё обещание не выполнил, я по долгам плачу.

Прямо чувствую эти осторожные паузы, когда Наденька подбирает слова. На язык просится из её любимого лексикона что-то вроде: «женись и трахай эту шлюшку, сколько хочешь». Но она сдерживается, ведь я могу убить и за меньшее.

- Я выполнил! - визжит Гремлин громче прежнего. -Это был просто трёп, что ты выйдешь замуж за Демьяна, я его завалю, а ты мне - девчонку и клуб. А уговор был другой: забыть об этом и не сметь даже думать. И я не смел.

- Это был день свадьбы. Но именно в этот день ты решил сделать меня вдовой. Ты заслужил свою награду, - звенит её голос.

- Это отец! Клянусь, отец! Сам!

- Я зашла, когда у моего мужа уже так распухло горло, что он не мог дышать. Я на коленях умоляла вас обоих разрешить ему сделать укол. И что мне сказал на это твой папаша?

- Что это сделала ты, - теперь еле шепчет Гремлин. - Ты должна взять вину на себя и делать всё, что он скажет, тогда он позволит ему жить.

- Я отравила Демьянова?

- Нет.

- Громче, сука!

- Нет! Это сделал мой отец, а не ты. Не ты. Я тебе помогал, или ты забыла?

- Я ничего не забыла, Паша. И никогда этого не забуду, - её голос едва слышен. И тонкие каблуки стучат, когда она уходит, а я как раз подъезжаю к клубу.

Не знаю спектакль это с привлечением Вики для убедительности, или всё именно так и было. Пусть Демьян сам в этом разбирается. А я просто заберу свою жену.

Пустое здание открыто. Бегу по знакомым коридорам, но первый зал, в который врываюсь, - тот, в котором у окна стоит Гремлин. Один.

Он разворачивается на звук и испуганно поднимает руки.

- Я не трогал её, не трогал. Это всё Надежда.

- Вижу, яблоко от яблони недалеко падает, - сплёвываю на пол, так погано от всего этого. - Но знаешь, Паша, на твоё счастье, ты просто глуп, как пробка. А дураков обижать грех. Приходи, куплю я твой клуб. Ты не выкрутишься сам.

- Да пошёл ты, - отмахивается он и отворачивается.

- Смотри сам, но моё предложение недолго будет в силе.

- Берг, они здесь, - окликает меня Седой, и мне уже глубоко плевать на Гремлина.

Надежда плачет. Вика её успокаивает. Полкан курит в открытое окно. А на стуле, сложив руки на коленях сидит благообразный старичок, которого с камеры и видно-то не было.

- Александр Юрьевич? - поднимается он мне на встречу. - А я как раз вас жду.

- Чем могу? - кошусь на Полкана, и тот едва заметно кивает.

- Меня зовут, - называет этот пожилой мужчина, похожий на седого гномика, свои фамилию, имя, отчество. - Я душеприказчик Игоря Ефремовича Демьянова. Уж простите мне некую старомодность, у меня есть кое-какая важная информация для вас.

Он отводит меня в сторонку, вручает визитку нотариуса и в двух словах поясняет, что у Демьянова сохранилось завещание, где он всё оставляет своей единственной дочери. А поскольку она умерла раньше отца, то по закону всё, что должна была наследовать Светлана, переходит её прямым наследникам. То есть мужу, который был у неё на момент смерти.

- Простите, что-то слабо до меня доходит, - трясу я головой. - Я не совсем понимаю.

- Вы всё правильно понимаете, Александр Юрьевич, - улыбается он мягко. - Вы единственный наследник Светланы Игоревны. И моя работа - позаботиться, чтобы именно вы, а ни кто другой вступили в наследство по закону. Так что до встречи. И хорошего вам вечера.

Ещё смотрю, как он уходит слегка вразвалочку из-за разбитых возрастным артритом суставов, и пытаюсь осмыслить услышанное. Демьянов вывел меня из-под удара и «умер», зная, что от него не отстанут и не простят, если он будет жив. И нашёл способ, как его состояние, активы и недвижимость всё же достанутся мне, как он всегда и хотел. Он во мне никогда и не сомневался. И я не сомневаюсь в том, что старый жук и свою безбедную жизнь под чужим именем сумел обеспечить.

- Вот теперь, кажется, действительно всё, Берг, - выводит меня из ступора голос Полкана. - Прости, если что. И не держи зла. Работа у меня такая.

- А ты сам куда теперь?

- Я, знаешь, рыбалку люблю. Вот прикупил себе домик в одной рыбацкой деревушке.

- Не на берегу ли Средиземного моря, случайно? - усмехаюсь я.

- Всегда ты был сообразительным парнем, Алекс, - улыбается он и машет рукой на прощание.

Он подхватывает пошатывающуюся на своих каблуках Наденьку. Но не смеет её тянуть насильно, а она не хочет идти, стоит, заглядывая мне в глаза. И я понимаю, чего она ждёт. Догадываюсь, зачем было это представление. Там, у меня в офисе, я бы ей всё равно не поверил. Но сейчас я услышал, что она хотела сказать. И вижу в её глазах то, что уже и так знаю: она хотела не столько убедить меня в своей невиновности, сколько сама убедиться, что любит уже точно не меня.

Едва заметно киваю, отпуская её с миром.

Мне и правда не до неё. В злополучной комнате меня ждёт моё чудо. Сидит и беззаботно болтает босыми ногами.

- И это мать моего ребёнка, - сокрушённо развожу руками и сажусь рядом с ней.

Она молча прислоняется к моему плечу, а я лезу во внутренний карман, чтобы наконец, сделать то, ради чего и был устроен сегодняшний праздник.

- Я хотел всё сделать красиво и по уму, но разве с тобой так бывает? В общем, вот, - протягиваю ей кольцо. - Выходи за меня замуж.

- Я согласна, - натягивает она кольцо на безымянный палец, а потом поспешно снимает и заглядывает внутрь ободка. - Это не только любовь, потому что...

Поднимает удивлённый взгляд.

- Потому что ещё и секс, - шепчу я ей на ушко, а потом встаю и поднимаю её на руки. - Надеюсь, хоть в этот раз ты возьмёшь мою фамилию?

- Виктория Викторовна Берг? А звучит, правда?

- Звучит. Ещё как звучит! Поехали домой, босоногая моя команда.

- А скажи мне, Алекс Берг, - крепко обнимает она меня за шею, когда выходим на улицу. - Как мы назовём нашу дочь?

- Победа, как же ещё, - улыбаюсь я.

- Виктория Александровна Берг? Но почему?

- Потому что кто-кто, а она точно будет настоящей Победой. А ещё потому, что я не знаю имени лучше.

Эпилог

- Все к столу! К столу! - хлопаю я в ладоши, собирая гостей, что разбрелись по гостиной. - Новый год пропустим! Пора!

Бегу на кухню, где суетится неугомонная Маргарита Алексеевна.

Мы всё же переехали в дом Ефремыча. Он тёплый, уютный, удобный. Здесь так хорошо дышится и всем хватает места. А ещё, оказывается, здесь так здорово собираться всем вместе. Всё, как и мечтал Демьянов, когда его строил: большая семья, друзья.

- Пап, это сразу на стол, - отвечаю в дверях на молчаливый вопрос отца по поводу большого блюда с закусками у него в руках. И оборачиваюсь на отца Алекса, который колдует с настройками телевизора. - Александр Анатольевич, нам обращение президента, пожалуйста!

- Подожди, последние новости, - смотрит на часы Славка.

- Да какие это новости, - отмахивается Александр Анатольевич. - Гремлина взяли с поличным за дачу взятки. Пытался откупиться от прокуратуры, идиот. Вместо того, чтобы ремонт сделать и все выявленные нарушения устранить. Говорил ему Алекс: сейчас с этим строго. Но он же твердолобый. Привык всё отцовскими руками. А тут его собственный бухгалтер и подставила.

- Так Ида всё же отомстила? - всплёскиваю руками. - Надеюсь, его хоть не посадят?

- Добрая ты, Матрёшка, - улыбается Каланча. - Думаю, обойдётся штрафом, а ещё суд лишит его права работать в этой сфере. Так что скоро муж прикупит к твоему «Айсбергу» ещё один, и твоей неуёмной жажде деятельности будет, где развернуться.

- Бе-бе-бе, - передразниваю Каланчу. И даже не знаю, жалко ли мне Гремлина. Усмехаюсь. Наверно, жалко. Ведь Ида заставит его жениться и тогда возьмёт в такой оборот, что жизнь за решёткой покажется ему слаще. А может, именно это ему и надо? Много ли мы сами понимает в чём наше счастье?

Отвлекаюсь на хихикающих за диваном детей.

- Бу! - неожиданно наклоняется к ним Александр Анатольевич.

Первым с визгом выскакивает обнаруженный в засаде Максим. А затем дочка Славы и Юльки, пища, бежит вслед за ним прятаться от деда за ёлкой.

- Рома, а где Полина? - всё же захожу я, наконец, на кухню.

- Не знаю, у меня приказ открыть четыре разные бутылки вина, чтобы оно подышало, но эти одинаковые этикетки, и я вот думаю...

- Здесь указан год, - тыкаю в бутылку. - Оно точно всё разное.

- Ты меня спасла, - улыбается он.

- И меня спаси, - вкрадчивый шёпот Алекса у меня над ухом. Он обнимает меня за талию, и я на секунду замираю - так всегда на меня действую его руки. Сейчас одна рука, на второй - мирно посапывает наша малышка. - Забрать её?

- Ни за что, - отодвигает он от меня дочь, целуя кроху в тёмный хохолок на затылке. - Я просто соскучился. По тебе.

Он тянется к моим губам. И на какое-то мгновенье мы забываем, что здесь не одни, что куда-то надо идти, что время поджимает.

- Кхе-кхе, - нарочито кашляет в дверях Полина. - Кто-то тут звал всех к столу.

- А ты где была?

- Где надо, - улыбается она. - Алекс, ты её хоть на секунду отпускаешь?

- Кого из них? - смотрит он на меня, на малышку, потом снова на меня. И на счёт нашей дочери Полина права: когда Алекс дома, он не выпускает её из рук.

- Вика, - Екатерина Валерьевна, мама Полины, заглядывает вслед за ней. - Хлеб нужен?

- Я сейчас нарежу, - протискивается мимо неё мой папа, но вместо этого кидается к духовке помочь Маргарите Алексеевне с горячим.

Хлеб я берусь резать сама. И снова все приходят в движение. Что-то говорят, делают, носят. Дети выбегают из-за ёлки и снова прячутся за диваном. К ним присоединяется ещё и Ванька. И Артур, который теперь руководит детским весельем.

Наконец всех удаётся собрать за столом.

Под бой курантов выстреливают пробки шампанского. Бокалы дружно наполняются искрящимся напитком.

- С Новым годом! - первая поднимаю я бокал.

- С Днём рождения!!! - оглашает комнату дружным хором наша большая компания, заставляя меня онеметь, смутиться, и даже прослезиться.

И только второй тост уже поднимаем за Новый год.

- Спасибо! - растроганно поворачиваюсь к мужу.

- С Днём рождения, счастье моё! - легонько стукает он по моему фужеру с детским шампанским и, загораживая нас от всех своей широкой спиной, поздравляет меня первым в нашем новому году поцелуем.

Наверно, он мог бы длиться вечно, но не занял и пяти секунд - на руке Алекса проснулся и требовательно закопошился наш любимый синеглазый комочек.

- И всё же у неё твои глаза, - смотрю я как наша малышка улыбается со сна, потягивается, а потом снова засыпает, прижавшись к отцу.

- Они ещё изменятся, - улыбается Алекс, глядя на своё сокровище.

- Да, станут ещё синее и красивее.

- Тебя ждут, - целует меня в макушку Алекс и заставляет повернуться.

- О боже! - всплёскиваю я руками.

На столе стоит огромный торт с горящими свечами.

- Ты специально меня отвлекал, да? - легонько толкаю плечом мужа.

- Если что, это был не я, - невинно улыбается он, прижимая к себе покрепче малышку.

- Задувай и загадывай желание! - совсем не по-джентельменски стиснув мои плечи, подводит меня к торту Славка.

Выдыхаю, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха. Что же я ещё могу загадать?

Год назад под бой курантов я просила, чтобы он «сохранился» в моей жизни. Тот вечер, тот праздник, тот неотразимый Алекс Берг. Хотя бы воспоминанием. Но я и представить не могла, как всё на самом деле обернётся. Что тот день изменит мою жизнь навсегда.

Сегодня я тоже хочу попросить: пусть они «сохранятся». Наши друзья, наша семья, наши воспоминания, этот неотразимый Алекс Берг и эта красивая сказка, которую он сделал нашей жизнью.

Задуваю последнюю свечу под громкие аплодисменты.

- Ну теперь-то с Новым годом?

- С Днём рождения! - со смехом раздаётся со всех сторон.

Ёлка, запах хвои и мандаринов, весёлый смех, дружная компания. Ну, что ещё нужно в этот день для счастья?

- Может, однажды и я полюблю свой день рождения? - прижимаюсь затылком к сильному плечу мужа.

- Можешь начать прямо сейчас, - целует он меня в макушку. - Унесу спящую красавицу. И кстати, - многозначительно оборачивается он, - твой подарок ждёт тебя в спальне.

Он показывает «пять минут», и я выбегаю из-за праздничного стола, едва секундная стрелка завершает пятый оборот.

Вика-младшая мирно посапывает в кроватке. Мой муж сидит на полу у горящего камина.

- А я думала, там будешь ты, - откидываю подозрительно топорщащееся одеяло, пока Алекс смеётся.

- Вот ты сволочь, - достаю из нарядной коробки новенькую биту. Взвешиваю её в руке, закидываю на плечо и опускаюсь рядом с мужем на пол.

- Я знал, что тебе понравится, - обнимает он меня двумя руками.

- Спасибо! - прижимаюсь к его груди.

- Тебе спасибо, вредина, - закидывает он обратно на кровать свой подарок.

- Мне-то за что?

- За всё, - легонько щёлкает он меня по носу. - За то, что ты у меня есть. За то, что ты такая как есть. Нам тут ещё кое-что прислали, - подаёт он мне с пола конверт.

Внутри фотография, оформленная как открытка. На фоне моря и белых, словно игрушечных, лодок седой мужчина в канотье и худенькая женщина с короткой стрижкой в развевающемся на ветру платье.

- Всё же они красивая пара, Демьянов с Надеждой, - встаю, чтобы поставить карточку на каминную полку.

Алекс наклоняется поворошить угли. Подкладывает дрова, но я вижу среди них уже обгоревшую знакомую коричневую тетрадку.

- И пусть будут счастливой, - ловит он мой взгляд. - Ты права. Прошлое надо оставлять в прошлом.

- Ты всё правильно сделал, - хочу сесть рядом, но он усаживает меня к себе на колени.

- А теперь, собственно, подарок, - протягивает он ещё один конверт.

- Билеты? Круиз? Кругосветка?!

- Помнишь, я сказал, что положу к твоим ногам весь мир? - улыбается он. - Так вот: он - твой. Я думаю, с высоты семнадцатой палубы мир покажется тебе даже не таким уж и большим.

- Мой мир ростом под два метра, у него синие-пресиние глаза. Его зовут Алекс Берг, и он уже, - сжимаю его коленями, - у моих ног.

- Э-э-э, я бы сказал между, - потирает он бровь и вздрагивает, получая тычок. - Но это не отменяет устриц на французских фермах, - пересаживает он меня так, что у меня уже перехватывает дыхание, - запах швейцарских сыров, закат на Везувии...

- Не отменяет. И я точно знаю, что мы из этого путешествия привезём, - расстёгиваю я его рубашку. - Сына. И попробуй только сказать «возражаю».

- Это будет последнее, что я тебе скажу, - улыбается он. - Но знаешь, сколько бы слов я не произнёс, есть только три, что я не устану повторять тебе никогда. Я люблю тебя!

- Потому что с мной никогда не знаешь, что будет дальше?

- Нет, я-то точно знаю, что будет дальше, -  расстёгивается он молнию моего платья, выгибаясь под моими острыми коготками, впивающимися ему в спину. - Но я люблю тебя, потому что...  я просто тебя люблю. И хватит болтать. Что ты там сказала на счёт сына?

Не возражаю, мой великолепный Алекс Берг. Моя сказка наяву. Мой вечный праздник. Мой несокрушимый Айсберг. Мой непобедимый Гладиатор. Мой нежный, сильный. Мой самый лучший. Я сказала, что никогда не устану любить тебя. И что-то ещё... ах, да!  Не возражаю.

Конец

Content

Алекс Чер
Гладиатор. Возвращение

1. Алекс